Телеономия

Предисловие

Это предисловие заменяет изначально написанное введение-пролог, и так было решено в ходе перечтения текста, анализа мыслей и по причине, собственно, самих сомнений автора, также повлиявших на его выбор.

Да будет известно: триада универсума <<Телеономия>> - Domcellini (Dominic Cellini), Teelokay и Уильям, но первый присутствует здесь как первичное ядро, от которого тянутся связные нити, второй же - как творец персонажа Эйвери, которая является одной из тех нитей, а сам Уильям, наконец, представляет собой скорее бедный маяк в этом простирающемся универсуме, нежели само ядро или саму нить.

Никаких оправданий перед вами, никакого утешения самому себе, казалось бы, нет, но автор хочет напоследок добавить, прежде чем окончательно и смиренно замолчать: если бы он решил создать оригинал в чистейшем виде, вы получили бы мир, где свет и тьма путаются между собой, а любое событие, любой персонаж и любые темы обращаются в круг, не выходя из которого рождаются, развиваются, а затем умирают, причём рутинно, гротескно, безлико и печально; какие-либо чувства персонажи в такой среде вряд ли бы вызывали, кроме чувства страха, отчаяния и космического одиночества. (А пробовать создавать противоположное всему этому? Выйдет скорее унылая диалектика, нежели светлое произведение.)

Потому <<Телеономия>> и стала фанфиком. И автор ничуть не против: фанфики редко рассматривают серьёзно и скрупулёзно с художественной точки зрения, и разве что исключение из них возводят в достойный похвалы и известности труд; претендовать на подобное конечно не смею, и главное для меня всё же то, чтобы <<Телеономия>> хотя бы понравилась и, быть может, помогла в постижении себя; если ни то, ни другое не удалось, я способен изречь только <<Простите!>> за потраченные на это произведение время, усилия и сами мысли.

Приведу конечный отрывок из первозданного убранного введения-пролога (по-моему, заканчивать словами <<На этом всё>> или <<А вот и сама история>> кажется чересчур неудачным):

<<...Место, где эта банальная (но по себе интересно и изумительно банальная) история любви произошла, призрачно среди остальных мест в туманном пространстве возможностей и мыслей, однако можно утвердить точно его плоскости: первая - Лондон, вторая - мужчина Уильям и гиноид Бобби (стоит уточнить, что ''бобби'' - прозвище британских полицейских, которым выделили для патрулирования тот или иной район (Bobby on the beat), но это прозвище так крепко привязалось к этому полицейскому гиноиду, став единой частью его существа, что переросло в имя Бобби); впрочем, каждый из них нарекать себя будет по-разному: Уильям Поэт, Уильям Типограф; Бобби, Эйвери (её настоящее имя)>>.

Эклога

Уильям Типограф, конечно, не ограничивался упомянутой профессией в своей личности, поскольку она представляла собой скорее результат его наполненных терзанием и смутой времени поисков, нежели избранный пьедестал его способностей.

Типография, в которой он работал не покладая рук (чего почти не было на предыдущих местах работы), расположена на Слоун-стрит, неподалёку от достопримечательности - Торгового дома Хэрродс, где дорога разбивается на три, две из которых огибают территорию Кенсингтона, а третья - Найтсбридж, расходясь каждая по своим путям; но где, к сожалению, собирается в час пик и час полуночи таинственный затор, более продолжительный и долгий, чем в остальных районах города. Остальные и главные же благоухающие символы Великобритании - Лондонский зоопарк, Собор Святого Павла, Тауэр, Вестминстерское аббатство, Букингемский дворец - остаются, как ни странно, вдали от той улицы с типографией, отличаясь собственной сутолокой, плавной атмосферой старины и новизны; и о существовании, посещении их туристами, отечественными и иностранными, вспоминаешь разве что по ярко-красным даблдекерам, проезжающим мимо, и заблудившимся путешественникам из других регионов страны. Несмотря на сложившуюся странную отдалённость Слоун-стрит от жизненного центра - старика, который от неуёмного пребывания посетителей и усталости от них, вместо увлекательного рассказа о своём прошлом и обворожительного красноречия, живописно и торжественно брызжет слюнами и выкрикивает бессвязные предложения, вызывающие трепет и благоговение у посетителей его, - типография издательства <<Хорошие читатели и книги>> уживалась спокойно в тени, безропотно смиряясь со своим положением в пространстве Лондона, да и во всей Великобритании в целом.

Эта неприметная типография, издательство которой находится в более выгодном, чем у неё, пространстве - оно расположено неподалёку от Вестминстерского аббатства, на Даунинг-стрит, - неохотно принимала внутрь благоносные лучи солнца; пыль от грудами лежащих на столе книг уютно скрывалась в тёмных углах, и не единожды проводили чистку, по окончании которой, казалось, враг повержен, но вдруг пыль снова появлялась в тех же местах, вызывая сперва лёгкую досаду, а затем тяжелейший гнев. Вновь сметают её, но от принесённых с нижнего этажа и плохо очищенных книг пыль возвращала себе власть и начинала распространять её благодаря множеству стоп, проходящих по той, на предметы, вроде: чью-ту тетрадку с таблицами, в которой начерчены ёмкими рядами цифры - количество завершённых и незаконченных работ; календарь, с ветхими страницами индивидуально унылых только для неё времён года (зима, и осень, и весна, и лето - все были мало различимы между собой и выражали одну общую хандру, под стать атмосфере этой типографии); столы, стулья, какие-то журналы с броскими названиями и картинками, - словом, пыль неизменно господствовала в типографии, надоедливым чиханием, усталым раздражением глаз и тонким слоем себя, блестящим на редком отпечатке солнца, сохраняя память о своём вековечном царствии.

Коллектив здесь был обыкновенный: в моменты перерыва Джон и Эштон обсуждали разное, сейчас например стоимость квартир на противоположной стороне реки Темзы - Джон поглаживал свою чёрную бороду, моргая от попавшего ему в глаз чужеродного и неизвестного объекта, и деловито (на самом деле почтительно) выслушивал собеседника, Эштон же, со свойственной ему развязной манерой выражения, то есть энергичным размахиванием рук и беспрестанной перестановкой ног друг на друга, убеждал, точно тот желает больше него купить там квартиру, следить за ценами и благоугодными интервалами экономики; две единственные в типографии женщины Анна и Фрея, тридцати-сорока лет, чуть ли не сёстры - обе темноволосые, женатые, умеренно полные, каждая имеет детей (правда, Анна - взрослого сына и дочь-подростка, Фрея - двух десятилетних дочерей), - обсуждали друг с другом семейные неразберихи, праздники и горести, свои, родные, чужие, не забывая писать на компьютерах финансовый отчёт за этот квартал года и выходить во время перерыва на живительный воздух, хоть и городской; троица читателей, в которую настойчиво просят вступить и Уильяма Типографа и которая себя шутливо называет <<Слугами короля Ричарда>>, - это Герберт, с лёгкой лысиной, скромной проседью в каштановых бакенбардах, с телом как у атлета, Шон, волосатый (в кругу друзей его зовут <<Йети>>, на что он, добродушный, не обижается), невысокий, похрамывающий из-за давнего серьёзного перелома левой ноги, и Томас, светлокудрый, выразительный в речи, изредка невольно становящийся жертвой безумно влюблённой в него простуды, однако, несмотря на это, сохраняющий свежесть и молодость на усталом теле, - эти страстные просветители книг всех мастей предпочитают взамен них уютное кресло и сласти под рукой, но, почтенные хранители сути поэтической, прозаической речи и мирового классического наследия, раскрывают их порой на импровизированных посиделках не в разгар рабочей суеты и свободно приглашают на них всех любопытных и неленивых, после чего льются из этой троицы сладкозвучные, трепетосердечные, умовсполошительные строки Джона Китса, Гордона Байрона, Вальтера Скотта, Чарльза Диккенса, Иоганна Гёте, Альфреда де Мюссе, Оскара Уайльда, Джакомо Леопарди, Василия Жуковского и остальных бессмертных поэтов и прозаиков; в довершение, начальник, руководитель и ядро вращающихся орбит-коллег Ричард, тучный, медлительный, но по телу, а не уму, с всегда уложенными волосами - его несомненный шарм, вместе с детским взглядом, - следил не столько за прилежным исполнением служебных обязанностей, сколько за состоянием, физическим и психическим, каждого рабочего, нарушая, таким образом, устоявшийся на иных работах порядок полновластного и нелюдимого подчинения начальству.

Вышепредставленные люди, конечно, не единственные населяли типографию: на первом этаже находились и работали опытные мастера со своими неуверенными, молодыми помощниками; и, раз уж я начал представлять бо́льшую часть лиц типографии, справедливо бы приступить и к следующим, но они, к несчастью или нет для данной истории, не становились участниками или хотя бы свидетелями событий в жизни Уильяма: как через окна они видели проходящих мимо и занятых собственными мыслями и целями людей, проезжающие машины с невзрачными пассажирами и водителями, ничем не потрясаемый, разве что обильным рёвом моторов собравшихся в заторе автомобилей, Слоун-стрит, так и в следующие дни они видели то же самое, лишь иногда и мельком замечая интересное изменение в укладе местной жизни; а если бы Уильям в конце своей истории покинул типографию и уехал жить в другую часть Лондона, то первый этаж не заметил бы его ухода, да и вряд ли запомнил бы; исключение, быть может, второй этаж, хотя и обитатели там смутно помнили бы не столько типографа, поэта, сколько самого Уильяма; может быть, Ричард запомнит его, но только как одну из многих мелькающих жизней, с которыми он лишь соприкасался.

Когда среда представлена, перейдём к Уильяму, существовавшему в ней...

Хаос

Для коллег Уильям становился Уильямом Типографом, наедине с собой - Уильямом Поэтом, однако, сколько бы Уильямов с какими-либо наименованиями не существовало и не обретало каждый себя, важно, что Уильям Истинный, казалось, никогда не приходил, не выражал и не являл себя ни в Уильяме, в котором родился, ни в том мире, где сопряжён с общим движением жизни.

Наполовину романтик и реалист, невольник чувств и самоосвободитель от них же, Уильям являлся той удивительной смесью совершенно противоположных друг другу по происхождению начал, живя с которыми иной мог бы или сойти с ума, сорвавшись с грани фантазии и действительности, или править народом и прославлять его, вселяя одновременно величие и ужас, почтение перед собой и презрение к себе, или направлять мир по компасу прогресса, терпя нападки, непризнание и, в конце концов, оставшись в забвении, но подарив миру своё огромное наследие.

Уильям раньше, в пору юности, питал надежды на подобные высокие цели и переживал волнительные стремления достигнуть их; но когда его не принимала и не признавала мирская жизнь, то он уходил в сомнения насчёт своих целей, а дальше и самих способностей, которые, мнилось Уильяму, приведут его к тому же исходу, в котором оказался бессвойственный, забвенный Ульрих или мечтательный, дремотный Обломов. Потому Уильям долго, взвешенно размышлял над непринятием и миром, и обществом себя и искал решение этого. Отнюдь не пагубным результатом стало обоюдное мышление, которое признавало и принимало светлую и тёмную стороны жизни на основе их недостатков и достоинств и образовывало (что кажется невозможным!) из них некую субъективно-объективную истину; и такое мышление, помимо изумления и жизненной силы, приносила Уильяму и смех: истина, сочетающая в себе противоположности и их придатки? Возможно... но с ним, Уильямом? И он размеренно погружался в самоиронию, ни соглашаясь с такой истиной, ни, впрочем, возражая ей.

Распорядок его жизни был прост (в повседневной сфере): дом - квартира 27 в районе Белгравии, перед Белгрейв-сквером - место работы (вам известно) - и снова тот же дом. Каков был распорядок мыслей же Уильяма - для меня, поверьте, такая же загадка, как и жизнь, мысль, мир и связи между ними: от причудливо совершенных до строго определённых; но, тем не менее, основные мысли, вращающиеся в некоем омуте сознания Уильяма, описать возможно: это одиночество и мир.

На протяжении многих лет - Уильяму двадцать четыре года - одиночество приобретало разнообразные оттенки и формы: сперва Уильям считал, а затем и верил, что причиной оторванности его личности от общества является одиночество души, и потому начал исправлять это: кружки и группы единомышленников, близкие друзья и даже подруги, точный общественный ориентир, а именно: избрание профессии, создание семьи - окончательное становление ячейкой общества - и, главное, достижение истинной любви; всё, казалось, было достигнуто, кроме двух последних пунктов - искренней любви, несмотря на симпатию и интерес достаточного количества женских особ, и, как следствие из того, самой семьи. Он укорил себя, что думает механично, как план, придуманный им же, и решил вновь достичь тех же целей если не в точности, то хотя бы с сердечным откликом на них, - и тот же результат. И одиночество души преобразилось в одиночество духа. Уильям различил между собой душу и дух, чтобы не запутаться: согласно его мировоззрению, душа выражает подлинные чувства и связанные с ними взаимоотношения, пребывая на стыке между телом и духом, а последний - высшие помыслы и проистекающие от них самоотношения, очевидно возвышаясь над теми двумя. Уильям сызнова и с другой стороны приступил к той же проблеме, но теперь изменённой по форме. Философия неоценимо помогла ему познать самого себя, также помогли собственные мысли, которые, впрочем, не всегда соответствовали теориям и доказательствам положений мысли и её связей других философов, но которые находили во всём этом аспекты, относящееся именно к Уильяму, и ни к кому другому. Проделана такая работа, столько сведений было собрано и сравнено, какое размышление - синтез, анализ и умозаключение - было совершено, какие мыслители - Шопенгауэр, Кант, Кьеркегор, Бердяев, Поль-Сартр - помогали ему, но, кроме полезных плодов в освоении и познании себя, сколь-нибудь приводящего к истине успеха Уильям не достиг; и после попыток, которые тоже принесли плоды, но уже слабо связанные с его проблемой одиночества, он менее рьяно, чем в первый раз, преследовал эту так и непонятную проблему и вскоре направил силы на то, что гладко или шероховато ему удавалось понять, осознать и решить; в последнем успехи казались более явственными и практичными, чем в первоначальных.

Годы неколебимо, вечно, бесцельно шествуют в человеческом сознании, проходя бесконечную вереницу <<было>>, <<есть>> и <<станет>>, в то время как для Вселенной, если б она умела воспринимать разумом, а не механизмом, они есмь ипостась законченного действия, каждое из которых, несмотря на возможное одинаковое положение в пространстве, однородное происхождение, родственные формы и единосущностную материю, уникально если не по вышеописанным критериям, то по всевозможному выбору движения, предоставленному жизни или образовавшемуся в ней; годы, а вместе с ними и всё остальное, шествуют, Уильям же спотыкаясь брёл растерянный за ними. Когда он привык к нерешённой проблеме, обнаружил и принял угодную ему форму существования в мире, с обществом и самим собой и действительно жил ею; когда коллеги, друзья, знакомые, которым он бескорыстно помогал и с которыми любезно делился, впрочем не всеми, частичками своей искренности; когда его дружно встречали и видели в нём и его жизни что ни на есть образцовый пример жить, развиваться и помогать миру, - та же самая проблема нагрянула к нему, и Уильям несколько удивлённо и растерянно, но стойко встретился с ней, а когда приблизился, то смутился: одиночество преобразилось в третью форму, между той первой и второй. Не сразу определил Уильям её: одиночество души, одиночество духа, а это одиночество?.. Он расслабился и вволю позволял мыслям озаряться, выводя себя одну за другой на поверхность сознания: <<люди>>, <<существа>>, <<жизни>>, <<события>>, <<концы>>, <<начала>> - и вдруг <<мир>>. Уильям прозрел - одиночество мира! - и вмиг ослеп: одиночество мира?..

Он попробовал определить <<мир>>: человеческое общество, или прочее общество разумных существ, либо всё сущее Бытия, то есть одиночество человечества либо Вселенной? Нет, что-то тут не так. Уильям пригляделся, но получал, вместо озарения и ответа, оцепенение; возникавшая от этого немощность раздражала, однако та же стойкость, к благу, никуда не исчезала. Может быть, одиночество не внешнего, а внутреннего мира? Уильям задумался: <<А что с моим внутренним миром не так?>> - и впал в поразительное для него недоумение. Мечты, надежды, стремления, желания, планы на настоящее и будущее - его деятельность, казалось, была обращена не на существующий мир, а на какую-то бездну, которая поглощает всё безвозвратно. Уильям и до такой оформленной иначе проблемы подозревал о существовании и влиянии на него некой бездны, однако, к немилостивой иронии, она-то и была очагом единой по существу, но разной по формам проблемы.

Уильям энергично стал решать... бездну? Уильям запутался: <<Стоит, думаю, сперва узнать происхождение этой Бездны, а потом решать её>>, однако едва он приступал с ещё большей, чем прежде, энергичностью к поиску причин и места происхождения Бездны, как всё его существо вдруг отказывало ему: и помутнение окутывало мысли; любые методизм, систематизация и классификация мгновенно разлагались; сердце отзывалось тяжкими, бешеными ударами, а тело изнемогало в состоянии между ознобом и жаром; всякая работа - физическая и психическая - присоединялась к этому разладу мыслей и лихорадке тела, и одной тщетной попытки побороть их Уильяму хватило, чтобы осознать всю мощь Бездны нарушать цельность и постепенно ввергать в страх, растерянность и трепет перед ней.

Такая борьба происходила бо́льшую часть времени Уильяма в типографии, где он сперва находил силы противостоять Бездне, но, как только он возвращался домой, борьба с ней становилась там сильнее, беспощаднее и глубиннее. Последний - по крайней мере на тот отрезок времени - и разительный натиск произошёл у него дома, за окнами которого уже веяла сном и забвением ночь.

Вопреки усталости, он, поужинав и разместившись в кресле в гостиной, вернулся к размышлениям. Спустя часы - снаружи ночь стала глубока и объёмна - Уильям заметил нечто, по его мнению, невероятно важное в стонущих и путающихся между собой мыслях, и ему показалось, что он вот-вот решит уже не проблему, а саму загадку Бездны; как примечание, один из излюбленных им методов достижения истины - это в моменты стремительного приближения к ней позволять мыслям создавать и разворачивать в пространстве ви́дения ассоциации, сложенные как из воспоминаний, так и аспектов миросозерцания Уильяма.

Свет, показалось ему, мешал мысленному процессу; Уильям выключил его и во мраке возвратился по ощупью в кресло. И он вновь закрыл глаза. Мысли снова представились ему, но они, усталая, как и Уильям, труппа, беспорядочно, в полубреде и неуклюже падали и вставали на сцене ви́дения, выкрикивали лишённые логики ассоциации и повторяли этот процесс, до тех пор пока Уильям не открыл глаза и не всмотрелся в мрак гостиной, рассеиваемый колоннами фонарного света с площади.

Болезненное ощущение усталости, точно уйдёшь во тьму, а весь мир, прежде окружавший, продолжит светиться и двигаться, одолело Уильяма. Возникла она не столько от проблемы, которую он пытается решить, сколько от него самого и его жалких потуг преуспеть в этом. В мыслях скользнуло более свежее и здравое, чем остальные, предположение, что проблемы-то в сущности и нет; но тогда почему настолько естественной, единой с Уильямом эта Бездна ему кажется? В беззаботном, весёлом детстве её не было. В юности - поре открытий, познания себя, остальных, Вселенной и первых проб становиться частью общего мира - её не было. Складывается так, будто Бездна независимо от жизни Уильяма образовывалась в нём, и оттого она словно вечно, с самого рождения существует внутри, как ни странно, не докучая, не мешая Уильяму жить как остальные; в сущности, она даже не желает поглощать что-либо и совсем не отказывает в возможности посещать, наблюдать и обсуждать её, вольно позволяя покидать свою пустоту в любое время.

За осознанные шесть лет Уильям редко добровольно предавался отчаянию, ужасу, бессилию и, наоборот, стремясь подавить их, уходил в общества противоположных этим состояниям людей; но тот одинокий вечер в квартире стал исключением: сбитый с толку, разгневанный, с радостью ушедший в порывы безнадёжности, Уильям заплакал, сохраняя жалкие остатки мужества, благо, только перед мебелью, уличным светом, осевшим теперь монолитами в пространстве гостиной, и небом, смотревшим равнодушно из пустоты на его слёзы и надломленность.

На следующий за той ночью ужаса день Уильям опрометчиво пошёл работать: Эштон снова нечто обсуждал с почтительно, как всегда, выслушивавшим Джоном, но оба, заволочённые туманом своих забот, ничего не приметили в Уильяме и обменялись с ним обыкновенным приветствием; первым обнаружил изменение в нём - бледное лицо - вышедший из типографии Шон со свежей сигаретой в зубах, удивился и обеспокоился: <<Всё хорошо, Уильям?>> - и тот в подобных случаях стандартно отвечал: <<Да, просто немного устал>>; Анна и Фрея, договариваясь друг с другом насчёт совместного похода в магазины одежды, толкаясь между собой в тесной комнате и разыскивая в кипах документов другие, важные, как заведённые сказали привет прошедшему мимо Уильяму, и лишь Анна заметила в нём упадок: <<Какой-то он усталый сегодня...>> - <<Кто?>> - <<Уильям>>. Фрея насмешливо возразила: <<Я поверю, что та троица, особенно наш начальник Ричард, будет покрываться, обдаваться потом и всюду нести свои расшатанные нервы, но ничуть не Уильям! Вздор!>>; в коридоре Томас и Герберт сказали Уильяму бодро и выразительно: <<Привет!>> - прежде чем увидели его мертвенный взгляд; <<Уильям, что с тобой стряслось?>> - испуганно спросил Герберт. - <<Усталость>>. - <<Такой усталости я ещё никогда не видел в тебе>>, - беспокойно и задумчиво отметил Томас. - <<Ты ведь к мистеру Ричарду идёшь?>> - <<Да: я сегодня, как видите, не годен для работы>>; в кабинете, пахнущем ароматной химией книг, Ричард взглянул с интересом поверх монитора компьютера на вошедшего Уильяма, пригляделся к его состоянию, граничившему с болезнью, снял очки и выслушал: <<Да, Уильям?>> - <<Простите, что тревожу, мистер Ричард, но прошу дать мне один день на восстановление>>. - <<Что же случилось?>> - с искренним любопытством и заботой спросил начальник, не видя здесь доселе такого состояния в своём подчинённом и прежде наблюдая в нём только добросовестную работу, но Уильям вдруг болезненно замолчал, вперив уже равнодушный взгляд в стеллажи книг позади начальника. <<Два дня>>, - сказал тотчас Ричард. - <<Я никогда тебя таким не видел, Уильям; всё точно хорошо?>> - <<Да>>. - Уильям смущённо переминался. - <<Если что, могу дать больше. Главное, отдохни, Уильям>>. - <<Спасибо>>. Уильям покинул кабинет, оставив коллег и начальника в кратком недоумении. (Однажды Томас сам нагрянул к нему в гости, справился о его здоровье, поговорил с ним и вернулся в типографию, но неудовлетворённый: Уильям ему что-то недоговорил, и Томас, ничуть не обижаясь на эту тайну, стал внимательнее к нему, вскоре возвратившемуся через два дня в прежнее состояние; остальные коллеги единодушно посчитали, что один из его дней всего-навсего выдался с самого утра тяжёлый и что такое бывает со всеми и быстро проходит; подобные убеждения пустили свои корни глубже в их мысли.)

Трезво оценивая серьёзность Бездны и свои ничтожные перед ней силы, Уильям обращался к многим людям, имеющим в той или иной степени опыт с ней, однако всё выходило несколько иначе: Бездна для многих принимала одностороннюю форму проблемы, которую можно решить материальным либо ментальным приобретением; у некоторых Бездна была в действительности колодцем, глубину которой воображали умопомрачительной и страшно грандиозной, а которая на деле заканчивалась водоносным горизонтом; для специалистов же Бездна превращалась или в знакомое с кафедры и моделей сооружение, давящая часть которого заключалась в проблемах детства и эгоизме, или в запутанную сеть комплексов, напоминающую причудливый и головокружительный <<Четырёхгранный планетоид>> Эшера; тем не менее, Уильям почерпнул ценные сведения о Бездне, и они сводились к следующему выводу: его Бездна, будто скрывающееся робкое создание или, по крайней мере, прекрасно адаптирующийся механизм какой-то древней машины, искусно скрывалась за всем миром, всем обществом, всеми вещами, всей мыслью и за самим Уильямом.

Вот промелькнула тень в мимолётных углах меняющихся строений сознания. Едва начинаешь вглядываться в неё, как вдруг исчезает, а на месте стоит уже иная, в чертах которой, в отличие от другой, различаешь знакомый и ясный предмет, отбрасывающий собственную тень. Уильям становился трансцендентным, и, предположил он, единственное решение - найти Уильяма Истинного, который, скорее всего, и затерялся в Бездне. Возможность не найти его вызывала страх обратиться в фантом, или феномен, или нигиль* - во что угодно, но не в Уильяма Истинного.

Какое-то время он продолжал бороться с загадкой Бездны и исходившими от неё проблемами (или следствиями?) существования, но скоро прекратил попытки и, как ни скорбно и ни жалко, смирился с неразрешённостью Бездны и попробовал вернуться в родную колею общемировой дороги, с которой Уильям - он уже не знал: нарочно или случайно - сошёл в бездорожье, прямиком в свою Бездну.

*от лат. nihil - пустота, ничто.

Космос

Та Англия от лица своей матери, Великобритании, славила её не резким контрастом между процветающими кварталами и увядающими районами; не серыми, однообразными, унылыми пальто, которые покрывают формализмом и тоскливостью своих хозяев; не сырой, туманной, и оттого призрачной, точно сновидение помутнённого рассудка, дождливой погодой; не едва развивающимися мануфактурами, заводами, где о существовании комфортных условий труда главное руководство и не желает знать; как ни печально, не сказочной родиной фантастических созданий, заявляющихся свободно в гости в жизнь каждого британца да любого человека в Туманном Альбионе. Та Англия, в которой родился (скажем, явился) Уильям, носила гордо на себе венец славы прогресса в области технической промышленности, инженерной науки и волнующееся знамя будущего для всей Великобритании и остальных стран; за горизонтом маячили открытия, чудеса технологий и сопутные им трудности; но, будучи ещё ребёнком, Англия трепетно и неуверенно следовала под рукой матери за чужестранными гигантами научного прогресса, стремительно и масштабно захватившего в то время сердца и умы предпринимателей, учёных, авантюристов с заокеанских земель и практической стороны дела. (Осязаемые признаки данного прогресса - полисдроиды, нэндроиды, меддроиды и прочие <<-дроиды>> (и сокращают эти термины часто до <<робота>>, не желая ошибиться в точном определении каждого).)

Предназначались ли роботы как вызов всевышнему творцу создать подобие человека или как вызов природе построить и обуздать машину силы и энергии для облегчения человеческой жизни, - точно сказать трудно: изначальная мысль, которая породила их, универсалий этого мира, индивидуально развиваясь, отсеивая те или иные задумки реализации себя и, наконец, оконеченно оформляясь в единоцелостный мир, находится в таком пространстве мыслей, где первородная идея, а затем формы воплощения её в физическую материю, теряется среди прочих многочисленных идей, воплощений их и относящихся к ним самих мыслей; как волны, движимые ветреными владыками, истинно первая мысль рассеялась на связи, каждая из которых содержит и развивает собственным путём оставленную ей часть ядра их прародительницы.

Размышлять над процессом возникновения, развития и оформления мысли увлекательно (и в то же время громоздко), однако сейчас необходимо рассудить, какие следствия проистекают из вышеизложенного.

Одни способны по-новому оформить предмет исходя из его оригинала (вышедшего из сознания либо ещё находящегося там) или дополнить нечто к нему, уже существующему и оформленному, благодаря собственным мыслям; другие, имея способность воплотить их в действительный предмет, - придать им движение сменяющихся друг за другом синексид. Что такое синексида? Она переводится как <<продолжение>>*... но чего? Быть может, первоначального мира, который не распался на отражающие его обломки, а оброс связующими нитями, следуя одной из которых придёшь к тому же миру, но в чём-то отличному от главного.

Почему вдруг история любви превратилась в философский трактат? Вопрос прекрасный, и я постараюсь ответить: причина - Бобби.

Насколько мы знаем, Бобби (Эйвери) - полицейский гиноид, или полисдроид, но структура, на которой она основана, материя, из которой соткана и в которой её видим, и пространство, в которой она существует и чувствуем и мыслим её, не едины, поскольку принадлежат отдельным вселенным.

Как ни страшно прозвучит, разберём Бобби на части (если не атомы!): представьте произведённый, внутренне оформленный в первой стране (первичной реальности), со своими географическими, культурными особенностями, каркас (структуру), который затем увезли во вторую страну (вторичную реальность), там его заполнили своей затвердевающей жидкостью (материей) и окончательно оформляют внешне, и его, теперь предмет, отправляют в третью страну (третичную реальность), в пространстве (реальности) которой ныне находится и его используют; он кажется однородным, но по сути его каркас, материя и пространство различны. (Именно ответвлением от первичной реальности стоит называть синексиду - продолжение взрыва первозданной Вселенной.) Так же и с Бобби: структура не одинакова по происхождению с заполняющей её материей, как и материя вместе со структурой неодинакова по происхождению и оформлению, собственно, с реальностью. Отличить каркас (структуру), жидкость (материю) и пространство (реальность) Эйвери-Бобби друг от друга - это возможно? Допустим, по структуре. Но как узнать её, не наблюдая первичной реальности - её родины, откуда она претворилась в действительность? (Случайный философ мира Уильяма и Бобби даже может не догадываться о ней, и потому посчитает ошибочно свою реальность первичной, а наблюдаемую структуру и заполняющую её материю однородными с ней элементами.) По материи? Бобби (не только эта Эйвери существует, но и другие версии её) носит двубортное пальто, из-под которого выглядывает облегающий воротник, каску смотрителя, с гребешком - эта униформа напоминает форменную одежду британских полицейских 50 - 60-х годов двадцатого века Земли - и ремень с пятиугольным символом углом книзу; её волосы гладко уложены в один пробор, посередине которого мило торчит кончик волоса; лицо имеет по одному мигающему кружочку - микрофаре - на каждой из щёк; а глаза... но дальше, к сожалению, присутствует непостоянность, и она вызывает, в свою очередь, неопределённость: двубортное пальто и синее, и тёмно-синее; воротник разный, а значит, и сама рубашка иная; кружочки на щеках и волосы разноцветны; пятиугольный символ на ремне многозначный; на каске, что удивительно, относительно постоянны лишь гребешок и изогнутые поля, в отличие от значка на каске, который вводил Бобби (именно Бобби полицейскую, а не Эйвери личность) в пограничное звание между констеблем и сержантом и принимал менявшие его значение разнообразные формы геральдического щита - испанского, то тонкого, остроконечного, прорезанного вертикальной линией, то толстого, окаймлённого сколько венцом, нежели множеством остриёв; варяжского, то длинного, то короткого; английского, с перевёрнутой в центре трапецией; косоугольного, обрамлённого острыми, диковольными лучами, прорезанного той же линией, хотя напоминающего больше сплюснутый ромб, чем изначальный щит; вообще странного нещита - овальчика, рассечённого линией с конца вдоль него и за его пределы; значок также принял и форму, намного отличную от вышеперечисленных, - компасообразную, с неким младшим родственником между германской и польской щитами, с буквой <<s>>, окружённой в самом центре кругом.

Подытоживая головоломное относительное строение структуры, материи и реальности, мы приходим кое-как к однозначному ответу: неизвестно, как такая структура, материя и реальность сложились в мире Уильяма и Бобби (Уильяма, да и всю жизнь во Вселенной, покрывает мгла похожей тайны); может быть и так, что в их мире задействованы и такие элементы, о которых лишь догадываюсь и сам я, хотя самолично передаю эту историю. Неужели настолько отсутствует определённость? Напротив, она присутствует, правда какие-то элементы её туманны в такой же степени, как и для меня, и для вас. (Впрочем, и здесь наблюдаются какие бы то ни было условности.)

Зачем же так повествовать? Может, потому, что, где бы ни был человек: в другой реальности, в ином пространстве, в чужой материи -, ему не стоит терять, тем более забывать, самого себя; пока движение, будь то мировое или человеческое, уничтожает, восстанавливает жизнь и повторяет равнодушно так до скончания времён, разуму если что и остаётся, так творить себя, мир и ценить само время в непредсказуемом ходе случая и событий.

*от др. греч. συνεχίσετε [synechísete] - продолжение, возобновление.

Детерминант

На небесном просторе, сиявшем чистой голубизной, позади плывущей гряды мягких облаков, расширялись и с каждым приближением мрачнели тяжёлые, сплочённые единой целью тучи, иногда внушительно сотрясая протяжным громом даль, почерневшие и уже бурлившие в их тьме воды и пока ещё спокойные, светлые остатки неба и океана. Воздух менялся: вместо сухих, тёплых, циркулирующих порой и грубо, и нежно потоков ветра, тучи приносили сырые, холодные вихри набиравшей силу непогоды. Великобритания словно не примечала наступления тьмы: её злобно мелькавшего грозового знамени, устрашавшего скорым сокрушительным ударом громового клича и скрывшихся за обширной, тёмной и плотной броней мириад безликих воинов - и продолжала заниматься делами, не нарушая порядок из-за каких-то хмурых туч. Вот горизонт исчезает; тёмный фронт быстро и плавно заволакивает последние проблески солнечного неба; и тучи разразились более свирепым и настойчивым, чем в прошлый раз, ударом грома - ультиматумом, за которым, правда, никаких условий не последовало; а когда никто им не внял, то они печально и разочарованно залили Великобританию неисчислимыми слезами.

Вся страна превратилась в разнобойную мелодию; каждый стук капель отличался: окна, принимая их косые удары, - звонкий; пологие, тонкие железные крыши подъездов - резкий; извилистые грунтоводорожные реки с воронками - журчащий; а земля, городская, и сельская, и даже во многих местах ещё девственная и дикая, - глухой, но с каким-то призвуком жажды.

Кто как спасался от нахлынувшего ливня: мужчина, в клетчатом тёмно-зелёном пиджаке, чёрных штанах, неловко прикрывшись портфелем, досадно перебегал улицу, минуя рычавших на красный сигнал светофора железных зверей, и, небось, роптал на свою опрометчивость; мать, в красном пальто, с ребёнком в коляске, нэндроидом, позади несущим пакеты с покупками, ещё задолго обнаружив подступающие мрачные тучи и согласившись с роботом Трикси найти безопасное место, укрылась в одном из зданий - что примечательно, в салоне красоты - и вместе с единственным среди них нэндроидом, остальными напуганными женщинами стала ждать окончания ливня, не отказывая себе, Трикси и остальным в разговоре и даже сама охотно начиная его; старичок, в коричневой куртке, жёлтых штанах клеш, защищая бежевую фетровую шляпу и беспомощно съёжившийся синий зонт от натисков ветра, боролся со сбивавшими всюду его потоками и пытался дойти до ближайшего магазина <<Всё для сада>>, откуда в то же время вышел неприметный молодой человек в козырьке и, прикрывая лицо от хлеставшего и по нему ветра, направился помочь этому старичку.

И Бобби также стала жертвой вволю гневящегося военачальника воздушных потоков.

Не желая намочить униформу, она расположилась в уютном подъезде с открытой дверью и собакой, которая лежала спокойно в углу, обращала мало внимания на полисдроида напротив, не страшилась яростно стучавших капель да лютого воя злорадствовавшего ветра, и наблюдала сквозь дверной проём, поверх небольшого сада происходящее.

На тёмной улице, канувшей в подозрительное затишье и шумевшей одними беспрестанными ударами капель, показалась мать с годовалым ребёнком под рукой. Оба едва вышли на перекрёсток, где столпились автомобили, как вылетел, взревев, из засады ветер и вырвал ребёнка из руки матери и унёс в сторону того самого небольшого сада, мимо подъезда с Бобби, беспощадно волоча его по грунту дороги. Бобби стремглав побежала за ним, ухватила перед остановившимся в испуге водителем, крепко обняла и понесла его обратно, поспешно пересекая дорогу и осторожно высматривая подъезжавшие автомобили. Пока Бобби, со светившимися в темноте туч щеками, доводила мать и ребёнка до случайного магазина, по пути выслушивая обильные словесные потоки благодарности со стороны матери, прерываемые, однако, какофонией царившей суматохи, ветер, затаившись, готовил новое нападение.

На этот раз жертвой стала каска Бобби: от точного порыва ветра она слетела и отправилась в свободное путешествие по землям Великобритании, а возможно даже за пределами её. Растерянная, Бобби не сразу решилась: покидать вверенный ей район патрулирования, особенно в такой ливень, - нарушение устава и, прежде всего, долга перед совестью, однако и возможность испытать последствия утраты части униформы была неблагоприятна. (Правда, причиной служила и сама принципиальность Бобби - сильная и яркая черта её характера, которая, однако, имеет и главный недостаток - собственная эфемерность.)

Бобби осмотрелась: перекрёсток стал малолюден - двое спешащих мужчин с зонтами, под навесом остановки ожидавшая автобуса девушка и добежавшие до какого-то кафе расплывчатые фигуры - и на свой страх и риск пустилась в преследование улетевшей каски.

Всплески луж, нападки ветра, рассечённая слабо фонарями мгла на улице, дождевые стоки - равнодушно реагируя на попытки Ливня сбить со следа каски, Бобби почти догнала её, но она по воле ветра коварно завернула, пикировала над листвой деревьев, а как только ветер пресытился каской и оставил её в покое, она приземлилась в парк, недалеко от реки Темзы. Бобби обошла железный чёрный забор, прошла по сорванным с веток молодым листьям и подняла каску с земли как раз в тот момент, когда Ливень стал покидать Туманный Альбион: дождь ослабел и теперь уныло раскидывал всюду свои слёзы; остатки былой мощи погодного владыки осели на здания, улицы, людей, одиноко стекая с них, жертв, и теряя стремительно так свою живительную силу; напоследок ветер ещё немного порезвился, совершил единичные удары по случайным вещам - и ушёл вдогонку за Ливнем то ли дальше проказничать, то ли с азартом охотиться, то ли вообще предаваться скорому сну. Свет солнца пробился сквозь ослабленные тучи и озарил проблесками освобождённые от нашествия Ливня клочки земли, в том числе и Бобби, которая нашла забавным снизошедший и до неё проблеск.

Когда она поправляла промокшую униформу, осматривала пойманную, но на деле возвращённую каску, её взгляд вдруг куда-то потянуло: по ту сторону забора, где одна из улиц также освобождалась от тьмы ушедшего ливня, на неё смотрел невзрачный человек - Уильям, стоявший под крышей магазина.

Они были больше изумлены, чем влюблены: казалось, какая-то общая тайна их связывала между собой, однако почему-то никто из них не знал о существовании как друг друга, так и этой некой общей тайны. К своему необычному удивлению, Бобби не желала прервать этот обмен взглядами. Расстояние между ними было малое, и потому каждый тщательно разглядел другого. Первым сдался Уильям: он не выдержал бешеного ритма сердца, замедленного, словно удушье, дыхания, отвернулся и, минуя оставленный духами-проказниками гневной стихии мусор, продолжил прогулку от одного парка к другому до своего дома.

Пока Бобби размышляла над этим незнакомцем и пробуждёнными в ней странными чувствами, Уильям надеялся, что это явление, свидетелем (и, думал он, невольным участником) которого стал, скоро пройдёт и что жизнь вернётся тогда в прежнюю колею. Но сбылся противный прогноз: любовная лихорадка сотрясала тело и мысли (даже приснился эротичный сон с этим гиноидом, от которого Уильям ещё сильнее стонал в душе); всё внимание сплошь было занято ею, отчего выходили оплошности на работе и в быте, на которые, впрочем, не обращали должного внимания коллеги, даже вроде как теперь внимательный к нему Томас (<<Со всеми бывает!>> - изрекал каждый из них); становилось очевидно, что Бобби не выходила из его головы, и наверное что-то надо предпринять. Уильям отказывался: он против отношений, всякого общения, даже любого упоминания об этом гиноиде! Но почему? Он постарался ответить себе: потому что Бездна теперь лицезреет его. Возможность, что сближение с тем полисдроидом как-то направит на него всю мощь таинственности и ужаса Бездны, приводила Уильяма к следующей мере - избегать этого робота, однако и она не способна нарушить или упорядочить движение мира, тем более движение чувств и разума.

Алетестера*

*ΑΛΗΘΕΣΤΕΡΑ - alethestera - непотаённое. Этим термином Платон обозначил первую встречу с сущностью разума, освобождённого от оков. В этот момент человек видит идеи, но находится в состоянии ослепления от сияния огня, освещающего их, и поэтому не может разглядеть сам огонь... (Из древнегреческо-русского словаря под редакцией Е. А. Печурова.)

Прошло шесть дней - Бобби слабее преследовала Уильяма в мысленных переживаниях и телесных ощущениях. Когда он начал уверять себя в уже скорейшем выздоровлении, спускаясь со второго этажа и неся пачку связанных верёвкой трёх книг, его сломило: ещё в коридоре, сквозь проём двери, которую открыл входивший коллега, он, к ужасной иронии, обнаружил припаркованную на противоположной стороне улицы, в ряд с другими автомобилями, <<панду>>*, в которой сидела за рулём распустив светло-жёлтые волосы Бобби. В то время не было часа пика или хотя бы затора; в то время Слоун-стрит, что совсем редко для него, опустел, лишь иногда оживляясь несколькими прохожими; в тот момент Уильям оказался в почти безнадёжном месте пространства, где всего несколько мгновений - и он будет запечатлён. Подчинив чувства, он вышел и испуганно зашагал прочь, но было поздно: обрывистый гудок окатил Слоун-стрит, и Уильям обречённо повернулся в сторону пронзительного звука - Бобби смотрела на него и рукой указала подойти. Объяснить усталость, внезапно накатившую и приведшую с собой равнодушие, нетрудно: Уильяму явственно казалось, что он пережил бесчисленное количество падений и взлётов в Бездне, причём нелепо полагал, что за этот труд - падать и взлетать в ней - должен получить от неё наконец главное вознаграждение - объяснение происхождения её. Естественно, он получил ничего, успеха в решении старой проблемы не достиг, чего-нибудь нового о Бездне не узнал и продолжал томиться ею и её следствиями, которые уже ясно доказали всю свою пагубность. Это и печалящее, и раздражающее положение напомнило Уильяму ситуацию с Бобби: тщетная борьба с неясными, даже чужеродными, чувствами, незнание как причин происхождения этих чувств и борьбы с ними, так и решений проблемы с ними, - всё это отправляло сигналы разуму, в тёмные глубины его сознания, где определённые участки принимали, оценивали важность, логичность и аргументированность этих сигналов и, в случае положительного ответа, начинают спасать затронутые болью участки организма; и потому сознание Уильяма предпочло обмороку, слезам и помутнению равнодушие.

Так Уильям, оглянувшись по сторонам, пересёк дорогу и подошёл к <<панде>> Бобби.

Окошко левой двери спустилось.

- Подвезти?

Уильям помедлил с ответом.

- Да.

Он сел рядом, расположив книги на коленях.

Полицейский автомобиль двинулся...

- Куда?

- Даунинг-стрит.

...И влился в поток.

Какое-то время оба молчали, не прерывая заполнявшего салон джаза.

Под гнётом чувств Уильям испытал болезненное видение: он сидел за столиком, в тусклом кабаре, набитом тенями мужчин, женщин в костюмах и оживляемом пением джазового ансамбля из музыкантов как чёрного, так и белого цвета кожи. Словно каждый растворялся, распадаясь на волны, и никто никого не узнавал, не находил ни в ком форму, хотя бы человеческую. Уильям забыт, он скоро исчезнет...

- Вы работаете в типографии?

Уильям очнулся.

- Да...

Словно не поверила ответу, Бобби взглянула на пачку книг.

- И как?

Уильям почему-то нашёл подозрительным этот вопрос.

- Никак, - признался он. - Её скоро закроют: издательство, на которое мы работаем, скоро соединится с крупнейшим издательством <<Мировая классика>> в Хокстоне, со своими куда лучшими, чем наша, типографиями, тем более наглядно: тринадцать человек по паре рук уступает одному механизму с сотней пар рук; мы отрабатываем последние недели, если не дни.

- Вас уволят?

- Куда-нибудь пристроят, наверно...

Бобби замолчала.

Почему-то Уильям почувствовал себя ущемлённым.

Букингемский дворец проплывал мимо них.

- Я вас видела тогда. - Бобби мельком взглянула на Уильяма, будто оценивала возможный ответ.

- После ливня, да: вы поднимали каску.

И снова радио рассеивало тишину.

Уильям случайно взглянул через лобовое стекло на человека с книгой в руках, который заходил в прибывший автобус.

- Когда я умру, то окончательно исчезну: весь мир забудет о моём существовании, как будто я и не существовал, словно даже сам шанс этого был невозможен; а тот человек запомнит ту книгу, того творца, который её сочинил, а если этот творец мирового наследия и значения, то и весь мир запомнит и будет помнить его и принадлежащие ему труды через века, до тех пор, пока Бытие не окончится; и это повторится: я, тот читатель, этот монолог, но они конечно будут разны по форме.

Уильям равнодушно посмотрел на Бобби: к усталой радости, этот мрачный монолог поразил её, заставив зрачки сузиться.

Надвигался Даунинг-стрит.

- Не думаю, чтобы причина такого размышления была серьёзна, но если это не секрет: что стало ею?

<<Панда>> остановилась.

Бобби смотрела с искренним любопытством Уильяму в глаза.

Он не выдержал.

- Вы.

И вышел на улицу, в мгновение слившись с однородной толпой.

Бобби впала в недоумение.

*автомобиль-панда, или просто <<панда>>, представляет собой британскую полицейскую машину с маркировкой малого или среднего размера.

Гармония

Ночное царствие наступило в мире, когда день с верным светилом ушёл за горизонт: внутри древних замков Уэльса ползли мгновениями тени предметов, освобождаясь от их личины и свободно раскидываясь на своём теперь родном просторе; горы Шотландии покрылись тёмными уборами, поля тонули в расплывчатой тьме, и изредка те и другие озаряла холодным, бледным потусторонним светом луна, когда вечно, бесцельно бредущие облака не затемняли случайно её; обрывы Северной Ирландии, неизменно и бесконечно устремлённые в голубую даль, стойко и величественно принимали слабые удары дремотных волн об своё голое туловище; Англия, освещённая цепями фонарей - уличных, транспортных, квартирных, сияла тусклой желтизной, но вместе с ней из углов как-то отстранённо и устало веяла меланхолией тьма.

Два полисдроида-мужчин шли бок о бок, вдоль жилых зданий и вели разговор о чём-то смутном. Погружённый в туманные раздумья, мужчина, в плаще, очках, с помятым портфелем, механично двигался в мировом пространстве. Кошка, в бело-оранжевом окрасе, наблюдала сидя перед окном со странным любопытством призрачный Ватерлоо-роуд. Вот идёт какой-то робот: медленной походкой направляясь домой, в платье, с оголёнными руками, не примечала мира и людей вокруг, её же выражением лица овладела в эту ночь задумчивость.

Это Бобби в гражданской одежде.

Сойдя с Ватерлоо-роуд и оказавшись в одном из жилых районов, она вошла в подъезд пятиэтажного здания и поднялась на четвёртый, пропуская мимо глаз разрисованные стены трёх этажей: на первом запечатлена абстрактная картина линий, геометрических и диких форм, пересекавших друг друга в сверхъестественном измерении; на втором - многообразие распустившихся красочных цветов; на третьем - маленькие разноцветные прямоугольники, создававшие вид кирпичной стены. В коридоре Бобби достала ключи - звонкое трение их друг о друга раздалось в бесшумном пространстве - и отомкнула замок двери, после чего вошла, скрывшись от всех и всего.

Наконец, перед нами предстаёт Эйвери.

Но, прежде чем начинать узнавать её, ещё рано: распорядок дня Бобби ещё не закончен.

Она повесила платье на один из крючков возле двери, ботинки положила в ящик с дверцей, рубашку одела на пластмассовые плечики и нацепила их на деревянный круглый, поперечный брусок в шкафу и ушла в ванную; там, озарённая ярким светом лампочки, осмотрела себя в зеркале (на самом деле её мало что удерживало там: она лишь хотела убедиться, что каких-либо изменений, по крайней мере на её лице, не произошло), вымыла пластинчатые ладони (хоть и микробы вряд ли способны навредить значительно ей, но не исключён какой-нибудь визит подверженного им человека), в спальне переоделась в лёгкие пурпурные штаны, жёлтую футболку и вернулась в гостиную, которую стала осматривать (но, скорее, не для того, чтобы обнаружить и тут изменения, а потому, что растерялась от быстро исполненных предночных задач повседневности), затем расположилась в кресле с подлокотником-столиком, на котором покойно лежала единственная прочитанная ею с живым интересом книга <<Идеи I>> Эдмунда Гуссерля.

Его размышления о всеобъемлющем единстве мира и сущностей, порождаемом благодаря индивидуальным истинным сутям последних, помогли Эйвери досконально и в высшей степени познать себя - Эйвери, личину - Бобби - и обличие - полисдроида.

Стоит ли вдаваться в причины создания и ношения ложных масок - форм - для мира и людей? Хоть Уильям и Эйвери испытывали в некотором роде удовольствие от мистификации себя, но это происходило больше по обоснованной причине, чем по прихоти: и мир, и люди (общество, в случае с Уильямом) признавали, но не принимали их. Точнее, в том или ином отклике на существование каждого из них отсутствовало нечто, что, казалось, раскроет Уильяма и Эйвери всем и всему; вдобавок к этой требовательной и сокровенной нужде сами их чувства настолько откровенны и прозрачны, что запутываются в истине и лжи между собой же и теряются в чувствах остальных, а подавно и в предмете, лишённом каких бы то ни было чувств. Они, полиморфные создания, томимые призрачными сомнениями, не могли поверить в истинность собственного существования. Словно художник спрашивает о какой-нибудь личной детали не из семейной, или рабочей, или творческой жизни, а из самого существа, на что удивлённый заказчик ничего не находит ответить, уходит в задумчивость над этой деталью, а художник, печально вздохнув, дописывает портрет, но неполный; по окончании он и заказчик смотрят этот портрет, но каждому из них мнится, и всецело верно, что во всей фигуре, позе, выражении лица, обстановке, в предметах украшения зияет пустота размером со смехотворную точку.

В то время как Уильям боролся с Бездной - неизвестным началом, а может быть и со своим концом, изнемогал от неё и бесплодных поисков Уильяма Истинного в ней, что беспокоило Эйвери и заставляло думать о себе? Река.

Она, размеренная, с бесконечными рядами густых деревьев по обеим берегам, вечно голубым небом, усеянным одинокими облачками-странниками, течёт и уносит Эйвери в единственном направлении - вперёд (как та поняла это? Где-то в самой тёмной глубине собственной сущности Эйвери знала истинное направление Реки). Бездна лишала Уильяма покоя своим ужасом, таинственным могуществом и таким же происхождением себя. А Река не беспокоила, не ужасала, не ввергала Эйвери в свирепый омут чувств и мыслей, а лишь наводила на неё (что горестнее тех бедствий Уильяма) смиренную печаль - печаль от невозможности повлиять на течение (да что уж там, обнаружить сами истоки Реки!) - и выбрать своё направление не только в речном пространстве, но и мировом. Её путь поиска решений, преодоления трудностей и разрешения, кажется главной, проблемы жизни был схож с путём Уильяма, но был различен по восприятию: если он реагировал чувственно-болезненно и отчаянно-стойко, то Эйвери - тоскливо-равнодушно и смиренно-объективно. Она уже не пыталась найти истоки и причины происхождения Реки, а старалась приспособиться (как это ни печально для её истинных желаний) к ней, миру и людям, только касающимся настоящей сущности полисдроида Бобби. В отличие от Уильяма и его тщетных попыток разрешить загадку Бездны, Эйвери преуспела во внешней реальности: она казалась для мира и людей более близкой и однородной, чем те десять лет назад, тайно и искусно совершенствуя ложное обличие. Совесть иногда мучила её: она втайне врёт миру и людям, но всё-таки было главное для Эйвери то, что она не врёт хотя бы самой себе (если бы какой-нибудь человек вдруг обратился к ней с просьбой рассказать ему её истинные чувства и мысли обо всём, она бы искренне так и сделала, готовая к любым реакциям и последствиям). Выходит так, что Эйвери сейчас печальна и задумчива оттого, что чувства, всполошившись после относительно тихих десять лет, прошедших с момента ухода от проблемы Реки и рокового момента решения приспособиться к обременительным условиям существования, отчаянно накинулись на неё, чтобы принудить изменить этот выбор? Да, и Эйвери догадывалась об этом.

Чувства моделей <<Sterling>>, типа полисдроид были поначалу бедны. Нет, конечно они чувствовали холод, тепло, даже некие формы блаженства и боли, однако чувства медленно и трудно поддавались анализу со стороны сознания, тем более не сразу приближали к истине предмета, к которому относились; Эйвери принадлежала тому типу полисдроидов, что оснащен более глубокими чувствами, чем у остальных роботов этого типа, но сам факт несовершенства её восприятия побудил изучать себя, и внимание Эйвери привлекла феноменология; после прочтения трудов по ней (преимущественно под авторством Гуссерля) она теперь пребывала в постоянном размышлении своего непроницательного сознания.

Если ноэзис так не догадлив, как Эйвери смогла увидеть и почувствовать Реку? Неизвестно: явление её было так велико, что все неповреждённые электрические схемы, провода чувств (либо иллюзии чувств) и само сознание оно временно замкнуло в мгновение странной и несколько чужеродной гипнофании, и такое отрешённое состояние Бобби могло напугать людей, если бы они взглянули на неё случайно в тот момент. Эта гипнофания впервые явилась двенадцать лет назад, и, к счастью, наедине с Эйвери; она и позднее переживала, наблюдала её, но уже не так явственно и чутко, как в первую встречу.

Сколько же лет Бобби-Эйвери, чтобы мы смогли представить приблизительно её жизненный опыт? Двадцать. Немного, но по знаниям и опыту в повседневной и сущностной жизни Эйвери старше Уильяма на двадцать пять лет, если не на тридцать.

Она выучилась на полицейского в учреждении, предназначенном для роботов и обучения их основам жизни и профессиям (поспешу заметить, что в мире Уильяма и Бобби общество привыкло к вольным роботам и признало их, наделённых равными с людьми правами, не ограниченных в свободе выбора и способных жить как и они, то есть: платить налоги за дом, машину, вступать в браки, выполнять государственный, общественный и прочие долги), успешно сдала экзамены на полицейскую службу в Северной Ирландии и была принята. Спустя три года за видимые успехи там её перевели в полицию Уэльса, затем, прослужив в том регионе семь лет, уволилась, вступила в полицию Шотландии, а там минуло уже десять (и как раз отметили, впервые за двадцать лет службы в разных регионах, к изумлению педантичной и серьёзной Бобби, её день рождения с инициативы шефа-суперинтенданта Альберта, который втайне любил её больше всех подчинённых и, к слову, в день подачи ею заявления об увольнении поначалу уговаривал её остаться, но в конце концов принял и одобрил его), потом со второй попытки поступила на Столичную службу Большого Лондона (лишь недавно она живёт в одном пространстве с Уильямом). Двадцать лет службы в полиции оставляет неизгладимый след, словно вся внутренность несовершенной системы справедливости, настижение бездушной ко всем судьбы и пороки человеческого существа продолжают, даже в спокойной и чистой обстановке, тревожно обволакивать тебя липким слоем отвратительно проникновенной грязи, от которой нелегко избавиться; и остаётся это до конца жизни-пляски.

Эйвери подошла к окну отвлечься от мыслей: по Ватерлоо-роуд шла семья - мать с пакетами в руках и двумя резвящимися детишками. Один из них шлёпнулся о тротуар, моментально зарыдал и заныл, и, пока второй думал, глядя на первого, превращать ли жалобно-детскую арию в величественный, пронзительно громкий дуэт, мать положила пакеты, подняла своё ноющее дитя, обняла и утешила его словами и ласками; а когда убедилась, что он успокоился, то потянулась к второму, так как побоялась, что и тот затянет ту же песню, но из зависти к первому. В итоге она одарила каждого материнской любовью, отпустила обоих, подняла пакеты и продолжила, наблюдая за теперь спокойно шедшими детьми, путь домой.

Эта сцена породила в Эйвери массу неприятных чувств, связанных с материнством и потомством; её ноэзис начал поиск утраченной ноэмы этих двух составляющих семьи

Она часто представляла себе картину семейной идиллии: её дочь бегает по лугу в разгар лета, восхитительно цветистого дня, то разводя руки в стороны, точно она самолёт, то поднимая их, как будто славила древнее божество света. Картина живописная и романтичная, но её такой лицезрела Эйвери лишь поначалу: затем наступала объективность, разбивавшая раму семейной идиллии на осколки, а картину рвавшая на лоскуты. Прошёлся - но уже не вспомнить где и когда - некий слух, будто учёные из Нидерландов создали прототип искусственной репродуктивной системы, которую можно встроить в робота, но само слово <<слух>> и нередкая среди учёных мечтательность, часто уносящая в фантазию уже совершённого и процветающего, да и беспристрастная самокритика Эйвери (впрочем, немного близкая самокритике Уильяма, хотя у него она приобретает ярко эмоциональный, и часто самоукорительный, оттенок), сразу отсеивали возможность воплотить эту мечту в действительность; к этому прибавлялась и главная, важная реалия, которой придерживалась Эйвери: ребёнок - плод и труд отца и матери. В альтернативной реальности она, возможно, стала бы матерью-одиночкой и испытывала бы исходящие от этого трудности, тем более было бы ещё сложнее, если бы она работала в той альтернативной реальности тоже полицейской, но, тем не менее, во всех возможных реальностях она ради ребёнка не пожертвовала бы такой работой: ей нравится эта профессия, несмотря на трудности и явления гнетущей обратной стороны жизни, с которыми столкнулась и которые до сих пор лицезреет; реальность же, где она превратилась в домохозяйку, кочует с одной работы на другую, кормит, поит и пеленает, воспитывает ребёнка и бережно следит за ним, сосредотачивая на него всё внимание и всю свою жизнь, заставляла её пластины пускать по всему телу чувство остро выступивших мельчайших железных волос (интересно, что послужило прототипом подобного чувства мурашек?); причина же мечтать о ребёнке, а следовательно и о семье, происходила не из священного долга продолжать род - каждую уникальную единицу жизни, а от одиночества. С тем же успехом она могла бы завести вместо ребёнка какого-нибудь питомца, и, осознавая и замечая эту истину, Эйвери была против такой идеи: приятно, когда кот или собака, видя расстроенного хозяина, подбегает к нему и всем своим присутствием, телодвижением отражает направленные на него приступы печали; но вряд ли один из них заговорит слаженно и искренне, обнимет и поддержит, говоря, помимо <<Мяу!>> или <<Гав!>>, утешительные слова, и начнёт рассуждать над причиной снисхождения до хозяина вредных эмоций, из добрых побуждений желая помочь; и оба, безнадёжно далёкие от его мыслей, затем побегут к полупустой миске и лапами, голосом начнут намекать на кое-что упущенное, нисколько не вдаваясь в подробности самой личности и самой жизни их хозяина.

То одиночество Эйвери относилось к пространству: она плавает в Реке, но, кроме дремучего леса, самой Реки, крутых берегов, облачного неба, никого и ничего не было рядом с ней. Размеренная, одинаковая рутина. Эйвери не особо размышляла над телом, душой, уж тем более духом, как это делал Уильям; Эйвери не томилась причиной происхождения и влияния Реки, в то время как Уильям считал свою Бездну космогонией Уильяма Истинного и очагом относящихся к тому остальных проблем; Эйвери не отождествляла себя с призраком, как то подсознательно, неведомо для себя совершал Уильям. Что же искала и чего желала достичь Эйвери? Заполнить одиночество пространства: чтобы в Реке плавал кто-нибудь с ней, но не барахтался, пытаясь противостоять таинственным и могущественным силам, не цеплялся за Эйвери, надеясь её как-нибудь вовлечь в своё нарастающее отчаяние и тщетный поиск решения, не окатывал равнодушную Реку и смиренную Эйвери гневной речью и порывами жалоб, а видел, чувствовал, мыслил только Эйвери, Реку и её вечный пейзаж.

Эйвери уже знала, кто Бобби и кто она: каждая была очевидна и упорядоченна, и потому однажды Эйвери пыталась сбросить с себя личину Бобби и по-настоящему раскрыться, однако мироустройство, или движение событий и случаев, помешало ей это совершить, и к бесценному благу.

На первом свидании, в годы службы в Уэльсе, она сидела одиноко за столом в кафе, по ту сторону окон которого горел в ночи Рексем, и ждала молодого человека, с кем недавно познакомилась; но позже выяснилось, что его арестовали двое полицейских за продажу незаконных наркотических веществ и увезли в полицейский участок. Второе свидание (или попытка), уже в Шотландии, было сорвано самой Эйвери, когда она, в голубом, опоясанном синей лентой платье, с жемчугами на шее, увидела при свете фонарей (спасибо им!) Килмарнока свою потенциальную любовь - мужчину тридцати лет - снимающую суетливо и боязно кольцо, после чего сразу незаметно ускользнула из ресторана, а её догадки подтвердились на следующий день: этот мужчина был женат. Третье свидание не состоялось, но предпосылки его существовали: расстроенная собой и двумя неудачными свиданиями, Бобби, на службе в той же Шотландии, неохотно принимала флирты коллеги, сержанта Фердинанда, который являл собой прекрасный пример в меру безумной, слепой и далёкой от реальности любви. Фердинанд, конечно, влюбился в неё не из-за каких-либо тайных пристрастий или помышлений, а действительно по любви, но дальше общения, переживания блаженных любовных чувств и размышления о туманном, лишённом всякого объективного и взрослого построения будущем Фердинанд не двигался, и даже не стремился двигаться. Бобби ничуть не скрывала себе, что внимание такого статного, красивого, доброго человека двадцати семи лет льстило ей, но и только. Два года Фердинанд добивался от неё признания его существования и целей, и Бобби, после достаточно долгого общения с ним, наконец признала Фердинанда, его любовь и происходящие от неё цели, одарив влюблённого своей редкой улыбкой. Но когда Фердинанд упомянул, общаясь с Бобби, невзначай о семье, то она поведала ему собственный взгляд на семью, будущее, в которое она вовлечёт его, и возможные трудности взаимоотношений (о Реке она промолчала из осторожности). Как только Бобби заметила выпученные глаза Фердинанда и оглупившее его лицо недоумение, она всё поняла, объяснила ему сложившуюся ситуацию и хладнокровно, но всё же с некоторой толикой сострадания изложила разницу между их мировоззрениями, прибавляя для устрашения термины <<феноменологическая редукция>>, <<интенциональность>> - <<ноэзис>> и <<ноэма>>; в итоге она получила желанный результат: Фердинанд неловко что-то пробормотал, якобы вдруг вспомнил, что на работе кое-то забыл и ему надо срочно туда съездить на своей <<панде>>, и Бобби, притворившись, ответила: <<Хорошо. И кстати, Фердинанд, поговори с Элизабет: с ней будет куда лучше, чем со мной>>. Её совету Фердинанд тайно внял: через неделю он снова был влюблён и рассыпал всюду, вокруг констебля Элизабет слова любви, верности и описывал планы их будущего; Бобби же, утомлённая своими попытками раскрыться миру, меланхолично признала любовь Фердинанда и Элизабет и мысленно пожелала им хороших благ. (К тому времени, как Эйвери-Бобби переехала в Англию, те поженились, купили дом в Глазго и теперь вместе счастливо живут там и ждут рождения ребёнка.)

Тот безымянный типограф разжигал в ней любопытство, особенно после того откровения во время поездки с ним до Даунинг-стрит. Гуссерль ей, однако, не смог помочь разобраться в своих чувствах по поводу него. Она вспомнила первую встречу с ним: глаза заворожительно проницали всё её существо, будто Бобби и Эйвери тотчас стали видны ему; лохматые волосы превращали его в милого простодушного дурачка, вспоминая вид которого Эйвери едва сдерживала улыбку. Но, кроме этой внешности, что-то и внутреннее притягивало к нему. Эйвери подумала о встрече с этим типографом. Вдруг выйдет неудача? И хотя Эйвери удерживает чувства и приливы их, но всё-таки срывы происходили.

И они, чувства, пугали Эйвери: в начале службы в Северной Ирландии Бобби выстрелила в плечо мелкому преступнику, который вынул из пазухи карманный револьвер. Свидетели попались ей самые обывательские и даже несколько глупые: едва ли не все жители Ньюри обвинили её в превышении полномочий, безжалостности к пострадавшему, которого кругом знали добрячком с самого приезда его и не наблюдали в совершении преступлений, и за ними, к несчастью, потянулся сам мэр Ньюри, объявив поступок Бобби безосновательным и страшным для всех, поскольку она, будучи железом от рождения, могла беспрепятственно задержать преступника, выдержав без каких-либо колебаний и последствий удар маленькой пули. Скандал так быстро разгорелся, что всё было объято пламенем гнева и всюду требовали прилюдной казни виновной за то: уже собирались всеми возможными средствами уволить Бобби с работы и закрыть ей возможности найти другую, ограничить в передвижении и лишить многих прав, то есть превратить её жизнь в кошмар. Наблюдая происходящее и усмехаясь этому, главный констебль Генри, под начальством которого служила Бобби, узнал от неё подробности произошедшего: в небольшом парке, который, казалось, в тот час был безлюден, мать выгуливала своего младенца в коляске, и, по роковому стечению обстоятельств, преступник ринулся туда. Когда Бобби почти догнала его, он вынул из пазухи револьвер и собрался было взять в заложники мать с младенцем, но Бобби молниеносно выстрелила ему в правое плечо, отчего преступник упал и растерялся, и Бобби удалось в эти мгновения задержать его. Сэр Генри навестил ту свидетельницу из парка, и она подтвердила в ходе разговора изложенную Бобби версию случившегося. Главный констебль упрекнул её в умалчивании фактов, которые она могла поведать полиции во время устраивания жителями и мэром города суда, и стыдливо призналась: соседи принудили её - и с угрозой, и с ободрением - не давать показаний и молчать до окончания процесса. После Генри обзвонил всех знакомых из остальных регионов предоставить досье и любые сведения о том преступнике с револьвером. В это время мэр всё больше склонял совет к необходимости выгнать Бобби, а затем и остальных полисдроидов, приукрашивая это всякими политическими предлогами и благими намерениями (о меддроидах и строительных роботах тактично не упомянул). И вот вечером, когда устроился совет, Генри прибыл со своим помощником Дональдом и вручил мэру, членам совета копии показаний, подтверждающих историю Бобби, и длинный перечень злодеяний, совершённых тем преступником (если сравнивать его недавно сорванную Бобби попытку угнать автомобиль с остальными злодеяниями, то преступление - сущее ребячество), и сообщил, что если Бобби, да и вообще любого полисдроида, попытаются поувольнять и выгнать самовольно да по такой невразумительной причине, то их ждёт встреча с генеральным прокурором Северной Ирландии - несколько участников разгорания инцидента признавались, что сам мэр обещал им награду после удачного совершения плана, - а также встреча с директором по общественным связям компании <<Sterling>>, откуда и вышли полисдроиды, ныне находящиеся в Ньюри, в том числе Бобби, и он, раздражённый таким дерзким решением, наверняка втянет в возможный конфликт и главных констеблей Уэльса, Шотландии, и самого комиссара Столичной службы, а возможно и весь парламент Великобритании. Мэр, совет да и весь Ньюри притихли; в итоге Бобби не уволили, и она поблагодарила главного констебля Генри за его помощь. (Однако, долгое время жители города продолжали на неё и других полисдроидов недоверчиво глядеть, а на работе Бобби встречали холодным взглядом и на всякий случай приставили к ней напарника, чтобы ещё раз не вышло подобного инцидента; позднее она перестала быть одним роботом на службе: приняли, как минимум, ещё четырёх полисдроидов.)

Поднимаемая всем этим буря гневных чувств не исчезла и была направлена на случайную жертву; последствие этой бури - разбитая вдребезги раковина в ванной, прошлой квартире Бобби, где её каждое существо: и Бобби, и полисдроид, и Эйвери - лицезрело одним давлением правой руки разломанную на куски раковину и испугалась общей силы, общих чувств и выбранной теми жертвы. С тех пор Эйвери научилась удерживать чувства, а их порывы, тем более взрывы, рассеивала читая какой-нибудь бульварный роман, или выполняя какие-нибудь физические упражнения, или пребывая в тишине, одна со своими мыслями, образами, воспоминаниями...

Не впадает ли Эйвери в крайность по поводу отношения к вопросу встречи с тем безымянным типографом? В случае ошибки она не будет долго печалиться о своём решении, однако и возможность испытать то же самое разочарование, что и в прошлые разы, ей не доставляла удовольствия.

Безымянный типограф казался ей хорошим потенциальным партнёром (но не любовью): от него точно исходит инициатива во всём и тем самым решает проблему Реки - Эйвери не будет одинока в пространстве, так как будет плавать с ней человек, не отягощённый постоянно спокойным течением, Рекой и её вечным пейзажем, и разделять с ней все её существа - Эйвери, Бобби, полисдроида, и любить её...

Она всё-таки произнесла <<любить>>; усмехнувшись себе, Эйвери перестала обходить гостиную и стала придумывать план действий.

Эйвери решила встретиться с безымянным типографом, но не сменит служебную одежду на гражданскую: склонная к проверкам и экспериментам, она желает узнать, найдёт ли он (если вообще обнаружит) её истинное существо - Эйвери? Отчётливо осознавая устроенную вокруг личностей и истин игру, Эйвери приготовила фразы-ловушки, версии происхождения Реки, сам рассказ о ней и её влиянии, кое-как удобную модель собственного восприятия и мировоззрения, ещё о чём-то подумала и легла в кровать, укрылась одеялом, подключила идущий от генераторного настенного аппарата шнур, убрав волосы, в шейный разъём - приятный всплеск протекающего тока прошёлся по ней - и закрыла глаза на час, после чего наступил сон (как роботы её модели засыпают? Если подождать закрыв глаза в течение часа, система включит режим сна. А что происходит с ними, когда, например, они не подзарядились, а электрическая батарея полностью иссякла? Ответ последует дальше, тем временем пусть она предаётся мечтаниям о разнообразных вещах, смутно проступающих в её снах).

Катарсис

В пятницу потряс Уильяма звонок от Бобби: её голос раздавался из телефона, сладко проникая в слух, волнуя мысли и поражая как мелодичностью, так и странным отзвуком высокого, упорядоченного голоса. Бобби предложила Уильяму встретиться вечером в парке Литлвуд, расположенном по другую сторону реки Темзы. Как только он пришёл в себя, то засомневался, уже собрался отказать, но вспомнил знакомую боль телесного и мысленного созерцания существа по имени Бобби и согласился, решив раз и навсегда покончить с этой болью и продолжить собственное движение вперёд.

Едва прошёл суетный, отрезвляющий день и наступила размеренная, опьяняющая ночь, как Уильям обнаружил риск опоздать ввиду рабочей суматохи в типографии: какую-то важную партию книг не доставили, и Ричард, рассерженный, обзванивал коллег по издательству, чтобы найти затерявшихся водителей с грузом; Томас и Шон - Герберт лежал больной дома - поссорились с ребятами с первого этажа, так как те, не выспавшись после ночной смены, отправили второму этажу книги с плохо обтёсанными страницами, на гневные восклицания же Шона они ответили редчайшей у них руганью, отчего и тот, и Томас, случайно услышавший её, в лёгком шоке оставили их и ушли обратно на свой этаж, где, конечно, обиженные, рассказали о неслыханной халатности тех коллегам и начальнику, на что последний, впрочем, не обратил должного внимания, занятый поиском важной партии книг; Анна и Фрея устало, претерпевая мигрень, стучали по клавишам клавиатур, жалуясь друг другу на медленную скорость обработки запроса и отклика на действие, втайне скрывая друг от друга взаимную неприязнь, возникшую после какого-то личностного конфликта между ними.

Уильям Типограф и некоторые остальные работники задержались, дождавшись поздно сориентировавшихся водителей и приняв их груз, и, разбирая важную партию книг и начиная работать над каждой, сетовали то на перегруженный транспортный трафик, то на топографическую глупость водителей, то вообще на плохо задавшийся день. (Всё это усугубляла и речь начальника Ричарда на собрании, где предупредил о последней рабочей недели, и следующим за ней увольнении, и, внезапно, не о слиянии их типографии с хокстонским издательством <<Мировая классика>>, а о <<поглощении>> её кардиффским книжным конгломератом <<Наследие мысли>>, производящим книжную продукцию исключительно механизированным трудом.)

Уильям закончил работу усталый, как и остальные, и, теперь Уильям Поэт, не переодеваясь в будничную одежду направился на автобусе в Литлвуд.

Со станции он испуганно спешил на встречу, боясь не встретиться с Бобби.

Фонари запечатлевали его возящуюся тень; автобусы, проезжавшие мимо и издававшие кряхтение и мимолётный, едва заметный звук трения колёс о грунт, словно насмехались над суетливым Уильямом.

Ворота, затенённые деревьями с густой листвой, сторожили парк, этот удел природного царства.

Обегая скамейки, тропинки, аллеи и всюду встречающие плеяды цветов - всё пребывало в смиренном покое одиночества -, Уильям, мало-помалу погружаемый в ужас, не находил Бобби. Наконец он её нашёл: она сидела на скамейке в дальней части Литлвуда и смотрела на горящие вереницей огней улицы, освещённые тусклым светом другие парки и льющиеся машинные, людские потоки за рекой.

Бобби повернулась и остановила на Уильяме напряжённый взгляд.

Он подошёл к ней с приятным жжением внутри, но и с безмерно давящей виной.

Бобби встала перед ним.

- Прежде чем вы успеете сформулировать и утвердить приговор надо мной, я приношу всевозможнейшие извинения: обстоятельства, над которыми я не властен, вынудили опоздать.

Бобби долго не отвечала сложив руки за спиной.

- Значит, не личные обстоятельства... так?

- Да.

Пока ответа не последовало, Уильям рассматривал её: одинаковый с ним высокий рост забавлял, униформа же вселяла в данных обстоятельствах как страх перед возможным правосудием, так и привлекательность той, кто носил её.

- Ладно, я вам верю.

- А в каких обстоятельствах не поверили бы? - лукаво спросил Уильям и улыбнулся.

- Не хотела вас обидеть ненароком: как привычка, многие обстоятельства я часто отношу к зависящим от человека факторам.

- Думали, что я откажусь от встречи, потому что вы полицейская или же робот?

Бобби на это не ответила и, кажется, расстроилась.

- Простите, случайно вырвалось.

Оба замолчали.

Ветер неловко прошёлся среди них, колебнув одежду и волосы каждого, участки постриженной травы, блекло пахнущие цветы и тоскливые листья на деревьях.

- Вы не успели переодеться? - заметил Уильям.

- Вы, я смотрю, тоже.

И кивнула в сторону его плеча.

Там покоилась с ничтожным величием пыль.

Уильям стряхнул её и осмотрел себя на возможное наличие остальной.

<<Что за начало!..>> - раздражённо подумал Уильям.

Бобби блуждала у скамейки, от скуки считая её доски и рассматривая железную, почерневшую от влаги кайму.

- Я так и не знаю вашего имени.

Она остановилась.

- Бобби.

- Или, сэр Бобби, вас привыкли так прозывать коллеги, не удосуживаясь обращаться по имени, или произошла ошибка в подборе его при вашем рождении.

- Встречный вопрос, мистер Остряк: а как ваше имя? Пока для меня вы - Безымянный Типограф.

Уильям сдержанно улыбнулся, досадуя на прикрытые слабыми остротами неуклюжие подступы как его, так и Бобби.

- Эта майевтика раздражает: мы ходим вокруг да около, ничуть не приближаясь к центру; может, достаточно?

Бобби насмешливо посмотрела на Уильяма.

- Допустим, я это делаю в целях не ошибиться.

- А вы до этого часто ошибались?

- Да.

- И к какой же области относятся ошибки? Не любви, случаем?

- Примечательно: как только вы задаёте основной вопрос, то к нему сразу прибавляете второй, служащий издёвкой; не надоедает?

Уильям встрепенулся и нервно зашагал.

- Как внимательны! - съязвил Уильям и гневно посмотрел на непричастную к одному из его многочисленных поражений в разговоре Темзу и на парк Литлвуд, невинно смотревший в ответ.

- Вы также.

- Да неужели?! - выпалил Уильям, осознал оплошность и успокоился. - Извините...

Тяжкий вздох покинул клетку напряжённо работающих лёгких.

Бобби наблюдала за ним.

Усталость объяла тело Уильяма.

- Бобби, вы позвали не ради пустого разговора, очевидно: что хотите прояснить между нами?

Бобби подошла к нему совсем близко и опустила руки.

- Мне интересно, кто вы.

Уильям впал в недоумение, но быстро очнулся.

- Действительно?

Бобби кивнула.

- Что же вас заинтересовало?

Она помедлила с ответом, всматриваясь в глаза Уильяма.

- Это сложно объяснить.

- Неужели? Давайте я попробую! - он выполз из соблазнительной сети и начал ходить взад-вперёд, вдоль Бобби, вставшей у ограждения. - Вы увидели необыкновенное явление, можно сказать чудо, потому что заметили несоответствие его со всем обыкновенным миром; какие-то чувства - мне трудно сказать, какие чувства вы, роботы, испытываете - связали, Бобби, ваш идеал моего <<я>> с вашим мировоззрением, породили примерную модель возможных хороших отношений между нами, создающих, в свою очередь, чудесную любовную пару, и потом всё это вы постарались доказать разнообразными ловушками, вроде: наводящих вопросов, медленного ответа и лишних замечаний, так?

Бобби оставалась хладнокровна.

- Видимо, на работе не всё было гладко?

- О, ещё как! Нас увольняют через неделю! Но это для меня лишь стандартное событие: подобно цветам, фирмы расцветают, затем увядают, а на их месте вырастают новые, и таков круговорот не только экономического, но и всего мира! Вы, я умрём, на наши места придут другие, а где будем мы?..

Уильям подошёл к реке: случайные ряби на тёмной воде распространялись кругами, сливались с такими же от другой, рядом с которой Уильям, приглядевшись, обнаружил шалившую рыбу.

- Считать, что ваша гневная тирада - следствие плохого дня на работе, неверно.

Уильям взглянул на неё с усталой изумлённостью.

- Если вставляете такое выражение, как <<круговорот мира>>, тем более в такой экспрессивной окраске, это может означать, что вы долгое время подобным образом размышляете.

- Я думал, что приду на встречу, где всё разъяснится, а потом мы уйдём и больше не будем друг друга встречать.

- Ну, Безымянный Типограф, - она озарила его ироничной улыбкой, - я вас ещё буду встречать: как-никак, работаю в Столичной службе Большого Лондона.

Уильям взволнованно стал разглядывать её.

- Однако, - невозмутимо продолжила она, - если же хотите, чтобы я вас покинула, то исполню это.

Бобби отвернулась и пошла к выходу из парка.

Из Уильяма чуть не вырвалось <<Стой!>>, но он совладал и крикнул:

- Но я всё же хочу объясниться!

Бобби остановилась и выжидающе посмотрела на Уильяма, испуг которого так и вырывался из-под его власти.

- Это нам обоим нужно, - начал оправдываться безуспешно он.

- Особенно вам, как кажется.

Бобби вернулась, и Уильяму стало легче, что он, впрочем на этот раз умело, скрыл.

Его зачем-то потянуло к небу: чёрное, пустое, смотрящее безжизненно на освещаемый солнцем мир, где суетятся маленькие создания, бессильные перед космическим хаосом.

- Допустим, мы влюбимся друг в друга. Почему же влюбимся? Я вашего имени, вашей жизни не знаю, и даже не желаю знать. Мы влюбимся, а дальше?.. Будьте уверенны, я перескачу мимолётно юношеские фантазии и чувства, связанные с любовью. Я не бездушный материалист, я и романтик, но, как ни странно, критичный романтик. Я верю в любовь, но искренне принимаю необыкновенную, однако пока не переживал и не встречал такой любви, которую многие столетия являли великолепной художники и которую каждый переживал уникально, несмотря на схожесть её с остальными. - Уильям потряс головой. - Взгляните на меня: я - двоякомыслящее создание, которое будет в меру и любить, и ненавидеть, и прославлять, и презирать... болезнь? О, если бы! К несчастью, я принимаю и признаю все стороны жизни: и прекрасные, и ужасные! Может быть, что я всё это говорю отстранённо от объективной самокритики. Может быть, что я вообще не годен на совершение такого подвига - любить! А может быть... я не знаю.

Уильям рассмотрел лицо Бобби: та же хладнокровность тускло осиявала его.

- Я - Уильям, но тогда вы встретили мою общественную и мировую сущность - Уильяма Типографа, но она, конечно, скоро исчезнет, ведь через неделю увольняют и сам я сомневаюсь, что этот Уильям останется. Перед вами, Бобби, сейчас являет себя, да и бо́льшую часть времени наедине со мной, Уильям Поэт. В чём он поэт? Нелепо, но в мыслях, хотя они по содержанию должны приравнивать меня скорее к Уильяму Философу, чем к тому. И вы спросите: причём тут множество Уильямов? Первый скрывает от всех самого Уильяма, второй простирает его дух, а третий... - он запнулся.

- Кто же третий Уильям?

Он пожал плечами и недовольно наморщил лоб.

- Уильям Истинный, и от него-то, кажется, идут все проблемы между мной, и миром, и обществом, но это, думаю, не так: в том Бездна виновата, и в её бесконечном тёмном пространстве Уильям Истинный затерялся, а может быть и исчез... - Уильям вдруг стал оправдываться: - Не подумайте, что от одиночества и избыточного размышления над всем я выдумал причину проблем - Бездну, хотя, поверьте, она существует сама по себе: раньше существовала без какой-либо определённой формы, а приблизительно к моим двадцати годам принял - не знаю как и зачем - форму Бездны - червоточины во всём: личности, обществе, мире - в каждой жизни! И она утомляет, иногда и мучает меня, ввергая в водоворот страданий тела, души и духа - всего существа, и совершает это не влиянием, а загадкой себя - загадкой происхождения и причины влияния! Сколько было совершено стараний, попыток, а затем жалких потуг познать если не её сущность, так хотя бы причину происхождения и самого расположения этой Бездны во мне!

Уильям отвернулся от Бобби и вгляделся в воды Темзы, желая раствориться в них.

Он будто ничего, никого не слышал, внимал только тихому журчанию реки и далёкому отзвуку мирской жизни.

Уильям услышал, как Бобби подошла и облокотилась на перила ограждения, но не взглянул на неё и продолжил мысленно растворяться в Темзе.

В тумане беспорядочных мыслей скользнула одна, прекрасно однородная им по среде, но ужасно мрачная по существу.

- Вот спрыгнуть в реку, дать её водам проникнуть в себя - и проблем нет, как и дел, и чувств, и мыслей - самой жизни. А я боюсь: потому что не попаду куда-то, а просто перестану существовать, окончательно уйдя в пустоту.

Уильям отдался тишине, да шуме листвы, легонько сотрясаемой скромным ветром, да моментальному вою транспортных машин.

- У нас, по крайней мере у наших моделей, смерть призрачна: когда кто-нибудь не успевает подзарядиться, энергия же в аккумуляторной батарее иссякла, то он или она выключается; пока же не прибудут техники - система при критическом уровне заряда батареи отправляет сигнал тревоги в технический отдел - или из случайных лиц не отведёт этого робота к совместимой с ним док-станции, он... не могу сказать точно, считается ли он мертвецом: его память не умерла, а остановилась, как и всё тело, и едва проступит ток и зарядит батарею, как этот робот проснётся, словно никогда и не засыпал... то есть не умирал.

Бобби смотрела на безмятежно текущую Темзу.

- Это сон, в бесконечной интенции которого неведомо пребываешь. Может быть, робот почувствует настоящую смерть, если его, в яви осознающего реальность, начнут разрушать.

- У вас мысли помрачнее моих.

Сдержанная улыбка засияла на её лице, потом вернулась, тускло осветив его, хладнокровность, очевидно характерная Бобби.

Звук какого-то взревевшего машинного зверя пересёк их пространство.

- Если бы вас, Уильям, я попросила спрыгнуть со мной в реку, вы бы это сделали?

Ошеломлённый, он не сразу нашёл ответ, и потому оттянул:

- Зачем вам спрыгивать?

- Вы не ответили.

Уильям замялся.

Бобби остановила взгляд на Темзе.

- Ну хорошо, я объясню: мне страшна не сама смерть, а одиночество, в котором буду её встречать. Темза, равнодушная к моей жизни, примет меня, неизменно продолжая течь. Я же буду одна в её пространстве: никакого движения души, никакой речи со всеми возможными мыслями - изложенными, потаёнными, никакого инитиума* действия... надоело так жить; как видно, вас ещё утомляет Бездна, а меня уже утомила Река... - глаза сосредоточенно устремились на Уильяма, и таинственная улыбка пронизала его. - Не река Темза, конечно...

Уильям вконец запутался: то изумляться, то ужасаться, то ликовать ему над родством между ним и Бобби.

Пока он пробовал привести мысли в хоть какой-то порядок, Бобби произнесла:

- Так спрыгнули бы со мной?

Уильям растерялся.

Бобби отвела взгляд, но прежде в нём сверкнула леденящая печаль.

- Как хотите.

Она начала перелезать ограждение. (К слову, даже если бы Эйвери и спрыгнула в реку, ничего бы не случилось: она водонепроницаема, чем, конечно, и воспользовалась.)

- Стойте! - вырвался из Уильяма наполненный гневом и страхом такой крик, что он прозвучал на весь парк Литлвуд и, казалось, продолжился далее по течению Темзы, а там, в какой-то её отдалённой части, окончательно ослабел и рассеялся вскоре.

Бобби убрала ногу с ограждения и со скрываемым наслаждением осмотрела перепуганного Уильяма.

- Довольны? - словно на последнем издыхании, исступлённо спросил Уильям, отвернулся и схватился за голову.

Он вдруг повернулся к ней и холодным тоном произнёс:

- Конечно спрыгнул бы с вами; с кем же ещё? Вы единственная, кто такой же одинокий, блуждающий, отвергнутый, но до сих пор признаваемый и наблюдаемый миром и людьми призрак, как я.

Изнеможённый, Уильям сел на каменные плиты, откинулся на железные прутья ограждения и, точно мертвец, стеклянный взгляд устремил в иной мир.

Казалось, замысел проверки был глупейший с самого начала: Бобби переусердствовала и, вполне возможно, даже полностью сломала Уильяма; составленные план и эксперимент она отбросила из первоочередных задач и, чувствуя острую боль от напиравшей совести, призналась внутри, что сама же привела себя к ошибке, несомненным инициатором которого и стала.

Уильям разваливался: в каждом движении его рук, ног, туловища, чувств и мыслей присутствовала неумолимая тяжесть, явно желавшая бесповоротно разрушить все костные и мышечные опоры существа Уильяма. Так он дошёл до пары скамеек, стоящих недалеко друг от друга, освещённых тусклым, бледным светом лампочки фонарного столба, и, собирая в последний рывок отступавшие силы, опустился на одну из них.

Бобби осторожно наблюдала за Уильямом.

Его внутренний мир превратился в мир сплошных стихий: Уильям ничего не видел - лишь чувствовал, как волны, может безумные ветры или свирепые воды, ударяли по нему со всевозможных сторон, трепали по всему безмерному пространству тьмы, не на мгновение не отпуская его. Если и не умирал он, то вновь терпел проникающую всюду и рвущую всё на ничтожные куски боль надлома.

- Я умру, и мир не заметит смерти Уильяма. В череде разрозненных мыслей, тщетной борьбы против непостижимой и властительной стихии, попыток одновременно приобщиться к миру и обществу и остаться собой, - во всей этой череде я упустил самое главное - счастье не от созерцания единства между Вселенной, людьми и прекрасными началами разума, а от самого себя. Что же сейчас? - Из Уильяма полились слёзы. - Я умру, безвозвратно утратив даже ненайденного Уильяма Истинного, и познал мир Вселенной, мир людей, но не мир собственной сущности. Я - Уильям Призрак, и только им являюсь.

Эйвери ужаснулась от содеянного: не подозревая такого хаоса, сокрытого от всех и многие годы сдержанного в себе, она же вызвала в Уильяме коллапс.

Проступили подзабытые чувства: страх и раскаяние овладели всеми её существами. Если бы она имела слёзные мешки, по щекам текли бы медленно, тягуче слёзы; вместо них, Эйвери ощущала стыд.

Неуверенно подошла она к Уильяму, склонившемуся и зарывшему лицо в локти, сняла каску, волнуясь и слыша робкий плач, судорожное, отрывистое дыхание, и села рядом с ним.

- Простите...

Реакции не последовало: Уильям покинул её и этот мир.

Не решаясь, она бездумно вертела каску, смотрела то на неё, словно та посоветует, то на Уильяма, чей бедный, печальный вид заставлял Эйвери содрогаться.

Она положила каску подле себя, придвинулась к Уильяму и аккуратно, не спеша постаралась обхватить его голову и плечи.

- Прости, Уильям...

Ей удалось приподнять голову: на лице Уильяма беспощадно метались и страх, и растерянность, и отчаяние.

Надёжно обхватила она его, туловище прижала к себе и почувствовала доходящий изнутри яростный ритм бешеного сердца; испуганная, Эйвери надеялась, что Уильям вернётся, а именно: обнимет её в ответ.

Вдруг одежда так плотно прижалась к спине и бокам; волосы раздражились от пальцев, продетых сквозь них; шею обволокла холодная, дрожавшая ладонь - Уильям обнял Эйвери, и взаимный трепет сразил обоих.

Она сумела пробиться сквозь мутную пелену страстей:

- Меня зовут Эйвери.

Услышав произнесённое её сладкозвучным голосом имя, Уильям впал в оцепенение, выйдя вскоре из которого он решил в этот прекрасный момент никогда не отпускать Эйвери и быть с ней, судорожно терпя боль от избытка чувств и страстей, но чувствуя её приятный аромат духов, шелковистые волосы, стройную талию, некое со строгой равномерностью, медлительностью бьющееся механическое сердце. Эйвери же в этот момент - не бросать его, окружить лаской и заботой, ощущая весомость его животрепещущего тела, лёгким давлением сжимая упругий стан, плавно прижимая свою голову к его приятно пахнущей голове и вслушиваясь всеми чувствительными пластинами в теперь взволнованный ритм заполняемого покоем сердца.

Их объяла одна из древнейших основ существования, стремления двигаться вперёд и продолжения борьбы за жизнь, а также одна из великих болезней, способная уничтожить легковерного, привести к насилию и лишить разума. Любовь Эйвери и Уильяма, ни добродетельная, ни зловредная, скорее как нужда друг в друге, нежели как суверенное взаимосуществование: автономные системы, разрушая каждая добровольно элементы своей независимости, срастаются и образуют рискованные общие элементы - жизненные центры, разрушение единства которых приведёт к общей конечной гибели. Но что мне судить? Мы видим лишь начало - хорошее начало их отношений, однако не стоит забывать, что при частом несодействии, равно как и безответности на него, при ужасных и прекрасных тайнах, не раскрытых друг другу, и прочих подобных отталкиваниях в любви последуют конечно не катастрофические для всего мира бедствия, но космические для тех, кто вступил в любовное сосуществование или случайно оказался в нём; и произойдёт не взрыв, не коллапс, а толчок, который только нарушит целостность разъединившейся конструкции, вызвав в каждой долговременные боль и недомогание их скорчившихся основ. Любовь между невинными созданиями, едва постигающими её, - всеобъемлюще сладкое и прекрасное чувство, не предъявляющее особых требований и разве что обязывающее лелеять и оберегать друг друга. Любовь между созданиями же, прошедшими тернистый, болезненный путь, пережившими разочарование, потрясение и редко зрившими слабый отсвет надежды и счастья; постепенно, незаметно для себя ушедшими во тьму, приютившимися в её обители, безжизненной пустоте, и встревоженно, недоверчиво смотрящими на призрачные проблески животворного света; слышащими туманные отголоски помощи и собственной сущности, - любовь между такими созданиями же, прежде всего, взаимоответственность, открытость, признание и принятие как положительных, так и отрицательных начал любимого существа. (Но любовь конечно принимает самые необыкновенные, разнообразные и удивительные формы, которые, кажется с первого взгляда, одинаковы с остальными, однако чудесно различные в своей внутренней сущности и структурах её.)

Вот Эйвери и Уильям уже целуются. (Простите! Из-за моих нравственно-философских изречений-полуразмышлений вы пропустили первый истинный, проникновенный, вселенский для этих обоих существ - Уильяма и Эйвери - поцелуй. И да: Эйвери тоже обладает гортанью, нёбом и языком, нагреваемый для чёткого вкуса металл которых Уильям явственно ощущал в своём рте, смущаясь яркому наслаждению им; но, правда, слюноотделение у Эйвери отсутствовало, и потому язык Уильяма, растачивая слюнную жидкость, понемногу худо-бедно высыхал.)

Всеми существами, всем мышлением и восприятием Эйвери и Уильяма теперь владели не волновавшие чувства, а свободно влыдычествовавшие над всеми, включая их, стихийные страсти; прежде малый мир личности открылся как ныне беспредельный универсум единоличностных страстей.

Когда они - казалось, непостижимо! - вырвались из их власти и погрузились смущённые в тишину, которую невзначай нарушали парк Литлвуд и река Темза, заворожённо созерцавшие рождение любви, Эйвери скользнула плавно, медленно, нежно правой ладонью по щеке рассеянного Уильяма, и он ощутил, помимо лёгкого колебания этой ладони, движение другой на своём колене.

Улыбка не покидала их с самого начала единения.

- А говорил, что не найдёшь Уильяма Истинного: он раскрылся сейчас перед тобой.

После того как он это осознал, из него вырвался искренний смех.

- Действительно!

И постарался унять снова тёкшие слёзы.

Наступило приятное молчание, оно приносило вместе с чувством бесстрашия перед всем и с чувством широкой и глубинной открытости друг другу осознание душетрепещущего факта, что они ясны между собой, словно прозрачны или наги между всеми своими существами.

- Хочешь зайти ко мне домой?

Расслабленный разъяснением между ними, выплеском всех чувств его внутреннего мира, Уильям простосердечно улыбнулся.

- Да!..

Они покинули место рождения любви, над чем, казалось в это необычное мгновение, ликовали парк Литлвуд и река Темза.

*от лат. initium - начало, инициатива.

Логос

Пока Уильям ждал на скамейке, у обвешанных цветами ворот в невзрачный парк - ещё один из уделов природного царства, возвращения Эйвери из полицейского участка, где она переодевалась и куда вернула служебную машину, разнообразные, спокойные мысли свободно проходили сквозь него.

Всё теперь не так враждебно, призрачно, будто весь мир и все люди наконец, после долгого блуждания Уильяма призраком, приняли его, в том числе и Эйвери. Любые мимолётные сталкивания с прохожими отдавались в нём как озарения - невиданные прежде стороны, на которые, странно, он мало или совсем никогда не обращал внимания. Всё стало так единым; гармония разливалась отовсюду и обливала Уильяма будто некой связующей субстанцией, пребывая в которой он лишался страха, ужаса и сомнений.

Вернулась: блекло-жёлтое платье, белая кайма на подоле, чёрные пуговички на груди, зелёный опоясывавший талию ремешок торжественно подчёркивали существование и величие Эйвери и освещали её ореолом на вездесущем просторе мироздания. Внушительность строгой униформы, которая вызывала её олицетворением власти неизбежного правосудия и отверженного блюстительства, исчезла, и теперь нежное, искреннее, заботливое, изливающее уникальную материю всех своих возможных форм, существ и самой сущности в материю этого мира платье Эйвери возвращало её под своей эгидой.

Мир плыл по своему течению, люди двигались по своим путям, но Уильям и Эйвери казались совсем далеки от их направлений, общей материи и оказались в собственном мире, который населяли, познавали, осмысливали, чувствовали и пути в котором создавали и проходили лишь они. Действительно призраки: поступь едва ощущали, как и остальные признаки внешнего мира, рассказывали, безумные, каждый друг другу всю свою жизнь, всю настоящую сущность их личности, её личин, обличий и размышляли о загадках своих тотемов - Реки и Бездны - и возможных версиях происхождения каждого из них; Уильям так бегло, но решительно и с трудом упорядочивал, объяснял системы, которые заимствовал у философов и прочих мыслителей либо же сам строил их, что, должно быть, Эйвери не всё улавливала в этом скоротечном, обрывистом потоке откровения, похожего на исповедь, которую, мнилось Уильяму, вот-вот прервут; однако Эйвери всё понимала, осознавала и верно принимала, чувства же давно бурлили в общем пространстве души её и Уильяма; и она всё выслушивала, оставаясь на удивление трезвой в рассудке, и постепенно погружалась в Уильяма.

Когда он сбивчиво произнёс:

- Хорошо, что сейчас я наконец Уильям Истинный!

Эйвери ответила:

- Мне хорошо и с обыкновенным Уильямом.

Остановившись, он растерялся.

Эйвери прильнула к нему.

- Не хочу больше скрываться за кем-то: я хочу быть той, кто я есть, а ты, Уильям? Неужели тебе надо быть постоянно Уильямом Истинным для меня и себя?

Уильям задумался.

- Конечно нет: когда я нашёл его, то смогу наконец собрать воедино некогда разрозненный портрет Уильяма.

Он обнял её, и Эйвери слегка закружилась с ним; их осенённые фонарными светилами тени ушли в безудержную пляску.

Уильям познакомился с жилым районом, подъездом дома, где живёт Эйвери.

Они желали продлить состояние трепетного счастья: не спеша поднимались, рассматривая и комментируя те разрисованные и предшествующие этажу с квартирой Эйвери стены: абстрактную картину - Уильям приметил любопытные линии и формы их, но вдруг разразился смехом и рассказал Эйвери, как некогда известный абстракционист написал на полотне муки, которые он испытывал из-за протечки с верхнего этажа, и схватку с нездраворассудительным соседом оттуда; цветочную серенаду - Уильяму предстали тянущиеся факториалы со всеми видами цветов, Эйвери - уходящие в предзакатную дремоту луга и пасущиеся там стада коров и овец, и каждый поведал друг другу об этих пейзажах; картину из разноцветных кирпичиков, которые напоминали Эйвери ретрофутуристичные картины, эскизы и макеты будущего, которые, не признавалась она никому до этого вечера, услаждают её взор и уносят всю Эйвери в причудливые, светлые края будущего.

Вышли в коридор. Эйвери отперла дверь, и оба чуть ли не ввалились в квартиру; Уильям повернул рычажок замка на два оборота, и он и Эйвери тотчас утонули в объятиях, прикосновениях и поцелуях, предавшись сладостному забвению.

Последовала прелюдия: одежда стала не нужна, скорее её присутствие начало раздражать, и потому, принуждённые властью собственных хозяев, платье с ремешком, белая футболка, синие трусики и красные носки освободили тело Эйвери и устремились, правда в мгновение, на ковёр гостиной; одежда Уильяма тоже стала непотребна, но не сразу оказалась в компании одежды Эйвери: элементы - неброские куртка, рубашка, футболка, штаны, трусы, носки -, по мере того как Уильям беспорядочно и рьяно снимал, а затем бросал их не оглядываясь, оказывались в различных местах и оттуда растерянно смотрели на своих сородичей.

Пластины Эйвери задрожали от непривычного количества чувств: Уильям лежал с ней в кровати и с внезапной искусностью подступал сначала к её неприметным местам на теле, возбуждал их, заставляя отправлять сигналы от чувствительных пластин в сознание, а потом сосредотачивался на главных эрогенных зонах человеческой анатомии. (Навязывается естественный вопрос: оборудована ли Эйвери искусственной анатомией, приближённой к женскому? Она, к несчастью, старая модель, тем более в то время, в тех обстоятельствах, не то что сейчас, учёные, создававшие полисдроидов, были озабочены больше их эффективностью в подавлении беспорядков, задержании преступников и как крепкостью, так и ловкостью телосложения, чем изобилием чувств; а поскольку внедрить вообще всякую анатомию в Эйвери затруднительно ввиду её сложного и старого технического строения, то она безропотно смирялась с этим положением, искренне предпочитая всем моделям искусственной человеческой анатомии собственную - естественную, механическую и электрическую.)

Единственное исключение - чувства: ныне действующие пластины принадлежат другой корпорации и, в отличие от пластин родной, имеют дополнительные элементы, стимулирование которых приводит к наиболее ярким телесным ощущениям. (Так что отпадают вопросы, связанные с достижением взрыва чувств и удовлетворения ими.)

Полисдроид Бобби-Эйвери, Уильямы Типограф, Поэт, Истинный, или просто Уильям, слились; и мир исчез, лишь смутно напоминая о себе движением жизни, тактильными проявлениями её да самим воспоминанием о ней; людское общество неусыпно продолжало заниматься собой и делами, редко обращая внимание на необычные, маленькие, странные и малополезные для него жизни и считая их собственной ошибкой, или недочётом, в сфере общепринятого порядка и, как следствие, возможной угрозой существованию стабильности ныне господствующего менталитета; иные, не так уж далёкие от общества, но и не близкие к ней лица запечатлевают эти жизни если не картиной, не книгой, не мыслью, то сердцем, превращая их в памятные истории - туманные, призрачные, странные воспоминания о каких-то созданиях любви и существах личности, вращающихся в собственном мировороте.

Безликие для мира, но единоликие друг другу фигуры продолжали связываться и объединяться...

Апейрон

Отмечать, что это конец или только начало истории, - значит устанавливать над ней порядок. Заявлять, что мораль, или смысл, или цель, или всего-навсего шалость её состоит в тех или иных вещах, - значит подчинять её мироустройство однозначному смыслу и общепринятой логике. Утверждать же, какой исход грядёт для Уильяма и Эйвери, или же предполагать, наступит ли он вообще для них, - значит безжалостно властвовать над ними и их миром, внутренним и внешним, в роли судьбы.

Конечно, ты располагаешь огромным арсеналом критики, читатель, и способен мгновенно возвысить через небеса до самого космоса творца произведения либо ниспровергнуть его до убогого, бедного, маленького червя, которому вряд ли объять не то что всю землю, а весь мир; читатель, прежде чем ты решишь литературную участь этого творца и его порождения двойственной реальности - яви и сна, прошу, выслушай.

Синексида обрывается из-за своего непродолжительного появления в пространстве: призрак её, сквозь которого я в жалкие мгновения увидел иной мир и странную реальность, где развернулась незаметно история Уильяма и Эйвери, исчез из нашего мира, и следы его как во сне или бреду теперь я вижу.

Какой же конец следует у этих существ далёкого, призрачного мира? Какое же действительное начало предшествовало встрече Эйвери и Уильяма, их существ-ипостасей? Я не знаю - не знаю именно истинного начала и конца. Считать ли в таком случае эту серединную синексиду каноном этой вселенной? А что есть канон? Может, общепризнанная исходная точка ответвлений, но тогда эта синексида даже не близка ей - некий самоответвляющийся малый центр, нитью тянущийся от первоначального огромного. Не думаю, что такая синексида имеет какое-либо влияние на primus mundus*, потому она и является скорее эхом его, чем независимо порождённым и саморазвившимся миром. Неведомо, тем более мне, как закончатся или вновь возродятся любовь Эйвери и Уильяма и мироздание, в котором они существуют; вы породите куда лучшие синексиды, чем я, и не важно, зафиксируете ли на материи действительности или же оставите их в собственном эйдосе: вы узрели рождение, развитие и, если уж так синексида совершенна, смерть - цикл мира, природного, и личностного, и вселенского.

Прежде чем окончательно расставаться с этим миром, этими Эйвери и Уильямом и этим людским обществом, окружающим их, имеется возможность заглянуть в тайники существ влюблённых и рассмотреть метаморфозу их псевдототемов - Бездны и Реки.

После того как Эйвери, лежа в постели в обнимку с заснувшим Уильямом, воткнула шнур из док-станции в разъём на своей шее и устроилась поудобнее, закрыв глаза, сон охватил её, и он исключительно выделился из всех прочих, являвшихся прежде.

Она находилась в той же Реке, с тем же вечным пейзажем и неизменным течением. Её снова несло вперёд; время можно было измерять только по расплывчатому изменению, кажется неколебимого, пространства этого мира сновидения; Эйвери, в униформе Бобби, со всеми своими существами, как всегда, смирялась с Рекой и её движением.

И деревья вдруг сменились дикими, голыми, вееролистными пальмами; омываемые водой течения берега начали постепенно понижаться и вскоре совсем умалились перед Эйвери-Бобби; лес обеднялся: его дремучесть теряла величие, по мере того как простор выступал и очищал теперь его владения от лишней густоты прошлого хозяина; да облака стали как-то свободнее и вольнее, чем деловито спешащие, носящие лёгкое бремя климатических забот облака континентов; ближе к месту впадения течение возбуждалось, а у самого конца его воды печально и покорно низвергались, сплотившись, в Океан.

Эйвери открылся удивительный, бесконечно свободный простор Океана. Когда течения, не разобравшись в главенстве среди них, толкали всюду Эйвери, соблазняя каждый её обилием возможностей своего скорого могущества над всем и всеми и неумолимо отдаляя её от устья Реки, она обнаружила недавно лесной пейзаж нынче островным, что Река и её течение продолжают существовать, но беспрекословно остаются в наделённом им пространстве и не простирались за установленные пределы их родной реальности.

В этом пространстве Океан безвластен над течениями и их порождениями - волнами, и властны над ними лишь массивные ветры, блуждающие по миру и приходящие с разных точек его; но разобщённо они повелевали течениями: одни целомудренно направляли спокойные волны, вторые ввергали их, растерянных, в ссору, в которой хищно разворачивалась и гневно бурлила воронка; третьи, бойко дразнившие друг друга и беззаботно потешавшиеся над собой, своей властью и всецело вверенными им волнами, вдруг затевали шалость и велели течениям неистово биться, и волны разрастались в ужасающие размером, поражающие одним гибельным ударом и безжалостно накидывающиеся на всё и вся тёмные стены и глыбы; удрученные безрадостной властью и скукой неизменного простора Океана, четвёртые не стесняли течений, их волн и сами стремились покинуть эти водные владения, но им так и не удалось.

От берега малого острова с Рекой тянулся вширь и вдаль пронизываемый яркими лучами солнца песок и в водной пелене блистал аквамарином; он продолжал уходить вглубь и постепенно терялся в области сумрачных вод, где разнузданные волны, то ослабевая, то усиливаясь, беспорядочно окатывали всю океанскую гладь.

Ещё до того, как течение принесло Эйвери в другое пространство иного владыки сновидений, она увидела прежде Океана, берега островка и нового неба Пучину, которая то ли зияла, пугая пустотой своих недр, то ли смотрела, обманчиво расширяясь и простирая свою мглу, то ли навеки вперила взор в какое-то недосягаемое место, что настойчиво устремляется прочь от вселенной и её бесконечных границ к далёкому источнику манящего шёпота неизвестных творений.

Имеет ли центр Пучина - неизвестно, и можно утверждать с уверенностью только то, что Уильям находился в центре поверхности, но не глубины её.

Он также обратил всё внимание Эйвери на себя, и она, вспомнившая о другом мире, важном для неё, стала плыть к нему.

Волны бились между собой, и Эйвери, миновавшая их, терпела удары, пробиваясь сквозь беспорядочные череды разносторонних течений ветрового многовластия, переходя из светлой стороны Океана и островка, прежней Реки, в тёмную сторону Пучины и бесконечного простора.

И когда Эйвери достигла Уильяма (Истинного? Или другого?), то по всему существу растёкся покой; Уильям обнимает её, она постигает его всеми своими личинами, всей своей личностью и всем своим существом; её не расстроит, если вдруг весь этот мир исчезнет: достаточно и одного мира - Уильяма.

В подчиняемых сознанию снах возможно вставить собственную речь, но она часто не согласуется с общеязыковыми символами и смыслами сна, тем более там, где на развёртывающееся сновидение накладывает бессознательное свою систему образов, идей и материй; и часто в подобных снах устами, языком и речью видящего владеет некто, кто словно живёт внутри него с самого начала жизни, но предпочитает огласке забвение.

Быть может, из Уильяма выливалась под давлением этого двойника-незнакомца истина, произнести которую он не решался.

- Если Пучина поглотит меня, ты останешься со мной?

И другое, совсем не относящееся, как ни странно, к полисдроиду, Бобби и самой Эйвери существо, ни тёмное, ни светлое, на время ответа выплыло из глубины и явило себя.

- Я останусь с тобой до конца и окончу свою жизнь в нашем общем мире, и больше никаком.

И оба так крепко, неразрывно обняли друг друга, словно Пучина вот-вот сейчас заберёт их в свою пустоту.

Океан продолжал болтаться бесцельно; островок - существовать в пространстве строений; ветры - разносить хаос как гармонию; Пучина - вечно устремляться в недосягаемое, беспредельно далёкое и ничтожно близкое место, куда зовёт шёпот бездушных творений.

Что это?

Конец синексиды.

Что дальше неё?

Начало.

А потом?

Всё тот же конец.

И так по кругу, по кругу... по кругу мироворота.

*от лат. primus mundus - первозданный мир.