Тень солнца империи

Букет из ромашек и колокольчиков

«И что я снова сделал не так?»

Казалось, (он, конечно, мог посчитать и точно, но не видел смысла утруждать себя подобным) за все долгие, наполненные вязким, кровавым смрадом годы служения Оде Нобунаги див не оказывался «на ковре» так часто как за этот злополучный год. Новый колдун. Он снова был им не доволен.

— Зачем ты это сделал?

Александр Колчак, уткнувшись лбом в сцепленные замком руки, сверлил пространно-пустым взглядом лежащий перед ним документ. На дива не смотрел. Не из страха, а как-то в упор, из принципа. Потому что тошно от этой рожи чертячей. Видеть её император не мог.

Див это чувствовал. Знал, что кончится очередной выволочкой и потому с ненавистью уставился на злосчастный кусок бумаги, испещрённый вязью чужих, мерзких каракуль. «Доклад о последней миссии дива Его Императорского Высочества Колчака». Донос.

«Надо было сожрать этого треклятого наблюдателя», — раскалённым маслом на сковороде зашипела злобная мысль.

Конечно, проблему это не решит. Отчёт о произошедшем император в любом случае получит тем или иным способом. И будет недоволен. Опять. Но так див бы хоть понимал за что.

— Я лишь выполнял приказ Вашего Величества, — с холодной отстраненностью произнёс Демон Шестого Неба.

Он не понимал. Действительно не понимал.

— Лишь выполнял приказ? — прошелестел император. В глазах мелькнул гнев. Ярость, — Приказ?! Да ты просто всех там сожрал!

Вспылив, Колчак ударил по столу. Деревянный исполин дрогнул, и лежавшие на нём государственные бумаги перепуганными птицами вспорхнули, словно боясь попасть под раздачу. Див проводил их полёт равнодушным взглядом. Гнев Колчака… не впечатлял. Император был сильным колдуном. Очень сильным. Одна мысль об этом заставляла губы пересохнуть. Див поспешно облизнулся. Не вынимая из ножен золотой своей сабли, Колчак однажды одним ударом переломил ему все рёбра до самого позвоночника. Не гневный бестолковый выпад, в который колдун будто брызжущий слюной ничтожный смерд пытается доказать своё превосходство. Чётко выверенный удар офицера каждая толика силы, в котором была рассчитана. Ни больше, ни меньше.

Ни больше, ни меньше… Пожалуй, эта фраза неплохо характеризовала Колчака. Наказания следовали неизбежно за проступком, но были лишены какой-либо жестокой выдумки, а потому див их абсолютно не боялся. В лучшем случае уважал мощь нового хозяина и затаился в надежде однажды эту силу поглотить. Только Колчаку словно было этого мало. Будто не достаточно было того, что Демон Шестого Неба присмирел и вёл себя тихо. Император всегда и вечно был чем-то недоволен.

«Ты просто всех там сожрал!»

От непонимания скрипели зубы.

— Вы не говорили, что мне нельзя этого делать, — голос дива оставался ровным, но зрачки сузились. Взгляд прямой, пристальный. Он бросал императору вызов.

«Хорохорься, человечишка, хорохорься», — прошелестело у Колчака в голове хриплым трескотом похоронного савана, — «Всё равно я тебя сожру».

Грубая, можно сказать топорная попытка, но всё же… Даст ли слабину? Погибель пугала людей, как бы они не пытались это скрыть. Ну же. Достаточно маленькой трещинки. Но лицо императора осталось непроницаемым. И связь тоже молчала. Лишь яростный огонь в глазах сменился чем-то более жутким: суровым холодом.

— На колени.

Див вздрогнул. Голос хозяина каплей холодного пота сбежал вдоль позвоночника, вызвал мурашки, но чёрт просто отмахнулся. Уровень позволял. Требовалась сила.

— На колени, — грубый, низкий рокот, в котором явственно читалась угроза. И отнюдь не пустая.

Колчак медленно сжал пальцы. Ошейник сжимался, душил, тянул к полу. Неплохая демонстрация власти. Для дива уровня так пятого. Однако для подчинения Демона Шестого Неба требовалось больше. Он не желал уступать. Хрипел, упрямо вталкивая воздух в лёгкие, вынуждая себя продолжать стоять, на безбожно трясущихся ногах, обнажал, не скрывая ярости, не по-человечески удлинившиеся клыки.

Колчак прищурился. Сильнее сжал кулак, рванул вниз. Див повалился наземь. Лоб жгло от столкновения с полом. Колдун встал из-за стола, хватка ослабла. Достаточно для того, чтобы сделать сиплый вдох. Див подорвался, с рыком кинулся вперёд. Напасть он, конечно не мог, но стоило Колчаку сделать шаг назад, упереться рукой в стол… А там нож для писем.

Император не шелохнулся. Вновь возникшая на шее хватка потянула к полу. Второй удар вышел больнее.

— Знай. Своё. Сраное. Место, — колдун продолжал впечатывать дива лицом в пол. С каждым словом. Снова и снова. Вскоре ковёр украсил узор кровавых цветов.

В этот раз, когда хватка ослабла, див не смог подняться. Стоя на коленях, раболепно припав лбом к полу, Демон Шестого Неба пытался отдышаться. Александр Колчак зашёл ему за спину. Остановился у стоявшего по правой стене сундука, запертого на массивный кованый замок с вкраплениями серебра в сплаве.

— Снимай рубашку, — голос уже не холодил внутренности жестокими ветрами Пустоши. Силу в слова колдун тоже не вкладывал.

И всё же див уточнил:

— Это приказ?

— Рекомендация.

Пару секунд в комнате не слышалось ничего кроме тяжелого дыхания дива. Что-то внутри Колчака кричало, что он не должен давать ему возможность подумать над ответом. Даже спрашивать ни о чём не должен. Потому что стоило вспомнить тот взгляд из-под полуопущенных век, как становилось абсолютно ясно: ничего хорошего надумать Демон Шестого Неба не способен даже в такой, казалось бы мелочи. К другим дивам можно было проявить снисхождение, даже жалость, но не к нему. Забить, запугать, сломать, подчинить, уничтожить. Но Колчак не хотел превращаться в чудовище. Даже если где-то на задворках сознания слышал гнетущее: «Ты за это поплатишься». Поэтому он позволил диву подумать и выбрать: примерить маску покорности в надежде обхитрить или же не скрывая скверного характера вновь оскалить клыки.

— Тогда я не буду, — в конце концов, произнес Демон.

— Ну, — отозвался император с щелчком отпирая сундук, — Тебе же хуже.

Звук хлыста разрезал воздух.

***

Див повёл плечами. Рваные раны на спине отозвались жгучей болью. Струйки крови стекали вниз, оставляя на коже отвратительно зудящие следы. Хотелось разодрать до мяса, до кости, лишь бы избавиться от этого сводящего с ума, навязчивого ощущения. И тем не менее…

Без выдумки. Как всегда. От обычного, применяемого на флоте, наказания за неповиновение эту порку отличал разве что хлыст. Для дива изготовили специальный: с вплетёнными туда серебряными нитями. Однако и того государю показалось мало, а потому по его приказу хлыст регулярно вымачивали в растворе «адского камня». С таким и людям не забалуешь… Только вот даже изобретение столь пугающего оружия, кое без должной осторожности могло погубить и самого императора, ведь ядовитость нитрата серебра не стоит недооценивать, нельзя назвать жестоким. Колчак не был дураком, он понимал: чем бы ни являлось то, что откликнется на его кровавую жертву, оно станет его возмездием. И учитывая тяжесть собственных грехов, бывшему адмиралу предстояло удержать в ежовых рукавицах не менее, чем самого Дьявола. В противном случае погибнет он, погибнут его союзники, его империя.

Лицо дива разбитое в земных поклонах зажило и уже ничто не напоминало о тех ранах. Демону Шестого Неба даже дозволили умыться, дабы убрать с «японской физиономии» кровавые разводы.

«И так в твоей роже приятного мало».

Подобное-то отношение диву было более, чем понятно. Пара сожранных им мужиков как и Колчак в своё время служили в Порт-Артуре. Только вот почему хозяин до сих пор не велел черту спрятать истинный облик под какой-нибудь более приятной его глазу личиной — загадка. Тем более, что див был бы и рад угодить.

«Вам же нравится сударыня Тимерёва. Хотите, я могу сделать её Вашей?»

Естественно как только это предложение слетело с губ дива, Колчак его избил.

— Ототрёшь ковёр потом починишь рубаху, — отдал распоряжение император, ставя печать на один из документов.

Див с внимательной скукой следил за движениями его рук. Документы метались из стопки в стопку. План передислокации войск, расходы на армию, модернизация флота, данные разведки… «Красных» теснили, но угомонить их, задушить на корню казалось не было и шанса. Тяжёлая, выматывающая душу война продолжалась.

«Всё как тогда», — отстранённо подумал див, — «Только на этой войне людей есть почему-то нельзя».

Императорская печать чеканила минуты. Утвердить, утвердить, утвердить… «при помощи императорского дива»… отказать. Скоро стопка «на рассмотрение» опустела. Лишь после этого Колчак вновь удостоил Демона Шестого Неба своим вниманием.

— Какой приказ я тебе отдал, отправляя в Москву?

— Подавить восстание, — моментально отозвался див.

Император удовлетворённо кивнул. Только вот было в этом жесте что-то издевательское, унизительное. Будто уже этой глупой малости от столь «могущественного» существа он был рад.

— Отлично. А теперь объясни, почему вместо того, чтобы разогнать демонстрацию ты сожрал бунтовщиков? Притом не только зачинщиков, а всех.

— Это был самый простой способ. И запрета на пожирание Вы, хозяин, не накладывали, — потупившись, проговорил див. Он изо всех сил старался показаться повинившимся…

Только Колчак прекрасно знал, что ему не стыдно. Слишком много хотеть стыда от черта.

Император устало провёл ладонью по лицу, а потом, сжав пальцами переносицу стал её массировать, словно при головной боли:

— Значит всё дело в том, что я не запретил тебе напрямую, — вздохнул государь, после чего внезапно спросил, — Какой у тебя класс?

Демон Шестого Неба нахмурился, лихорадочно копаясь в памяти поглощенных им. Классы, уровни… Вот ведь! Чего только за три столетия люди не придумают, а главное ещё и мнят, словно это имеет смысл.

— Первый, — через несколько мгновений с лёгким оттенком сомнений ответил див.

— Угу… — с какой-то усталостью отозвался Колчак, но, несмотря на то, что этот разговор его самого бесконечно утомил, он отчего-то не унимался, — А уровень?

— Двенадцатый — высший? — уточнил Демон Шестого Неба. В чужой памяти критериев для классификации по уровням не было. Всё какое-то размытое.

— Да.

— Тогда двенадцатый.

Император на это ответил лишь многозначительно протянутое «м-м-м!». Комната погрузилась в молчание. Долгое. Мужчина не давал этому странному допросу объяснений, а хлипкую связь между ним и дивом штормило от наплыва эмоций. Демон это чувствовал. Гнев хозяина. Впервые наблюдал в нём столь яростную борьбу эмоций и воли. Он попытался за это ухватиться, расшатать ставший нестабильным корабль, подтолкнуть к ошибкам… Но чужие чувства лишь облизывали его нутро, тут же отступая назад, не давая коснуться. Ну же… Ещё чуть-чуть…

— Тогда какого Дьявола в тебе ума как в бесёнке! — вновь ударив рукой по столу воскликнул Колчак.

Этот всплеск вернул ему внутреннее равновесие. Див скрипнул зубами. Теперь до хозяина было не дотянутся.

Надо быть терпеливым… Терпеливым…

— Боюсь даже на моем уровне дивы мыслей читать не умеют.

— Ишь как заговорил, чёрт, — хмыкнул император. Слова нагловатые, за них бы по-хорошему дива наново отстегать… Но тон спокойный, говорил потупив глаза в пол. А слова, ну, кого сожрал теми словами и выражался. Ладно, речью дива можно заняться и позже, — А прошлый твой хозяин тоже тебе каждый приказ разъяснял или что до его желаний у тебя смекалки хватало?

Див молчал, нервно жуя губы и абсолютно не понимая, что должен на это ответить. О том, что Демон Шестого Неба прошлого хозяина не забыл император знал давно, а потому отвертеться банальным: «Не помню», — не выйдет. А сравнивать двух господ… опасно. Особенно когда правда состояла в том, что приказы Оды Набунаги были ему куда более понятны, потому и приятны. О Колчаке того же Демон Шестого Неба сказать не мог…

— Мой прошлый хозяин был не столь… разборчив в средствах, — уклончиво мотнул головой див.

Хотя точнее было бы сказать, что он просто яснее изъяснялся с тем, кого диву не следовало жрать. Были чётко изложены чины, звания, фамилии, а в остальном… человеком больше, меньше, не особо кто считал. А сейчас… по словам нового хозяина выходило будто без прямого приказа никого есть нельзя. А почему так — неясно. В той части чужой памяти, которую див нашёл полезной и не скинул сразу же ничего объясняющего подобное не было. Да и возможно всё это не более чем личностные причуды? Ещё одна причина подстёгивающая императора сожрать. Уж больно хотелось понять за что плетью получал. Див вновь облизнулся.

Колчак это заметил.

— Опять думаешь как бы меня сожрать?

Демон Шестого Неба посчитал вопрос глупым, а потому отвечать не стал. Да и государю, судя по его молчанию ответа не требовалось. И тем не менее император определённо хотел что-то узнать. Он пристально изучал облик того, кого выдавал за своего фамильяра, но кто был ему абсолютно чужд даже в парадигме людских отношений с чертями. Так неровен час кто-то заподозрит обман, а там до разоблачения путь недолог…

«Только скандала с массовым человеческим жертвоприношением мне не хватало», — подумал мужчина.

Хотелось плюнуть и бросить. Колчак не был императором. Адмиралом, полярником, океанологом — да, но не правителем. Он это понимал и никогда к власти не стремился. Он её не хотел. Александр Колчак желал лишь одного: процветания для своей Родины, но она почему-то решила сделать его императором. Хотя… в последнее время всё чаще терзали мысли, а Родина ли? В критический период гражданской войны поди разбери кто и чего решил. Но теперь то ли крепкая воля, то ли непомерное упрямство не позволяли отступить. А потому и с дивом необходимо было… сладить.

— Глаза подними, — внезапно велел государь.

— Ваше Величество, это…

— Подними.

Див повиновался. Воздух в ту же секунду наполнился напряженной сыростью грядущей грозы. Помимо воли Демона Шестого Неба зрачки его сузились, а тело затрясло от злобы. Он получил вызов, но был лишён возможности что-либо с этим сделать: ни броситься, ни отвести, ни трусливо убежать. А Колчак ему в глаза пристально смотрел, словно желал до днища зрачка дотянуться, в дивском нутре покопаться да и вытащить оттуда… что-то. Странный, нездоровый практически интерес. Благо длился он недолго.

— Можешь опустить.

Сию минуту воспользовавшись дозволением див потупил глаза в пол. Напряжение рассеялось.

— Вот сколько вашего брата не встречал всё никак не пойму, — продолжил тем временем государь, — Неужели нет в вас ничего кроме этого дикого голода? Неужели нет ничего что вы любите?

Как и на прошлый вопрос на эти ответа не последовало. Голод. Голод потому был дивам близок, что помоглал выжить. Ты существуешь, пока жрешь ты, а не тебя, да жрать в Пустоши хотелось постоянно. Именно поэтому голод въедался куда-то на подкорку, становился их частью, и даже в мире людей не отпускал. Что же до любви... это чувство было не нужно, а потому понимали его дивы в лучшем случае на уровне абстрактной формулировки из тлокового словаря.

Спустя долгие минуты молчания Колчак устало выдохнул проведя ладонью по лицу. Он не знал, как ему смотреть на дива, как к нему подступиться и... нужно ли вообще? Неужели изначально связавшись с ним он был обречен в один день ради "общего блага" опуститься до уровня дикого зверя истязающего другое живое существо бездумно, жестоко? Да, казалось бы надо брать пример с Филиппа, он относился к владению дивом ответственно и гуманно, разумно. Только вот перед императором был вовсе не Анонимус...

Колчак вновь внимательно посмотрел на дива:

— Есть что-то, что тебе интересно? — в итоге спросил он, в надежде, что несколько упростив вопрос сможет наконец-то получить... человеческий ответ.

"Почему ты это спрашиваешь?"

"Что надеялся услышать спрашивая есть ли что-то что любят дивы? Что мы по-твоему можем любить?"

"Кстати, о любви. Почему ты любишь Тимирёву, но императрицей сделал свою жену?"

"Почему я не должен был есть тех людей?"

"Почему ты во имя Пустоши такой невыносимо странный?"

Вопросы плясали в голове подобно искрам от оголенных электрических проводов. Начни див и впрямь их задавать, определённо вызвал бы у хозяина приступ мигрени. Только Демон Шестого Неба прекрасно понимал: вопрос о его интересах к нему по сути не относится. Люди в принципе о них не спрашивали.

— Если Вашему Величеству интересно обладаю ли я какими-то дополнительными навыками, то я в совершенстве владею всеми видами благородных искусств, и более других рисованием.

Див говорил это с плохо скрываемой гордостью. В мире действительно не было подобных ему. А потому даже если не на фронте, он всё равно государю будет нужен. Пусть тот в порывах злобы унизительно сравнивает его с ничтожным бесёнком, всё равно ведь прекрасно знает что вызвал с той стороны Пустоши.

Однако в глазах Александра Колчака почему-то читалось лишь разочарование.

— Рисуешь, значит...

***

— На, болезный.

На колени диву упал бумажный пакет покрытый тёмными жирными пятнами. Бутерброды с маслом. Хлеб едва уловимо пах зарождающейся в его нутре плесенью, а масло… Масло по своему обыкновению пахло отвратительно. Его Демон Шестого Неба не любил наравне с ряженкой, творогом, кефиром и прочими молочными продуктами. Однако по поводу предоставленной ему человеческой еды див не возникал. Глупо, в конце концов жаловаться, когда питаешься, считай наравне с императором, а то, что сам император в смутное время питался по-армейски скудно вопрос уже другой.

Див сказал что-то абсолютно бесцветное в благодарность и развернув пакет принялся жевать. В этот раз получалось даже не кривиться от мерзкого жирного ощущения на языке. Раны на спине затягивались неохотно, а потому любая еда была кстати.

Хлопнула дверь. Колчак упал на водительское сидение рядом с дивом. Затарахтел старенький мотор.

Омск разруха затронула не так сильно. Див видел те города, где исхудалые, оборванные, будто дервиши люди ютились средь обдуваемых колкими ветрами руин. В их глазах читалось желание дожить до завтрашнего утра, но надежда на это не то, что не теплилась, она даже не тлела. И хоть столица не могла позволить себе обратиться изъеденным червями солдатским трупом, её улицы хранили тень мрачного запустения. Город поглощенный тьмою гражданской войны. Он напоминал диву Пустошь. Даже ветер, задувавший в открытое окно был такой же злой, ледяными зубами вгрызающийся в кожу. Демон Шестого Неба поплотнее запахнул куртку. Её диву выдали с комплектом осенней обуви как… остальным. Да, обитатели Пустоши мерзли наравне со всеми, но не болели. Потому раньше у Демона тёплой одежды не было.

Заметив вошканье на пассажирском сидении Колчак скосил глаза. Демон тоже на него посмотрел. Нахохлился, сильнее вцепился в куртку, словно думал, что Колчак её вот-вот заберёт.

Император вздохнул. Вот заняться ему больше нечем…

— У реки всегда холоднее, — всего-то и пояснил он.

Они остановились у моста.

— Выходим, — скомандовал Колчак и первым покинул салон, медленно направившись к перекинутой над Иртышем бетонной громадине.

Див ненадолго замешкался. На улице холодно. И хоть старая тарантайка тоже не особо грела, но в неё сложнее было прокрасться ветру. Зачем они только сюда приехали? Ещё и одни.

Демон Шестого Неба нахохлился и, глубоко вдохнув, выбрался на улицу, быстро посеменив за императором. Нет, на Пустошь всё же не похоже, но приятного мало. Два бутерброда с маслом уже не грели.

Заглянул за парапет. Внизу плескалась необъятная чернота.

— Если хотите утопить, то мы эт… не тонем, — буркнул див, не представляя для чего ещё могли его сюда привезти, — Можете не проверять. Или вы потеряли тут чего?

Обернувшись через плечо Колчак не смог сдержать улыбки. Он не обманывался, знал, что перед ним не человек, но… как же порой было тяжело напоминать себе, что создание морщащее нос на плескавшиеся за парапетом ледяные воды, такое смешное и маленькое, совсем недавно съело сотни людей.

— Потерял. Но не тут, многим дальше. В Норденшельдском море.

«Юность».

— Вы хотите чтобы я это нашёл?

— А ты сможешь? — брови императора взлетели вверх.

Порой, он ощущал себя ребёнком. Несмотря на то, что Александр окончил Академию в числе лучших и даже более того первым среди них, мужчина никогда не интересовался чертями более необходимого, а потому, к счастью императора дивы были не способны на откровенную ложь колдунам. В противном случае Колчак рисковал уверовать в абсолютно нелепые вещи.

— Если Вы прикажете, я не смогу не попытаться.

Див научился выравнивать тон и теперь в нём не читалось открытого недовольства, однако по застывшему маской лицу Колчак с удивительной лёгкостью мог достроить:

«Но с большей вероятностью я просто промёрзну насквозь, так что лучше честно скажите, что топить будете».

Еще вчера глядя на недовольно нахохлившегося нелепой жёлтой трясогузкой дива, Колчак бы просто рассмеялся. Тонущая в непоразмерной куртке и огромных теплых сапогах фигура не была пугающей, не казалась могущественной. Большую часть времени див был банально смешон. Это сбивало с толку. Специально? А может Демон Шестого Неба не сознавал собственной потешности? Но сейчас перед глазами императора мелькали фотографии отчётов, случайно выхваченные черты лиц, люди… их всех это маленькое нелепое создание поглотило. И смешок застревал в горле.

— Прикажу… Как раз об этом я хотел поговорить, — мужчина облокотился о поручни моста, но в отличие от дива он наблюдал бурление темных вод без опаски. Карие глаза провожали течение вдоль изгибов излучины, туда, где в невозмутимом спокойствии дрейфовали вековые громадины вековых льдов. Арктика всегда манила его, но Россия пленяла. Шум городов, переливы родной речи от тонкого звука «каннелюры» до колокольной «паморохи», широта просторов, души, вязь легенд и песен из которых не лапти сплетены, их исходить и всё — отбросить. Из этого сплетено естество, и от него не убежать, не откреститься. И сколь бы не прекрасны были покинутые им ледяные просторы, здесь всё же было спокойнее. И это «спокойнее» было тем, что Колчак хотел защитить. Он должен был: — Я люблю эту страну. И порой это толкает на действительно безумные поступки, — император задумчиво перебирал пальцами, словно его мысли стали пулями в барабане револьвера и сейчас Колчак безнадёжно пытался понять какой именно выстрел будет верным. И не окажется ли всё это игрой в русскую рулетку? — Сначала я вызвал тебя, а теперь… а теперь пытаюсь с тобой поладить, — не было необходимости смотреть на дива, даже не требовалось прислушиваться к связи, чтобы понять: Демон Шестого Неба считал описанное не меньшей дуростью. Что ж хоть в чём-то они были схожи, — Я готов попробовать, но не намерен играть с тобой в поддавки. Если ты продолжишь представлять угрозу я, не колеблясь, отошлю тебя в Пустошь. Однако и разжёвывать каждый приказ не могу. Поэтому я надеялся как-то объяснить тебе…Вот рисование. Почему ты назвал именно его?

И вот теперь див действительно начал понимать. Понимать насколько провальна эта затея. Ведь они с императором изначально говорили о разном. И видимо всегда будут говорить об этом.

— Это помогло не сойти с ума в Пустоши.

«Не более того. Не то о чём вы спрашивали».

Диву не требовалось озвучивать этого, чтобы увидеть как гаснут огни в чужих глазах и они становятся холодными и темными как речные воды. Это конец, верно? Решение о его изгнании было ведь принято.

Интересно.

Он не хотел возвращаться в Пустошь. Там холодно, темно, скучно. Невыносимо. Но чтобы остаться, диву нужно было найти что-то, что ему интересно.

В голове падающей звездой мелькнула мысль. Див на секунду замер, перевёл взгляд на реку. Как… глупо.

— Имя, — произнёс див глядя на бегущую куда-то вдаль реку, коя казалось, пытаясь скрыться от наступающих морозов. Она не хотела быть пойманной, скованной.

Див тоже не хотел, но у него, как и у этой реки не было выбора. Она не могла убежать, а он... а он ужасно не желал возвращаться в Пустошь. Холодную, серую, бесконечно скучную. Настолько, что даже рабская жизнь казалась интереснее, чем вечное прозябание среди кромешного ледяного "ничто", где ты сильнее всех и нет никого, кто мог бы стать твоим врагом.

Под пристальным взглядом Колчака див поёжился. Оказывается тот зудел его глазами уже несколько минут.

— Ну, Вы спросили, есть ли что-то что мне интересно, — буркнул див, отворачиваясь от этого странного отвратительно непонятного человека, — Мне интересно какое у меня могло бы быть имя.

Император выглядел озадачено. В темных, словно океанские воды глазах мелькнула какая-то странная неловкость. Кажется, такое выражение его лица значило: "Черт, я как-то не подумал".

— А... разве за столько веков тебя никто не называл... как-то? — смущенно кашлянув, поинтересовался, наконец, мужчина.

Конечно, он был человеком. Они рождались с именем, и с ним же умирали. Более того у них их могло быть несколько в зависимости от страны и религии. Именно поэтому люди не могли допустить двух вещей: задуматься над тем, что у кого-то этого самого имени может не быть, и наделить чем-то столь естественным и при том сакральным богомерзкого "черта".

Див повёл плечами:

— В Японии меня звали óни или Демон Шестого Неба, но не думаю, что это можно считать именем.

Колчак какое-то время смотрел вдаль, казалось до самого края, где река Иртыш впадала в Обь, а та заканчивала свой путь в Карском море... Император задумчиво перебирал большими пальцами, о чем-то размышляя, но о чем... Див пожрал много людей, но не сказать, что сильно копался в их памяти. Он забирал оттуда речь, навыки, но никогда не пытался вычленить из этой памяти сущность бытия человеком. Думал, ему не надо. В конце концов, на людей он, что ли не насмотрелся? Только вот Колчак не был похож ни на Нобунаги, ни на одного из его приближенных, а потому проникнуть за завесу размышлений нового хозяина див не мог.

"Эх, а было бы всё-таки славно уметь читать мысли", — досадливо подумал он и, устав наблюдать за императором, тоже уставился на реку.

— А какое имя тебе нравится? — наконец спросил Колчак.

Див пожал плечами, и недолго думая ответил:

— Александр, — и почувствовав шокированный взгляд императора, добавил, — Что? Сами же спросили.

"Хотя конечно, кто захочет с чертом именем делиться", — мысль, которая должна была быть отстраненной, внезапно отозвалась странным чувством обиды, — "Ну и зачем спрашивает? Чтоб снова отчитывать? Или поколотит за наглость? Да я и сам хорош! Зачем ответил? Вряд ли ему действительно сильно интересно... помолчали б и забыли".

Однако мужчина внезапно сказал:

— Хорошо. Будешь Александром.

От удивления див аж отскочил. Пару раз смерил правителя недоверчивым взглядом с ног до головы, прежде чем выдать:

— Это ж Ваше имя.

— За историю я минимум четвертый из Александров. И это если брать только императоров.

— А люди? Они ж всякое говорить станут.

— А мы им не скажем, — спокойно отвечал Колчак. Было в нём что-то... странное. На лице не отображалось ни давшего слабину добродушия, а хулиганская хитринка так и вовсе была этому человеку не свойственна! Этот поступок выбивал у дива почву из-под ног... — Только вот, теперь тебе следует нести ответственность за это имя. Понимаешь?

А... так вот в чем дело. Не став сдерживать эмоций див скривился, мол: "А ещё чего выдумаешь?". На эту мину Колчак лишь пожал плечами, мол, не хочешь, так чертом и оставайся.

Спустя мгновения этого красноречивого молчания, див все-таки полюбопытствовал:

— А в чем эта ответственность? Которая за имя.

— Имя Александр в переводе с греческого — "защитник", — произнес Колчак и, прекрасно понимая, что это диву вряд ли о многом говорит, продолжил, — Если хочешь получить это имя, то должен защищать эту империю, её культуру, её народ. Понимаешь о чём я?

Демон медленно кивнул. Внутри царила неразбериха и, пожалуй, спроси сейчас Колчак, что именно понял див, то не смог бы получить внятного ответа, и при этом он всё ещё не врал. Демону Шестого Неба Казалось, что он действительно чувствует чего хочет от него император, что он понимает его чувства.

"Это не имеет смысла", — угрюмо подумалось диву.

И тем не менее, когда Колчак спросил:

— Ну, так что? Не передумал?

Див не сомневаясь ответил:

— Нет.

Красота хризантем, вербены и лаванды, что без пиона оказалась неполной

Наступила весна. Не календарная. Та шла уже второй месяц, но в действительности… С действительностью же бумаги как водится имели мало общего и пока все вокруг твердили, что март уже давно прошёл, тот, то ли застряв в сибирских сугробах, то ли заплутав средь необъятной тайги до Омска добрался лишь к середине апреля. Однако даже так Колчак был ему рад, ведь, признаться, где-то в глубине души ещё в ноябре утратил надежду на новую встречу. Странно, да? Он, император целой страны, каждый раз отчего-то боялся не пережить очередную зиму. Особенно плохо становилось в феврале. Тогда к адмиралу, тоскующему по ледяным просторам Арктики, под кожу забирались морозы родных земель, пугая до жути. Потому что там, вдалеке, холода щипали нос, пытались ветрами содрать с лица кожу, но тут они костлявыми пальцами тянулись к самому сердцу.

Так что, с каким бы опозданием не приходило столь желанное тепло, Колчак неизменно был ему рад. Мужчина с наслаждением вслушивался в пение птиц, в перезвон капели, тоненькими ручейками стекающей с крыш. Прозрачные водяные стеклышки, срываясь с карнизов, барабанили в окна, спрыгивали в зеркальную гладь луж. Казалось, это омывало его собственную душу, освобождало от истончившейся корки зимних льдов, помогало проснуться от темноты пугающей полярной ночи.

Колчак сделал очередной глоток чая. Даже позволил себе прикрыть глаза и громко, со вкусом сёрбнуть. Всё равно здесь ему было некого стесняться.

– Боже, где-то сейчас зарыдали Ваши дворянские корни.

Филипп Аверин сидел напротив императора прямой и строгий, словно винтовку проглотил и та, полная свинца и пороха, раз за разом стреляла из его уст суровым ранящим словом. В общем, он был не из тех, с кем хотелось дружить, потому что как только ваши отношения переходили черту «хорошего знакомства» с колдуном становилось решительно невозможно общаться. Конечно, если принимать близко к сердцу его прямоту. Колчак же этим не страдал, прекрасно понимая, что Филипп вовсе не пытался его оскорбить. Просто чай для Аверина был, что называется больной темой. Нет, пожалуй, более того, императорский чифирь, черный как смоль, да ещё и сдобренный тремя ложками сахара, буквально жить колдуну не давал.

– Не беспокойтесь, дорогой друг, они захлебнулись в слезах в тот день, когда я напросился к Толлю в экспедицию, – хмыкнул Колчак, в этот раз сёрбнув считай демонстративно.

Чай грел. Не только горло или желудок. Душу. Горечь во рту соперничала с приторной сладостью. Такими же были и воспоминания.

– Странный Вы, Вашвеличество, человек. И так не на югах живём, а Вас всё в Арктику тянет.

Император улыбнулся. Они с Авериным были друзьями, коих время как только не испытало, однако навсегда останется меж ними то, чего понять они друг в друге не смогут. Это нормально. Человеку не залезть под кожу, в голову, в мысли. Чтобы быть друзьями оно и не надо. Главное вовремя сие принять, пока не запал в чужую душу и не испоганил там чего.

Арктика. Колчак любил её как всякий старик любит места, сохранившие отпечаток его юности. Но сейчас он понемногу начал отпускать. Образы дрейфующих в океане титанических льдин в памяти становился всё мельче, более далеким, надежда на новую экспедицию таяла рассветным туманом. Куда там Арктика, ему сейчас хотя бы к морю…

– Да ладно, хватит об этом, – отмахнулся мужчина, – Расскажи лучше, как сам?

Это должно было дать им обоим возможность сменить тему. Аверин был не из тех, кто с охотой обсуждал дела домашние и скорее всего, завёл бы разговор о службе, а там два стареющих вояки уже бы и нашли, что обсудить да вспомнить. Прошлое, что сейчас во многом полнилось светлой тоской, хоть и рождалось нередко в грязи и копоти. Только внезапно в этот ясный весенний день Филипп Аверин стал мрачнее тучи.

«Я присягнул тебе на верность как Верховному правителю, и не изменю этому решению, но видит Бог, Саша, ты – проклятый безумец! Рано или поздно это погубит всех нас».

Колчак не боялся правды. Наоборот, она, какой бы суровой не была, дарила бывшему адмиралу покой. А потому и внезапная хмурость друга его не страшила. Он знал, чтобы не случилось, Филипп скажет, как есть. Да и не казалось, что выражение лица колдуна омрачала тень грядущих испытаний. Более походило на то, что личное каким-то невероятным образом смешалось с государственным и теперь боевой товарищ думал: стоит ли вытаскивать грязное бельё из семейной корзины или его тревоги окажутся пустыми?

– Что-то случилось? – не выдержав, наконец, молчания подтолкнул старого друга император.

– Случилось. Аркадий. Что б его… – Филипп мрачно пожевал губами, явно перебирая в голове все известные ему проклятия, но, так и не решаясь произнести хоть одно вслух. Когда речь заходит про единственного сына даже самый строгий отец поневоле становится параноиком, тем более, если он колдун, который лучше прочих знает, сколь дорого может обойтись неаккуратно оброненное слово, – Их с цесаревичем Владимиром дружба вызывает у меня беспокойство.

Ожидавший чего угодно, кроме этого, Колчак с недоумением воззрился на собеседника. Дружба мальчишек для него стала уже настолько естественной, что он просто-напросто утратил её из виду. Да и чтобы не происходило между детьми, сложно поверить, что их детская возня могла взволновать сорокалетнего колдуна.

– Не понимаю, о чем ты. Аркаша сообразительный парень и я, наоборот, рад, что в окружении Володи есть хоть одна светлая голова.

– Светлая голова и дурной характер, – сурово обрубил Аверин.

И именно на этих словах Колчак стал немного понимать, а вернее, вспоминать. Вспоминать, что он теперь и впрямь император, а его сын наследник престола. И что теперь окружение и ему и сыну нужно «подходящее».

Нет, в статусе Авериных не было никаких проблем, но теперь речь шла не только про это. Важной становилась репутация. В случае Филиппа с этим не возникало проблем, он уже в Академии напоминал, тогда ещё просто Саше, Колчаку ворчливого старика, что одержим зловредным духом гнома-матершинника, так что вряд ли он ввяжется в какой скандал. Его сын Аркадий – другой разговор. Казалось, даже самому Богу было не ведомо, что мальчишка учудит в следующую секунду, и если они с Володей влипнут в какую-то историю…

– Не доглядел я его, – выдохнул сквозь зубы Аверин, устало проводя по лицу широкой, покрытой мозолями и шрамами ладонью.

– Иногда мы спускаем детям слишком многое, – со странной меланхоличностью отметил император, уставившись в темные глубины своей чашки. Та будто пялилась на него в ответ.

– Хуже! – внезапно как-то сардонически хохотнул боевой товарищ, – Мы спускаем это своим жёнам.

Жены.

Брак Филиппа – чистой воды расчёт в том весьма неприглядном виде, в коем он издревле существовал. О любви в нем не могло быть речи, а взаимоуважение, привязанность, тепло… требовали сил. То, что эти двое смогли всё это выстроить, заслуживало уважения. А после рождения Аркаши можно было сказать, что между колдуном и его женой, Галиной Игнатьевной, появилась даже своеобразная нежность. В конце концов, узнав о муках, в коих супружница привнесла в этот мир сына, даже сухарь вроде Филиппа не мог к ней не смягчиться.

«Саш, ну изувер я, что ль какой? Она ж кроме как в мальчонке ни в чем отрады не видит. Не отбирать же последнего у женщины».

Мда, перед Галиной Игнатьевной можно было только снять шляпу. Такие верёвки из мужа вить! А впрочем, всё держалось в пределах разумного, потому вряд ли кто-то, кроме Колчака, это заметил. Включая саму колдунью.

– Я стараюсь, – с усталой обречённостью вздохнул мужчина. Он не маленький, понимал, что везде хорошим не будешь, но быть плохим без резона тоже правильно ли. Вот и приходилось разрываться между «хорошо» и тем, что казалось, было «правильно» в ожидании пока жизнь ткнет в ошибки. Только бы рано, а не поздно, – Но даже так я не могу быть уверен, что из Аркадия действительно вырастет что-то путное.

Эти сомнения были императору более чем знакомы.

«Роды прошли благополучно».

Страшный сон любого колдуна, ставящий под угрозу всё наследие. Колчак же был счастлив услышать именно эти слова. Просто радовался и благодарил Бога за то, что с Софьей и ребёнком всё хорошо. Верил: неспокойные времена пройдут, а его сын будет расти в дни процветания и благоденствия великой и прекрасной империи и, пусть лишённый врождённого таланта, достигнет всего упорством. Светлые мечты. Ни одной из которых было не суждено сбыться.

Теперь фамилия Колчак принадлежала императорскому роду. На их поводке самая опасная в Европе, если не в мире, тварь. Одно решение – и теперь колдовская сила значила всё. А Владимир… как назло так похож на отца. Не внешне, вернее не про то речь.

Скорее всего, мальчишка никогда не услышит этого от других. Они будут мерять силой, для них такой отец и такой себе сын никогда не станут рядом. Даже Софья, возможно, не заметит сходства, хоть и не признается. Но Колчак видел во Владимире свою породу. Мальчишку тоже, как его самого в юные годы, было невозможно заставить стараться там, где он не хотел. А быть колдуном он именно, что не хотел. Нет, конечно, как любой ребёнок он восторгался колдовской силой как концепцией и никогда бы не отказался, упади это внезапно на него с небес, но это совсем не то. Ну, не был он готов как сам Колчак в лепешку разбиться ради обладания этой силой. Причём разбиваться приходилось ни раз, ни два. Каждодневный режим, строгий и суровый, когда как муха о стекло, бьёшься о предел своих возможностей, в надежде сдвинуть его хоть на сантиметр.

Цесаревич же Академию отбывал как каторгу. Не гордость, так хоть бы не позор. Только вот мало этого. О, Боже, будь же милостив…

– Признаться, я тоже об этом думаю, – император отставил чай и, сцепив руки в замок устремил взгляд куда-то вдаль, на восстающий из пепла его Новый Рим, – Наши дети не похожи на нас и не будут, как ни старайся. Слыша их смех, думаю: оно и правильно, но потом вспоминаю, что на их плечи ляжет забота о государстве и вот их беспечность уже пугает. Что мы оставим после себя, Филипп?

Пару секунд император ощущал зуд пристального взгляда. Он знал, что если посмотрит на друга, то увидит отражение собственного смятения. Филипп Аверин и Александр Колчак с ранних лет в Академии слишком отличались в мелочах: сила, манеры, интересы, однако они были друзьями. Их объединяло прошлое, и они одинаково смотрели на будущее. Они редко могли разделить друг с другом радости уж слишком в разном их видели, но зато полностью разделяли тревоги. И потому вскоре Колчак почувствовал, как чужая ладонь ободряюще сжала его плечо:

– Страну, Саш. Мы оставим после себя эту страну.

Император с благодарностью улыбнулся. Филипп Аверин был суровым человеком, и оттого именно его поддержка грела как ничто иное. Особенно это фамильярное «Саш»… ощущалось особо дорого. Осколок прошлого. Простого и светлого.

– Кстати, – колдун кивнул куда-то Колчаку за спину, – Своему сшил?

Император обернулся. За его спиной стоял надетый на манекен мундир армии флота.

– А… Это. Нет, он… он для дива, – Колчак несколько неловко провёл рукой по волосам, вспоминая как он вообще решил рядить черта в форму, – Просто если он продолжит ходить в тех лохмотьях из гуманитарной помощи, то трудно будет объяснить кто он и почему вечно крутится рядом. За слугу этого оболдуя не выдать, сам видел, а потому пусть думают, что я себе вестового из штаба выписал. Пока это будет наиболее разумным.

– Вот как, – какое-то время Аверин сверлил мундир тяжёлым взглядом, будто бы что-то взвешивая, но потом ухмыльнулся и, хлопнув друга по плечу, упал на диван напротив, вновь приобретая чуть более отстраненный, соответствующий манерам вид, – Надеюсь, Вы позволите мне это замечание, Ваше Величество, но Ваш японёнок совсем уж обрусел.

Колчак недоуменно моргнул. Обрусел? Да, он бы не сказал. Во всяком случае, сам бывший адмирал подобного не заметил. Однако обернувшись увидел мундир отчего-то именно русского флота.

***

– Александр, – шёпот императора растворился в тишине пустой гостиной. Стылый воздух подёрнулся рябью, подобно встревоженной броском камня озерной глади.

– Звали, Ваше Высочество? – риторический вопрос, дабы обозначить свое присутствие. Хотя оно и без того прекрасно ощущалось. Казалось, там, где был див, не хватало воздуха.

Александр появлялся, стоило только позвать. Неважно как далеко, куда бы ни отправлял его Колчак, это не позволяло избавиться от чувства, что Демон всегда за его спиной. Сперва было неуютно. Такого пристального надзора бывший адмирал не ощущал, пожалуй, со времен Академии, когда испытывают каждый шаг, слово, вдох. Ошибку, во всём ищут ошибку расплатой, за которую станет жизнь. Душило хуже ворота императорского мундира, который как не перешивай, был Колчаку не по плечу. Однако со временем он свыкся, а пристальный взгляд, хоть до сих пор таил в себе спрятанную за мнимой покорностью угрозу, внушал теперь в некотором роде спокойствие. Будто и впрямь фамильяром обзавёлся.

Демон, к слову, с новым именем обвыкся довольно быстро и, складывалось ощущение, что и впрямь был ему рад.

С той ночи всё изменилось. Нет, конечно, ни более смирным, ни тихим Демон Шестого Неба не стал. Тут в некотором роде даже наоборот: чем стабильнее всё было в стране, тем скучнее становилось диву, из-за чего донимал он теперь не только Колчака, но и несчастную прислугу. Загадочным образом исчезающая с дворцовой кухни еда, неясные тени, блуждающие по ночам в коридорах, детский смех… В общем, многие свято уверовали, что официальная резиденция новой императорской семьи уже успела обзавестись своими призраками. Жаль лишь священника на них не натравить. Усмирять этого самопровозглашенного юрэй бывшему адмиралу приходилось лично. Только этому черту всё как с гуся вода и в какой-то момент Колчак смирился, понял, что чем постоянно бить, легче занять работой. Ведь с тех пор, как див получил имя к поручениям колдуна он подходил ответственно, не давая ни единого повода усомниться, что он действительно старается быть Александром.

– У меня для тебя кое-что есть, – произнес император, жестом приказывая диву подойти.

В следующую секунду они вдвоем стояли у болванки с мундиром. Колчак смотрел на нее с хитрецой, див с недоумением. Император специально молчал, ждал, пока Демон выдвинет своё предположение и, естественно, не угадает. По-детски, но иногда хотелось так просто по-человечески щелкнуть это «древнее и могучее» создание по носу.

– Я должен в срочном порядке доставить кому-то этот мундир? – без всяких колдовских сил можно было почувствовать исходящее от Александра недоумение. Нет, конечно, разное было, но гонять дива первого класса двенадцатого уровня простым курьером… Это либо новое изощренное издевательство, либо от этих флотских тряпок сейчас зависела судьба империи.

Император едва удержался от смешка.

– Он твой.

Непонимание переросло в удивление, стало ощутимо считай физически. Александр переводил взгляд с императора на мундир и обратно. Притом до того глупое у него было лицо, что казалось, вот-вот прозвучит:

«А разве он не Ваш?»

Совсем как тогда, в ту ночь.

Нет, само собой, див подобного вопроса бы не задал, уж больно глупый, ведь хоть сам Колчак адмиральский мундир давно не носил, но спутать тот с одеждой на манекене не выйдет, как ни старайся. И, тем не менее, было в этом всём что-то… Александр смутно чувствовал, но понять не мог.

– Это не мой мундир, – ответил император на то, что не было озвучено, – Но до того как стать адмиралом я успел поносить и такой.

Не требовалось никакой связи, чтобы почувствовать исходящее от дива волнение, заметить, как мелькнул в его глазах странный блеск, заставивший на секунду сузиться зрачки. Александр вряд ли знал название этому чувству. Но Александр Васильевич знал. Помнил тепло, разливающийся по венам восторг, когда впервые увидел свою собственную форму. И тут император не мог не улыбнуться. Да, Демон Шестого Неба, да, могучий див. Но такой мальчишка.

– Ваше Величество, я могу примерить? – всё ещё несколько неуверенно поинтересовался чёрт, указывая на мундир.

– Можешь. Только не запачкай и не порви. Понял?

Александр кивнул и стянув с болванки мундир скрылся за дверью, причем всё это с такой поспешностью, что император не питал особых надежд на то, что после «можешь» его кто-то слушал. Ну, и Пустошь с ним, этим неуёмным! Сам же зашивать и будет, если что!

***

Взаимопонимание сложная штука. Людям даже между собой сложно к нему прийти. Что уж говорить про дивов. Бывало, что и за годы хозяин с чертом не могли достичь в этом хоть какого-нибудь прогресса. Так что Колчак ни на что не рассчитывал. В конце концов, бывший адмирал большую часть жизни провёл в плаваниях столь дальних, что не всякому человеку пережить под силу, а потому даром, что один из лучших выпускников Академии, с дивами мужчина практически не работал. Подчинение Демона считай его первый опыт и сразу же… вот такой.

Колдун считал, что между ним и Александром до самого конца будет весеть холодное как Арктические льды и глухое как бесконечная густая ночь молчание. И, тем не менее, отчего-то сейчас присутствие Демона Шестого Неба предельно отчётливо ощущалось даже сквозь толстую каменную кладку стен. Более того император мог почувствовать охватившую того… тревогу? Волнение? Нет, слишком густая солянка, не разобрать что к чему. Одно только ясно: былой радостный трепет как корова языком слизала.

«Всё-таки порвал, паршивец», – подумал Колчак, ощущая как нервно дёрнулась щека.

В голове, в который раз промелькнула соблазнительная мысль сдать Александра на попечение дворцового портного. Ведь, хоть дива сложно было обвинить в небрежности – японская порода! Во всём сакральный и глубокий смысл: и в том, как повязан пояс оби, и в том, как оттопырен ворот кимоно. Чёрт, а вспомнить только с какой тщательностью это божедурье мелкое поначалу поддерживало свою дурную причёску, одну из тех, самурайских, что с выбритой макушкой, пока Колчак его не остриг фактически насильно во что-то более приличное! – у шельмеца едва ли нашлась бы хоть одна целая рубашка! А всё потому, что вечно находит неприятности на непотребное место. Ему-то что, а на одежду без слёз не взглянешь, вся в латках!

А мундир сам по себе одежда не простая. С характером. Император помнил как по юности едва ли не дрался с этим куском ткани, добиваясь, чтобы тот сел как надо. Стоило ли вообще пытаться запихнуть в него дива? Чёрт, но с другой стороны не в гейшу или самурая этого шуршунчика ему рядить! Может попробовать выдать за ту косматую японскую болонку? Но подействует ли амулет сокрытия?

– Да входи уже! – воскликнул Колчак, не выдержав в итоге противно зудящего чувства, волнами исходившего от дива. Связь. Срань какая-то, а не связь.

Александр безропотно вошёл. Прикрыл дверь со странной, кажущейся чрезмерной до издевательского аккуратностью. Вытянулся как струна после чего, избегая прямого зрительного контакта, напряжённо уставился Колчаку куда-то в подбородок. На мундире не было ни складочки.

– Ну. Хорошо сел, – бесстрастно проговорил мужчина, – Чего ж мялся под дверью, как гимназистка?

Див ответил не сразу. Обычно стервецу палец в рот не клади откусит, да так, что по локоть, но бывало, находила на него и странная задумчивость, когда он украдкой бросал на хозяина прямые взгляды, будто надеясь, что за радужкой глаз в глубине зрачка хранилась разгадка, ключ к чужим мыслям, словно желая узнать, что от него хотят услышать. Но головоломка с проклятым именем «Александр Колчак» всё ещё давалась черту с трудом: какие-то детали заедали, какие-то едва двигались ужасно при этом скрипя. А отвечать что-то надо и без того затянулось.

– Что я должен сделать, чтобы носить его?

Император вопросительно вздёрнул брови. Порой казалось, что див намеревался убить его вызвав кровоизлияние в мозгу, до того нелепые вопросы задавал. Вот например этот. На него что прикажете отвечать?

В итоге император не нашёл ничего лучше, чем со вздохом признать:

– Не понял, ещё раз.

– Нашивка на погонах соответствует званию младшего лейтенанта, – в этот раз ответ дива не заставил долго ждать, – Младший офицерский состав. А от людей я слышал, что честь офицерского мундира нельзя опорочить. Поэтому какие условия я должен соблюдать, чтобы его носить?

Мда. Понятней стало. Легче нет. Ведь отдавая черту мундир Колчак естественно не думал ни о какой чести. Он так долго не мог добиться от Александра банального понимания – или может даже не его, а тупого послушания? – того, что нельзя жрать всех подряд, и оттого подумал, что для дива это предел. Да и где этот мелкий гадёныш, таскающий пирожки с дворцовой кухни, а где офицерская честь. И тем не менее Демон Шестого Неба выглядел серьезным, как если бы это действительно имело для него значение.

– Что, настолько мундир понравился?

Александр кивнул.

Пальцы отбивали такт знакомого марша, а Колчак пристально смотрел на своего дива, и словно впервые его увидел. Изменились черты, стали более угловатыми, вытянулось лицо, а кожа больше не казалась настолько жёлтой. Да и сам будто вырос, раздался в плечах…Может и прав Филипп насчёт японёнка-то?

***

Весеннее тепло крепло, и робкое прикосновение превратилось в объятие родное желанное. Ладонь солнечных лучей нежно вела вдоль спины, снимая напряжение, усталость с закостенелых мышц. Ласка этого светлого сезона обманчива и то, что южные ветра способны снять бремя, непосильное, нежеланное с медленно дряхлеющих плеч – не более чем иллюзия. Но разве от того менее сладко это чувство? Всего немного, ненадолго обмануться. Вдохнуть в заплесневелые лёгкие воздух, наполненный свежим ароматом влажной земли, запахом первой листвы и цветов. Вернувшиеся из тёплого юга птицы заполняли всё пространство трелями звонких голосов.

Шумели, наконец ожившие торговые улицы, бегали по лужам дети, смеясь, брызгаясь. Весь мир пробуждался от глубокого тревожного сна. И это чувство странным образом гнало на улицу, в сад императорского дворца.

Колчак к собственному удивлению отметил, что теперь любил спокойно устроиться за небольшим столиком в беседке в свой редкий перерыв, дабы медленно, с расстановкой почитать какую-нибудь газетенку, в компании весны, игриво глядящей ему через плечо.

Впрочем, компанию новому императору составляла не только она.

– Можете перевернуть обратно?

– Нет.

– Но я не дочитал! – заканючил див.

– В Петербурге, Москве и Омске – в трех столицах, на рынке скупки серебра замечены значительные спекуляции, – безэмоционально продекларировал колдун, продолжая скользить взглядом по строкам экономической сводки, – Больше там ничего.

Див насупился. Ещё недавно ласкавший кожу весенний поветерь сменился недовольным пыхтением. Кое впрочем, бывший адмирал успешно проигнорировал. Постояв над душой хозяина ещё пару минут и ничего этим, не добившись, Александр вернулся за своё место за небольшим садовым столиком.

Говорят, что дивы часто перенимают привычки и черты своих хозяев. Однако Демон облюбовал дворцовый сад куда раньше Колчака, и словно почувствовавший первое тепло кот настырно выбирался из каменной громады промерзшей насквозь резиденции погреться средь распускающейся зелени. Вот и сейчас чертёнок расположился со всеми удобствами: книги по истории российского флота, чай с бутербродами… снова упертыми с кухни, это без сомнений. Как и то, что див за очередное воровство продовольствия получит по шапке, как только очередная жалоба с кухни достигнет ушей императора. Но это будет потом. Не хватало ещё и перерыв на этого засранца тратить. Поэтому пока оба просто вернулись каждый к своему делу: бывший адмирал продолжил изучать газету, Демон грыз гранит исторической науки. Но при этом последний умудрялся ещё и демонстративно дуться, аки мышь на крупу. Оно и ладно. Главное, чтобы не лопнул.

Пару минут им даже удалось посидеть в тишине. Однако ещё до того, как государь закончил читать прогнозы экономистов на грядущий год («Где только эта газетёнка нашла таких бестолочей, ни в один государственный план со своими предсказаниями не попали».), чертёнок вновь подал голос:

– Как думаете, принц Дэвид станет королём? Ну, если у них всё-таки сложится с той американкой?

Император озадаченно нахмурился. Увлёкшись непривычно спокойным, учитывая компанию Александра, чтением новостей, он не сразу понял, к чему был задан вопрос. В замешательстве даже принялся в обратную листать газету.

«КОРОЛЬ ПРИСМЕРТИ!»

Аляповатые, какие-то странно кривые буквы заголовка практически кричали на него с одной из страниц. И теперь стало понятно, почему Демон просил перевернуть. Эта статья размещена аккурат перед экономической сводкой. Мужчина несколько разочаровано вздохнул.

– Король Георг ещё жив, – ответил Колчак, намекая, что обсуждать приемника при ещё живом монархе дурной тон. Тем более подобные заголовки публиковались с завидной регулярностью, только вот почему-то не помер этот англиканский селезень ни после одного из них. Создавалось впечатление, что Георг V намеревался пережить не только своего двоюродного брата, но даже и Колчака. Да, чего уж мелочиться, при большом желании эта шваль даже Демона Шестого Неба переживет.

А что до юного принца, ну влюбился он в какую-то американскую чародейку, присланную по обмену, и влюбился. Такая ли проблема? И чего только Александр прицепился? Или не в наследнике дело, а просто див утешается, что раз чужой монарх не бессмертен, то и собственного когда-нибудь сожрать получится?

Однако чёрт намёка на некорректность темы либо не считал, либо банально его проигнорировал:

– Так всё равно скоро откинется.

– Отставить, – холодно произнёс адмирал. Его голос, такой спокойный, тем не менее, накрыл сад, рёвом океанского вала погрузив всё окружающее пространство под немую толщу воды.

Колчак медленно сложил газету. Откинув её на стол, положил поверх сцепленные замком руки и упёр в дива долгий недобрый взгляд. Тот юрким мальком выскочил из-за стола выпрямившись по струнке. Хорошо. Значит настроение уловил. Как и то, что накосячил.

– Кодекс выучил? – спросил мужчина. Его голос казался ещё более гулким в замершей тишине: ни шелеста, ни птичьей трели. Молчание мира закладывало уши.

– Так точно! – отчеканил Александр.

– Тогда рассказывай. С самого начала.

В секундной заминке неожиданно ясно ощущалось как див подавил вздох. А может… Колчак просто вспомнил, как вздыхал сам, когда был ребёнком. Когда учил, учил, учил, но ещё не понимал.

– «Выпущенные третьим изданием «Советы молодому офицеру» ныне…»

Император откинулся на спинку стула, выдохнув. Сад вновь наполнился пением птиц и гомоном юной листвы. Возвращались звуки жизни, заполняющие сознание тихим, мирным гулом. Бубнёж дива картину дополнял не слишком гармонично, но тоже не слишком тревожил. Можно не вслушиваться. В том, что не ошибётся сомневаться не приходилось. Память-то у их племени хорошая. Метода воспитания не в том.

Стоило только чертёнку замолчать, как Колчак сказал:

– Ещё раз.

– С самого начала? – спросил див. Тон вышел бесстрастным, но сам по себе вопрос отдавал отчаянием.

Мужчина усмехнулся:

– Ну-у-у… Если чего умного скажешь, можно и не с начала.

Забавно было наблюдать, как застыло лицо Александра, как остекленел взгляд и за его мутной пеленой можно было наблюдать, как мелькают перелистываемые страницы. «Кодекс чести русского офицера» ведь мало запомнить. Всё дело в том, чтобы понять, запечатлеть на сердце отчеканенные чернилами слова. Само собой он не ждал этого от дива. Уж точно не прямо сейчас. Однако если Александр смог осознать хоть что-то, даже если малое, уже хорошо. Если нет… чертёнок обречён талдычить заученный текст пока не сотрёт язык.

– «Если о ком-то не можешь сказать ничего хорошего, то воздержись говорить плохое, если и знаешь», – после длительной заминки ответил див.

– Верно, – кивнул адмирал, – Ещё что?

– «Не выдавай за неопровержимую истину то, во что ты или совсем не веришь или хотя бы сомневаешься. Поступать так – преступление».

– И?

– «Умно, кстати, молчать».

– Отлично! – встрепенулся император, радостно ударив по столу, – Значат не совсем ещё бестолковый! Ну, чего застыл как пугало, не на огороде. Сядь! Сядь и объясни, вот если не совсем бестолковый, что мы уже выяснили, непонятно становится для чего вообще эту грязь из газетных сплетен месить начал. Признавайся, где-то под шумок бабку базарную съел?

– Никак нет, – буркнул Александр, казалось оскорблённый тем, что о нём подумали так плохо, – Просто другие офицеры обсуждали, я и подумал, что можно, – хоть Демон и склонил покаянно голову, было видно, что по-настоящему за собой вины не чувствует. И в этот раз чертёнок отчасти, самой малой, был прав, – Они, правда, о женщинах говорили.

– А тебе на этом поприще я так понимаю похвастать нечем вот ты на политику и перескочил? – не без ехидства поинтересовался Колчак.

Хотя и не сказать, что Александру совсем нет в том интереса, ведь в последнее время монархи стремительно отказываются от владения дивами первого класса, даже фамильярами. Боятся захвата. Нередко останется чёрт на службе, перейдет в Академию или вовсе будет сослан в Пустошь зависело именно от наследника. И английскому фамильяру в этом плане не повезло. Да, Георг V ещё жив, но если всё же говорить о его потомках… Куда ни глянь – сплошная дрянь. Один безответственный шалопай, другой плакса и заика. Даже Володе по сравнению с ними дива передать спокойнее. Было бы. Не будь этим дивом Александр.

Демон Шестого Неба в ответ на колкость хозяина лишь пожал плечами. Он не особо понимал, что значит «похвастать» в отношении женщин. Тех-то офицеров он так и не дослушал, скучно стало. Да и государь о женщинах говорить, по-видимому, не слишком любил. Во всяком случае, когда чёрт последний раз обмолвился о Тимерёвой, то знатно огрёб. Или дело в том, что тогда он её сожрать предложил? Интересно, а если без этого предложения спросить разозлиться? Александр мельком скосил на хозяина взгляд. Нет, пожалуй, проверять не будет. Если бы Колчака было легко взволновать подобными беседами, то Демон Шестого Неба уже бы давно получил доступ к его воле, ведь люди императора считай незатыкаясь шурудели по углам ворохом сплетен о его любовнице и его жене. А за просто так плетью получать не хотелось. Тем более и без того уже напросился.

– О политике люди говорят практически также часто, как и о женщинах.

Бывший адмирал несколько сокрушённо покачал головой:

– То, что о девушках разговора не завёл это правильно. Обсуждать даму для офицера дело последнее и более того постыдное. С твоей стороны ещё и глупое. Что же до политики. О ней говорить не зазорно, но тебе бы я и того не рекомендовал. Слишком легко переступить черту дозволенного. И спустить тебе это с рук я не смогу, даже если поверю, что ты случайно, – колдун многозначительно посмотрел на дива и сделал паузу да ровно такую, чтобы в неё идеально легло недосказанное «а я не поверю». После император жестом подозвал слугу, велел тому принести письменные принадлежности и триста листов бумаги. Когда тот удалился, колдун вновь повернулся к черту: – Однако же собирать исходящие из ненадежных источников сплетни и плодить слухи, чего бы они не касались – это как раз то, что позорит честь мундира. Если кто так и делает не значит, что оно правильно. Только наглядно демонстрирует, что у этих оболтусов слишком много свободного времени. Впрочем, как и у тебя. Заняться, небось снова нечем, раз хернёй разной маешься.

– Вообще-то есть чем, – пространно и несколько уклончиво ответил див, чем на самом деле только подтвердил предположение своего хозяина.

Нет, конечно, у Александра был определённый ряд задач, с тем же обучением, но за горой бесконечной бумажной волокиты Колчаку редко удавалось выкроить время, чтобы погонять шельмеца по особенностям кораблестроения, манерам, культуре речи. Поэтому, несмотря на исполнительность, на всякую ерунду див время находил стабильно.

Принесли бумагу и прочее. Что ж, раз к полезному не тяготеет, будет нагружен бесполезным.

– Задача такая, – сказал император, когда слуга удалился, – Перепишешь все три озвученные пункта по сто листов на каждый. Срок сдачи к завтрашнему вечеру. Не досчитаюсь хоть одного листа или увижу, что вместо нужного текста написан бессвязный бред – переписываешь наново в увеличенном в два раза объёме. И да, писать ты должен с человеческой скоростью, разумеется.

Див скривился, не оценив затеи. С обычной своей скоростью он бы не потратил и пары часов. С человеческой… В целом, можно попробовать соврать, наверное. Только… он посмотрел на собственный мундир. Ладно, Пустошь с ним! И так справится. Что, правда на фоне этой затеи по-быстрому получить плетью или розгами казалось не таким уж и плохим вариантом. Колчак это знал. Боли див не любил, но и не боялся, а вот скуку переносил крайне плохо. Именно поэтому о замене наказания мог и не мечтать. Оставалось только с тяжёлым вздохом взяться за перо.

– Могу спросить? – поинтересовался Александр через какое-то время.

– Валяй, – отозвался император, всё-таки возвращаясь к газете. Желтуха, как есть желтуха, судя по тому бреду про Георга, но всё лучше, чем весь оставшийся перерыв на дива смотреть.

– За что наказание?

Колчак с иронией вскинул брови, в очередной раз переводя взгляд с периодики на подопечного. Нет, вот честное слово, в кого такое дурное? Конечно, это скорее всего было очередным прощупыванием границ в попытке понять как далеко позволят зайти сковывающие шею ошейник и путы, но лучше бы молчал, ей-богу, умнее бы казался.

– За общую наглость, – в итоге изрёк правитель, – Но если тебе нужна конкретная причина, то считай, что за ворованные бутерброды.

– Они не ворованные.

– Александр, – строго, но без злобы произнёс колдун. Всё чаще он говорил с Демоном ни как с чертом, ни как с солдатом, а как… с неразумным ребёнком. Возможно зря? – То, что какая-то падла открыла тебе многообразие трактовок русского слова «одолжил», не меняет сути дела.

– И не «одолженные», – твёрдо заявил див, поднимая взгляд. Колдун насторожился, но вызова не последовало. Александр просто хотел доказать, что не врёт. Будто это имело значение, – Их для меня приготовили.

– О как! – воскликнул бывший адмирал, – Снова Нюра подкармливает? Как всегда с фирменным: «Такэ худэ, такэ худэ, шо страшно аж!»?

– Так точно, – подтвердил японёнок, откладывая первый исписанный лист.

Колчак хмыкнул. Ну и дамский угодник! Ещё немного и в сплетнях по делам сердечным он тем олухам сможет фору дать! Во всяком случае все сердобольные кухарки в округе уж точно его будут!

– Что ж, раз не воровал, то полагаю, ждёшь другую причину для наказания?

Чертёнок ненадолго задумался, после чего всё же покачал головой.

– Нет. Я понял за что. Тех офицеров вы бы наказали так же.

– Верно. И в том, что они своё получат, можешь не сомневаться. Если ты скажешь кто.

Император произнёс это максимально равнодушно, лениво даже. Фраза произнесенная между делом и не значащая будто абсолютно ничего. Но на самом деле, бывали моменты, когда на прочность проверку устраивали не только дивы.

Смешно. Смешно и абсолютно нелепо. Затея с мундиром ведь изначально ничего не значила. Простое средство, обычный маскарад. Колчак никогда не собирался лепить из него офицера. Даже сейчас несмотря на все книги, проверки и правила. Александр – див. Им был и им останется. Но любопытно, как далеко он сможет зайти.

Скрип чернил по бумаге затих, замерла перьевая ручка, а в голове Демона Шестого Неба вновь закрутились ясные лишь одному ему шестеренки. Через какое-то время он спросил:

– Вы приказываете мне рассказать?

Мужчина всё ещё изображал безразличие. И весьма успешно! Наконец-то удалось добраться до раздела анекдотов.

– А так не расскажешь?

– Нет, – твердо ответил див, после чего слегка нахмурился, будто выуживая что-то из памяти, – "Я не гнида. Своих сдавать западло".

Фраза неприятно царапнула по сердцу. Она так неестественно криво звучала в устах дива, что сразу было понятно – чужая. И долго думать чья именно тоже не приходилось. Ведь те, кто был на пароходе, возможно, и не умел красиво говорить, но видимо не всем из них была чужда честь.

Когда молчание затянулось, когда див уже подумал, что в очередной раз что-то сделал не так и теперь перепись трехсот листов заученных цитат станет наименьшей проблемой, ему на голову упало что-то тяжелое. И теплое. Демон Шестого Неба недоверчиво скосил глаза на хозяина. Это и впрямь была его рука.

– Молодец, – произнёс бывший адмирал, коротко потрепав Сашку по волосам, – Быстро учишься.

Див замер. Как реагировать он не знал, и даже в голове было пусто, потому что думать он не знал ровным счётом. Тяжесть исчезла быстро. Тепло нет.

– Не пойму, они, что ли с 1912 года новых анекдотов придумать не могут, – где-то послышалось бурчание императора и шелест газеты. Видимо он проверял дату на заглавной странице, – Ладно, надеюсь, они хоть тот про Филиппа оставили.

Демон всё ещё не шевелился. Смотрел в одну точку, не моргая. Казалось, прошла уже минута. Но чувство тепла не уходило. Александр рассеянно провел по волосам. Замер. Провел ещё раз. Озадаченно нахмурился и провёл снова, то ли приглаживая испорченную прическу, то ли стараясь смахнуть чужое прикосновение.

Глядя на его дурное лицо, Колчак хмыкнул.

«Эти твари не умеют ценить доброго отношения. Они понимают и признают только силу!» – фраза звучавшая из разных уст настолько часто, что лишилась авторства, смешавшись в голове какофонией голосов. Но делает ли это её правдивой? Силой пытались. Не сказать, что не работало совсем. Александр грызся, рычал, показывал зубы, но повиновался, лишённый выбора. Только как показал опыт с Москвой ушли они на этом не далеко. И внезапно с существом «не умеющим ценить доброе отношение» куда лучше сработал простой разговор. Да, див всё ещё был невыносим, его приходилось отчитывать, тягать за уши, учить, но это не вытрясывало душу. Уж точно не так сильно. Но можно ли было этому верить? Что если вся сговорчивость – обычная хитрость, притворство? Не стоит ли тогда придерживаться методов старых, проверенных? Просто бить посильнее. Сильнее… Однако каждый раз прикасаясь к чужой энергии, император не мог не задаваться вопросом: «А хватит ли ему самому сил тягаться?»

Когда Колчак трепал Александра по макушке, сознанием он потянулся к силе дива. Туда, где трепыхался, бился невыносимый жар, а сетчатку глаза выплавляет невыносимый и яростный свет.

Невыносимо было коснуться даже простой свечи. Печь, костёр, спичка. Обычный огонь. Он несёт боль столь нестерпимую, что даже у ребёнка хватает ума не тянуть к нему руки. Точно не дважды. И кем же тогда нужно быть вплотную подойти к раскаленной солнечной магме? Каждый шаг навстречу чужой силе отзывался в сознании криком ужаса. «Опасность!». Хотелось отстраниться, отпрыгнуть, убежать, разрыдаться. И чтобы прекратилось! Прекратилось! Прекратилось! Кожу жгло, она волдырилась, лопалась, опадая лоскутами, плавилась. Это была та сила, перед которой не было спасения. Перед ней склонялись моля о милости. Колчаку привыкшему к бесконечной тьме и холоду Арктики эта сила была абсолютно чуждой. Возможно, в глубине души она ужасала его больше, чем кого-либо другого. Но адмирал не привык ни склоняться, ни умолять.

Стараясь не выдать спешки, Колчак отстранился от силы дива. Та отпустила, но отступать не стала, будто замешкавшись на секунду.

Риск. Но разве он не оправдан? Тем более имя, мундир… Если на секунду просто предположить… поверить. Александр старался, чтобы их заслужить. Возможно, он, наконец, действительно понял, что значит дорожить чем-то.

Мужчина вздохнул, проводя рукой по ёршику собственных уже седых волос. Стареет. Он определённо стареет.

Государь бросил взгляд на часы. Перерыв закончился. А у прислуги в это время вроде бы начинался обед.

– Иди на кухню и нормально поешь, – бросил он диву, поднимаясь из-за стола беседки, – А то на этой своей сухомятке совсем желудок посадишь. Допишешь потом.

– Не пойду. Там сегодня гречка с молоком.

Стоило огромных усилий подавить страдальческий стон. Наша песня хороша начинай сначала!

– Ты оборзел?

– Никак нет, – не моргнув и глазом ответил див, – Я просто такое не ем.

– Угум. Мне на кухню твои предпочтения передать?

До того как чёрт успел открыть рот и не важно для того, чтобы усугубить или же наоборот попытаться спасти ситуацию, ему по лбу прилетело газетой.

– У тебя там негде не треснуло?! Сначала терроризируешь кухню, сжирая всё, что плохо лежит, а теперь нос воротишь! Ешь, что дают и не паясничай!

– Понял, – буркнул див.

– По форме ответ!

– Так точно!

– То-то же, – зло тцыкнул адмирал, – И чтобы не сухомятничал больше. Увижу ещё раз с бутербродами – уши оборву. Понял?

Александр насупился, но припираться с хозяином не стал. Во-первых, наказания за неподчинения ему на сегодня и одного довольно. Во-вторых, и стоит отметить, что эта причина была, пожалуй, даже более весомой, вошедший в воспитательный раж Колчак вполне мог обещанное и исполнить. В конце концов, офицер, тем более офицер старшего состава — это человек слова. Бывший адмирал был явным тому доказательством. Тем в принципе своему диву и нравился. Только собственные уши ему нравились больше. Да и бутербродам, симпатия к колдуну, откровенно говоря, проигрывала.

– Александр Васильевич, а перед тем как уйду, могу спросить? А что вы всё-таки думаете о ситуации с принцем Дэвидом? – и до того, как хозяин вновь принялся отчитывать его за постыдный базарный трёп, Александр прищурившись добавил, – Если не из сплетен.

Император замер. Тело в мгновение закостенело, будто его закинули в прорубь с ледяной водой.

– Марш на кухню.

– Ваше Величество, вы чего? – японёнок тоже несколько опешил, почувствовав внезапную перемену в настроении правителя.

– Марш. На обед.

В этот раз ни споров ни ответа не было. Александр просто подскочил и поспешно посеменил в сторону кухни.

В голове же Колчака бушевал шторм. Что это вообще было? Это его «не из сплетен»? Неужели Сашка… читал донесения разведки? Ведь не может же быть такого совпадения, что буквально сегодня на стол императору положили доклад с пересказом споров парламента касательно наследника короны Соединенного Королевства и тут же див столь настойчиво стал поднимать эту тему. Ещё и эта его фразочка. Нет, конечно, он мог просто уцепиться за газетную статью, пристать к из-за «волнения» о судьбе британского «коллеги» и логично предположить, что хозяин, как император, знает больше журналистских прохвостов, но… Что если нет? Что Колчак должен сделать, если окажется, что нет? В голову пришёл только один ответ.

– Александр, – глухой, хриплый мужской голос окликнул дива, когда тот практически исчез из поля зрения. Тот моментально замер и обернулся, на застывшего мраморным изваянием, памятником отчаянной решимости хозяина. Он часто видел адмирала таким. И никогда в этом не было ничего хорошего, – Веди себя благоразумно.

Див медленно кивнул. Услышал. Но понял ли?

Смертельное испытание. Практика, которую использовали ещё во времена Канцелярии, для наказания особо провинившихся казённых чертей. Участь, что хуже обычной смерти. Бесчеловечная, жестокая. Дива считай плавили заживо не оставляя ни единого шанса выжить. С Александром он естественно не собирался доводить всё это… до конца. Как ни крути Демон Шестого Неба всё ещё был ему нужен, но спустить ему с рук чтение секретных данных, неважно из каких целей, Колчак не мог. Если бессильно слово, если до него не достучаться плетью, то… Бывший адмирал скрипнул зубами. Только бы Александр его понял.

Внезапно порыв холодного ветра коснулся мерзкими ледяными пальцами шеи, заставляя поёжиться, покинуть чертог собственных мрачных мыслей. И когда пелена задумчивости спала, мужчина поймал направленный на него взгляд. В некотором отдалении, окружённая щебечущими фрейлинами, прекрасной скульптурой из чистого льда стояла императрица. Софьюшка… Суровая. Прекрасная. Губы императора расплылись в счастливой улыбке и не удержавшись он широко махнул ей рукою, как делал раньше, когда в юности они выискивали друг друга среди шумной толпы гудящего порта, когда несмотря на всех вокруг их взгляды стремились только друг к другу. Но в этот раз не было смеха и несущегося навстречу стука каблучков. Не было крепких объятий. В этот раз супруга даже не улыбнулась ему в ответ.

***

Весеннее тепло столь обманчиво, и даже в апреле могут случиться заморозки. Но в эту ночь Омск накрыл настоящий град.

– Ты спятил!

Вслед за яростным криком ему в лицо полетела подушка. Колчак не шелохнулся, не попытался отойти, но та всё равно с пугающе жестокой скоростью пролетела мимо. А вот слова попали в сердце.

Но императрица не видела сколь метко разил её выстрел, а потому вцепившись себе в волосы, она взревела раненным зверем от досады. А возможно, наваждение рассеялось и то было от ужаса осознания содеянного. В любом случае она устало осела на кровать и спрятав лицо в ладонях застенала неупокоенным призраком. Протяжно, горестно выводя лишь одно слово:

– Спя-я-я-ятил, – всхлипнула она, – Спя-я-ятил.

Колчак прикрыл глаза. Сердце сжималось от боли. Софья будто и не сознавала, что безумным сейчас выглядел совсем не он.

***

В Петербурге стоял на удивление погожий день, хотя обычно в октябре солнце паковало чемоданы, предпочитая в преддверии всё более жестоких холодов переехать куда-нибудь в «южное имение» и засидеться там до мая. Редкая удача его поймать. Но они сидели мрачнее тучи. Девушка нервно теребила платок, сжираемая волненьем, юноша же время от времени помешивал кофе не решаясь отпить. Он не столько был заражён мрачным предчувствием своей зазнобы, сколько просто не считал уместным сейчас улыбаться. Но внутри его душа пела. Ведь это было их первое свидание.

Первое свидание вне стен Академии, без надзора наставников, без неуёмных друзей и даже без внимания вездесущей chaperone. Ради избавления от последней им пришлось лишиться даже собственных лиц.

Вчера, в вечер перед встречей, в поместье Колчаков доставили письмо. Удивительно, но прибыло оно с аверинским Анонимусом. Фамильяров с посланиями просто так не гоняли, а потому вдвойне удивительно было то, что искал он не главу семейства, а в один миг, снаряженный амулетом сокрытия, постучал в окно комнаты Александра. Тот, увидев это, подумал, что спит. В конце концов, писать ему мог только Филипп, а тот, как человек способный в лицо со всей откровенностью послать в далёкое пешее самого императора, лишней скрытностью, естественно не страдал. Но если не он, то кто?

Ответ оказался проще: Софья. Девушка, писала, что им с Колчаком нужно встретиться как можно скорее без лишних ушей. К посланию она приложила амулет меняющий внешность, в деталях описала созданную для себя личину, а также просила передать Анонимусу записку с назначенными датой, временем и местом встречи. Кроме этого к конверту был прикреплён небольшой лист. И вот он как раз уже был от Филиппа.

«Софа́ отказалась признаться, что там между вами стряслось, но, Саш, я тебе умоляю, не наделай глупостей. На неё полагаюсь молча, за тебя же поставлю свечку. Надеюсь за здравие, а не упокой.»

В стиле Филиппа. Обидно и оскорбительно. Но волнение друга можно было понять. Чародейство хоть и не представляло той же опасности, что и колдовство, но если бы парочку поймали, то всё равно бы по головке не погладили.

И вот они сидели в одной из студенческих столовых – всё, на что хватило денег с подработок Колчака, который родительских денег на ухаживания принципиально не брал, – взволнованные и встревоженные каждый по-своему. И вот, глубоко вздохнув, Софья наконец-то заговорила:

– Я должна Вам кое в чём признаться, – ещё один вздох, как перед шагом в холодную прорубь, – Сегодня мою сестру доставили в больницу Всех Скорбящих, – бесцветный голос, тихий шёпотом не поднимая глаз. И бегло, пока он не успел выразить соболезнования, ещё одна фраза: – Туда, где несколько лет назад скончалась моя матушка.

Он опешил. Такие новости огорошивают всегда. На них не знаешь что ответить, кроме естественно банального «Мне жаль», но то ли хотела услышать девушка? За тем ли назначила встречу столь тайную, овеянную мрачным тяжёлым чувством. Найтись Александр не успел. Софья резко подняла на него взгляд, наполненный влагой и лихорадочным блеском:

– Вы знали? Прошу, ответьте, знали ли Вы?

Больница Всех Скорбящих не обычное учреждение. Там занимались людьми у кого пострадало не тело, а разум. Часто её подопечных с брезгливым пренебрежением называли умалишёнными. Безумцами. И естественно не было ничего хорошего иметь родственников в её стенах. Колчак понимал переживания девушки. Возможно, на его месте другой предпочёл бы ответить, что знал, дабы успокоить. «Я знал, а потому это не изменит моего к Вам отношения». Однако Александр не хотел ей врать:

– Нет. Мне не было об этом известно.

Софья моментально сникла.

– Вот как… – откликнулась она, с каждым словом её голос становился всё глуше, словно чародейка с каждым словом погружалась под воду. И собственная откровенность утаскивала её лишь глубже. А обманывать не хотела. Не его. Не в этом, – Я… Думаю, Вы понимаете, что никто не может дать горантии, что однажды меня не постигнет та же судьба. И поэтому я… всё пойму. Чтобы Вы не решили.

– Не понимаю, что я должен решить, – попытался он улыбнуться. Саша хотел ободрить чародейку, но впервые, слова, что обычно подбирались так легко, приходилось нащупывать в потёмках собственного разума, – Ведь, то, что с Вашими родственниками приключилось подобное горе не значит, что оно непременно настигнет Вас.

– Но я уже пыталась застре…

– Хватит, – произнёс Колчак, не узнав своего голоса. Он никогда не говорил так с ней. Но теперь слово ухнуло камнем в колодец, и этот глухой бескомпромиссный звук мурашками сбежал по спине, моментально ставшей холодной и липкой от пота.

Он испугался. Впервые в жизни он испугался. Ведь до этого… У офицера не так много путей, если посмотреть. Выйти победителем или умереть с честью. И Колчак с самого начала знал, бросаясь в любой бой: его ждёт одно или второе. И эта простота, ясность… успокаивала. Давала силу и отвагу, ведь всё равно хуже смерти не будет ничего, а потому подойдя к ней, максимально близко стоило ли бояться собственных спасительных затей лишь потому, что кто-то зовёт их безумными? Но… почему же теперь так страшно? Страшно просто услышать. И осознать, что ты бессилен. Юноша скрипнул зубами.

Резким движением, достав что-то из кармана, он положил это на стол. Накрыл предмет рукой возлюбленной, а её накрыл своей ладонью не позволяя отстраниться. Девушка слегка сжала небольшую коробочку. Её глаза расширились в восторге и ужасе. Ведь не требовалось никаких слов, чтобы понять, что именно там было.

– Я купил его сам. Да, оно не подойдёт для официальной церемонии, там будет фамильное, от матушки, но это… – теперь он ненадолго взял паузу, собираясь с мыслями, – Оно простенькое, но я купил его сам. Потому что ты моя жена. И это моё решение. Ни семьи, ни кого-либо другого. И если ты согласна его принять, если согласна стать моей женой, то я никогда не отступлюсь и не откажусь. Чтобы не случилось.

На мгновение всё замерло, затихло. Александр на мгновение сжал руку девушку сильнее. Ещё немного и было бы до боли, но он отпустил.

– Я приду сегодня вечером, – сказал он, вставая из-за стола, – Всё это я хочу сказать глядя в твоё лицо. И получить ответ, когда ты будешь смотреть в моё.

Столовую он покинул первым, оплатив счёт и оставив денег сверху на случай «если девушка захочет что-то ещё». И действительно пришёл к ней домой вечером. Они говорили, говорили. В итоге он засиделся у девушки до глубокой ночи и вёл себя с ней «по-рыцарски благородно», и… он услышал её заветное, робкое «да».

***

И вот теперь всё обернулось… так. Какое-то время жизнь супругов Колчак была по-своему прекрасна. Женились по любви, самозабвенной, пылкой. Ради неё Софья с многим мирилась. Неслась на север в собачьих упряжках, ждала с войны, из плена и каждый раз неслась на край земли холодной, дикой и всё ради одной лишь встречи. Она была сильной женщиной. Возможно, в чем-то не менее безрассудной, чем он. Однако в какой-то момент… она не выдержала. Даже для Софьи невзгод стало слишком много и каждый раз, когда они переполняли её тревожный разум, обычная нервозность выливалась в скандал невиданной силы, грозящий потопить Колчака в холодных водах разочарования и гнева. И сейчас эта буря без остатка смыла ласковый и тёплый день.

– Родная, ну что ты разбушевалась? – с усталой улыбкой вздохнул мужчина, делая шаг навстречу.

Это не могло продолжаться долго. Чародейка, наверное, просто перенервничала. Ещё и эта весна.

Однако Софья вновь вскинулась озлобленной кошкой.

«Не смей!» – читалось в её злобном взгляде, – «Не смей делать вид, что это ерунда!». Она смерила мужа взглядом. Тот покорно замер в ожидании. Бессилие. То юношеское бессилие настигало его вновь и вновь. А вместе с тем вина. Ведь Софья изначально не просила от него многого. Становясь женой боевого колдуна женщина понимала, что не получит семейной идиллии. Сознавала, что супруг никогда не будет принадлежать ей одной. И она готова была уступить. Одной единственной женщине: России. Смирилась с извечной любовницей: Арктикой. Но потом появилась Тимирёва. И даже тогда женщина не закатывала скандалов. Пронесла всё с молчаливой стойкостью жены офицера. Тогда Колчак ей был благодарен. Сейчас, думает, что лучше бы она тогда кричала.

Постоянный стресс сделал состояние императрицы нестабильным. И пусть никто и никогда не смог бы об этом узнать, ведь Софья бы скорее умерла, чем позволила себе потерять лицо, но временами, оставаясь наедине с супругом, она впадала во власть странных, тревожных идей.

– Ты действительно не видишь… – прошептала она после долгих минут молчания. Пару шагов назад и Софья вновь обессиленно упала на кровать, – О Боже, Саша…

Император вздохнул.

– Ласточка моя, ну что я должен был увидеть? Всё хорошо, Сонюшка. Сегодня всё было хорошо, – говорил он ласково и безнадёжно, как делают это с впавшими в истерику детьми.

Сначала этот его тон выводил императрицу из себя. Теперь она просто смирилась. Смирилась с тем, что они всё ещё спят в одной кровати, но не вместе. Ведь теперь она была для него лишь этим: беспокойным ребёнком, за которого он несет ответственность.

Господь! Храни империю! Храни её единственного наследника! Ведь сам император не в состоянии этого сделать!

– Чудовище, Саш. Его ты должен был увидеть. Чудовище, которое ты сам вызвал.

Колчак за спиной сжал кулаки. Сказывалась усталость, ибо он с трудом сдержался от ёрничества, мол, с Александром он виделся весьма часто, ведь это недоразумение и дня не может без проказ. Но разве она заслужила выслушивать его колкости? Нет. Софье было тяжело. Всегда было. Он должен быть ей поддержкой. Хотя бы сейчас действительно быть ею мужем.

– О-о-о, не-ет. Не смотри. Не смотри на меня так! – вновь взвилась женщина в этот раз в приступе гнева сметя с прикроватного столика ночник.

Колчак метнулся к ней, сгребая в объятия, пытаясь оградить от осколков. Она заколотила своими маленькими кулачками по его широкой груди, затрепыхавшись, запутавшейся в силках птицей.

– Не трогай меня! Идиот! Слепец! Безумец!!!

Женщина быстро выдохлась. И хоть её до сих пор трясло от бессильной злобы, вырваться она больше не пыталась. Лишь тяжело дыша, глотала злые слёзы, так и не выступившие на воспалённых, сухих глазах.

– Ты видел себя в саду, Саш? – голос дребезжал от напряжения, – Ты отчитывал его за бутерброды. За бутерброды. Дива!

А. Так вот в чём дело. Узел внутри немного ослаб. Недопонимание. Простое недопонимание. Всё решится. Им просто нужно поговорить. Всегда нужно было… просто поговорить. Так почему никогда не хватало слов? – Душа моя, ты не слышала всего. Там ведь не в этих треклятых бутербродах дело было…

– Да плевать, Саша!!! Речь не про то, за что ты его ругал, а про то как ты это делал! Ты его как ребёнка отчитывал, но он… Оно! Оно даже не человек! И оно изводит весь дворец, а ты его лишь за уши тягаешь!

– Но не хвататься же мне каждый раз за плеть, – устало возразил бывший адмирал, – Даже для дива чрезмерно ходить с рассеченной спиной из-за украденного пирожка.

– Как давно ты виделся с Володей? – внезапно сменила тему императрицу.

И не сказать, что мужчину это утешало. Он понимал, что истерике ещё далеко не конец. Мысленно вздохнул. Терпеть. Он должен был терпеть. Ведь свой шанс не допустить уже потерял. О Боже, почему Филипп ему тогда не врезал? Он заслужил. Тысячу раз заслужил.

– Ты подарил этой твари мундир. Флотский мундир, – голос императрицы дрожал от едва сдерживаемых рыданий, – Скажи честно, ты гордишься им? Гордишься этим грёбанным чудовищем, но не собственным сыном!!!

Собиравшийся возразить Колчак как итог смог лишь досадливо скрипнуть зубами. Отвёл глаза. В комнате повисла звенящая тишина. Что бы не происходило Софья Федоровна никогда не позволила бы себе по-настоящему зарыдать. Она жена офицера. И своё выплакала уже давно. А Александр не знал, что ответить. Снова. Ведь он любил сына. Действительно любил. Но поводов для гордости Владимир не давал. Скорее для тревог. Не то, что Демона передать, порой Колчак тревожился сможет ли наследник престола банально окончить Академию. Его успокаивали, говорили, что он слишком строг к мальчишке. Даже Филипп. И бывший адмирал старался поверить. Ведь Аверин уж точно не из раболепия и не из лживой попытки утешить говорил. Однако даже если так, колдун из его сына всё рано мягко сказать не выдающийся. И как бы не старался, гордиться сыном император не мог. Софья это чувствовала. И болело ей из-за этого. Настолько, что вот, надумала себе ерунды.

– Милая, ты всё не так поняла, – с улыбкой выдохнул мужчина. Мозолистая рука мягко легла императрице на макушку, с нежностью проводя по гладким темным волосам. Женщина обессиленно уткнулась ему в плечо, – Этот див теперь в некотором смысле мой фамильяр. Он не может ходить в рванье. А то что мундир именно флотский, так, а во что мне его ещё рядить? Не в форму же танкиста. Странно будет. Снова себе столько всего надумала… Глупенькая, – мягко выдохнул он, целуя супругу в висок.

– Не выдумала, – упрямо повторила Софья, – Просто ты больше не видишь в нём чудовище, Саш. Но я не выдумала.

Как обычно, скандал закончился ничем. Оно просто слишком устала, чтобы продолжать склоку, чтобы продолжать попытки до него достучаться. Однако Колчак не отрицал её правоты. В одном. Как и говорила чародейка, он действительно больше не видел в Сашке чудовища. И драматизма в сим факте не видел также. Ведь то, что Демон Шестого Неба больше не казался монстром, вовсе не означало, что Колдун забыл о его сути. Нет. Колчак прекрасно помнил кто Александр такой.

Во всяком случае, ему казалось, что помнил.

Бурьяном поросшая душа

Май накрыл грозами. Не теми секундными капризами природы, что ворча раскатами грома, касались лица неизменно тепло, ласково, дождями омывая природу, душу от зноя, усталости и пыли. За ними оставалась чистота, свежесть, ими хотелось дышать.

Сейчас же стеной стояли ливни. Хлестали по щекам, драли кожу больно, до крови, жестокой рукой обрывая зелень, цветы, бросая, втаптывая в грязь.

Разъедало коррозией ручьев фундамент и без того непрочный, замешанный на крови и пепле. Казалось вот-вот рухнет. А там вспыхнет, никаким ливнем не спасешь. Опереться не на что. И не на кого.

– Шпионов поймали. Ныне они содержаться в… – голос шефа жандармов неприятно отчётливый, громкий долбил в виски чеканным шагом марша.

Император помнил стук сапог, помнил, как под ними разлеталась пыль. Пыль. Пыль. Пыль.

Восемь. Шесть. Двенадцать. Пять. Двадцать миль на этот раз.

Три. Двенадцать. Двадцать два. Восемнадцать миль вчера.

В голове непроизвольно всплыли строки Киплинга в переводе весьма вольном, но цепляющем, чувственном. Ещё и с хорошей декламацией. И всё же Колчак удивился, что запомнил их столь хорошо. Как и лицо читавшего их на одном из офицерских вечеров парнишки. А ведь память в последнее время подводила.

В горле пересохло. Черт, почему именно сегодня он забыл попросить принести графин с водой?

– Понятно, – тяжело выдохнул Колчак, массируя переносицу в надежде хоть немного унять пульсирующую в висках боль, – Сознались?

– Нет, но… этого ведь и не надо? Для казни доказательств достаточно.

Государь попытался отвлечься. Сфокусироваться на том, как неумолимо барабанит в окно дождь.

Тук тук тук тук тук тук тук.

Каждая капля свинцовой пулей вколачивалась в висок. Не получилось. Лишь само существование воды дразнило сознание. Во рту пустыня. Только и надо распахнуть ставни и перевалившись через подоконник подставить лицо нещадным каплям. Пусть бьют по щекам, пусть саднит, лишь бы уже напиться. Но нельзя показывать слабость. Нельзя. Дьявол, вот бы этот бесполезный клоп уже ушёл.

– А Вам лишь бы кого казнить, шеф жандармов.

Юношеский голос, раздавшийся из-за левого плеча командира отдельного корпуса, заставив того гневно скрипнуть зубами.

Александр входил в комнату бесшумно, будто кот и часто это заканчивалось криком, визгом перепуганных вусмерть министров. Они шугались его будто от дьявола, даже не подозревая того, насколько близки к истине.

То, что жандарм даже не отшатнулся, делало ему какую-никакую честь.

Александр скуксился, явно разочарованный. Будто бы питавшийся чужим страхом див ощущал досаду, когда приходилось отступать ни с чем. И все же приходилось. Безобразничать в открытую не мог, давил лейтенантский мундир.

– Лучше бы сведения из них достали, – произнес Демон Шестого Неба с укором, за что заслужил от служащего испепеляющий ненавистью взгляд.

– Ваше Величество, я настаиваю, что присутствие этого юноши абсолютно…

– Продолжайте свой доклад.

Колчак не собирался выслушивать его гундеж. Претензии к присутствию Александра не имели никаких оснований, поскольку первых пяти минут доклада хватило, чтобы понять: ничего важного ему не сообщат. Просто продолжат тратить его время в попытке выслужиться и убедить, что «маленькая показательная казнь» улучшит настроения в народе.

Чтож… Теперь он понимал почему Романовых постигла такая судьба.

Тихий звон графина и плеск воды, появившийся у самого носа стакан. Колдун скосил взгляд на дива. Тот изображал благопристойную почтительность, но самого аж распирало от гордости и это чувствовалось.

«Ну? Я молодец? А? А? А? Признайте, что я молодец!» – читалось в раскосых глазах.

Колчак ухмыльнулся и, принимая стакан, кивнул, то ли в благодарность, то ли подтверждая, что в этот раз див и впрямь молодец. Чудовище мелкое. Обидился все-таки, что хозяин ему вечно Анонимуса в пример ставит. Наблюдавший за этой картиной шеф жандармов брезгливо поджал губы. Едва заметно. Однако существуют жесты, мимика, что тебе вонзают в спину тонкими шпильками светского упрека, а потому их приходилось узнавать по едва обозначенному движению, непроизвольному сокращению мускул. А потому, что толку с этого «едва»?

Почему только всем этим полудохлым кабинетным крысам так охота принять императора за идиота?

– Хотите что-то сказать, господин генерал?

«Бум!»

Командир отдельного корпуса вздрогнул. Бывший адмирал впечатал стакан в столешницу, будто давя жука. Но по направленному на него взгляду жандарм понял: этим «жуком» был он.

– Нет, Ваше Величество, – охрипшим голосом произнес мужчина, – Никак нет.

Трус.

Император прокрутил стакан, размазывая невидимое насекомое. Генерал ощутил, как скрежещут его позвонки. А ведь Колчак практически зауважал этого человека. Пусть и на толику, но большинство и того не заслуживали. Если бы только у жандарма хватило смелости высказать всё в лицо… Но мужчина предпочел как и прочие обсуждать за спиной. Ничего. Государь и без него знал, о чём все говорят.

Японенок сильно изменился. Вырос, раздался в плечах, кожа практически утратила желтизну. Лишь глаза остались такие же раскосые. Но он не просто быстро менялся, теряя восточные черты, а с пугающей скоростью делался на Колчака похож. Больше, чем просто внешность. Взгляд, походка, выправка. Тяжело увидеть в подобном случайность.

« – Как думаешь, чей выродок?

– Ясен хрен Тимиревой.

– Да не-е-е. Глаза видал? Больно узкие.

– Думаешь от японки какой?

– А почему нет?

– Да как же? Император же вроде Тимиреву…

– Угу и императрицу он тоже когда-то "вроде", а там сам знаешь как вышло. Я тебе говорю, мы этих государевых цыплят по осени считать заперчимся.»

Для всего дворца Александр стал плодом случайной связи, который Колчак по тем или иным причинам решил оставить при себе, планомерно продвигая по службе. В этих слухах была проблема, они привлекали к «молодому лейтенанту» лишнее внимание и слишком многое ставили под угрозу. Совет естественно уже искал решение. А пока адмирал собирался использовать людскую глупость в своих интересах.

Император скосил глаза на Демона Шестого Неба. Тот расплылся в ухмылке, безошибочно считав свою любимую команду: «Фас!».

– Жаль, – издевательски протянул юноша, – Я думаю, Его Величество с радостью бы послушал, что Вам удалось узнать от этих революционеров. Ой! Совсем забыл, что ничего.

Шеф жандармов побагровел от столь неприкрытой провокации.

– Да как ты!..

– Молчать, – коротко оборвал зарождающуюся ссору император. Под тяжестью его голоса оба потупили взор, – В наше неспокойное время у Жандармерии так много важных дел, – могло показаться заступничеством. Да вот только продолжением следовало невысказанное: «…например, выяснять кто с кем спит», – Поэтому дабы облегчить Вашу работу этих двоих заговорщиков я возьму под личный контроль. На этом можете быть свободны. Если более нечего доложить.

Доложить – нет, но пылающие гневом глаза выдавали как многое хотелось сказать. Впрочем, и в этот раз командир отдельного корпуса предпочел смолчать и, поклонившись с сухим: «Честь имею!» – удалился из императорского кабинета. Бывший адмирал слышал, как гневно гремят в коридоре его шаги. Когда и те стихли мужчина позволил себе устало вздохнуть, слегка откинувшись в кресле. Ведь из-за нового положения и Колчаку очень многое оставить при себе. Однако, даже так Бестужев прибежит с жалобами, что из царского кабинета все министры выходят в истерике. А лучше бы скорее заканчивал эти свои расследования «служебных несоответствий» всех этих болванов.

– Вышвырнуть, – прохрипел колдун, залпом осушив стакан воды, – К чертям собачьим вышвырнуть.

И это ещё выписанный из столицы состав! «Лучшие умы империи» состоящие при государе! А, впрочем, вспоминая как прошлый кончил… А эти свиньи до сих пор и думают лишь о том как бы утопить другого в говне, самому взобравшись повыше. Это в столице-то! Страшно представить, что на местах творится. И теперь всю эту присохшую намертво грязь от империи предстояло ему, человеку, кто был в политике абсолютно не сведущ. Думал, не пригодится, а оно вон как вышло.

Ладно, с этим была возможность разобраться позже, но пойманные революционеры… Задавить большевистское движение на корню не вышло. Остатки красной армии затаились и теперь, зализав раны, судя по всему, готовились нанести новый удар. Они не идиоты, чтобы дать императору возможность перевести дух. А значит времени мало. Значит, Колчаку нужно было найти того, кто вытянет из шпионов информацию. Быстро.

Див непривычно притих. Лишь смиренно подлил хозяину воды. Задумался. Либо уже принял решение и чего-то ждал. И когда колдун провел ладонью по лицу, сдавшись самостоятельно решить, Демон заговорил:

– Ваше величество, – слова взорвались в голове мужчины подобно сверхновой, заставив скрипеть зубами от боли, – Могу я выдвинуть предложение?

Сплетни в определенной степени делали своё: благодаря им Александр стал восприниматься как лицо доверенное и близкое. Никто бы не удивился, услышав их разговор. Однако если див обратился к хозяину по ментальной связи, то ничего хорошего ждать не приходилось. Но тем не менее бывший адмирал дал отмашку.

«– Ты и впрямь его слушаешь? – несколько напряженно спросил Филипп, передвигая коня на Е5.

Колчаку ничего не оставалось кроме как пожать плечами, ответить слоном на В7.

– Не особо. Он определенно уже лучше понимает современный мир, но будто бы до сих пор в общих чертах. В политике важны детали, – очередной стук движения фигур. Сторона белых, за которую играл император, лишилась ферзя. Неприятно, – Однако, порой из его затей выходит толк.

– Не знаю, Ваше Величество. Мне это не слишком нравится.

– Боишься захвата?

Не став лукавить Аверин кивнул, с каким-то отсутствующим взглядом наблюдая, как его армия лишается очередной фигуры. Колчак не слишком весело усмехнулся. Он прекрасно видел, в какую ловушку заманил его друг. И сдал партию. Ведь теперь его волновала совсем другая игра.

– В таком случае мы в ещё большей заднице, чем ты постоянно говоришь. Потому что единственными, кто заботится о стране, оказались ты, я и пытающийся захватить меня див.

Легким движением руки, император повалил своего короля на доску, принимая поражение.»

– Разрешите мне поглотить этих людей, – голос Демона вновь загудел в голове, разрывая её изнутри и выдергивая из воспоминаний, по-своему приятных в отличие от этого… идиотского разговора. Император уже собирался огрызнуться, что див видимо давно не получал пресс-папье по лбу, раз решил подобным дурным образом дразнить его мигрень, но Александр продолжил, – Таким образом я смогу предоставить в Ваше распоряжение их память.

Минуты тишины. Приятной, абсолютной. С тех пор, как див стал всё чаще обращаться к нему мысленно, император начал по-особенному ценить кратковременное беззвучие мира. Но сейчас не спасало даже оно. Колчак с тихим стоном прикрыл ладонью глаза. Александр молча направился к одному из кабинетных шкафов, а когда вновь подошёл к столу, то что-то всыпал во всё ещё наполовину полный стакан. Вода зашипела.

– Что это? – устало спросил мужчина.

– Обезболивающее.

– В глаза смотри, – потребовал монарх, отнимая ладонь от лица.

Див с шумом втянул воздух через моментально заострившиеся зубы. Столкновение энергий импульсом тока пронзило позвоночник. Потребовалось пару мгновений, дабы взять себя в руки.

– Это обычное обезболивающее, – ровно проговорил чёрт, – Не представляющее опасности вашему здоровью и жизни, в безопасной для вас дозировке.

Лишь после этого император залпом осушил стакан. Див тут же наполнил его снова.

– Знаете, если у вас внезапно оторвётся тромб, мне с вашего внутреннего кровотечения никакой радости не будет, – несколько оскорбленно пробурчал див.

Колчак усмехнулся. Вы посмотрите, какая тонкая душа! Хотя бывший адмирал и сам понимал, что травить его Александру резона мало и всё же не мог демонстрировать слишком много доверия к своему "фамильяру". Несмотря на укрепившуюся связь колдун не мог списывать Демона Шестого Неба со счётов и ему того же позволить не мог.

– Касательно тех двоих, – произнёс Колчак, возвращая разговор в нужное русло, – Справишься?

– Сразу двоих – вряд ли, но если по одному, то должно получиться.

Благодаря лекарству в голове действительно прояснилось. Стало легче дышать. А главное думать.

И первая мысль – нет. Невозможно. Доверить Александру подобное слишком большой риск. Император и без того слишком явственно ощущал как холодит затылок дуло ружья, готового в любой момент вышибить ему мозги, стоит лишь оступиться. И не мировое содружество, ни Англия с Францией, ни большевики, а его собственный Совет спустит курок. Ведь каким бы колдовским могуществом император не обладал, действовать без согласования не мог. А они никогда не одобрят…Страна ведь не может вечность жить по законам военного времени, дающим карт-бланш на открытую жестокость.

Значит по-старому: тайная полиция, пытки… При должном упорстве вода любой камень сточит. Только вот, сколько на это уйдет? Неделя? Месяц? А есть ли у него это время? А быстрее из этих не выбить. Идейные видать попались.

Значит дивы Управления. У них больше опыта в сохранении памяти преступников и они лучше знают, что именно там искать. Вопрос только как преподнести подобное общественности. Спровоцировать побег и сожрать в следствии сопротивления при задержании? Неплохо. Да только дождешься от этих. Парни едва ли не хитрее чертей. При задержании рванули в людное место и только там, на виду десятков глаз смиренно сдались. Попробуй там их сожри, сразу поднимется вой: «Буржуи! Колдуны! Тираны!». Такие и сейчас рыпаться не станут. Всё стерпят и своих дождутся. А если отдать приказ поглотить без благовидного предлога, то выходит государственной тайной. И есть ли в Управлении хоть один человек, кому император мог ее доверить? Пытался вспомнить, но перед лицом только морда шефа жандармов. Рожи министра финансов, путей сообщения… Нового государя окружали одни и теже лица. Одинаково бесстыдные. И никому из них император доверять ни мог. Ни здесь, во дворце. Ни там, в Управлении.

Колдун постучал пальцами по стакану. Лёгкий звон разнёсся по кабинету. Думать. Нужно думать.

Александр вновь долил воды. Колчак усмехнулся:

– А говорил, что мыслей читать не умеешь.

– Не умею, – подтвердил Демон Шестого Неба, – Просто я очень догадливый и способный.

Как обычно. Сама скромность.

– Сам себя не похвалишь – никто не похвалит, да?

На секунду сквозь образ вышколенного офицера проступил… прежний чертёнок. Нахохлившийся и надутый, на лице которого явственно читалось: «Угу, дождешься от Вас хоть слова доброго». Но вслух же, глядя в глаза произнёс:

– Не похвалы да наград ради, Ваше Величество.

Император улыбнулся.

– Можешь идти.

Посетителей на сегодня больше не планировалось и Колчак хотел побыть один. Див не стал настаивать. Ни на своей идее, ни на присутствии. Возможно, понял, что они с правителем в одной лодке. Вряд ли, конечно. Но спасибо уже на том, что сейчас, смиренно поклонившись, покинул комнату, оставив Колчака один на один с пустотой, своими мыслями и с часами, неустанно напоминавшими: времени у тебя нет.

Тик-так.

***

Клац. Клац.

Каблуки кованых армейских сапог стучали по холодной кладке ступеней каземата. Тишина совместно с тьмою заставляла особо остро ощущать всем телом каждый звук: шебаршение крыс по углам и треск соломы из проминающихся под тяжестью грязных, истерзанных тел подстилок. Где-то капала вода, источая зловонную сырость. Казалось, замри он и ощутит, как множится, дышит плесень. Но времени не было. Он и так слишком рисковал. Без спички, без лампы, без свечки. Колчак продирался практически наощупь. Но лучше так, чем позволить огню выхватить случайную деталь.

Раз. Два, три. Сопровождающая императора тень остановилась напротив нее. Третья из десяти камер, возведенных во временной резиденции из военных нужд. Они есть сейчас. А позже? Превратятся в обычный подвал. Особняк отойдет в дар. Может даже Филиппу. Ему понадобится дом в столице. И никто не узнает о том ужасе, что творится здесь.

Лишь Александр останется вечным свидетелем.

И укором.

Колдун поднял на дива глаза. Он различал лишь силуэт. А Демон? Различал ли он взгляд? Тень лишь слегка склонила голову в сторону камеры, призывая государя к действию. Бывший адмирал достал ключи. Провёл кончиками пальцев по ледяному металлу, чувствуя острые края замочной скважины. Ещё чуть-чуть и порезаться. Тут двери не открывались тихо. Но жуткий скрежет чугунной громадины не заставлял даже вздрогнуть. Здесь люди исчезали. Вот так средь ночи, без лампы, без свечи, без спички. Без вопросов.

Однако завтра они непременно возникнут.

Шеф жандармов определенно обнаружит одним из первых. Бесспорно, после сегодняшней выволочки он уже вызверился на подчиненных, но вряд ли упустит возможность в последний раз поиздеваться над теми кого несомненно назначил в первопричины своего провала. Вызовет ли он Управление, обнаружив побег двух колдунов? Хах, смешно. Этот слизень поставит под удар империю, но не себя, не свою карьеру, которая как эта погань думает у него ещё есть, и вряд ли поймёт, что ничто не закопает его также быстро, как молчание. Бестужев ведь найдет, что по отчётам были пленники и – оп! – не стало.

Что же ему, императору, лучше сделать? Просто смолчать позволив делам идти своим ходом? Заработался. Забыл, что хотел заняться пленниками лично. Так ли удивительно? Или наоборот, стоило спросить, разыграть гнев, тем более, что тот и так бурлил сверх меры, заявиться сюда и перебить собственный след, безопасно ускорив процесс. Или вовсе обвинить этого самодовольного упыря в измене? Приказать Александру сожрать его в этой же камере скинув концы в воду.

«Ваше Величество! Как вы могли сотворить такую дурость! Теперь все следы!.. Я Вас не узнаю!» – император так и слышал истеричные дребезжания Бестужева, или Метельского или кого-угодно другого, кто к собственному несчастью ввяжется во все это дело. Но от всех он неизменно слышит одно: как сильно изменился бывший адмирал. Что ж… Возможно им и виднее.

Грохнула, закрываясь, дверь.

Где-то всхлипнуло. Зашевелились тени.

– Кто здесь?

Под потолком маленькое узкое окошко, через которое в камеру едва ли попадает тусклый лунный свет, что тем не менее по сравнению с мраком коридора нещадно резал глаза. Но именно он позволил различить отделившийся от стены силуэт. Человек. Либо нечто имевшее подобные очертания. Ведь судя по стоящему кругом смраду крови и гнили в сиянии два в этой парочке бывший адмирал вряд ли бы признал людей. Впрочем… какие там люди из большевистской падали?

– Что? Заявившись среди ночи надеетесь выбить больше? – трескучий смешок, за которым — надрывный хрип на грани слышимости. Однако вместе с тем столько огня, запала! – В таком случае – сгиньте! Нам нечего вам сказать, кроме того, что ваш прогнивший насквозь мир скоро рухнет! Долой буржуазию! Даёшь рабочий класс! Долой императора! Даёшь!..

– Складной стелешь, – прервал юношу государь, доставая портсигар. Шумные ребята. Во всяком случае, этот паренёк. Второй в угол забился — только злобный взгляд крысиными лапками царапающий кожу. Что ж… В любом случае перед тем как сюда зайти, Колчак наложил на камеру знак тишины. А потому ни в один, ни в два голоса эти шпионы ничего не добьются, – Студент?

– Вам какое дело?

Чиркнула спичка. На мгновение потеплело. По стенам вьюнками расползлись оранжевые блики, нежно, успокаивающе касались они кожи. Огонь войны, пламя пожарищ... Тепло и трескот домашнего камина. Проведшие столько дней в сыром холоде как много они бы отдали, чтобы вновь попасть туда, в уютные объятия родных стен?

И этот маленький, трепещущий от сквозняка огонёк в слабых чужих руках как надежда на жизнь. Надежда, которую хотелось спрятать в ладони, защитить.

Этот свет на секунду выхватил из мрака заострившиеся за время этой вечной, казалось, кровавой бойни, за долгие часы бессонных ночей черты лица бывшего адмирала. Лишь миг. Потом огонек папиросы, тлеющий табак, едва мерцающий в лунном полумраке.

Мальчишки ошарашенно вздохнули.

– Ваше превосходительство?.. – самый пылкий из них сделал шаркающий шаг. Во мраке мелькнул восторгом его тёмный глаз. Что со вторым: то ли заплыл от побоев, то ли и вовсе выкололи – неясно.

Колчак усмехнулся. А ведь давно он не слышал этого обращения. Кто знает, возможно, сейчас и слышит-то в последний раз. Как жаль, что в таких обстоятельствах... Как тошно, что от такого человека. Предателя своей страны.

– С какого курса отчислили? – спокойный вопрос светским тоном, а внутри бурлило: «Сколько лет ты уже большевистская сволочь?».

И ведь мог бы спокойно учиться. Академия вне политики. Сидел бы тихо — вряд ли бы выгнали. Но раз он здесь – значит, полез на рожон. Чёртова погань, не умеет держать себя в руках. Как «борьба» в голову ударит так сразу в ход идут кулаки и взрывы, ножи и ружья. И всюду русская кровь красная, как проклятое знамя.

Война не бывает хорошей. Война не бывает чистой. Но на своих же человек пойти не может. На это способна только последняя тварь. И именно поэтому Колчак считал своим долгом истребить их всех. Потому что они не люди.

– С шестого... – слово ухнуло о камень стен. Взгляд потух как та спичка. Юноша подобрался и встал. Расправил плечи. Решительно. Гордо. И глядя на его фигуру, император не без сожаления отметил, что, скорее всего, из юнца вышел бы неплохой колдун. И стоило… – Стоило ли оно того?

Государев вздрогнул. Отвёл ногу назад то ли принимая боевую позицию, то ли проверяя, есть ли под ним ещё пол или юноша своим вопросом смог буквально выбить его из-под ног.

Слишком часто к нему лезли в голову. Слишком часто подбирались к мыслям.

Парнишка это заметил. И рассмеялся:

– А я ведь видел вас там, – произнёс он, когда смех затих. – Как вы стояли тогда в Севастополе. Революцией штормило, весь город шатало в качке, но вы… Вы не шелохнулись. Вы стояли перед обезумевшей толпой и достаточно было лишь слова, чтобы они затихали. Да тогда!.. тогда я верил, что перед вами замрёт океан! Вы были моим кумиром! Вы вели народ к истине! Я думал, вы с нами! Я верил вам! – сквозь хрипы прорвался надрывный крик, заставив юношу сложиться, как карточный домик. А в серебряном свете луны заблестела скатившаяся из здорового глаза слеза.

Колчак ощутил, как от этой картины внутри что-то закопошилось. От папиросы во рту появился привкус прелых листьев. Он достал карманную пепельницу. Пора было кончать.

– Скажите, — малец внезапно вновь засипел, – этот венец... того стоил? Стоил того, чтобы предать свой народ? Свою честь? Себя, чтоб предать? Он стоил того? – несмотря на слабость, несмотря на то, что, казалось, эта попытка на крик окончательно вырвала весь воздух из лёгких, студент заставил себя выпрямиться, – Я не знаю, зачем вы здесь, "Ваше Величество", но если намерены убеждать – не тратьте время. А если пытать… то ваша воля. Я вам всё равно ничего не скажу.

Тишина накрыла водной гладью. Лишь прощально щёлкнула пепельница.

Колчак посмотрел на свои руки. Дрожат. От осознания безумного ужаса того, что он собирался сотворить.

Где-то на краю сознания он будто бы услышал голос друга:

«Да ты окончательно спятил!!!»

Собственной силой запереть себя один на один со всей мощью Демона Шестого Неба. Не простор Байкала, а маленькая клеть.

– Я знаю, что ничего вы не скажете, – произнёс бывший адмирал, сжав кулак. Да. Он действительно спятил, – Поэтому всё закончится быстро.

Звякнул амулет сокрытия.

Не заняло и секунды. Сила поглотила всё.

От неё было не скрыться. Бежать поздно. Тело начало деревенеть. Животный ужас звенел в ушах. Во рту желчь. Сердце колотило в горле. Казалось, не найдя выхода, оно тоже выберет остановиться. Поэтому Колчак, шумно дыша, выдалбливал воздух в лёгкие.

Вдох! Раз, два, три... пять. Выдох на счёт.

Успокоиться. Он должен успокоиться. Он жив. Он всё ещё жив.

И вскоре... бывший адмирал пожалел, что так.

Сквозь звон в ушах в сознание прорвался вопль:

– Я скажу! Я всё скажу! Только пожалуйста, не надо! Пощадите! Умоляю вас, поща...

Колчак заметил, как к вопящему метнулась тень. Удар. Крик прекратился. После чего к императору повернулось существо.

– Прошу простить мое своеволие, Ваше Величество, – неловкая улыбка. В неестественно синем цвете трёх глаз мелькнули клыки. Но медленно черты плыли, даря императорскому делу новое лицо, – Если бы от ужаса он сошёл с ума, то это могло бы сказаться и на памяти.

Александр подошёл к хозяину. Опустился на одно колено, покорно склонив голову.

Прошло минуты три, прежде чем колдун смог пошевелиться. Он спешно полез за бумагой и огрызком карандаша. Темно. Не страшно, он привык писать почти без света. Главное собраться. Успеют. Они всё успеют.

В углу застонало. В тишине этот звук прошиб мозги насквозь. Бывший адмирал панически обернулся, проверяя знак. Работает. Значит, никто ничего не слышал. Хорошо. Этот парень... он не должен остаться в живых.

Мысль ударила обухом. Снова звон в ушах.

Почему?..

Колчак посмотрел на свои руки. Они всё ещё тряслись. Он ничего не сможет записать.

Осознание пробило холодным потом. Удалось скрыть страх, не позволить исказить черты. Но рубашка вмиг взмокла. Прилипла к спине. Ледяная. Мерзкая. И хуже всего было то, что император знал: див почувствовал это.

Колчак действительно забыл.

«Потому что они не люди».

Забыл, кто он такой.

***

– Таким образом, было выявлено, что шпионы совершили побег при содействии третьего лица, предположительно командира отдельного корпуса жандармов. К сожалению, дальнейшее расследование невозможно.

Бестужев глубоко вздохнул и скосил взгляд на причину этой невозможности, что стояла у выхода из кабинета, вальяжно прислонившись к стене. Императорский див буравил одного из министров ненавидящим взглядом. «Стукач», — читалось в нём. Ведь знал, что после сегодняшней выходки будет бит, но зачем-то всё равно полез. А ведь казалось, давно успокоился и не проверял границ.

Час от часу не легче.

Не то чтобы Михаил Павлович жалел жандармского начальника. Уже сегодня утром у государя на этого кадра лежали бумаги. Он бы дождался своего: заключения, каторги, казни. Но был сожран. Из-за чего к приезду колдунов Управления весь фон силы на месте преступления оказался порушен.

– К сожалению, больше мне добавить нечего. Поэтому, если ваше величество позволит...

– Иди, – Колчак выпалил эти слова так быстро, будто только и ждал возможности отделаться от члена Совета.

Михаил Павлович сузил глаза. Нет, всё-таки что-то здесь не сходилось. Поведение императора вызывало тревогу, но Бестужев не мог понять, чем именно. Либо же просто боялся понять. Любое из предположений звучало слишком смело.

Мужчина поклонился, собираясь покинуть кабинет. У самого выхода государя окликнул:

– Бестужев.

Член Совета повернулся. Нет, ну вот действительно, что с Колчаком сегодня не так? Весь помятый, слушает вполуха. Пожалуй, всё время знакомства Бестужев не видел Александра Васильевича таким... не в себе.

И всё же стоит написать Филиппу. Он ужасно нужен. Здесь. И оставалось лишь надеяться, что всё ещё как императорский друг, а не боевой колдун.

– Да, Ваше Величество?

– Те, что сбежавшие. Как их звали?

В замешательстве пошевелив бровями, член Совета тем не менее начал шуршать в записях.

– Павел Разумовский и Николай Савушкин.

– Ясно... можешь идти.

Дверь захлопнулась. Император сполз в кресле, прикрыв глаза ладонью. Часы уже не тикали.

– Значит, Павел.

«– Ваше превосходительство! Ваше превосходительство! – какой-то мальчонка подбежал к нему и, едва не раздавленный толпой, через которую продирался, попытался отдышаться, – Фьюуууу... Ваше превосходительство, вы... вы такой крутой!!!

Эти слова свалились на адмирала обухом чужого восторга, заставив опешить.

«Что тут делает ребёнок?» – помнится, пронеслось тогда в голове.

А за спиной непоседы материализовалась солдатская фигура.

– Павел... – протяжный вздох, после чего широкая ладонь легла мальцу на плечо, притягивая того ближе. – Ну и где твои манеры? Проглотил?

– Да ну тебя, брат!

«Понятно. Так у него тут брат служит».

Не то чтобы это объясняло присутствие в Севастопольской части ребёнка, но... какой бардак. Пора бы перестать удивляться.

– Прошу прощения за поведение моего брата, господин контр-адмирал. Он ещё слишком мал.

– Я вырасту! – протестующе пискнул мальчонка, пытаясь вывернуться из братской хватки. Безрезультатно. В какой-то момент он смирился, показав старшему язык. После снова повернулся к Колчаку. – И когда вырасту, я хочу стать таким же невероятным, как Ваше превосходительство! Вы ведь самый-самый крутой!

Молодой офицер вновь тяжело вздохнул, послав адмиралу очередную неловкую улыбку.

Колчак поднял руку. Потрепал по голове мальчишку... но...»

...сказал ли он тогда что-то этому ребёнку? Не вспомнить...

Они просто хотели лучшей жизни. Он убил тех, кто, как и он, хотел блага для этой страны просто нашли его в другом. Возможно, потому, что тогда он ничего ему не сказал...

Адмирал рассеянно посмотрел на свою руку.

– Александр.

Див, стоявший у стены, услышав обращение, скосил на хозяина взгляд.

– Подойди.

Он повиновался. И всё же... Склонившись перед императором, мельком глядя на того исподлобья, позволил себе вздохнуть. Ну вот, и чего колдун так расстроился? Он ведь с той самой ночи сам не свой. И это впервые с момента призыва, чтобы бывший адмирал настолько раскис. И Александр вместе с ним. Вот же чёртов старик, не понимает, что диву от его тоски тоже тошно, что аж зелено?

Демон Шестого Неба почувствовал, как ему на макушку грохнулась чужая рука. Стала медленно возить по волосам.

Почувствовав свою безнаказанность, див позволил себе ещё одну вольность: снова протяжно вздохнул. Этот чёртов старик снова занимается бесполезными вещами. Он ведь это не для Александра делает. Для того мальчишки.

Черты истинного облика медленно поплыли, складываясь в поглощённый ночью образ. Вот. Теперь же старику станет лучше?

«Ну же! Давай! Взбодрись! И прекрати быть таким раздражающим! Ты меня бесишь!» — так и хотелось сказать прямо в лицо.

А впрочем... а если скажет? Вот прямо сейчас в лицо, что будет? Может, тогда старик наконец-то рассердится и придёт в себя? Да, тогда, конечно, отлупит, но лучше уж так. Решено. Скажет.

Александр поднял взгляд. На лице хозяина читался лишь ужас.

Под окнами увядшая сирень

«Восемь. Шесть. Двенадцать. Пять.

Двадцать миль на этот раз.»

Гулко он чеканил шаг.

« Три. Двенадцать. Двадцать два.

Восемнадцать мыль вчера.»

Глупо. Да как же до нелепого это всё глупо!

«Пыль. Пыль. Пыль. Пыль.

От шагающих сапог.»

И отпуска нет на войне. А он? Он дурак. Слишком расслабился. Слишком поверил… Дьявол! Дьявол, свалившийся на его голову с восточного побережья! Почему же Колчак так хорошо, так отчётливо помнил всё это именно сейчас?! Этот парень. Его лицо. Он помнил его лицо, стих!.. Но лишь сейчас вспомнил имя.

***

– Хорошее выступление.

Юноша вздрогнул, обнаружив себя в компании Верховного правителя. Инстинктивно вытянулся по стойке смирно, парой размашистых движений стараясь оправить мундир.

– Благодарю за похвалу, Ваше Вели…!

– Вольно, – хмыкнул Колчак, доставая портсигар и протягивая тот собеседнику, – И давайте пока без этого. Простого «господин адмирал» на сегодняшний вечер будет более чем достаточно.

– Е-есть… – пробормотал юноша ошарашенно, не до конца понимая, как стоит реагировать на подобное предложение. По-настоящему ли он мог принять подобную милость? – А… И… да. Благодарю! За похвалу! Вашу… господин адмирал.

– Угу, – глухо отозвался Александр Васильевич, хлопая по карманам, – Есть прикурить?

– Что?

– Прикурить есть? Я, кажется, зажигалку потерял.

– А. То есть да! Конечно! – встрепенувшись, несколько трясущимися руками обшаривал собственный мундир.

Нашёл. К их общей удаче. И, чиркнув кресалом, поднёс к папиросе Верховного. Маленький огонёк выхватил из ночного полумрака, не освещаемого практически ничем из-за перебоев электричества, острые черты, желтовато-алым бликом отразился в тёмных глазах.

«И впрямь дьявольские», – мысль промелькнула невольно, а осознание прошибло током позвоночник. Будто бы адмирал мог узнать. Хотя кто мог разобрать, что творится в душе этого человека? Недаром на флоте прозвали Чёртушкой. Но вот адское пламя сменилось бесовским огоньком, и, выдохнув первое облачко пара, адмирал с улыбкой произнёс:

– Спасибо.

Офицер не нашёлся, что ответить, а потому просто кивнул. Странно это всё. Он прислонился к балюстраде, устремив взгляд на город, но исподволь смотрел на Верховного правителя. Канонизированный при жизни. Образец, что возведён в абсолют самоотдачи, благородства, честности, ставший самому себе монументом. Он стоит здесь такой… не святой. Спокойно курит, глядя в полотно холодной ночи. Не воротит нос, с осуждением взирая на их низость. Просто слушает стихи. Играет в фанты. Теряет зажигалки. Совсем как человек. Но запомнит ли его кто-нибудь таким?

Задумавшись об этом, парень не сразу заметил, что собственную сигарету так и не зажёг. Дёрнулся от этой своей неловкости с глухим: «Чёрт!».

Колчак посмеивался про себя, улыбаясь юношеской возне. В нём-то самом всё давно притупилось. Клубы табачного дыма застилали глаза, скрывая от посторонних черты лица. Выдыхая белёсые вихры, распускались в промозглой ноябрьской ночи причудливыми цветами, невесомой вуалью стелясь всё дальше, ширя миазм ядовитой власти, а после просто исчезая на ветру. Когда-нибудь так ничего не останется и от него самого.

Ведь всё это казалось просто огромной шуткой.

«Какой из меня, к чертям, император?»

До сих пор ощущение, будто появится кто-то более подходящий для всего этого. Для дипломатии, для подковёрных игр. А его освободят. Как от обязанностей, так и от привилегий. Потому чего нос задирать. Засмеют ещё потом. И пуще прочих, пожалуй, Филипп. Медведь, чтоб его, кудрявый.

– Вы, наверное, единственный, кому понравилось, – в воздух уходила затяжка за затяжкой, и вот юноша, видимо, успокоился достаточно, дабы первым заговорить, – Такой тишиной меня не встречали уже давно.

– Вы просто неудачно выбрали произведение. Киплинг тяжёлый поэт. К слову, сами переводили?

– Нет. Моя невеста.

Адмирал хохотнул, с хитринкой взглянув на парня. И вновь бесята в этих глазах. Живые. Излишне живые.

– Ого! Так вот в чём дело! Кто-то просто захотел похвастаться талантами своей избранницы!

Невинное подтрунивание. Но по тому, как в темноте вспыхнули уши парня, легко было понять: Колчак попал в точку. Впрочем, ему ли судить?

– Она сейчас во Франции?

Лицо офицера помрачнело.

– Нет.

– Что тогда? Китай?

– Фронт.

Его лицо исказила болезненно усмехающаяся гримаса. Иссечённое шрапнелью, пламенем взрывов. Кажется, у паренька не было одного уха. Но было непомерное везение. Это доказывало то, что он ещё жив. И что за него ещё было кому молиться.

– Она ушла медсестрой. Добровольно.

– Вот как, – нелепая фраза более прочего выдавала, насколько нечего сказать. В конце концов, а что? «Ваша избранница весьма благочестива?». «Восхищает её самоотверженный порыв?». Бред. Это не вызывает гордости. От этого просто кисло во рту.

Колчак подумал, как было бы славно задержись у них хоть на день французский курьер с почтой. Он бы тогда успел написать ей ещё.

– Я не смог остановить. Понимаете? Не смог, – юноша это практически шептал. И вновь не Колчаку судить.

В ночном небе только и растворялись дымные кольца сигарет.

– А ещё знаете, – внезапно усмехнулся парень, – Переспорить девушку, которая переводит Киплинга, оказалось практически невозможно. Вы просто не представляете!

– Верно, – улыбнулся в ответ адмирал, – Моя жена всегда более тяготела к де Мюссе.

Догорела сигарета паренька. Он спрятал её в карманную пепельницу. Тлела и у самого Колчака. В городе не зажигали огней. Тушили слабый свет внутри дома. Вечер иллюзорного мира подходил к концу.

– Позовёте на свадьбу?

Молодой офицер смущённо улыбнулся:

– Если на то будет воля Божья. Господин адмирал.

***

Эхо разносило по коридору звуки его шагов. Раздражающий обычно своей назойливой жизнью дворец сейчас казался абсолютно пустым. Ужасно, пугающе пустым.

Колчак шёл. Но с каждым тактом ускорялся его шаг. Он силился не сорваться на бег. Не показать слабости гонимого в травле зверя. Ведь бывший адмирал всё равно не смог бы скрыться от взгляда. Преследующего его везде взгляда мерцающих синих глаз. От взгляда того, кто уже почувствовал, что колдун слаб.

***

Полевой военный госпиталь. Трудно, в самом деле, понять, что это такое, не побывав там. Остаётся только представлять гнилостный запах разложения, что отчаянно стараются перебить спиртом и хлоркой, лишь ухудшая гнилостный зловонный смрад.

Его позвали посмотреть. Возможно, как-то ободрить солдат. Словом. Единственное, что он мог предложить. Пока рядом семенила медсестра, рассказывая о трудностях, с которыми столкнулся персонал, пациенты просили «высшую власть» оказать посильную помощь. Верховный правитель не понимал. Неужели они действительно думают, что будь он в силах сделать хоть что-то, то до сих пор бы оставался в стороне?

《– Не понимаю, зачем мне туда идти. Ты же сам прекрасно понимаешь, что ресурсов нет. Даже увидев, я ничем не смогу помочь.

– Но сходить надо, – спокойно и терпеливо напутствовал, будто непутевого ребенка, Михаил Павлович, – Так Вы покажете людям, что Вам не всё равно. И если дела пойдут лучше, а судя по договору с союзниками, они пойдут, то Вы сможете помочь. А люди уверуют, что просящему да воздастся. Понимаете?

– Понимаю. Понимаю, что ты слишком полагаешься на чёртовых лягушатников, – вздохнул Колчак, проведя ладонью по уставшему и осунувшемуся от бесконечных потоков работы лицу. К которой он не был приспособлен, – Ведь если дела не улучшатся? Что мне делать тогда?

– Не переживать о том, что больше не будет Вас беспокоить.

Молчание. Потом бывший адмирал вздохнул.

– Легко тебе говорить о моей смерти.》

И до чего же некстати всплыл в памяти этот разговор с Бестужевым. Он совсем перестал слушать, что говорит женщина, семенящая рядом. В себя Александр Васильевич привёл лишь истошный, нечеловеческий крик.

– НЕ ТРОГАЙТЕ!

Верховный правитель повернул голову. Его сопровождающая пробормотала:

– Говорила же я. Не надо Вам туда.

Из горла лежавшего на койке офицера больше не доносилось слов. Он ревел, выл, стенал болезненно и дико. Его еле сдерживали четверо медсестёр, что всем телом навалились на него. Осатанел. Нечеловеческая мощь. И тем не менее зря главная медсестра думала, что сможет испугать или даже удивить. Колчак ведь тоже видел войну.

Внезапно хрустнули кости. Звериный рёв сплёлся с коротким женским писком.

– Лиза! – сопровождавшая его медсестра кинулась к девушке, которой пациент, судя по всему, сломал лбом нос.

Бывший адмирал, увидев, что персонал не справляется, бросился им помогать. Кое-как разбушевавшемуся юнцу всё же удалось вколоть морфий.

– Вот собственно, о чём я и говорила, – передав пострадавшую на поруки коллегам, ответственная за госпиталь вновь поспешила к Верховному правителю, взволнованно тараторя, – Нет, нет, вы не подумайте, что у нас тут каждый день так, – она бросила несколько виноватый взгляд на пострадавшую медсестру, – Мы стараемся, но случаи становятся всё более частыми, наши запасы морфия истощаются…

Колчак, признаться, слушал ту в пол-уха. Сейчас запоминать нет смысла. А если, как и говорил Бестужев, дела наладятся, то у кого-то из кабинета будут более актуальные данные. В те дни… он ещё действительно верил в это.

Глаз зацепился за тонкий блеск серебра в тусклом свете лампы. Бывший адмирал поднял раскрывшийся кулон. Там фотография того пациента. Как звали-то его? Балкон, стихи, иссечённое шрапнелью лицо… Кто-то выхватил украшение из огрубелых рук до того, как память воскресила имя. На него волком глядела пострадавшая медсестра.

– Ваш жених? – Александр головой указал на ещё недавно метавшегося в буйстве офицера.

Та кивнула, всё ещё глядя на бывшего вояку... Хах… Да, она смотрела так, как и должна смотреть «девушка, что переводит Киплинга».

– Могу помочь?

– Себе лучше помогите! – едва разборчиво прогнусавила она. Видимо, это отозвалось болью, ибо из девичьих глаз брызнули слёзы. Голос опустился до шёпота, – Либо хоть кому-то вообще…

– Лиза! – гневно окликнула её старшая медсестра.

Бывший адмирал жестом остановил женщину:

– Оставьте, – он одарил свою сопровождающую слабой улыбкой, – Я не в обиде.

В конце концов, в чём была неправа эта девочка? Те, кого все считали всемогущим Верховным правителем, могли ли они помочь хотя бы самим себе?

Вновь взревело. На него нёсся безумный пациент. В его пальцах что-то блеснуло металлическим отсветом. Рука адмирала потянулась к клинку.

***

Это последнее, что успеваешь почувствовать перед внезапно нависшей угрозой. Как рука тянется к спрятанному под подушкой кортику. А потом лицо заливает смрадная кровь неприятеля. Но не в этот раз… Оружия под подушкой не оказалось.

– Дорогой? – тонкие пальцы коснулись его впалой щеки. Голос доносился тихим эхом сквозь толщу набата стучащей в ушах крови, – Ты в порядке?

С тревогой на бывшего адмирала смотрела… его жена. Его Соничка.

Какое-то время сон не отпускал. Бушующая в ушах кровь напоминала отзвуки безумного рёва. Всё внутри сводило от ощущения опасности. Колдун знал, что умрёт. Если сам не сможет убить.

Мужчина коснулся рукой её щеки, повинуясь импульсу, повёл ниже, к тонкой шее… и сжал. Будто судорога. Самого его приведшая в ужас осознанием, когда он услышал сдавленный хрип. Видение рассеялось. Он отдернул руку, наконец позволяя Соне сделать судорожный сиплый вдох. Его колотило. Адмирал затравленно смотрел на часть собственного тела. Хотя… мог ли он всё ещё считать это своей рукой?

Ладонь оплели нежные пальцы. Соничка прижала огрубелую, покрытую мозолями кожу обратно к своей щеке. С таким… абсолютным доверием…

– Давай спать, Сашенька. Это был просто кошмар.

Но красный след, обвивающий её шею, почему-то не спешил раствориться в ночном мареве. И страшно было думать, что произошло бы, окажись под подушкой этой ночью верный кортик.

Соничка тихо вздохнула и упала мужу на грудь. Тот удивлённо охнул. Ну как она может так? Он чуть не убил её. Это невозможно было не заметить. Но чародейка даже не шелохнулась, пытаясь вырваться. И такое её доверие… становилось опасным.

– Сонь, – тихо позвал мужчина в темноте.

– Мм? – женщина отозвалась уже сонно. Размеренно сопела у него на груди.

– Давай спать раздельно.

Чем было это всё? Воспоминанием? Просто сном? Предупреждением? Александр Колчак не знал сам. Но чем бы ни было оно, он не мог позволить пострадать своей жене. Во что бы то ни стало Соню он должен защитить.

***

Нелепо, верно? Практически при всех дворах мира монархи спят раздельно. Традиция. Привычка. Никаких вопросов. Ничего удивительного. Лишь у них это стало поводом… для очередных сплетен.

***

– Смотри внимательно. Это Анна Васильевна Тимирёва, – лёгким жестом Колчак взял с подноса у мимо проходящего официанта бокал игристого.

Карие глаза с пристальным вниманием сопровождали движения изящной фигуры, что в танце плыла сквозь вязкое марево бальной залы. Табачный дым делал воздух густым и тяжёлым. Он даже глаз не скосил на собственного дива, продолжая смотреть на неё одну. На то, как сквозь стекло бокала и мерцание пузырьков в напитке искажаются химерные черты.

– Сегодня мне нужно вас познакомить.

Демон Шестого Неба истолковал взгляд колдуна по-своему.

– Хозя-я-яин, – улыбка уродливой трещиной расплылась по японской физиономии, – Хотите… я навсегда сделаю её вашей?

Следующее, что пронзило короткий миг тишины бальной залы, – треск стола и грохот падающего тела.

Танцевальный вечер был окончен.

***

Но почему он отказался? Потому что не дурак? Потому что обладал крепкой волей? Был сильным колдуном? Гением столетия? Нет. Пусть и самому Александру в это очень хотелось верить. Однако правда состояла в ином.

《Никакая Анна Васильевна Тимирёва была ему не нужна》.

Но что если однажды…

– Саша?

Дрогнувший от растерянности, но всё ещё такой же нежный, как многие годы назад, голос. Разве мог он хоть когда-либо его не узнать? Среди гула ожившего порта, среди гомона бального зала, в тихом холоде этих стен, он всегда возвращался к нему. Туда, где дом.

Оклик вырвал его из вязкой мути собственных мыслей. Колчак понял, что тяжело дышит, застыв на пороге Сониной комнаты. Женщина сидела на кровати. Смотрела на него с тревогой. Но такой тёплой. Колдун размашистым шагом направился к ней, а после… он рухнул на колени.

Он сжимал её ладони. Осыпал поцелуями. И плакал. Плакал как дитя. Супруга гладила его по волосам, несколько нервно играя с колючим ёжиком волос. Видеть мужа таким было больно. Страшно.

— Саш... — тихо позвала она. Слышно было как дрогнуло на ее губах теплое, родное имя. В последний раз он так рыдал, когда не стало Танечки. Но в те дни чародейка так и не решилась подойти к нему. Сейчас же, он плакал на её руках, ластясь, как малое дитя, — Что-то случилось?

Вопрос дался тяжело. Однако колдун на него почему-то рассмеялся и вновь принялся лихорадочно покрывать поцелуями костяшки её пальцев.

— Нет... Нет, Соничка. Всё хорошо. Всё хорошо, ласточка моя.

Он твердил это в исступлении. Не было понятно, кого старый адмирал пытался утешить больше: себя или жену. Но в ту ночь он остался с ней. Мужчина не хотел уходить. Чародейка не желала отпускать. Они лежали в темноте, пока за окном нещадно барабанил по стеклам бесконечный дождь. Колчак уткнулся в ещё шею с упоением вдыхая аромат парфюма, запах кожи.

Пусть. Пусть они все думают, что он любит не её. Лишь бы никто никогда не узнал...

— Саш... — Соничка ввнезапно негромко позвала его из темноты, — Я хочу увидеть сирень.

— Сирень?

Она кивнула. Даже в темноте Александр заметил как слегка покраснели её уши. Мужчина тихо улыбнулся разливавшемуся в груди теплу.

— Хорошо, — теплый сухой поцелуй оставил свой след на её затылке, — Я принесу тебе сирень.

Он любил. До сумасшествия любил её одну.

Чей аромат я слышу до сих пор

Нет ничего хорошего в моменте, когда сквозь призму мрака приходят ощущения. Когда до мерзкого остро начинаешь чувствовать, что дышишь. Воздух, садня горло, продирается в лёгкие. Их жжёт холодом, и кажется, что вот-вот разорвёт. Всё сводит судорогой. Грудь раздирают жуткие хрипы. И это следующее, что наполняет твой мир. Хрипы. Всё пространство между окружающим тебя ничем и барабанными перепонками занимает звук того, как ты задыхаешься. Даже стук сердца будто бы отходит куда-то на второй план. Порой кажется, что и не бьётся оно. Твоё тело бежит сквозь темноту и дышит потому, что в порыве необъятного ужаса ещё просто не осознало свою смерть. По спине градом строится холодный пот, что лишь больше утягивает тебя во мрак. Окружающая темнота не меняется и не рассеется, обрекая остаться в объятиях этого неясного кошмара, где образы прошлого настолько смешались, что превратились в огромную пустоту. Но она до одури пугает. Знанием, что из "ничего" на тебя смотрят.

Всё заканчивается, когда пальцы судорожно сжимают простынь.

***

— Почему вы выбрали именно кошмары?

Софья читала дневники первого императора, которые недавно отыскались в архиве. "Чудом". Так об этом событии отзывались некоторые. Однако она была более чем уверена, что это самое "чудо" сейчас неотрывно следило за тем, как она перелистывает страницы, слышит, как сел её голос от странно накатившего на неё горя за людей абсолютно чужих, за людей совсем далёких.

Император Пустоши не понимал, что она там нашла. Он перечитывал эти строки раз за разом, миллионы, сотни раз, но там не было ничего. Колчак вёл эти записи считай функционально, как корабельный журнал, как отчёт об экспедиции, как ворох пустых бесполезных бумаг, которые он просто должен предоставить очередному комитету. Александр знал больше, он видел, он ждал, пока она спросит. Но почему же она всё ещё предпочитала пыльные листы его рассказам. Почему с тоской оглаживала вязь букв, вместо того, чтобы коснуться тонкими пальцами его ще...

"Прекрати", — внутренне буркнул див, отмахиваясь от очередной всплывшей в голове нелепицы.

"М?" — отозвался тот странный голос, засевший мухой в голове и теперь зудящий между стен черепной коробки назойливой букашкой. Раздражал. Он уже давно перестал быть весёлым, — "Я ничего не делал".

"Ты никогда ничего не делаешь".

"О! Так ты начинаешь понимать".

"А Вы так и не начали понимать сарказм!"

"Вы"... С чего бы вдруг "вы"?.. Див голос так и не узнал. Нет, их вид не сходит с ума, так что голос определённо его, только вот... какой части "его" в этом голосе больше?

— Александр, — голос императрицы позвал его уже более настойчиво. Даже немного зло. Она всё ещё искала в его действиях игру, стремящуюся поставить под сомнение её авторитет, проверить её силу, дух. И порой действительно оказывалась права, чего греха таить, — Если у вас нет настроения для бесед, то я могу позвонить Гермесу Аркадьевичу, и он доставит вас к порталу.

"Если планируешь и дальше меня игнорировать, то будь добр свалить в Пустошь", — иначе говоря. Губы дива дрогнули в лёгкой улыбке.

— Приношу свои извинения. Я просто задумался. Так... о чём вы говорили?

На секунду её взгляд стал настоящим, пронзающим, без налёта великосветского безразличия, что требовало её положение. А потом появилась тоска, когда большой палец провёл по странице чужих мемуаров, то ли подчёркивая ногтем какую-то строку, то ли стараясь смахнуть какую-то грязь. И это чувство оказалось сильнее порыва его прогнать.

— Почему, чтобы свести с ума Александра Васильевича, вы выбрали именно кошмары? Это весьма... — "находчиво". Да, пожалуй, так и требовалось сказать. Сыграть на тщеславии. Гордости, присущей любому диву. И Александру тоже. Как бы он ни пытался казаться лучше, выше, он был таким же. Но глядя на то, как всё менее твёрдой становится писавшая дневник рука, как всё меньше мелькают в ней встречи, как всё чаще встречается имя, сердце требует другого слова.

"Подло".

Но император Пустоши не стал вынуждать её выбрать. Встав с кресла, он приблизился к Софье, встав за спиной и склонившись через её плечо к дневнику.

— Переверните обратно, — произнёс он и, дождавшись, когда она разожмёт пальцы, принялся листать. Мелькали дни, месяцы чужой жизни. На календаре шумящий грозами май... — Вот. "Сегодня Соничка попросила снова остаться с ней, и несмотря на то, что у нас разные спальни, я не смог в себе найти воли уйти"...

***

Софья сжала пальцы, но вместо ткани мужской ночной рубашки они ухватили лишь одеяло. Она очнулась в своей собственной спальне, с криком на устах. Панически обернулась, желая разбудить Сашу, но... рядом с ней была лишь пустота.

Сон. То, что он пришёл к ней вчера, то, как держал за руку... всё лишь сон. Глупо. Как всё это было глупо. Страх перед маревом отступил. На его место не пришло даже тоски. Лишь звенящая пустота, заполнившая сознание надрывной, мерзкой нотой.

***

— Они ночевали в разных комнатах. Понимаете почему?

Императрица пожала плечами:

— Традиция. Монархи в большинстве стран до сих пор ночуют в разных комнатах. Когда у меня появится муж...

— Нет! — листы архива испуганно затрепетали, а после смолкли, будто боялись стать причиной новой вспышки гнева, поднявшейся внутри столь внезапно. Столь беспочвенно. Александр медленно выдохнул. Вспыхнувшее неестественно голубое сияние глаз погасло, — Вы судите слишком поверхностно, Софья Андреевна, а важно учиться видеть суть. Александр Васильевич не был тем человеком, кому кто-то мог сказать "так надо", и он бы безропотно принял это. Но о раздельных спальнях с супругой он заговорил сам.

Было видно, как императрица на секунду опала. Ссутулились плечи, а с лица исчезла нежная краска эмоций, и оно приобрело вид по-своему стоический.

— Вот как...

— Софья Андреевна...

— Что? И тут что-то не рассмотрела?

— У вас её глаза.

Девушка замерла. После вновь недовольно нахмурилась.

— У Софьи Фёдоровны они были серыми, Александр. Прекратите водить меня за нос, и если вам надо кого-то достать, то идите к Гермесу Аркадьевичу, у меня нет на это времени.

— Если судить о схожести глаз по их цвету, то схожих слишком много, не находите?

Она не ответила. Лишь собирала бумаги, действительно намереваясь уйти и оставить назойливого и невыносимого императора Пустоши одного в компании пыльных томов и запаха старых чернил. Что ж, он, пожалуй, вписывается: старый, хранящий воспоминания, секреты.

— Она тоже верила, что это потому, что он её не любит, — император Пустоши выдохнул эти слова считай ей в спину.

И Софья осталась.

***

Чародейка уже привыкла просыпаться так. Пересохшее горло, распирающий грудную клетку, вставший костью поперёк горла крик, что никак не вырвется наружу. Ощущение, что глаза засыпали раскалённым песком. Она уже многие месяцы будто вовсе не спала. Однако как любой ко всему привыкающий человек уже практически не замечала ничего. Эти мерзкие ощущения не терзали тело как раньше. А мысли практически не терзали боле душу.

Только сейчас навалилось с новой силой. И больно, мерзко, словно в первый раз. Комната плыла перед глазами. Дура. Какая же она всё-таки дура, что... понадеялась. Что он вернётся, что можно вот так просто забыть о войне, о долге, о том, что его место теперь не здесь, не рядом с ней. А... Бог ведает с кем вообще.

Она медленно выдохнула, сжимая пальцами край одеяла так сильно, что побелели костяшки. Глубоко, судорожно втянула воздух, пытаясь унять дрожь в руках. Осталась только тягучая, вязкая апатия, от которой хотелось просто закрыть глаза и больше не открывать.

***

— Кошмары начались до меня, — он мельком пролистывал записи, казалось, освежая в памяти, — Русско-японская, Первая мировая, тогда именуемая Великой войной. Сквозь них он прошёл стойко. Благородно. Но гражданская война — это всегда другое дело. В нём что-то надломилось. Александр Васильевич боялся, что однажды, потерявшись в кошмарах, может навредить ей. И предпочёл запереться с ними один на один. А я просто всегда был рядом.

Повисло молчание. Замерло время, при этом щёлкали двигавшиеся шестерёнки часов, вторя мыслям.

— Вы обернули его любовь против него же.

— И вы презираете меня за это.

— Я могу ненавидеть ваши действия, Александр, — она подняла на него взгляд странно мерцающих в тусклом свете глаз. Прекрасных, милых глаз, — Только ненавидеть вас уже не могу.

Див наклонился ближе. Заправил прядь волос императрице за ухо. У Софьи из груди вырвался сдавленный, болезненный смешок.

— И рано или поздно мою... моё чувство вы тоже обернёте против меня.

— Вы быстро учитесь, душа моя, — Александр улыбнулся до странного тепло, — И я этому действительно рад.

***

Софья не услышала, как за дверью раздались шаги, и очнулась лишь когда, едва скрипнув, отворилась дверь.

— Соничка? — несколько удивлённо спросил мужчина, — Уже проснулась?

На пороге, весь промокший с головы и до последней нитки, стоял Колчак. Вода стекала по его лицу, стекала тоненькими ручьями с едва накинутого на плечи мундира, оставляя маленькие лужицы у самых ног... на которых не было сапог. Император стоял у её комнаты обутый в одни только носки. Картина столь сюрреалистичная, что на секунду Софье подумалось, что она вновь угодила в объятия странного, нелепого сна.

Проследив за взглядом супруги, Колчак усмехнулся и немного неловко, по-мальчишески переступил с ноги на ногу. Взъерошил седеющий ёршик волос, взорвавшийся искрами дождевых капель. Казалось, только сейчас он понял, как смехотворно выглядит.

— В саду стоит грязь. Не хотел заносить в дом, — он сделал пару шагов навстречу ей. Вместе с ним в комнату вошёл запах земляной сырости и дождя, — Но очень надеялся успеть принести до того, как ты проснёшься. Боялся, что пока дозовусь кого из слуг... Ах, чёрт!

Саша опустился перед ней на колени. От него пахнуло холодом, но Софья почувствовала, как медленно к её щекам подступает жар. Ведь из-за пазухи мундира император достал сирень. Мокрую и несколько пожухлую, пестревшую то тут, то там коричневыми лепестками, отжившими своё слишком быстро. Но... она была так прекрасна.

— Всё равно не успел. Ещё и ливень цветы побил, но хотя бы так, — его ладонь, такая большая и мозолистая, со всей ведомой ей нежностью вложила веточки сирени в её ладони. Их пальцы соприкоснулись, пуская по телу холодный ток, — Когда выйдет солнце, давай погуляем в саду. Вместе.

Сердце пропустило удар. Всё это из-за вины, всё из жалости. Софья прекрасно понимала... Она ни на что не надеялась, но эти цветы... он обещал и принёс их. И среди всех дорогих, пропитанных вонью букетов, они были красивыми. Самыми.

Сирень. Она всего лишь хочет посмотреть на сирень.