Тётя Гурман и неправильный раб!

"Скука"

Дождь барабанил по бронированному стеклу Лексус ЛХ. Варвара Адамович, уткнувшись лбом в прохладное стекло, вырисовывала пальцем контур очередной скучной высотки. Город плыл мимо – серый, мокрый, предсказуемый. Как и её жизнь последние полгода.

"Тётя Гурман", – усмехнулась она про себя. Прозвище прилипло после того, как она на званом ужине у отца с аппетитом уплетала фуа-гра, попутно отпуская шуточки про то, что печень гусей, наверное, не так страдает, как печень алкашей из подворотни. "Братва" оценила чёрный юмор. Отца – Василия "Батя" Адамовича – это скорее раздражало, но терпел. Приемная дочь, но кровь его "братков" в ней, видимо, играла сильнее, чем гены неведомых биологических родителей.

– Ну что, Варя, киснешь? – голос водителя, Глеба, верного пса отца, вывел её из ступора. Он ловил её взгляд в зеркало заднего вида. Его лицо, изборожденное шрамами, было спокойным.

– Скука смертная, Глебыч, – протянула она, не отрываясь от окна. Надела наушники, выхватила случайный трек. Зашипело, потом гитарный перебор – "Спокойная ночь" Цоя. Подпела вполголоса: *"Спокойная ночь, всем спокойной ночи... Всё, что могло случиться, уже случилось..."* Ирония ситуации не ускользнула. В её мире ночь редко бывала спокойной.

– Батя говорил, ты просилась на склад? – спросил Глеб, ловко лавируя между потоками машин и мокрых пешеходов.

– Отказал, – фыркнула Варька. – Говорит, "не бабское дело". Ага, а торчать в этой золотой клетке – бабское? – Она дернула капюшон огромной черной худи с черепом в наушниках еще ниже на лоб. – Мне хоть какое-то развлечение, Глебыч. А то я ща как дам по мозгам этому новому телохранителю, который за мной ходит тенью и пукает от страха, когда я поворачиваюсь. Терпеть не могу трусов.

Глеб усмехнулся:

– Развлечение? На "Рынке" сегодня аукцион. Свежий товар подвезли. Батя сказал, можешь выбрать себе что-нибудь... для хозяйства. Или для забавы. Бюджет не ограничен.

Варвара медленно повернула голову. Карие глаза, обычно скучающие или насмешливые, сверкнули любопытством. "Рынок" – не место для слабонервных. Официально – центр торговли редкими товарами. Неофициально – главная невольничья биржа города под крышей "Братвы". Отец никогда раньше не пускал её туда напрямую.

– Серьёзно? – в её голосе впервые за день появились живые нотки. – А что, "забава" – это как раз то, что доктор прописал. Особенно если она живая и умеет страдать интересно. – Она лениво потянулась. – Мамка моя, царствие ей небесное, всегда говорила: "Варюша, скука – мать всех пороков". Вот я и ищу, как бы эту маму развлечь. Ага, в смысле, себя. Шучу. Про маму. Она бы оценила.

Глеб лишь хмыкнул. К черному юмору Варьки все в окружении Бати давно привыкли. Особенно к шуткам про её покойную мать, которая умерла при загадочных обстоятельствах, когда Варве было 3 года. Никто не знал правды, и сама Варвара использовала эту тему как броню и оружие одновременно.

Лексус свернул в неприметный переулок, въехал в открывающиеся ворота огромного, похожего на ангар здания. "Рынок". Внутри царила атмосфера деловой жестокости. Ослепительный свет софитов бил на центральную платформу. Вокруг – амфитеатр кресел, заполненных людьми в дорогих костюмах и мехах. Лица – холодные, расчетливые. Мафиози, олигархи, высокопоставленные чиновники с охраной. Запах дорогого парфюма смешивался с запахом пота, страха и... дезинфектанта.

Варвару провели в отдельную ложу на втором ярусе – семейная привилегия. Она развалилась в глубоком кресле, достала жвачку. Внизу на платформе, под пристальными взглядами, стоял тощий подросток в рваной одежде. Аукционист в смокинге с пафосом расхваливал его "выносливость и покладистость для тяжелой работы". Цифры на электронном табло росли медленно. Варваре было скучно. "Рабочий скот".

Следующие лоты были интереснее: красивая девушка с пустым взглядом, "идеальная прислуга и... компаньонка", здоровенный детина с бычьей шеей, "личная охрана, телохранитель", пожилой мужчина с умными глазами и дрожащими руками, "опытный бухгалтер, знает все схемы".

Варвара зевала. Ничего нового. Ничего... возбуждающего. Она уже хотела сказать Глебу, что уезжает, когда на платформу вывели следующего.

И Варвара замерла.

Он был высоким, под метр девяносто, и это бросалось в глаза сразу. Но не рост заставил её оторваться от жвачки. Это был парень, лет её, максимум чуть младше. Каштановые, явно не стриженные давно кудри, сбившиеся в беспорядочные, но живые локоны, падали на лоб и уши. Лицо... не испуганное, не забитое. Усталое – да, с синяком под глазом, но в серых глазах горела какая-то странная искра. Не вызова, а... чего-то другого. Он стоял прямо, несмотря на наручники и грязную одежду. Его телосложение не было накачанным, но чувствовалась природная крепость – широкие плечи, сильные руки. И самое невероятное – он был одет... стильно? Нет, конечно, вещи были поношенные, но это были не лохмотья раба. Хорошо сидящие, хоть и потертые, джинсы, темная футболка с едва различимым логотипом какой-то группы. Как будто его схватили посреди улицы, а не купили на невольничьем рынке.

Аукционист, казалось, тоже был слегка озадачен:

– Лот 124. Мужчина, 17 лет. Крепкое здоровье. Физически развит. Отмечен как... "Неправильный". – В зале прокатился сдержанный смешок. – Поведение нестандартное. Требует особого подхода. Но обладает уникальными... развлекательными качествами. – Аукционист сделал паузу, подбирая слова. – Поёт. Постоянно. И шутит. Иногда неуместно. Владеет русским и украинским в совершенстве. Грамотен. Идеален для... нестандартных запросов. Стартовая цена – 50 тысяч условных единиц.

"Неправильный". Прозвище засело в голове Варвары. Искра в его глазах. Стиль. "Поёт. Шутит". Контраст с этим местом был оглушительным. Он выглядел не как жертва, а как гость, случайно попавший не на тот этаж.

– Пятьдесят тысяч! – раздался голос из зала. Пожилой мужчина с тростью.

– Пятьдесят пять! – женщина в норковом манто.

– Шестьдесят!

Торги шли вяло. "Неправильный" – не самый востребованный товар. Слишком непредсказуемый. Кому нужен шут, когда можно купить послушного раба или телохранителя?

Варвара наклонилась к Глебу:

– Глебыч, дай пульт.

– Варя, ты уверена? Он же... – Глеб скептически посмотрел на парня.

– Ага, "неправильный". То, что доктор прописал от скуки. Мамка моя говорила: "Варюша, нормальные люди – это скучно". Видимо, она про таких. – Она щелкнула жвачкой. – Давай пульт. Или я сама пойду на трибуну и начну торговаться? С криками про печень мамы, ага.

Глеб, вздохнув, протянул ей небольшой пульт с кнопками. Варя взглянула на табло. Цена была семьдесят тысяч.

Она нажала кнопку. Цифра прыгнула: "100 000."

В зале воцарилась тишина. Все головы повернулись к ложе Корсаковых. Аукционист просиял:

– С ложи номер один – сто тысяч! Есть больше?

Старик с тростью недовольно помотал головой. Женщина в норке закусила губу. "Неправильный" на платформе поднял голову. Его серые глаза встретились с карими глазами Варвары. В его взгляде не было страха или подобострастия. Было... удивление? И интерес? Он даже слегка наклонил голову набок, как пес, услышавший незнакомый звук.

– Раз, два... – Аукционист замер. – Продано! Лот 124 "Неправильный" приобретен за сто тысяч условных единиц! Поздравляем покупателя!

Варвара откинулась в кресле, довольная. Она поймала его взгляд и медленно, преувеличенно, облизнула губы, как гурман перед изысканным блюдом. Парень на платформе не отвел глаз. Уголок его губ дрогнул. Не в улыбку. Скорее, в усмешке. Или в вызове? А потом он... подмигнул ей. Одним серым глазом.

Гурман фыркнула. Вот это номер. Её новая игрушка определенно была "неправильной".

"Игра"

Дорога домой проходила в тишине. "Неправильный" сидел на заднем сиденье Лексуса между Глебом и одним из охранников. Наручники сняли, но атмосфера была напряженной. Он смотрел в окно на мелькающие огни, тихо насвистывая какую-то незатейливую мелодию. Гурман наблюдала за ним через зеркало заднего вида.

– Что за песня? – спросила она неожиданно, нарушая тишину.

Он вздрогнул, обернулся. Его серые глаза были настороженными, но не испуганными.

– Эээ... – он смущенно почесал затылок. – Да так, своя... "Дождь за окном, а я в тачке крутой, везут непонятно куда, но стильно домой". Примерно так.

Глеб хмыкнул. Охранник насупился.

– Оригинально, – протянула Варвара, не сводя с него глаз. – Имя?

– Андрей.

– Андрей... "Неправильный", – добавила Гурман с ухмылкой. – Я – Варвара. Но для тебя – Хозяйка. Или "Тётя Гурман", если хочешь угодить. – Она повернулась к нему всем корпусом. – Знаешь, зачем я тебя купила, Андрюша?

Он пожал плечами, стараясь сохранять спокойствие:

– Работать? Убирать? Варить борщ? Я, кстати, хорош в этом...

– Ха! – Варвара рассмеялась. – Борщ! Нет, милый. Я купила тебя, чтобы играть. Как с новой куклой. Только кукла ты большая, живая... и, судя по всему, с характером. Мне скучно. А ты... неправильный. Значит, должен быть интересным. – Её карие глаза сузились. – Надеюсь, не разочаруешь. А то мамка моя, царствие ей небесное, всегда говорила: "Варюша, скучные игрушки надо ломать". И я слушалась.

Андрей сглотнул. В его глазах промелькнуло понимание и тень страха, но он быстро взял себя в руки.

– Постараюсь, Хозяйка, – сказал он, и в его голосе вдруг появились игривые нотки. – Я вообще мастер веселья. И песен. И шуток. Только про маму твою покойную... это сильно. Я бы так не смог.

Варвара удивленно подняла бровь. Он не лебезил. Не молил. Шутил. В ответ на её чёрный юмор. "Интересно", – подумала она.

Особняк Адомовичей поражал роскошью и холодом. Мрамор, хрусталь, дорогие картины, вездесущая охрана. Варвара провела Андрея не в каморку для прислуги, а в небольшую, но чистую комнату на втором этаже, рядом с её апартаментами. Комната была аскетична: кровать, стул, стол, душ. Но окно было без решеток. Пока что.

– Твои новые хоромы, – объявила Варвара, широко раскинув руки. – Красота, да? Мамка моя мечтала о такой комнате. Ага, в гробу. Шучу. – Она подошла к нему вплотную, заглядывая в лицо. – Правила простые. Ты – моя вещь. Делаешь, что скажу. Говоришь, что скажу. Поёшь, когда скажу. Шутишь, когда скажу. Выходишь из комнаты – только со мной или с охраной. Попробуешь сбежать – найдут. И будет больно. Очень. Понятно?

Андрей кивнул, его лицо стало серьезным:

– Понятно, Хозяйка.

– Отлично! – Варвара хлопнула в ладоши. – А теперь... поиграем. Первый раунд. – Она отошла к столику, где стояла коробка дорогого шоколада. Взяла одну конфету. – Открой рот.

Андрей колебался секунду, потом послушно открыл рот. Варвара бросила конфету. Он поймал. Раздался довольный смех Варвары.

– Молодец! Пёсик! – Она погладила его по голове, как собаку. Андрей напрягся, но не отстранился, быстро прожевывая шоколад. – А теперь... спой. Что-нибудь веселое. Про то, как хорошо быть чьей-то вещью.

Андрей откашлялся. В его глазах мелькнула боль, но он взял аккорд... и запел. Голос был чистым, сильным, неожиданно красивым. Но слова...

"Живу я в клетке золотой,

Хозяйка добрая со мной.

Швыряет шоколад конфетный,

А я ловлю, раб обязательный.

Моя судьба – играть, плясать,

Хозяйке весело старать!"

Он пел с преувеличенной пафосностью, как в оперетте. Варвара сначала смотрела с издевкой, потом её лицо расплылось в широкой, почти детской улыбке. Это было... абсурдно. Смешно. И чертовски дерзко.

– Браво, пёсик! Браво! – Она захлопала. – Вот это "неправильный"! Мамка моя аж перевернулась в гробу от восторга! Ха! – Она достала еще одну конфету. – Лови!

Игра продолжалась. Она заставляла его прыгать на одной ноге, рассказывать похабные анекдоты (которые он рассказывал с таким комичным смущением, что Варвара валялась от смеха), изображать балерину. Он выполнял всё с преувеличенным усердием и какой-то внутренней иронией, которая раздражала и забавляла её одновременно. Он не сломался. Не заплакал. Он... играл в её игру. По-своему.

Поздно вечером, когда Варвара устала, она отпустила его в комнату.

– Завтра продолжим, Неправильный, – сказала она, зевая. – Придумаю что-нибудь... поинтереснее. Мамка моя вечно говорила: "Варюша, хорошая игрушка должна уметь плакать". Посмотрим.

Дверь закрылась. Андрей остался один в тишине новой комнаты. Он подошел к окну, глядя на освещенные огни сада особняка. Улыбка соскользнула с его лица. Он выглядел изможденным. Провел руками по лицу, потом тихо запел, уже совсем другую песню, грустную и незнакомую Варваре, если бы она слышала:

"Вырвали с корнем, кинули в клетку,

Смех на губах, а внутри – ломка.

Хозяйка-игрушка, острая, злая...

Как долго продержусь, сама не знаю..."

Он замолк. За окном тихо шумел дождь. Игра только начиналась.

"На грани"

Дни сливались в череду странных игр и испытаний. Варвара, как капризный режиссер, придумывала для Андрея все новые и новые сценарии.

Однажды она заставила его сервировать ей завтрак, одетым только в фартук и носки. "Для эстетики", – заявила она, снимая его на телефон и громко смеясь над его смущением. Андрей краснел до корней волос, но старательно раскладывал столовые приборы, напевая что-то под нос – явно чтобы успокоиться. Пел он "Кукушку" Цоя, но с такими комичными интонациями отчаяния, что Варвара чуть не поперхнулась кофе.

– Блин, Андрюха, ты гений! – выдохнула она, вытирая слезы. – "Проказница-кукушка всем кукует наобум"... Ага, прям как ты сейчас! Мамка бы ржала!

Другой раз она устроила "тест на смелость". Отвела его в подвал особняка – мрачное помещение с бетонными стенами, где иногда "работали" с непокорными. Посреди комнаты стоял стол, на нем – медицинский чемоданчик.

– Видишь? – Варвара похлопала по чемодану. – Здесь много интересного. Но нам нужно вот это. – Она достала стерильный шприц в упаковке и ампулу с прозрачной жидкостью. – Физиологический раствор. Безобидная водичка. Но... – Она подошла к Андрею вплотную. – Говорят, ты панически боишься уколов. Правда?

Андрей побледнел. Видно было, как его дыхание участилось. Он отступил на шаг, упершись спиной в холодную стену.

– Я... – голос его сорвался. – Да. Правда. С детства. Это... иррационально. Но очень сильно.

– Отлично! – Варвара сияла. – Значит, будет весело. Задача проста: дать мне сделать укол. В руку. Без истерик. Если выдержишь – награда. Шоколад целая коробка! И... – она сделала паузу для драматизма, – можешь выбрать песню, которую я спою. Сама. Вживую. Редкая честь, да?

Глаза Андрея метались от шприца к лицу Варвары. Страх был настоящим, животным. Капли пота выступили на лбу.

– А если... не выдержу? – спросил он тихо.

– О-о, – Варвара сладко потянула. – Тогда... узнаешь, что ещё есть в этом чемоданчике. И это будет гораздо больнее. И совсем не смешно. Мамка моя всегда говорила: "Варюша, страх – лучший мотиватор". Проверим?

Она разорвала упаковку, набрала раствор в шприц, выпустила пузырек воздуха тонкой струйкой. Звук был отвратительным. Андрей сжал глаза, его тело напряглось как струна.

– Руку, пёсик, – скомандовала Варвара мягко, но не терпяще возражений.

Он медленно, дрожащей рукой, закатал рукав футболки. Мышцы на его предплечье играли от напряжения. Варвара протерла кожу спиртовой салфеткой. Холод заставил его вздрогнуть. Она приставила иглу.

– Спой, – прошептал Андрей сквозь стиснутые зубы. – Пожалуйста. Что-нибудь... громкое. Отвлеки.

Варвара удивленно подняла бровь. Но идея показалась ей забавной.

– Ладно, – сказала она и завела хрипловатым голосом, вкалывая иглу: "Группа крови – на рукаве! Мой порядковый номер – на рукаве!"

Андрей вскрикнул от неожиданности и боли, но не вырвал руку. Он зажмурился еще сильнее, его лицо исказила гримаса ужаса. Варвара медленно ввела раствор, не переставая орать куплет. Потом резко вытащила иглу, прижала ватку.

– Готово! – объявила она торжественно. – Молодец! Выдержал! Видишь, не так страшно? Мамка бы гордилась... твоей выдержкой. Ага.

Андрей открыл глаза. Он был белый как мел, дыхание сбивчивое. Он смотрел на маленькую капельку крови на ватке, потом на Варвару. И вдруг... слабо улыбнулся.

– Ты... ужасно поёшь, Хозяйка, – прохрипел он.

Варвара замерла на секунду, потом расхохоталась так, что чуть не села на пол.

– Да? Ну спасибо, сволочь! За честность! – Она швырнула ему коробку шоколада. – Вот твоя награда, критикан. А песню... выбери потом. Я честная.

Этот момент что-то сдвинул. Страх в его глазах после укола был настоящим, а шутка – искренней, сквозь этот страх. Это было... по-человечески.

Как-то вечером они сидели в огромной гостиной. Варвара рисовала в планшете что-то мрачно-абсурдное (скелет в хип-хоповом прикиде, танцующий на могиле с надписью "Мамка"), Андрей – мыл огромное окно. Он мыл и пел. Не по приказу, а просто так. Что-то из "Кино", потом переключился на легкий поп.

– ...И я целую тебя в губы вишневые, пьяные, – напевал он, старательно протирая стекло тряпкой.

Варвара оторвалась от планшета.

– Вишневые? Это сильно. Мамка моя любила вишневое варенье. Пока не подавилась косточкой. Шучу. Не подавилась. – Она помолчала. – Ты часто пел? До... этого?

Андрей замедлил движения. Не оборачиваясь, ответил:

– Часто. Всегда. Дома, на улице, в школе... Раздражал всех. Но не мог остановиться. Музыка... она внутри. Как дыхание. Иногда громче, иногда тише, но всегда есть.

– А шутил? Про мамку чужую? – спросила Варвара, глядя на него в упор.

Он обернулся, оперся о подоконник. Серые глаза были серьезными.

– Шутил. Но не про мам. И не про фембоев, чтобы кого-то задеть или посмеяться вместе. Шутил, чтобы рассмешить. Чтобы стало легче. Добрый юмор, знаешь ли, существует. – Он посмотрел на её рисунок на планшете. – Твой... он другой. Как нож. Острый. Им можно порезаться. Или порезать.

Варвара почувствовала неожиданный укол... чего? Досады? Задетого самолюбия?

– Ага, "нож", – фыркнула она. – Мамка моя говорила: "Варюша, мир – дерьмо. Смейся над ним, пока он не засмеялся над тобой". Вот я и смеюсь. Как могу. А "добрый юмор" – это для лохов и трусов.

– Или для тех, кто не хочет становиться таким же дерьмом, как мир вокруг, – тихо, но четко сказал Андрей.

Тишина повисла тяжелым полотном. Охранник у двери насторожился. Варвара встала. Её лицо было непроницаемым. Она подошла к Андрею, остановилась в полушаге. Карие глаза сверлили серые.

– Смелое заявление, раб, – прошипела она. – Очень смелое. Ты забыл, где стоишь? И кто я?

– Нет, Хозяйка, – ответил он, не отводя взгляда. В его голосе не было вызова, только усталая твердость. – Я прекрасно помню. Но ты спросила. Я ответил честно. Разве не этого ты хотела? Правды? Или только послушной лжи?

Они смотрели друг на друга. Варвара видела в его глазах не страх раба, а усталость свободного человека в клетке. Это бесило. И... завораживало. Она резко развернулась.

– Мой кабинет. Сейчас. – бросила она через плечо и вышла, громко хлопнув дверью.

Андрей вздохнул, посмотрел на недоделанное окно, потом на дверь, куда ушла Варвара. Это игра опасна для двоих...