Стажёр

Глава 1

Глава первая

Барон Алексей Перов проснулся и машинально попытался перевернуться на бок — и не смог. Ремень, которым он был пристёгнут к полке, держал крепко.

Он сразу вспомнил, где находится: нижняя полка купе поезда, следующего из Москвы в Петербург. Пристегнуться и даже приладить бортик на ночь — разумная предосторожность.

Алексей отстегнул ремень, нащупал верёвочную лестницу, прикреплённую вчера в ногах, и, переставляя руки с перекладины на перекладину, подтянулся, сел. Сделал несколько упражнений, кряхтя, как столетний дед.

Хотя, усмехнулся он, вспоминая ректора Меньшова — прошедшего все крупные войны двадцатого века и всё ещё бодрого, боевого колдуна, — столетние деды, пожалуй, кряхтят меньше, чем он, двадцатичетырёхлетний инвалид.

Он размял ноги, морщась от боли в затёкших и повреждённых мышцах, и, помогая себе руками, спустил их на пол.

Ещё одно маленькое унижение.

Ещё одно в череде маленьких унижений, из которых и состоит его жизнь.

Он возвращался в Петербург после окончания Академии.

Особняк на Васильевском, сад с прудом, дивы, которым он когда-то дал приют, — всё это теперь казалось частью чужой жизни. Жизни до Академии, до бесконечных лекций, до той войны, что шла в каждом молодом человеке с самим собой.

Когда-то, в детстве, он пережил аварию, что перевернула весь его мир. Мать погибла сразу, отец — через несколько лет, от последствий аварии, отягощеных депрессией, и как следствие, алкоголизмом. Семейный фамильяр, див Анастасия, осталась с ним — ухаживала, лечила, защищала, сдерживая жажду крови с невероятным упорством. Чтобы спасти мальчика от интрената, где он долго бы не протянул и алчных родственников, она притворялась погибшей баронессой Перовой, и целый город верил, что юный барон растёт под присмотром своей чудом выжившей матери.

А когда обман вот-вот грозил раскрыться, на помощь пришёл граф Гермес Аверин — устроил дело так, что официальным опекуном стал дворецкий Артемий, человек, верный семье Перовых.

Петербург лежал впереди и Алексей чувствовал, как в груди поднимается странная, смешанная волна — тоска, ожидание и тихое раздражение.

Стук колёс убаюкивал, и в какой-то момент Алексей задремал снова — вполглаза, как это часто бывает в долгих поездках. Его разбудил лёгкий шорох — Вера тоже проснулась. Она сидела на верхней полке, склонившись над дорожной сумкой, собирала волосы в косу.

— Опять не спал? — спросила она, не оборачиваясь. Голос мягкий, чуть сиплый от сна.

— Спал, — ответил он. — Но поезда не для сна.

— А для чего?

— Для размышлений о бессмысленности жизни.

Она усмехнулась, спрыгнула с полки — легко, как кошка.

— До Петербурга осталось три часа, успеешь досконально обдумать всю свою судьбу.

Он попытался улыбнуться, но только дёрнул плечом.

Вера уже привычно подошла к нему, подала трость. Всё это — естественно, без суеты.

— Не надо, — тихо сказал он. — Я сам.

— Конечно, — так же тихо ответила она, но руку не убрала, пока он не поднялся.

Эти её жесты — забота, доведённая до автоматизма, — были для него мукой. Он любил её — давно, мучительно, и без шансов. А она… она просто видела в нём друга детства, мальчика, которому нужна помощь.

— Когда приедем, — сказала Вера, наливая ему чай из термоса, — твой Артемий наверняка уже будет на перроне. Он, кажется, умеет чувствовать, когда ты голоден или замёрз.

— У Артемия особый дар, — усмехнулся Алексей. — Нюх на мои несчастья. Ему бы фамильяром быть. Они с вашим Анонимусом будто с одного конвейера. Даром что один див, а другой - человек.

Она рассмеялась, Алексей посмотрел на неё и подумал, что ради этого звука он ещё живёт.

Алексей остался в купе один. Дверь за Верой мягко скользнула, и на секунду наступила тишина — только глухое постукивание колёс и редкое поскрипывание стенки. Он закрыл глаза, выдохнул и, чуть помедлив, начал утреннюю гимнастику — ту, без которой не мог обойтись.

Сначала — шея. Медленно, с усилием поворачивает голову, пока где-то в глубине затылка не тянет тугой нерв. Потом — плечи, губы, язык. Он делает привычное движение: прижимает кончик языка к нёбу, проводит им вдоль зубов, растягивает губы в выученной, почти театральной улыбке. Звук выходит глухо — будто кто-то другой пробует говорить его голосом.

— По-ле, — выдыхает он. — По-лено… По-лынь… полы-нья…

Полон рот слов, а главного не сказать.

Он повторяет слова снова и снова, добиваясь, чтобы звук «л» не сливался в неразборчивое мычание. Потом — «р».

— Р… ры… рябина… — выходит с хрипом, губы дрожат, подбородок устало опускается. — Р… река… Кра...пива... Тра...ва

Звуки как пчёлы, залетевшие в рот. Жалят почти нестерпимо.

Память тела — упрямая вещь: язык хочет сворачиваться, мышцы тянут вбок, гортань сопротивляется. Логопед называл это «дисартрией после повреждения ствола мозга». Сам Алексей называл проще: мой проклятый язык.

Он берёт с тумбочки маленькое зеркальце, проверяет угол рта, следит, чтобы губы не опускались — как учили.

— Барон … Перов… Алексей… — произносит он медленно, разделяя каждый звук, как отдельный камень в мостовой. — Доброе… утро…

Звучит почти правильно. Почти.

Он тихо усмехается, но усмешка выходит кривой.

Из коридора доносится голос Веры — звонкий, уверенный, живой. Она договаривается с проводницей о кофе и булочках, и в этом голосе есть то, чего у него самого нет: лёгкость. Вера всегда говорит за двоих. Она умеет угадывать его мысли по взгляду, по движению плеча.

Алексей опустил зеркало, медленно выдохнул и дал рукам отдохнуть. В висках ещё пульсировала привычная тупая боль. Когда-то он просыпался и говорил без раздумий. Теперь каждое слово стоило труда, как будто он первый человек в мире, котрый его произносит.

Поезд мягко покачивался, и от этого движения мышцы будто отпускало. За окном уже светало — полосы серого неба, редкие берёзы, дальние огоньки станций. Петербург приближался.

Он машинально коснулся повязки на глазу, которую Вере он никогда не снимал. Зачем ей смотреть в пустой и слепой глаз? Ему снились сны, где он снова видит обоими глазами — и он просыпался с обидой, словно кто-то жестоко пошутил.

Голос Веры приблизился — звонкий, уверенный, как звон посуды на кухне, где пахнет хлебом и утешением.

— Алексей, — позвала она из-за двери. — Всё готово, сейчас принесут завтрак.

Он поднял голову, улыбнулся как мог.

За дверью что-то мягко звякнуло, и Вера рассмеялась.

Алексей поймал своё отражение в стекле купе — молодое, упрямое, чуть перекошенное — и подумал, что, пожалуй, всё не так уж плохо. Петербург ждёт, Вера рядом, и даже язык, этот упрямый кусок мяса, сегодня слушался.

Он постучал костяшками пальцев по подоконнику — ритм поезда, ритм жизни — и тихо добавил:

— По-ле. По-лынь. Пе-тер-бург. Дом.

Поезд, вздыхая паром, притормозил у платформы, и Вера первой спрыгнула вниз, в своём ярком плаще цвета василька. Её родители уже спешили навстречу: Мария— тонкая, быстрая, бывшая русалка, всё ещё сохранившая некоторые особенности изменённых людей, и граф Василь Аверин— высокий, широкоплечий, чуть располневший и чуть поседевший, не одарённый колдовским даром, но обладающий способностями.

Мария первой заключила дочь в объятия, приговаривая что-то радостное и сбивчивое, потом — не меньше тепла и той же материнской решимости — обняла Алексея.

— Алексей, милый мой, ну прямо взрослый стал, — засмеялась она. — Подрос, плечи-то шире стали...

Алексей, чуть смущённо, улыбнулся краем рта. Отвечать словами не стал — просто кивнул.

Вера подхватила:

— Мам, а ты знаешь, он на последнем экзамене поставил такой щит, что весь полигон дрожал! Даже профессор Бородин сказал, что таких полей не видел у выпускников давно... И в спортзале он занимается не хуже прочих...

Марина ахнула, а Василь усмехнулся, хлопнув Алексея по плечу:

— Это же Алёша наш, кто бы сомневался, — сказал он шутливо, но с гордостью.

Алексей кивнул снова, иронично глядя в сторону — на туман, стелющийся над рельсами. Вера всё ещё щебетала — рассказывала, как они ехали, как Алексей сдал все экзамены, как блестяще управлял энергией.

А он думал, слушая её вполуха, что всё это — правда, но лишь отчасти. Он действительно силён. Когда сидит. Когда успевает построить щит и не двигается. На экзамене это сработало.

В настоящем бою он, скорее всего, просто не успеет развернуться.

Но подруга говорила с такой верой, что он позволил себе поверить тоже — хоть на минуту. Он улыбнулся.

«Ну и пусть, — подумал он. — Я и правда сила. Если сижу за чьей-нибудь спиной, если во время перетаскивают меня с места на место. Если не мешать мне думать».

Да и в полиции от него никто героизма не ждёт. Гермес Аркадьевич рассказывал, что знал одного такого колдуна — боялся своих же дивов до дрожи. Запирался в кабинете, ел только ложкой, чтобы не пораниться, приказы отдавал письменно, чтобы, не дай бог, голос не дрогнул.

Карьеру так не выстроить. Но жить и работать можно.

Они пошли к выходу, под мерное дыхание станции — свистки, гул, топот сотен ног, редкие выкрики носильщиков. Все подстроились в такт к неровным шагам Алексея, будто стараясь не выбиться из его ритма.

Возле выхода у припаркованных автомобилей их уже ждали две фигуры.

Анонимус — фамильяр Авериных, в неизменном сюртуке, белоснежных перчатках и с лицом, будто сошедшим с гравюры викторианской эпохи. И Артемий — человек, но выглядевший почти так же. Оба поклонились почти синхронно. Оба позволили себе искренние быстрые улыбки.

— С возвращением, ваше сиятельство, — вежливо произнёс фамильяр, поклонившись Вере, затем с той же искренностью поклонился Алексею.

Артемий почти синхронно повторил, сначала обращаясь к Алексею, а затем к Вере.

Вера прыснула со смеху, глядя, как оба поклона вышли одинаковыми до смешного.

Алексей коротко попрощался с родителями Веры — от него никто не ждал пространных речей.

Вера порывисто обняла его напоследок — тёплая, пахнущая духами и кофе.

— Может, к нам? Позавтракаем вместе? — спросила, заглядывая ему в лицо.

Алексей попытался ответить, язык споткнулся о первые звуки:

— Нн… нненат… Мне… отдохнуть. Потом, хорошо?

Она кивнула, чуть прикусив губу, и снова обняла его — коротко, но крепко.

— Конечно. Отдохни.

Артемий помог Алексею сесть, крепко подхватив под локоть. Алексей перетащил левую ногу обеими руками внутрь салона, сел, положил трость на колени.

За окном Вера махнула ему рукой — светлая, уверенная в себе и в своём будущем. Колдунья из пилотного выпуска, уверенная, что всё в её жизни будет правильно и хорошо.

Алексей провёл ладонью по холодному стеклу и тихо сказал сам себе:

— Дом.

— Добро пожаловать домой, господин барон. Мы все по вам скучали.

***

Алексей переступил порог дома и сразу ощутил родной, знакомый запах. Когда он приезжал на каникулы, было не то. Не так. Да и ночевал он почти никогда здесь, большую часть времени проводя в поместье Авериных.

— Я… устал, — произнёс он негромко, и Артемий, мгновенно поняв, кивнул.

— Конечно, Алексей Николаевич. Всё готово. Вода нагрета.

В его комнате ничего не изменилось. Шкафы с выдвижными ручками, мягкий ковер, который не мешал ходу. Всё — как он оставил, до последней книги на прикроватной полке.

Здесь всё — под него. Откровенно говоря, в Академии так было, да и в Коимбре. Всегда делались скидки на его состояние. Постоянные скидки, скидки, скидки. Столько скидок, что и не поймёшь: то ли Алексей ничего не стоит, то ли бесценен.

Ванная ждала — пахла розмарином и морской солью. Алексей долго сидел в воде, чувствуя, как тепло возвращается в мышцы. Вода смягчала кожу, давала отдых суставам.

Потом он вытерся, завернулся в полотенце и подошёл к зеркалу. Долго смотрел. На то, каким он стал.

На сеть шрамов, похожую на карту автомобильных дорог, куда ни глянь — сплошные тупики.

Он стоял прямо, насколько мог, и глядел себе в глаза. Один — ясный, серо-голубой, другой — мутный, безжизненный, затянутый молочной пеленой.

— Красавец, — сказал он тихо, с насмешкой, и губы чуть дрогнули.

В отражении он был чужим и родным сразу — колдун, владеющий страшной силой, и человек, которого не слушается собственная нога и собственный язык.

Он провёл пальцами по щеке, по шраму у виска, и вдруг ощутил странное спокойствие. Будто кто то обнял его, закрыл от всего мира... Как в детстве, когда было и больно и страшно.

Анастасия?

Послышался осторожный стук.

— Алексей Николаевич? — Артемий заглянул в приоткрытую дверь. — Ужин готов. Или, может, чай в гостиную подать? Вас сюрприз там ждёт...

Алексей накинул халат, не отрывая взгляда от зеркала.

— Сейчас буду, пуст подают чай.

— Как скажете, — с искренней радостью откликнулся Артемий.

Когда дверь снова закрылась, Алексей ещё немного постоял, слушая собственное дыхание. Потом оделся и медленно вышел из комнаты.

Она поднялась из кресла, когда Алексей вошёл в гостиную.

Мама… Своего бывшего фамильяра он всё ещё мысленно называл так, будто это слово могло удержать в памяти что-то живое, тёплое. Он не помнил точно, когда понял, что мама умерла. Наверно, довольно быстро, но детский мозг, измученный всем этим не проходящим кошмаром и неподвижностью, довольно долго цеплялся за иллюзию того, что в этом новом мире, полном беспомощности есть хоть что-то неизменное,и способное его защитить и утешить.

Анастасия, фамильяр Императрицы, обвела его взглядом, который одновременно согревал и пугал.

— Алешенька… Как вырос, — дрогнувшим, почти человеческим голосом сказала она.

Он почувствовал, как странно это слово ложится в его груди.

— Мы… на зимних каникулах виделись… — смущённо пробормотал он.

Дива тихо засмеялась.

— И всё-таки вырос. Повзрослел. Возмужал. Экзамены тебя изменили. Зачем вы, люди, так быстро взрослеете?

Она приблизилась, и Алексей ощутил не только тепло, но и странную неловкость оттого, что этот взгляд — такой древний и всевидящий — способен видеть всё: шрамы, усталость, сомнения.

— Из столицы тебе привет от её величества и пожелание удачи, — сказала она, слегка кивнув. — Она меня на один день отпустила, утром уже назад…

Алексей опустился на диван, тяжело выдыхая. Внутри всё ещё стучало, словно напоминая, что мир этот — одновременно жёсткий и удивительно мягкий, когда кто-то помнит тебя таким, каким был когда-то.

— Я хотела бы, пока я в Петербурге, — сказала Анастасия, оборачиваясь от окна, — посетить с тобой одно место. Дивное место.

Алексей улыбнулся. — Я тоже там бываю. Каждые каникулы. А по четвергам там можно застать Кузю.

Анастасия тихо рассмеялась, и в этом смехе прозвенел лёгкий металл — напоминание о её нечеловеческой природе. — О, Кузя… Не стоило Гермесу знакомить его с Педру. Он, конечно, нахватался у коимбрского льва самых худших привычек, не прихватив ни одной хорошей.

— Ты про его пение? — Алексей усмехнулся. — Говорят, дивам нравится… — Говорят… — Анастасия закатила глаза. — У меня, между прочим, есть вкус. Я, может, и не умею слагать стихов и музыки, но отличаю дурные стихи от хороших. А музыкой этот грохот назвать трудно.

— А Вере нравится, — заметил Алексей. — У неё половина футболок — мерч кузиной группы.

Анастасия хмыкнула, подошла ближе и привычно, по-матерински, взъерошила ему волосы. Он недовольно поморщился, чуть не выдохнул то самое детское «ну, мам!», но сдержался.

— Раз Вере нравится, — сказала она, всё ещё улыбаясь, — тогда зовём и её. Сходим вместе.

Алексей поднял глаза. — Я хотел бы провести время с тобой.

— Конечно, и я больше всего хочу проводить время с тобой, Алёша. Но Вера не помешает, — с уверенностью ответила дива. — Она хорошая девочка. И мне будет приятно увидеть, как вы держитесь рядом — вы ведь совсем разные, но странно похожи в одном: оба думаете, что можете всё решить сами.

Она снова посмотрела в окно. За стеклом мерцали фонари в саду, и их отражения дрожали на её лице — человеческом и нечеловеческом одновременно. — И всё же, — тихо добавила она, — какое счастье, что вы, люди, умеете любить.

Алексей долго держал телефон в руке, словно собираясь с мыслями. Вера — в городской квартире, там она будет жить, пока длится стажировка. А может быть, и дальше. Он уже знал, что Вера ответит быстро — у неё был особый дар угадывать его звонки.

И правда: едва он набрал номер, гудки не успели дотянуться до третьего — голос Веры, лёгкий, солнечный, отозвался сразу. — Лёша? — будто удивилась она, хотя, наверное, ждала. — Я уже думала, ты не позвонишь.

— Анастасия хочет сходить в «Дивное место». С нами, — сказал он. — Правда? — в голосе зазвенела радость. — Вот это новость! Передай ей привет, пожалуйста. Нет, не так — привет и восхищение. Я давно её не видела!

Он улыбнулся, слушая, как она быстро говорит, будто боится упустить хоть одно слово. — Она тоже тебя помнит. Сказала, что ты чудесная. — Ха, значит, не держит зла за тот случай с мёдом и самоваром, — смеясь, ответила Вера. — Хорошо. Я куплю по дороге зефир. Кузин любимый. Не забудь очки, ладно? Там, конечно, есть коробка с солнечными очками, но там всякий хлам...

Первым дивом, получившим нечто вроде личного времени, из тех, с кем Алексей был знаком лично, был фамильяр рода Авериных. Свой выходной раз в неделю он тратил на написание мемуаров. Сначала — биографию Аркадия Аверина, деда Веры, великого учёного, изобретателя и исследователя. Но, попробовав перо, вошёл во вкус и всё глубже погрузился в собственные воспоминания.

Художественными его тексты назвать было трудно — сухие, без хоть какой-то попытки сделать повествование интересным, они, тем не менее, поражали точностью деталей. Историки и любители старины зачитывались ими: див писал о том, что видел своими глазами, не приукрашивая, с нечеловеческим вниманием к мелочам.

Постепенно законы содержания дивов смягчались. Появились те, кому позволяли отдых, прогулки, занятия по интересам. Некоторые получали даже что-то вроде «карманных денег», а иные — официальное жалованье, как, например, Владимир и несколько других дивов, служивших в Управлении.

А потом — Кузя. Он, как и всё, к чему прикасался, сделал из этой привилегии спектакль.

Кузя увлёкся музыкой. Алексею и Вере тогда было по пятнадцать — самое то время, когда хочется слушать громкое, странное, наивное и жестокое. Именно такими и были песни Кузи, которые он писал для своей панк-рок-группы с вызывающим названием «Колдун и Див».

Конечно, ему понадобилась площадка. Место, где можно было бы не просто играть — сиять. Так появился клуб «Дивное место».

Атмосфера там стояла особенная — шумная, хаотичная. Людям туда вход был не запрещён, напротив, им там даже радовались. Только стоило приходить в солнечных очках: от буйства красок и сверкающего великолепия можно было просто ослепнуть.

Алексей стоял перед зеркалом, осторожно снимая повязку. Он вздохнул, достал из ящика тёмные очки. Очки он не слишком любил. Повязка, может, и привлекала лишнее внимание, зато была практичнее. У неё были свои преимущества: не могла слететь, разбиться, сломаться.

Он примерил их, чуть повернулся к свету. В отражении глянул кто-то другой — собранный, почти безупречный, но отчуждённый. Показать свой слепой глаз для него было, пожалуй, страшнее, чем выйти на улицу нагим.

Анастасия задумчиво посмотрела на него, сменившего один костюм из плотной ткани на другой — скромный, не бросающийся в глаза, пошитый с учётом всех особенностей его фигуры. И спросила с тем самым чуть лукавым выражением, которое он помнил с детства: — А у тебя есть футболки с логотипом «Колдуна и Дива»?

Он поднял брови. — Ты хочешь пойти в этом? — А почему нет? — рассмеялась она, и в смехе её мелькнул тот самый серебристый звон, от которого даже самые упрямые спорщики забывали, что собирались возразить. — Раз уж идём к Кузе — надо чтить традиции. И тебе советую надеть что-нибудь в тему, чтобы не выделяться.

Алексей скептически посмотрел на себя в зеркало. — Не думаю, что я когда-либо сливался с толпой. — Тем более, — мягко ответила она. — Всегда полезно иногда быть как все. Это… успокаивает.

Он вздохнул. С короткими рукавами он никогда не дружил. В гардеробной обнаружилась целая полка вещей, присланных Кузей «на концерт, если вдруг соберёшься прийти, старик». Он наткнулся на чёрный лонгслив. На груди — стилизованный Алатырь, в центре которого два силуэта: человек и кот среди языков пламени. — Судьба, — пробормотал он, глядя на ткань, и покорно натянул лонгслив через голову.

И для Анастасии нашлась футболка — с биркой, ни разу не надетая. Анастасия посмотрела на него с улыбкой — не насмешливой, а той, что говорит: всё идёт как должно. — Прекрасно. Осталось только добавить немного уверенности — и можно идти. — Её, как обычно, не найти на какой-нибудь полке, — сказал Алексей. Она хмыкнула и, поправив волосы, добавила: — Сегодня вечером мы — фанаты. Просто фанаты. И друзья. Кузины и друг друга.

***

Над воротами была прибита табличка с надписью, сделанной Кузиным почерком: «Здесь дивно и чилавечно». Слово «чилавечно» было заключено в скобки. Во всём своём вечном бунтарстве Кузя упорно продолжал писать с ошибками. Внизу аккуратно было приписано слово «людно». В этом слове Кузя постеснялся делать ошибки. В этом весь он: выучить португальский за сутки — легко! Выучить грамматику языка, на котором говорит каждый день — ни за что в жизни. «Дивное место» выглядело довольно солидно, да и было солидным — не только вышло на самоокупаемость, но и приносило сложившимся в него доход. А у этого клуба были приличные и весьма разнообразные инвесторы: от самой императрицы до колдунов, среди которых значился и барон Алексей Перов.

Вокруг круглого здания был выкопан неглубокий искусственный ров — а скорее даже целая сеть ручьёв, каскадов и маленьких водопадов. На берегу — изящные беседки и игровые площадки для зверодивов. В вечернее время над водой поднимался лёгкий туман, отражая разноцветные огни, так что казалось, будто клуб плывёт в собственном миражe.

— Наш клуб тоже остров, — сказал когда-то Кузя. — Как у князя Рождественского. Только у него был плохой остров, а у нас хороший.

Алексей помнил то дело смутно. Одно из самых громких расследований графа Аверина — началось с простого похищения актрисы-студентки, а закончилось скандалом на всю империю. Тогда впервые наказали хозяев за жестокое обращение с дивами. Что творилось на том острове, Алексей до конца узнал уже позже, в академии. Тогда, в юности, он запомнил лишь просьбу Гермеса Аркадьевича: привязать к нему временно Анастасию. С ней вместе, под прикрытием, он отправился в место, превращённое в Колизей, бордель и пыточную одновременно.

Детали того расследования Алексей узнал уже в Академии.

У самых ворот их встретил лебедь — огромный, снежно-белый зверодив, спокойно стоявший у скамейки и читавший свежий номер «Имперских ведомостей». Страницы он переворачивал длинной тонкой палочкой, зажатой в клюве.

Алексей машинально замедлил шаг. Судя по тому, как нервно дрогнули перья и как лебедь откинул голову, новости современной медицины явно произвели на него впечатление.

— Вот тебе и просвещённый век, — пробормотал Алексей себе под нос.

И, подняв голову, увидел Кузю. Он стоял у моста, как огненный фонарь на фоне водопада, переливаясь всеми оттенками пламени — от золотисто-жёлтого до густо-алого. На нём всё сверкало, позвякивало, чуть ли не искрилось при каждом движении.

В тот же миг Кузя дрогнул, словно ожив, и с лёгким свистом превратился в кота. Он подошёл к Алексею, с любопытством и наглостью обнюхивая его, потом легко перепрыгнул к Вере.

— М-м-м… — пробормотал мысленно Кузя, морща нос. — Зефир… где зефир?

Он взмахнул хвостом, подпрыгнул на ограду моста и смотрел на них глазами, полными умиления и слегка требовательного озорства. Все дивы любят сладкое, а страстью Кузи был зефир.

Вера засмеялась и достала из сумки несколько кусочков, аккуратно протянув их коту. Он тут же принялся наслаждаться лакомством, мурлыкая так громко, что эхом отразилось по воде. Алексей не мог сдержать улыбку — с детства они привыкли к этому: Кузя в звероформе — игривый, немного шалопай, но удивительно домашний.

Кот подбежал к ним, закрутившись вокруг ног, потом сделал несколько изящных прыжков, словно показывая им: «А теперь идём, пора развлекаться!» Редчайший случай — див первого класса, который любил свою звероформу не меньше, чем человеческое тело.

Совсем недавно Кузя казался Алексею взрослым, потом — ровесником, теперь он казался себе старше… Кузя и выглядел лет на семнадцать, и вёл себя соответствующе. Расслабиться своему колдуну он не давал.

Кузя, дожёвывая последний кусочек зефира, взахлёб делился новостями и сам выспрашивал, как у них дела. Затем его тело дрогнуло — и с мягким, почти шелковым всполохом он обратился в кота, выскочил из вороха одежды. Теперь на перилах моста сидел ориентал — высокий, изящный, умильно-наглый.

Вера рассмеялась, а Алексей только вздохнул — мягко, с привычной покорностью. Когда Кузя настроен на игры, сопротивляться бесполезно: он увлечёт, закружит, и сам не заметишь, как окажешься в центре маленького стихийного праздника.

Кот сделал круг вокруг Алексея, дал себя погладить, потом скользнул вниз, переплёлся между ногами Веры — так, что ей пришлось сделать смешной полупрыжок, чтобы не наступить ему на хвост, — и снова подпрыгнул.

— Не отстаём! — прозвенел его голос в голове у Алексея. — Здесь у нас всё строго: пришли — играем!

Лебедь, который до того серьёзно читал «Имперские ведомости», покачал головой и плавно изменил форму — и вот вместо величественной птицы стояла огромная, пушистая, белоснежная собака. Лапы широкие, хвост — пернатая метёлка, глаза внимательные и чуть ленивые.

«Ну конечно», — подумал Алексей. — «Как только Кузя начинает шуметь — у всех зверодивов мгновенная тяга к глупостям». И не только у зверодивов.

Из кустов высыпала целая толпа зверодивов: пара енотов, маленький барсук, две лисы, хорёк и белка. Все, кроме белки, были Алексею знакомы — их с Анастасией бывшие подопечные, пристроенные в хорошие руки.

Хорёк подпрыгнул, лисы синхронно завиляли хвостами, а собака-бывший-лебедь важно подошёл к Алексею и ткнулся ему носом в ладонь — уважительно, как подобает зверодиву с манерами.

Все они заговорили одновременно, делясь с Алексеем новостями из жизни и хвастаясь, как им теперь живётся на новом месте.

Анастасия наклонилась и подобрала сброшенную Кузей одежду.

— Это концертный костюм или повседневный?

Кузя фыркнул:

— Повседневный. Концертный я бы не стал в пыли валять. Как раз дойдём, и я успею одеться к началу. Пошлите, покажу вам что нового!

Алексей озвучил сказанное для Веры.

— Кажется, у нас экскурсия, — покачала головой она, но глаза её сияли.

— Не экскурсия, — поправил Кузя, взбираясь Алексею на плечо. — Это инициация в хорошее настроение. Древний ритуал нашего клуба. Старший див — то есть я — объявляет гостей официально обязанными играть, веселиться и забывать скуку. Всё, теперь вы в списках!

— В каких ещё списках? — подозрительно спросил Алексей.

Кузя фыркнул:

— В списках лучших! Где же ещё?

И, прежде чем Алексей успел ответить, кот сорвался с его плеча и помчался по мосту, увлекая за собой целую кавалькаду зверодивов. Лисы сверкали хвостами, еноты смешно подпрыгивали, собака-лебедь величественно бежала сзади, как почётный эскорт.

— Бегите, бегите! — раздался в голове Алексея задорный голос Кузи. — У нас начинается вечернее веселье! Алексей и Вера переглянулись — и, как в детстве, пошли вслед за ним, чувствуя, как что-то тёплое и давно забытое поднимается в груди. Кузя всё ещё был котом — только стал крупнее, крупнее. Он осторожно подставил голову под руку Алексея, поддерживая его, и повёл вперёд, показывая, что изменилось на территории. Появилась новая площадка, что-то пристроили сбоку, что-то починили — мелочи, но Кузя показывал их с тем же усердием, с каким когда-то приносил трофеи к порогу. Алексей постоянно ощущал на себе чей-то взгляд. Не грубый, не враждебный — скорее настойчивый, будто ктот из дивов хотел заговорить… и не решался. У тренировочной площадки Алексей всё-таки опустился на скамейку, вытянул ноги с облегчением. Кузя снова изменил размер, взобрался к нему на колени, устроился, поджал лапы, уткнулся тёплой мордой в грудь и замурчал. Вера и Анастасия уже отошли чуть дальше и углубились в разговор о каких-то женских мелочах, так показалось Алексею, пока он не прислушался: они обсуждали оружие. Алексей, поглаживая Кузю за ухом — там, где мех становился тоньше и нежнее, — медленно расслаблялся. Но мысль не отпускала. Тот взгляд. Не враждебный, не зовущий, не настойчивый — просто следящий. Как будто кто-то из дивов пытался подобрать слова, но не решался подойти. Как будто что-то в нём — в Алексее — вызывало вопрос, на который зритель пока не готов услышать ответ. Он попытался вновь ощутить направление, ту невидимую линию внимания, тянущуюся к нему. Кузя перестал мурчать, приподнял голову — не спросил, но отметил чужое присутствие по-своему. ***

Зал, в котором выступал Кузя, выглядел так, будто каждый див Петербурга когда-то проснулся в настроении «а почему бы и нет?» — и внёс свою личную причуду в общее, сияющее, абсолютно непредсказуемое великолепие.

Стены жили собственной жизнью.

На одной — обои с огромными розами, нарисованные Иннокентием, на потолке висела люстра,принесения Владимиром, — она казалась вылитой из разноцветных леденцов: рубиновые подвески, янтарные «капли» света, цепочки, переливающиеся всеми оттенками карамели. Стоило подуть ветерку от открытой двери — и люстра звенела, словно огромный конфетный мобиль.

Но самое странное стояло у дальней стены.

Император Пустоши, с его непредсказуемым вкусом и великой любовью к эффектам, решил «скромно отметить участие». В результате зал украсила статуя самурая изо льда, выточенная им лично. Лёд не таял, блестел холодным серебром и казался одушевлённым. Ночью он поблёскивал, как сторожевой призрак, а днём отбрасывал причудливые солнечные зайчики на сцену.

Рядом стоял книжный шкаф, ломившийся от полного собрания сочинений императора — десять томов, по одному тому в год «Поднятие Пустоши в одиночку».

Всё вместе — стены, люстра, лёд, книги, десятки мелких «подношений» — создавали атмосферу фантасмагории, где границы вкуса давно капитулировали.

Каждый концерт Кузя открывал так, будто откупоривал бутылку шампанского. И бутылка эта была бездонной, и в ней этого шампанского — целый океан. Свет мерцал, зал гудел — и неизменно первые аккорды были посвящены тому, кому он обязан своей дерзкой творческой свободой.

«Стакан портвейна, выпитый ментором Педру» — его ритуал.

Не шутка, не пародия, а искренний поклон диву, чья музыкальность доказала Кузе, что див тоже может творить, даже если почти никто в это не верил.

Алексей, проведший в Коимбре год, слишком хорошо помнил атмосферу залов, где выступал сам ментор Педру.

Пока он исполнял чужие фаду — это было прекрасно и величественно.

Что до его собственных сочинений… чтобы их слушать, людям требовался особый талант выдержки.

Алексей был одним из немногих слушателей, кто позволял себе подлинные эмоции. Если что-то коробило, лицо могло исказиться — всегда можно было сослаться на «болезненную судорогу».

Песни же Кузи — другое дело.

Хулиганские, отчаянные, наивно-жёстокие, словно написанные горячей рукой подростка, который ещё не решил, кем станет, и потому честен до неприличия.

Он никогда не стремился к званию «великого автора».

Он просто пел то, чем жил.

Возможно, поэтому Алексей слушал его с куда большим удовольствием.

И ещё: Кузя был способен переживать критику спокойно.

Если друзья крутили пальцем у виска и говорили:

— Это ужасно, перепиши, —

он кивал, соглашался и принимал правки.

И заканчивал Кузя всегда одинаково — будто ставил восклицательный знак: жирный, наглый, огненный.

«Мёртвый Анархист».

Песня, написанная в честь его первого хозяина, Николая Дивногорского — того самого, который и дал Кузе имя, и, кажется, стал основой его личности.

Зал взвыл.

И Кузя, увеличенный сценическими огнями до размеров маленького буйного солнца, заорал слова припева.

«Этот див был большой артист,

Имя дал ему мёртвый анархист…

Крикнул он: “Хой! Власть долой!”

Огонь приносил он с собой!”

Толпа понеслась в пляс.

Вера давно не удержалась — примерно на третьей песне подпрыгнула и умчалась танцевать, растворяясь в ритме.

Анастасия осталась рядом с Алексеем.

Мягко взяла его за руку — так же, как в детстве, когда он боялся грозы, предстоящих операций и болезненной физиотерапии, и делал вид, что не боится.

Она открыла разум — и Алексей вдруг утонул в её тепле, в нежности, в той странной, острой любви, которая была одновременно совсем человеческой и совсем не-человеческой.

Эмоции растекались по нему мягко, как шёлк, и Алексей почти потерял ощущение собственного тела — настолько растворился в них.

Анастасия смутилась.

Тихо пробормотала: «Ой, прости…», выдохнула коротко — и отвернулась, очень по-человечески делая вид, что ищет что-то в сумочке.

И вот в этот момент — когда музыка ещё гремела, свет скакал по залу, а Алексей ощущал себя будто в полурастворённом мире — он услышал:

— Моя хозяйка заставляет меня делать плохие вещи…

Алексей замер.

Слова прозвучали прямо в голове, но не вторглись — лишь поскреблись.

— Я не хочу их делать. И не хочу, чтобы она попала в тюрьму. Пока жив хозяин. Он будет плакать. Я не хочу, чтобы он плакал.

Это был див.

Тот самый взгляд, что всё время следил за ним на территории клуба.

Чужой разум — тихий, тёплый, ломающийся на полуслове.

— Я люблю детективы…

Голос дрогнул.

— И всегда оставляю улики. Но их пока никто не заметил.

Музыка всё громче. Люди всё дальше.

Алексей сидит неподвижно, будто его пригвоздили к скамье.

— Кузя сказал, что вы будете работать в полиции…

Пауза. Такая длинная, что он почувствовал чужой страх.

И надежду.

— Может… вы их заметите? Вы похожи на тех, кому я делал плохое.

Глава вторая.

За три дня до...

Николай стоял спиной к диву, глядя, как над рекой поднимается солнце. Свет медленно заливал воду, делая её похожей на расплавленное стекло.

— Ну что, — сказал он, не оборачиваясь, — приступай, дружочек.

Он усмехнулся коротко, безрадостно:

— Пожелал бы тебе приятного аппетита, но даже для умирающего это слишком чёрный юмор. К тому же, говорят, раковые больные — не самое лакомое блюдо.

Див не ответил. Вместо того чтобы принять свою боевую форму, он вдруг обернулся человеком.

— Нет, — тихо сказал он. — Вы вкусный. Но я не хочу, чтобы вы перестали быть. Это… очень грустно, когда люди перестают быть.

Он замолчал, потом добавил:

— Вы здорово играете в шахматы.

— Так ты ведь можешь сохранить этот навык, не правда ли? — Николай усмехнулся. — А насчёт того, что я перестану быть… мне недолго осталось. Врачи говорят — месяца три.

— Вы любите рассветы? — спросил див. Он стоял неподвижно, только грудь его тихо поднималась от долгих вздохов.

— Очень люблю.

— Три месяца — это девяносто рассветов, — сказал див. — Девяносто, которых вы не увидите.

Он опустил глаза.

— Я могу… притвориться. Сделать вид, что всё выполнил. Солгать. Правда, смогу. Просто… уезжайте. И всё.

— Мысль красивая, дружок, но неверная, — Николай покачал головой. — Через месяц-другой мне будет совсем худо. Лежать бы под морфином, кричать от боли… Я не хочу этого. Понимаешь? То, что ты сделаешь, — это ведь помощь. Эвтаназия. В Европе, между прочим, давно так делают. Даже службы есть — дивы, которые помогают людям уйти… спокойно, без грязи. Это экологично: ни загрязнять собой ни землю ни воздух стать частью чего-то, дать кому-то шанс стать...не человеком конечно,но...

Он выдохнул.

— Я далеко не уеду. Да и не успею. Первый же приступ остановит сеня. Так что, пожалуйста… не мучь ни меня, ни себя.

Див стоял ещё долго. Потом послушался.

Когда всё закончилось, он снова принял человеческий облик, сел на скамью у воды, обнял себя за колени и долго сидел, раскачиваясь, глядя на неподвижное озеро. Солнце поднималось выше, птицы кричали над камышами.

Наконец он встал, моргнул — и на его месте стоял Николай.

Теперь предстояло прожить ещё пару дней под его именем, появиться в нужных местах, сказать несколько фраз, чтобы всё выглядело естественно.

Он шёл по тропинке, держась за воспоминания Николая, но внутри был сам — растерянный и тихий.

Он был уникальным дивом. Одним из тех редких, которых совсем недавно, всего десять лет назад вытащили из Пустоши новорожденным, и не успевшими сожрать ни одного своего сородича. Это, возможно, и объясняло его невероятное миролюбие.

Этим… и экспериментами, которые над ним проводили.

У людей всегда чесались руки что-нибудь проверить, перенастроить, доработать. И его прежний хозяин был именно таким — учёным, жаждущим понять, открыть, объяснить.

Например: если кормить дива животными только определённого цвета — повлияет ли это на его истинный облик?

Повлияло.

А если развивать разум? Если каждый вечер зставлять думать, решать головоломки, играть в шахматы, читать вслух книги? Да, див умнел.

И главный вопрос… самый рискованный:

Если не давать пожирать людей, давать лишь кровь разных людей, достаточно генетического материала, чтобы получить представление о строении человеческого тела и подкрепляя при этом достаточным количеством пищи и щедро делясь колдовской силой — сможет ли див обрести человеческий облик, не сожрав человека?

И он смог.

Но это было тайной. Хозяин велел никому не показывать, велел дождаться правильного момента, когда «можно будет».

Он сказал, что сам сообщит, когда время придёт.

Только он не пришёл.

Однажды просто не вернулся с работы.

А див ждал. Сначала спокойно, как его учили. Потом выл. Потом царапался в двери, пытаясь почуять, услышать, хоть как-то дозваться. Потом позволил себя связать — чтобы не сорваться, не учинить беды, не нарушить запреты, которые хозяин в него вложил.

Но никто так и не дал ему новых инструкций.Его привязал к себе сын хозяина. Хороший, но очень грустный и слабый человек. А дочь хозяина сказала, что "позаботится обо всем"

Она начала эксперимент. Другой. Жестокий своей благообразностью.

Белые халаты, чистые руки, уверенный голос.

Хорошие намерения — лишь камни, выстилающие прямую дорогу в ад.

И в её случае это была не метафора, а правда.

Да, она начала новый эксперимент. А эксперимент хозяина... Условия были нарушены. И ничего, ничего уже не имеет значение. Кроме чужих жизней.

Он вошёл в квартиру Николая так тихо, будто слышал каждый шаг заранее — и в каком-то смысле так оно и было. Память человека лежала в нём ровным, аккуратным слоем, как осевший пепел: без эмоций, но с фактами, мыслями, привычками, мелкими деталями жизни. Он знал, что Николай хотел, что приготовил, что собирался завершить и как именно желал, чтобы всё выглядело.

Ключ повернулся мягко. Здесь пахло чаем, деревом, книгами, которые перечитывают всю жизнь, и тонким лекарственным оттенком — Николай не успел убрать пустую упаковку морфина.

Див вдохнул. В памяти Николая это место было домом.

Он — всего лишь прохожий, случайный свидетель чужой жизни.

Конверт с подписью «для Ильи Сергеевича» лежал на тумбочке. Николай положил его за два дня до смерти — с мыслью о том, что «надо бы отдать».

Див взял конверт — так, как Николай бы взял: движение немного медленное, но уверенное.

И пошёл.

Седой Илья Сергеевич, в тапочках и с заспанными глазами, открыл дверь сразу — память подсказывала, что по вечерам он почти всегда дома.

— …Коля?

— Я пришёл отдать вам долг, — сказал див. Голос лёг ровно, как должен был. — Простите, что так задержался...

Сосед удивился, но принял деньги. Похлопал «Николая» по плечу.

— Ты держись. И… если что — заходи.

Див кивнул. Николай бы кивнул.

В овощном продавщица с лицом весёлым и круглым узнала его сразу.

— Как всегда, Коля?

— Как всегда.

Он взял именно те продукты, что Николай обычно покупал: морковь, редис, зелень.

— Вы похудели, — сказала женщина, прищурившись. — Вам бы супчика.

Див повторил тот же жест, что Николай делал сотни раз: улыбнулся едва заметно.

Память подсказывала каждую мелочь: как держать пакет, как наклонять голову, как ступать, чтобы хрустел сустав в левом колене.

Он вышел из магазина и спокойно дошёл до той самой скамейки, где Николай однажды уже падал.

«Тут».

Див согнул колени — ровно так, как Николай. Перехватило вдох. Плечи свело. Грудь сжало.

Он позволил телу человека сыграть свою последнюю роль настолько правдиво.

Соседи подбежали мгновенно.

Вода. Куртка под спину. Телефон в руках у Мариши.

— Ох, Коля, Коля… держись…

— Ему всё хуже…

— Он не жилец…

Он пил воду, проливая, словно плакал.

Память говорила, когда всхлипывать, когда стонать, когда хвататься за живот.

— Я… так больше не могу… — выдохнул он.

Сказал именно ту фразу, что Николай повторял мысленно в последние недели, когда лежал в тишине.

Врачи приехали, осмотрели, сказали «держаться», «позвонить, если ухудшится».

Соседи переглядывались, перекатывались.

"Такой молодой. Жить бы ему и жить".

Вечером он поставил чайник.

Торт стоял в холодильнике, огромный, шоколадный, с шоколадным кремом.

Николай купил его заранее. Подарок для того,кто избавил его от всего этого.. .

Див ел медленно. Пил горячий чай.

Пил, пил, пил — и никак не мог согреться.

Он долго смотрел на книги. На заметки Николая в полях. На закладку, которой стал билет в зоопарк.

Потом подошёл к шахматам.

Память Николая была наполнена ими: запах липы, стружки, часов, которые он провёл за работой.

Див аккуратно поставил две фигуры так, чтобы одна неизбежно «съела» другую.

Это был знак.

Пожалуйста, пусть поймут! Пусть

поймут.

Он тоже больше так не может!

Пора идти и инсценировать самоубийство.

*** Дивопсихолог Евдокия Лаврентьевна была из тех женщин, которые стареют красиво — не молодящейся, не пытающейся ничего скрыть. И, может быть, поэтому время было к ней благосклонно. Она была колдуньей — не особенно сильной, но не хуже брата, кузена и их приятелей, окончивших Академию. Возможно, многого бы достигла в ските, но, пройдя базовый трёхмесячный курс по контролю над силой, поняла, что эта жизнь не для неё. А в те времена путь был один: девочка-колдунья должна была стать монахиней, служить церкви, и лишь потом — учиться. Но она любила одну простую вещь: право выбирать, как строить и жить свою жизнь. Евдокия Лаврентьевна отказалась от возможности стать колдуньей. Тогда она думала, что навсегда. Поступила на факультет психологии — и была счастлива. Вышла замуж за колдуна — мягкого, домовитого мужчину. Вместе они родили троих детей, и все трое оказались куда одарённее родителей. Когда младшая дочь поступила в Академию — в тот самый год, когда по воле императрицы открылся факультет дивопсихологии, — Евдокия Лаврентьевна неожиданно для всех, включая мужа, пошла переучиваться на дивопсихолога. Она не пыталась сделать дивов «почти людьми». Она принимала их такими, какие они есть — разумными, но бесстыдными, хищными, склонными к манипуляциям; сильными, опасными. Дивы. Разумные — и вместе с тем совсем не похожие на людей. Она знала их природу. Их психика почти застывшая, как лёд, из которого они и вышли. Им чужды человеческие эмоции в привычном понимании. Страх, радость, вина, стыд — почти абстракции. Они не стыдятся. Если бы могли, ходили бы по миру голые, не испытывая ни смущения, ни неловкости. Они прямолинейны до болезненности. Поверхностно обаятельны, похожи простотой реакций на людей с психопатией. Им чужды социальные страхи и моральные комплексы, которые у людей формируются с детства. Если их позвать обедать, они будут есть, пока не насытятся, не думая о том, достаточно ли еды для хозяина. Дивы не могут лгать колдунам. По крайней мере — напрямую. Конечно, им не чужд и некоторый макиавеллизм, но он во многом искусственный: этому они научились у людей. Пустошь предлагала только один сценарий: «сожри — или тебя сожрут». Мир людей оказался сложнее и многограннее. Но… дивы учатся. Как, например, учатся кошки. Предки домашних кошек — степные одиночные хищники. Они жили рядом с людьми лишь потому, что в амбарах водились мыши. Постепенно они привыкли к людям, а люди — к ним. Так началась долгая история взаимной выгоды: человек давал еду и безопасность, кошка — защиту от грызунов. За тысячи лет в кошках развился новый инстинкт — социальный. Они научились не только терпеть человека, но и понимать его, привязываться к нему. Эмпатию, которой у дивов нет изначально, можно развить. Способность к сотрудничеству — тоже. Но всё это требует времени и терпения. Понимания, что дивы не люди. Их психика не подчиняется привычным законам развития. Они живут тысячелетиями, а их внутренний мир почти не меняется. Они не взрослеют. Они накапливают опыт, но эмоции остаются во многом животными. На примере «любимчика» центра — первого свободного дива, Владимира, — можно было проследить, как менялось отношение к дивам. Прежде пухлое «дело» Владимира, начавшего службу ещё при Петре I, состояло, по сути, из списка заслуг: войны, подвиги, поручения. Дивы тогда были оружием — силой, но не личностями. Теперь всё было иначе. Колдуны нового поколения писали в деле дива не только о достижениях, но и о характере. О слабостях, склонностях, потребностях. О том, как лучше с ним взаимодействовать, как разговаривать, чего избегать. Отмечали, какие жесты вызывают тревогу, а какие — снижают напряжение. Какие способы наказания и поощрения работают. Что он предпочитает есть. Какие цвета любит. Как реагирует на раздражители. Из этих записей, сделанных задним числом хозяевами дива (теперь, формально, у Владимира хозяина не было), Евдокия Лаврентьевна знала, что Владимир любит леденцы — особенно петушки на палочке. И именно ими она поощряла его после сеансов. Каждый раз получала взгляд, полный иронии, но леденец неизменно исчезал в его кармане. Владимир сидел прямо, руки на коленях — поза образцового дива, но Евдокия Лаврентьевна прекрасно видела то расщепление, которое встречалось почти у всех дивов: внешняя дисциплина и внутренняя эмоциональная прямолинейность. Она мягко сказала: — Ты говорил, что в последнее время снова усилилась… тоска по душе? Владимир чуть дёрнул плечом. Он отлично умел изображать удивление или смущение. Но многие человеческие эмоции, которые он копировал, были внешними, как слова, выученные на чужом языке, в то время как на родном таких слов нет. На сеансе он притворство отвергал. У дивов иначе устроены лицевые мышцы, почти нет мимических морщин, поэтому они выглядят отрешенными, если не берут на себя труд показывать эмоции понятным людям способом. Но дивопсихолог научилась многое понимать по микрожестам. — Да, — ответил он ровно. — Усилилась. Я не знаю почему. Мне не нравится, что это возвращается. Это мешает работе. Психолог кивнула: — Ты имеешь право на… на чувства, Владимир. Он посмотрел на неё долго, оценивающе. — У меня нет чувств. У меня есть реакции. Это разные вещи. Но эта реакция сильная. Тягостная. Она сделала пометку, не перебивая. — Ты рассказывал, что впервые почувствовал её после разговора с хозяином Афанасием Репиным? Когда он говорил о душе? — Он не называл это тоской. Он говорил честно, — Владимир опустил глаза. — «Ты — тварь словесная, разумная, но не имеющая Божией искры». Он сказал это без злости. Просто… сказал правду. И я думаю об этом. Часто. — О чём именно ты думаешь? — Что я бы хотел иметь душу. Но не могу. И никогда не смогу. Он произнёс это без трагизма — он так говорид о погоде, крови, смерти, пище, работе, красивом закате, понравившемся кино. Но под ровностью будто шевельнулось что-то: туман со дна озера. — Нормально — хотеть того, что недоступно, — сказала она осторожно. — Это… по-человечески. Он чуть кивнул. — В прошлый раз ты упомянул сказку… «Русалочку». Хочешь рассказать ещё? Он повернул голову плавно. — Да. Это важно. — Сказку я знал давно. Но недавно, когда Сергей Дмитриевич и Любава Вадимовна попросили меня посидеть с их дочерью, которая любит сказки, я прочитал её восемь раз подряд. Я долго не понимал, о чём она. Думал: русалка влюбилась в человека. Но это было не главное. Евдокия Лаврентьевна ждала. — Она хотела душу, — сказал он. — Как я. — Это… задело тебя? — мягко спросила она. — Нет. Тронуть меня нельзя. Но это заставило думать. Он чуть сжал пальцы — для дива это почти жест. — Русалка живёт триста лет. А потом превращается в пену. Это... Похоже на правду. На нашу правду. — На правду дивов? — уточнила она. — Да. Когда нас убивают, мы исчезаем. Не оставляем тела. Только пустое место. Как пена. Был — и нет. Если, конечно, не сжирают, тогда ты становишься частью сожравшего тебя. Все равно мало похоже на посмертие. Она отметила спокойствие, но не пустоту. — А что ты чувствуешь, когда думаешь о финале сказки? — Я не чувствую. Я понимаю. Русалка хотела бессмертной души. Хотела быть как человек. Не из-за принца. А потому что душа делает жизнь направленной. Делает боль значимой. Делает смерть временной. Он замолчал. Она ждала. — И ты… тоже этого хочешь? — тихо спросила она. Владимир отвернулся. — Я не могу хотеть того, чего не бывает. Но… иногда, когда я делаю выбор… во мне что-то… поднимается. Он коснулся груди — чуть ниже сердца. — Это похоже на душу? — мягко предложила она. — Нет. Это похоже на… попытку. На слабое эхо того, что у людей настоящее. Евдокия Лаврентьевна наклонилась: — А русалка? Она тоже только пыталась. Стремилась. Ошибалась. Страдала. Потерпела поражение. Но это не делало её неполноценной. Див молчал долго. — Она всё равно не получила душу, — произнёс он. — Но получила шанс. — Но она была достойна, — тихо сказала она. — Может быть, в этом и смысл. Он поднял взгляд. В его глазах — ни слёз, ни надлома. Но внутренняя тень стала светлее. — Вы считаете, что можно быть достойным души, не имея её? — Я считаю, что Бог смотрит глубже, чем биология. Он медленно выдохнул. — Тогда… русалочка была ближе к людям, чем думала, — сказал он тихо. — И… может быть… и я. В конце сеанса психолог положила на стол маленький бумажный свёрток. Владимир посмотрел на него. Взгляд ожил, ноздри затрепетали — по-звериному, узнающе. — Это тебе, — напомнила она. Он протянул руку медленно, почти ритуально. Трёхсотлетний див. Следователь. Герой войны. Но в миг, когда пальцы коснулись тёплой липкой бумаги, в его лице мелькнула искренняя радость, предвкушение удовольствия от лакомства. Другой человек ничего бы не заметил. Он тут же спрятал её. — Спасибо, — сказал он хрипло. Он никогда не ел при ней — слишком хорошо усвоил нормы. Но было ясно: выйдет, пройдёт коридор — и на улице раскусит карамель.

***

После Владимира пришёл новый пациент. Его хозяин позвонил два дня назад:

— Евдокия Лаврентьевна? Меня зовут Эрик Эдгарович Берггейм, у меня проблема с моим дивом второго класса, но прежде чем… простите… я хотел уточнить: на каком этаже ваш кабинет?

— На первом, Эрик Эдгарович. Прямо у входа. Если ваш зверодив лошадь или кто-то крупный, не беспокойтесь — у нас есть возможность…

Он облегчённо выдохнул.

— Нет, это для меня. Понимаете, мне очень трудно ходить. Дело в общем-то в том, что я… умираю. И мне тяжело передвигаться.

Евдокия Лаврентьевна ответила спокойно:

— Понимаю. Вы хотите подготовить своего дива к… И не стоит волноваться ни о ступеньках, ни о пандусах. У нас с этим порядок. Если что-то понадобится — вам помогут.

Он снова коротко выдохнул, нервно усмехнулся — как вспышка перед дождём.

— Спасибо. А то этот поход к дивопсихологу превращается в тайную операцию… — он усмехнулся. — Сестра считает всё это выдумками. Человеческих психологов она тоже считает блажью, хотя, честно говоря… — он на мгновение умолк, и в паузе слышался целый том ненаписанных комментариев. — Хотя ей самой не помешало бы пойти к терапевту.

Евдокия Лаврентьевна мягко улыбнулась, даже по телефону:

— Мы все иногда нуждаемся в помощи. И вы, и ваш див. Приезжайте, Эрик Эдгарович.

Администратор заранее выходит на крыльцо — предупреждённый, внимательный. Он помогает Эрику Берггейму преодолеть короткий лестничный пролёт — поддерживает под локоть, не суетясь и не драматизируя. Рядом бежит белый пёс. Он держится так близко, что между ним и ногой хозяина нет зазора.

Пёс то и дело подталкивает Эрика носом руку: «Я здесь, я рядом».

И когда они входят в кабинет, Евдокия Лаврентьевна сразу видит это тонкое переплетение — человеческую боль и дивью тревогу, сжатые в один узел.

Эрик едва заметно хмурится, пытаясь устроиться удобнее. Лоэнгрин в облике собаки прижимается к его ноге, и от этого движения чувствуется что-то щемящее — стремление защитить и невозможность это сделать.

Евдокия Лаврентьевна мягко произносит:

— Спасибо, Эрик Эдгарович и Лоэнгрин, что пришли. Сегодня я бы хотела поговорить с вами обоими… но по очереди. Чтобы никому не было тесно.

Она опускается на корточки, чтобы оказаться на уровне Лоэнгрина. Не тянет руки, не навязывается — просто ждёт, давая пространство. Пёс смотрит на неё сверху вниз — глаза тёмные, умные, неторопливые.

Эрик гладит диву по затылку — привычным, почти медитативным жестом.

— Он понимает, — тихо говорит он. — И переживает за то, что будет потом.

В голосе звучит страх, который он не произносит напрямую.

Евдокия Лаврентьевна кивает:

— Эрик Эдгарович, если вы не против, первым я бы хотела поговорить с Лоэнгрином. А к вам вернусь сразу после. Лоэнгрин умеет писать?

Хозяин кивает, треплет пса по макушке.

— Да, отец научил.

Пёс тихо трогает носом её ладонь — разрешение.

Эрик отпускает его медленно, будто отлучает от себя кусок собственной души.

— Хорошо, — шепчет он. — Я подожду.

Для бесед с зверодивами есть отдельный кабинет.

Лоэнгрин идёт за ней, встревоженный, внимательный, словно весь собачий облик чуть дрожит от того, что он пытается держаться достойно.

Обнюхивает всё, осматривается. Садится у клавиатуры, сделанной под собачьи лапы.

Евдокия садится напротив, не слишком близко, чтобы не давить, но и не слишком далеко, чтобы не казаться недоступной.

— Лоэнгрин, — мягко произносит она. — Я здесь для того чтобы услышать и понять тебя. Хочешь — можешь просто посидеть. Можешь писать. Можешь рычать, если нужно. Всё подойдёт.

Он смотрит на неё долго, слишком долго для обычной собаки. Потом делает короткое, человечески усталое движение — вздыхает. И медленно кладёт лапу на клавишу «Я».

Набирает:

[Я…]

Пауза.

[Я не люблю говорить.]

— И не нужно, — отвечает она спокойно. — Можем обойтись без долгих слов.

Он медленно печатает:

[Хозяину плохо.

Мне страшно.]

Лапа дрожит едва заметно.

— Страшно — это нормально, — говорит Евдокия. — Ты чувствуешь его боль. Ты чувствуешь его тревогу. И он — твою.

Лоэнгрин отводит взгляд. Потом резко, почти зло, бьёт лапой по клавиатуре:

[Я МЕШАЮ]

Он замирает. Прижимается ухом к плечу, как будто в нём вдруг проснулся лебедь и хочет спрятать голову под крыло.

Евдокия Лаврентьевна осторожно подаётся вперёд, но не протягивает руки:

— Кто тебе это сказал?

Он печатает медленно, будто каждое слово через силу:

[Я.]

[Я плохой.]

— Почему?

Лоэнгрин молчит. Потом в нём словно меняется центр тяжести, и он отходит, садится у стены. Скулит, спрятав нос в лапах. Возвращается к клавиатуре:

[Он умрёт.

Я не могу его спасти.

Я должен.

Но я не могу.

Зачем люди перестают быть?]

Символы сбиваются, но смысл ясен — отчаянная вина того, кто привык быть крылом, а стал свидетелем чужого угасания.

— Это не твоя вина, — мягко отвечает Евдокия. — Ни один див не может спасти хозяина от болезни или смерти. Твоя сила — не в этом.

Он смотрит на неё резко, отчаянно — как на того, кто говорит невозможное.

Но он умрёт рано.

[Слишком рано.

Я должен быть сильным.

Я должен — но я…

Я так больше не могу!

Я]

Он замирает. Потом добивает последнее слово:

[Слабый]

— Лоэнгрин, — тихо говорит она. — Боящийся див — не слабый. Он живой.

Он снова прячет морду в лапах.

Она продолжает:

— То, что ты чувствуешь, — это не слабость. Это любовь. Но любовь не должна ломать. Она должна вести.

Он медленно поднимает голову и смотрит на неё:

[Он ищет мне хозяина.

Я не хочу нового.]

— Потому что боишься, что это значит, что хозяин тебя оставляет?

Он дрожит. Не отвечает.

— Он не оставляет, Лоэнгрин. Он делает то, что делают хорошие хозяева: думает о тебе наперёд. Он знает — ты не выживешь один. И не должен. И он хочет быть уверен, что вы с новым хозяином понравитесь друг другу. Никто не заберёт тебя, пока ты жив. В таком состоянии ломка колдуна противопоказана.

Лоэнгрин печатает одно слово:

[Больно]

Евдокия Лаврентьевна кивает:

— Да. Будет больно. Но это не конец тебя. Это просто путь, который надо пройти вместе. Я помогу.

Он медленно — очень медленно — тянется к её колену и кладёт туда голову. Без языковедческой сложности, без символов — язык тел ясен.

«Помоги»

Евдокия Лаврентьевна кладёт руку ему на макушку — лёгко, едва касаясь, чтобы можно было отойти в любой момент, если физический контакт не пойдет на пользу.

— Для этого мы здесь. Все мы. И ты, и твой хозяин и я.

***

Анастасия уехала ночью. Алексей проснулся в пустоте, которую не спутаешь ни с чем: пусть он и пережил ломку колдуна давным давно, когда Гермес Аркадьевич был вынужден отправить Анастасию в пустошь, связь между ними осталась. Он лежал несколько секунд, собирая себя после сна, и вдруг понял — нервничает. Лёгкая дрожь в животе, сухость во рту.

Первый день службы. Настоящей. В форме. С удостоверением. С ответственностью. На два года позже, чем его ровесники… Но были времена, когда он о службе и мечтать не смел. Да что там о службе! Когда-то для него и прогулка по городу казалась немыслимой роскошью…

Он выдохнул, сел на кровати, давая телу возможность обрести равновесие. Это было обычное начало дня — рутина, как другим чистить зубы или ставить чайник.

Прошёл через боковую дверь из холла — та вела в перестроенную оранжерею. Когда-то здесь росли экзотические растения, свит из них у прозрачных стен ещё оставался, как и уютный уголок со столиком и парой кресел. Но большую часть помещения заменял выкопанный по его распоряжению бассейн и тренажёры.

Начал с разминки. Шея — аккуратно, не спеша. Корпус — мягкий наклон, потянуть связки, разбудить спину.

«Спокойно, Алексей Николаевич. Сегодня — просто работа. Ты сам хотел».

Новые люди, которые, конечно, будут смотреть на него.

О, есть на что смотреть. Он ведь почти Маугли — правда, воспитан не волками, а дивой.

Бывший хозяин нынешней личной дивы императрицы. Так ещё и его неспособность долго поддерживать разговор и участвовать в студенческих развлечениях подливала масла в огонь.

Но слухов бояться — из дома не выходить. Вера, напротив, собирала их с особым удовольствием, пересказывала снова и снова, смакуя каждую деталь. Её любимым был слух о том, что он — сын Императора Пустоши Александра и императрицы Софии, наполовину див. На вопрос «как это вообще возможно?» ответа ни у сплетников, ни у Веры не было. Ещё среди слухов было предположение, что ему переливали кровь дива, из-за чего он обрёл некие скрытые способности. Отсюда и его необычные щиты.

Щиты действительно уникальные, такие, что пробить их почти невозможно — Алексей понимал, что в бою он скорее помеха, чем помощь. Так и выстраивалась их тактика: в любой непонятной ситуации Алексей прижимался к стене или садился на землю, окружал себя щитом и через него бил молниями, а Вера действовала исходя из обстоятельств.

Можно было бы попроситься в Управление, под тёплое крылышко Гермеса Аркадьевича — он был бы только рад, но…

Но начинать путь с протекции? Брр. Пошло и унизительно. Он и так исключение из такого количества правил, что уже устаёт их перечислять.

Он ухмыльнулся уголком рта, перешёл к резинке для рук, зацепил её за металлическую стойку. Мысли снова вернулись к Вере.

Она слушала его рассуждения тогда спокойно, даже с какой-то твёрдой ясностью:

— Правильно, что идём в участок. Настоящая практика — там. А мы сработаемся ещё лучше, чем в Академии. Ты же знаешь.

На себя от него не отделяла… всегда говорила «мы».

Они и правда были тандемом.

Не вымученным, не искусственным. Он выдаёт мысль — она ловит. Она сомневается — он подстраховывает.

И распределение в один участок — колдунья, всё ещё запрещено было практиковать без колдуна — они приняли как дар судьбы.

Алексей прошёл по полоскам на полу — тренировка равновесия. Шаг за шагом, чувствуя, как дрожит икроножная мышца, как чуть капризничает левая нога. Волнение делает движения резче, неточными. Он знал. Он умел с этим жить.

— Отлично, — ворчливо пробормотал он себе. — Волнение уровня «лиса в курятнике».

Переход к логопедическим упражнениям, занявшим минут десять. Губы, язык, гласные, дыхание. Голос слегка дрожал, но вскоре выровнялся — как музыкальный инструмент, который наконец настроили.

И наконец — вода.

Бассейн занимал почти половину бывшей оранжереи. Низкие лампы под потолком давали мягкий свет, и в шуме фильтров слышалось что-то успокаивающее. Алексей шагнул в воду — тёплую, глубокую — и словно растворился в ней.

Здесь он не ощущал свою хрупкость, свою кривизну походки, слабость связок.

Вода принимала его без условий.

Здесь он был сильным, быстрым — как задумано природой, а не перекошено обстоятельствами.

Гребок.

Вдох.

Гребок.

Выдох.

С каждым движением из головы уносились лишние мысли, оставляя только нужные.

«Ты справишься», — говорила вода.

«Ты уже справляешься».

***

— Доброе утро, Алексей Николаевич. Позволите перейти к хозяйственным вопросам?

Алексей кивнул, вполуха слушая.

Артемий методично и спокойно, без лишней торжественности, выдал отчёт про арендаторов, налоги, вклады…

Ровная, уверенная речь. Никакого нажима.

И Алексей слушал — и одновременно отдалялся куда-то в прошлое: как стоял такой же стол, как лежали бумаги на том же краю, как он, четырнадцатилетний, сидел и кипел от злости.

— Да что ему от меня надо?! В Академии нас гоняют, как собак, а я приезжаю домой — и что? Опять лекции! Опять цифры! Опять эти бесконечные «Алексей Николаевич, вы обязаны понимать…»!

Тогда он с бешенством уговаривал себя, что уж когда вырастет, ни одной накладной в руки не возьмёт. Ни одного счёта. Ни одного отчёта.

И, конечно, Артемий записал его на те проклятые бухгалтерские курсы в позапрошлом году. Записал с хитростью — сделал вид, будто неопределённое «мммм» Алексея было согласием. Алексей негодовал, но на курсы пошёл. Он умел переступать через своё желание отдыхать. Ему, как кэрролловской Алисе, надо было бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, нужно было бежать как минимум вдвое быстрее.

И свои честные тройки по практическим дисциплинам он зарабатывал большим трудом, чем одноклассники — пятёрки.

Конечно, глупо было бы кого-то за это винить. Тогда в нём больше бушевали гормоны, чем включался здравый смысл.

Теперь, глядя на ровесников, проматывавших наследство, он видел, насколько своевременной была та «самовольность». Видел аккуратно расставленные силки ошибок, в которые он не попался только потому, что Артемий подстелил ему соломку. Причём не соломку выученной беспомощности, как могло быть с другим дворецким, который мог бы крутить и вертеть юным хозяином как вздумается, а вручил ему удочку и отправил учиться рыбачить.

— Нет, положительно, Артемий и Анонимус — духовные близнецы, — пронеслось у него в голове.

Он не сказал этого вслух, но улыбка лёгла на губы тонкой, почти незаметной линией.

Артемий, разумеется, заметил:

— Что-то не так, Алексей Николаевич?

— Всё в порядке, — ответил он. — Просто… думаю.

За Алексеем заехала Вера. У неё новенький, но совершенно неброский автомобиль: тёмно-синий «Руссо-Балт Минерва». Алексей устроился на переднем сиденье рядом с ней, аккуратно, почти испытывающе. Он сразу отметил, как удобно здесь сидеть — для него это важнее любых украшений: возможность нормально опуститься в кресло и, главное, без труда подняться обратно.

Вера вывела «Минерву» на широкую утреннюю улицу и спросила:

— Ты так и не рассказал толком, что это был за див, — заметила она, мельком взглянув на Алексея.

— Так я о нём и не знаю ничего, — возразил он спокойно. — Надеюсь, Кузя сумеет разговорить своих приятелей.

Вера кивнула, чуть серьёзнее.

Алексей посмотрел в окно. Вчерашний клуб — шум, тёплый свет, теснота — снова всплыл перед глазами. Пара десятков зверодивов. Ещё столько же дивов первого класса — в основном молодые, горячие, шумные, смесь энергии и безрассудства. Половина из них пришла без хозяев, что само по себе было обычным делом… но кто из них мог говорить с Алексеем?

— Он был пугливый, — тихо сказал Алексей. — Пугливый, осторожный… и совсем не глупый. Он следил за мной весь вечер и дождался момента, когда Анастасия полностью закрыла меня от него.

Вера хмыкнула.

Они вошли в участок, и сразу стало ясно: взгляды скользят по ним, чуть ощутимым давлением. Алексей лишь пожал плечами — к самым нелепым слухам о себе он давно привык.

— Вам к Семёну Ефимовичу, — сказала дежурная, пролистав журнал. — Комната 12, налево, дальше по коридору.

Вера постучала.

Изнутри раздалось короткое:

— Войдите, молодёжь.

Семён Ефимович оказался пожилым колдуном, сутулым, с добрыми глазами и лёгкой хитринкой. Кабинет у него был большой, больше похожий на лабораторию: банки, стопки книг, толстые тетради, и в уголке — лежанки.

На лежанках мирно дремали три зверодива. Все в личинах собак — стандарт для зверодивов на госслужбе. Два выглядели как обычные псы. Третий — тигр.

— Это мои скотинки, — сказал Семён Ефимович, заметив их взгляды. — Теперь можно сказать «наши». Ты вроде как можешь говорить с ними напрямую?

Голос у него был хрипловатый, интонации ворчливые, но тёплые.

Алексей кивнул. Зверодивы подняли головы, лениво помахали хвостами — и снова улеглись. Сыты, спокойны, ухожены — от них исходила уверенная, ровная сила. Никакого напряжения, никакой настороженности. Им здесь было хорошо.

Алексей отметил это мгновенно. После вчерашнего — особенно.

— Вот что, — сказал Семён Ефимович, поправляя очки, — сегодня без геройств. Познакомимся, разберёмся, что вы уже умеете. А чему вас учить придётся… А дальше видно будет.

Семён Ефимович усадил их в тесном, пахнущем бумагой и старым кофе кабинете — как будто у него были не стажёры, а гости, и он уже рад им, ещё не выяснив, толковые ли. Зверодивы расположились полукругом: две «собаки» у его ног, одна — у батареи, где теплее.

— Ну что, деточки, — начал он, — краткий ликбез, чтоб не угробили себя и «скотинку». Знакомьтесь: Обсидиан, Изумруд и Алмаз.

Он подмигнул дивам.

— Клички не я придумал, такими мне достались. Перейдут в первый класс — новые имена получат. На полицейской-то работе рано или поздно нажираются они всякой переступной гадости… Как только животы не болят, а?

Слово он произнёс с такой заботливой нежностью, будто речь шла о домашних любимцах, а не о дивовском спецконтингенте.

— Значит так. Первое. Дивы второго класса у нас привязаны к полицейским жетонам. Не к вам лично — и слава богу, — а к железке. Они не ваши, они государственные, вот и относитесь к ним как подобает.

Он щёлкнул пальцами. Изумруд поднял голову и фыркнул, словно соглашаясь.

— Третье. «Скотинки» наши любят всё жирное: говяжьи внутренности, куриные шейки, а раз в неделю, как поощрение за хорошую работу, полагаются им и живые куры, а бывает — и барашки. Но на смене кормить нельзя — только по расписанию. Сытый див ленив, голодный — нервный. А на дежурстве нам нужен помощник работящий и спокойный.

Алексей непроизвольно улыбнулся. Зверодивы при этом казались сущими ангелами.

Семён Ефимович потер лоб.

— Четвёртое. Не повышаем голос — слышат и так прекрасно. Орущий почём зря колдун мало похож на сильного хозяина. Не бегаем вокруг них — воспринимают как игру. Не дёргаем за уши — ну это просто хамство.

Он посмотрел строго, но спрятавшаяся в углах глаз улыбка разрушала эту строгость.

— И если какой-нибудь впечатлительный гражданский начнёт рассказывать вам, что «ди-ивы жрут людей, заговор дивов, император Пустоши готовит экспансию, всех завоюет и заморозит», вы киваете, улыбаетесь и не спорите. Есть и такие, кто действительно жрет, но если такое обнаружим, то обращаемся в Управление.

Вера заёрзала. Отличница, она всё это и так знала.

— Пятое. Если вы чувствуете, что див ведёт себя странно — не геройствуйте. Всё, что выбивается из их обычной манеры: глаза стекленеют, дыхание сбивается, хвост дрожит… ну, хвоста тут нет, но вы поняли. Или вот… — он подмигнул Алексею, — бурчит что-то себе под нос. Они так делают, когда им поручили то, что им не нравится. А если им не нравится — значит, в задании есть подвох.

Алексей уточнил:

— Мне они могут сказать всё прямо.

Семён Ефимович откинулся на стуле, скрипнув.

— Да, о даре твоём осведомлён. Но не всё и не всегда можно высказать. И наконец — шестое. Если сомневаетесь — спрашивайте. Если всё понятно — тоже спрашивайте. Если кажется, что понимаете лучше меня — всё равно спрашивайте. Колдуны — народ особенный, а гордыня — главная причина всех бед, которые мы потом расхлёбываем.

Он хлопнул ладонью по стопке дел.

— Ну, вроде всё. Теперь — к работе. Где наша прекрасная рутина? Ну что ж… бегать тебе, Верочка, за нас двоих придётся. А мы с Алексеем бумажки перебирать будем. Гляди-ка, вот, например, дела о пропавших без вести.

Алексей приподнял бровь.

— Мы с ними… как работаем?

— Положено, — буркнул старик. — Любое исчезновение колдуны с дивами проверяют в обязательном порядке. Вдруг это какой див сожрал. Такое редко, но, увы, возможно.

Он покосился на Алмаза:

— Не ты, не ты, не ворчи. Я по инструкции говорю.

Алмаз обиженно фыркнул, но улёгся обратно.

— Так что, молодёжь, — продолжил Семён, — разделяем стопку. Смотрим, изучаем, при необходимости выезжаем на место.

Вера хмыкнула, готовая к работе, и подала Алексею несколько папок.

Не было экшена, погонь, дуэлей колдунов на крышах. Были бумажные дела, зверодивы и настоящее, тихое ремесло.

И это, подумал Алексей, удивительным образом подходило ему больше всего.

Дел в участке оказалось унизительно мало — для большого города, казалось бы. Семён Ефимович лишь махнул рукой:

— У нас район спокойный, ребятки, самое то для стажёров. Два-три пропавших в месяц — потолок. Бывает, конечно, всплеск, но сейчас… тишь да гладь.

На текущий момент дел было семь. Тоненькая, почти невесомая стопка. С виду — ерунда. На деле — человеческие жизни.

Алексей перебирал папки медленно, почти бережно. Он никогда не думал, что бумага может быть такой тяжёлой. Каждое досье пахло чужим страхом и незавершённостью.

И вот одно — зацепилось сразу.

Павел Аркадьевич Кочетов, 27 лет.

Диагноз: системная красная волчанка.

Биография: выпускник Литинститута, снимал комнату у Чёрной речки; печатался в сборниках, работал в газете, читал стихи в подвале кафе «Ангел». Курил «Яву», писал про дождь, смерть.

— Классика, — тихо сказала Вера, заглянув через плечо. — Такой типаж, будто специально выведен в лаборатории для поэтических подвалов.

Алексей усмехнулся краем рта.

Исчезновение: ушёл на прогулку «искать вдохновение».

Последними его видели соседка и её сын. Подарил мальчику лебединое перо. Ничего необычного: Кочетов любил соседских детей, часто дарил им всякие безделушки.

А вот дальше — странное.

На подоконнике остался листок со стихами. Удивительно слабые для публикующегося человека — будто писал не он. Или писал он, но не в себе.

Алексей поднял листок к свету.

«Мне белым лебедем бы стать

И жизнь и смерть свою решать.

И я хотел других спасать.

Получится иль нет опять.»

Вера перекосилась.

— Это что… попытка символизма?

— Это… — Алексей задержал дыхание, — это звучит как черновики Кузи.

Вера переглянулась с ним.

Алексей задумался.

Лебедь. Лебедь, читавший медицинский вестник в саду «Дивного места».

Жизнь и смерть.

«Других спасать».

«Я делаю плохо».

«Вы похожи на людей, которым я делаю плохо».

Чем похож?

***

Следователь, ведущий дело о пропаже Кочетова — мужчина лет пятидесяти, с аккуратно подстриженными усами и усталым лицом, — пролистал материалы, почесал лоб и пожал плечами:

— Честно говоря, не думаю я, что тут див. Или что это вообще убийство. Зачем? Парень и так болел… волчанка-то штука злая. Он почти не выходил, мучился. Зачем его трогать, если сам… ну…

Он неуклюже развёл руками. Фраза повисла в воздухе.

Вера едва заметно поморщилась, а Алексей усмехнулся.

— Не скажите… Жить можно хотеть в любом состоянии.

Следователь смутился, кашлянул, словно оправдываясь:

— Я… я не это имел в виду. Просто логика… такие случаи ведь часты. Человек болен, отчаяние, одиночество…

— Конечно, — Алексей кивнул почти вежливо. — Но иногда человек, умирая, цепляется за жизнь сильнее любого молодого и здорового. Болезнь не отменяет желания жить. И уж точно не отменяет права, чтобы его смерть расследовали внимательно.

Следователь потупил взгляд в бумаги, будто там нашёл спасение от собственного неловкого сострадания.

Когда они вышли из кабинета и отошли на пару шагов, Вера тихо спросила:

— Тебя задела его… небрежность?

Алексей тихо фыркнул — коротко, почти беззвучно. Надавил на трость чуть сильнее, чем требовалось.

— Я просто представил, — сказал он негромко, глядя куда-то поверх её плеча, — как, если я умру… скажем, неестественной смертью… кто-то вот так же скажет: «Ну он хромал и говорил с трудом… конечно, мог покончить с собой. Бедняжка».

Он усмехнулся ещё раз.

— Не хотелось бы. Знаешь… не хотелось бы, чтобы меня списали так же.

Вера лишь кивнула — очень тихо, очень серьёзно. Она знала: Алексей не драматизирует. Он никогда не драматизирует. Он просто говорит ровно то, что думает.

Глава 2

Раз в год — всего раз — он позволял себе переступить порог храма. Каждый раз новый.

Владимир поставил свечу, помедлил, глядя на огонёк — тонкий, дрожащий, как память, которую он всё равно не имел права хранить. И, не оглядываясь, двинулся к выходу.

И тут — голос, будто выдернувший его из плотного, как мокрый снег, воздуха:

— Это вы! Я ждал… Я знал, что снова встречу вас!

Он обернулся.

Мужчина лет тридцати пяти— молод ещё, но в глазах был тот золотистый отблеск, который дают не годы, а призвание. Священник. Шагнул ближе, глядя на него с какой-то нереальной радостью, словно увидел возвращение блудного чуда.

Память дива не подводит. Никогда.

Картинка всплыла резко, будто сорвавшаяся плёнка: тридцать лет назад — крик, падение с колокольни, детское тело, летящее вниз; и он, Владимир, метнувшийся рефлекторно. И тут же ушедший, пока никто не понял, кто держал мальчишку в руках. И что шёл он не от ворот, а от дверей церкви.

Священник прошептал:

— Я запомнил вас. Мне было четыре… но я запомнил. Светлые волосы, голубые глаза… пару лет думал, что меня спас ангел.

Владимир моргнул медленно, с усталой иронией:

— Вас спас казённый чёрт.

— Сейчас так уже не говорят, — мягко поправил священник. — «Государственный див», разве нет? А пару лет назад вы попали на камеры… в одной из церквей, я увидел случайно. А этот же день...

Владимир тяжело вздохнул.

— Мне не нравится прогресс…

— А до этого … — священник изучал его внимательно. — Я видел вас по телевизору. Когда вы стали императорским дивом. Тогда я и сложил два и два.

Владимир выпрямился.

— Я сам доложу о нарушении. Куда следует. Меня примерно накажут. Таков порядок.

Он говорил спокойно, без горечи — как о погоде, как о зиме, которая приходит каждый год.

— Вы и в тот раз ставили свечу за упокой… — вспомнил священник.

— Да, — отозвался он негромко. — Мне пора. Мне ещё писать докладную. Хотел бы получить наказание, пока у меня выходной.

— Стойте, прошу вас, — священник сделал шаг. — Вы… див, вы веруете?

Владимир закрыл глаза всего на секунду. И выдохнул:

— Да. Да. Но я знаю своё место. Не беспокойтесь, меня накажут.

***

Владимир писал докладную долго, почти мучительно аккуратно — словно каждая строка должна была быть выведена не чернилами, а кровью дисциплины.

Он описал всё:

— вход в храм,

— постановку свечи,

— нарушение статей устава:

Статья 12.3 — «Запрещается диву входить в помещения, посвящённые божественному служению, без разрешения церковных властей или чрезвычайной необходимости».

Статья 15.1 — «Невыполнение предписаний устава по ограничению контактов с людьми считается нарушением дисциплины».

Статья 18.2 — «Самовольное вмешательство в дела, регулируемые духовенством или государственными органами, карается строго».

Статья 20.4 — «Любые действия, выходящие за пределы установленных границ поведения дивов в общественных и сакральных пространствах, подлежат фиксированию и строгому рассмотрению». Статья 22.7 — «Нарушение правил поведения в храмовых помещениях и местах священного почитания требует обязательного доклада и применения мер регламентного наказания».

— обстоятельства,

— отсутствие принуждения,

— отсутствие форс-мажора.

И в конце — раздел «Рекомендации по наказанию». Он всегда заполнял его чётко, без сантиментов. Сегодня — не исключение.

«Считать нарушение грубым. Наказать строго, в соответствии с регламентом для старших дивов. Оптимальные меры: трёхкратная изоляция в камере с водой, лишение выходных на срок не менее установленного регламентом, с обязательным контролем психологического состояния».

Так должно быть. Порядок есть порядок. Если история выйдет наружу, а священник показался Владимиру неспособным хранить что-то втайне, у Гермеса Аркадьевича могут вот проблемы. Как и у дивов, получивших всдед за Владимиром автономию.

***

Владимир вошёл в кабинет Гермеса Аркадьевича — привычно, почти буднично, как выходит на мороз: зная, что холод будет резким, но неизбежным.

А там — уже он.

Тот самый священник. Видно, торопился: волосы растрёпаны, глаза горят тревогой и решимостью.

Гермес Аркадьевич сидел в кресле, сплетя пальцы в замок, глядя на гостя с вежливым недоумением человека, которого внезапно погрузили в чью-то драму.

Священник повернулся, увидев Владимира, и — шаг к нему:

— Я требую… прошу… добиваюсь, чтобы наказание было отменено. Или хотя бы… смягчено. Очень… очень сильно смягчено!

Голос дрогнул. Но стоял он твёрдо — человек, который привык держаться за веру, а не за страх.

Владимир застыл в дверях.

— Вы не понимаете, — тихо сказал он. — Я обязан.

— А я — нет! — резко ответил священник. — Я посмотрел литературу в отделе колдунов. То, как наказывают дивов… Это… это пытки! Это не дисциплина, это средневековье!

Гермес Аркадьевич чуть приподнял бровь.

— Если бы вы, — продолжал священник, — не спасли меня двадцать пять лет назад, меня бы сейчас не было. Я не могу стоять в стороне и смотреть, как вас унижают.

Владимир медленно подошёл к столу, положил папку.

— Я сам подготовил меры, — негромко сказал он Гермесу Аркадьевичу. — Прошу рассмотреть и утвердить.

— Он спас мне жизнь! — подался вперёд священник. — Разве это не должно учитываться?

— Не должно, — отрезал Владимир. — Устав не меняется от человеческих эмоций.

— Но вы же не… не вещь! — почти выкрикнул тот. — Вы же… вы же живой!

Холодно, но ровно, Владимир ответил:

— Именно поэтому — отвечаю за поступок. Свобода — это не отмена правил. Свобода — это готовность отвечать за выбор.

Гермес Аркадьевич выдохнул, потер лоб, пробормотал что-то вроде: «три дебила на мою седую голову», и опустил ладони на стол.

— Давайте так, — протянул он, глядя попеременно на обоих. — Сначала я ознакомлюсь. Поторопиться ты хочешь, Владимир, но это не значит, что я подпишу на бегу. И… отец Афанасий, — он повернулся к священнику, — мне нужно понять ваше заявление. Вы говорите, что наказание непропорционально?

Владимир шепнул: «Афанасий».

— Оно негуманно! — горячо сказал священник. — Это… это ужасно! Это нарушение всех возможных моральных норм!

— Это не моральные нормы, — глухо вставил Владимир. — Это регламент дисциплины для дивов.

— И он — древнее ваших колоколен, и мы не можем себе позволить менять всё и сразу — во избежание недовольств, в том числе со стороны вашего начальства, батюшка, — спокойно добавил Гермес Аркадьевич. — Но я вас услышал. Все доводы я приму во внимание.

Священник шагнул ближе, к Владимиру:

— Вы поставили свечу… за упокой. Это не преступление.

— Церковь так не считает.... — Проворчал Аверин.

— В последние годы итак реформ было предостаточно, — сказал Владимир. — Людям надо привыкнуть к тому, что есть.

— Это любовь. Это память. Это… человеческое. Почему за это надо карать?

Владимир посмотрел на него так, будто пытался спасти от объяснения, которое ранит.

— Потому что я — див. И потому что я сам этого требую. Свобода — это не отмена правил. Свобода — это готовность отвечать за выбор.

Священник закрыл глаза на мгновение — словно молился.

— Тогда… если нельзя отменить… — тихо сказал он Гермесу Аркадьевичу, — умоляю. Сделайте наказание хотя бы… терпимым.

Гермес Аркадьевич посмотрел на Владимира. Тот — неподвижен, как ледяная статуя.

— Иди готовься, — со вздохом сказал Аверин. — Я сейчас подойду.

Владимир вышёл за дверь, которая, конечно, не была прекрасной для его слуха.

— Вы будете с ним?

— Конечно. Буду подпитывать его силой. Отец Афанасий, — начал он мягко, но без попытки утешения. — Вы должны понять главное: дивы — не люди. И никогда не были.

Священник напрягся: ясно было, что он заранее боялся именно этой фразы.

Гермес Аркадьевич продолжил, всё так же ровно: — Они… проверяют границы постоянно. У любого. Это не грех и не злая воля. Они чувствуют силу, чувствуют кровь колдуна. Они могут держаться. Но… Владимир прав. Если я буду делать ему послабления, этих послаблений захотят и другие дивы, ещё не способные на такой же контроль над своей природой.

Он убрал очки в карман.

— Если колдун слаб — див его сломает. Я должен думать обо всех. И о людях, и о датах.

Священник что-то пробормотал.

— И если колдун силён… он управляет одним присутствием. Одной мыслью.. Это тоже природа.

Пауза.

— Вы ведь знаете, — добавил он негромко, — что ко мне привязаны три дива?

— Знаю, — сказал священник. — Все знают.

— Ну так вот, — Гермес вздохнул и позволил себе тонкую улыбку. — Все трое, как сказал бы мой младший… дебилы.

— Сын так говорит?

— Нет. Мой младший див. Кузя. Он так говорит, когда натворил что-то и подлизывается: «мы у вас все дебилы, да, Гермес Аркадьевич?». И, знаете… в чём-то он прав. Каждый — в своей неожиданной и непредсказуемой манере.

Он откинулся на спинку стула, говорил уже честно, незавуалированно:

— Мне повезло. Не считая старшего, конечно… — скользнула короткая тень в голосе. — У меня дивы сознательные. Этичные. Дисциплинированные. Но и они… хотят меня сожрать. На уровне инстинкта.

Это не злость. Не ненависть. Это биология. Это то, что в них заложено. И колдун всегда должен об этом помнить. Всегда. Как укротитель тигров. Как бы ты ни любил своих подопечных...

Он выдержал паузу.

— Даже если они… хорошие. Даже если преданные.

Священник тихо сказал:

— Но Владимир… он не похож на того, кто способен… ну…

Гермес прервал — мягко, но жёстко:

— Владимир — один из лучших. Один из самых , спокойных, стабильных дивов Питера. Он видел смерть, он видел войну, он видел рабство — и не озлобился. Это редкость.

Он опустил глаза на стол.

— Но даже Владимир. Даже он. Внутри своей природы — всё тот же зверь, которого когда-то держали на цепи. И я… не имею права забывать об этом.

Он поднял взгляд:

— И вы — тоже не должны.

Священник долго молчал. Словно переваривал — не ужас, нет, а новую, хрупкую, болезненную истину.

— Но… — тихо произнёс он. — Он верит. Он молится. Он испытывает жалость. Он… иногда выглядит человечнее людей.

Гермес слегка улыбнулся:

— Бывает. Иногда тигр ласковее собаки. Но он всё равно тигр. И это не его вина. Не наша. Таков порядок мира.

И — совсем негромко:

— И да, батюшка. Я забочусь о своих дивах. И никогда не забываю, что они — мои дивы. Я в ответе за них. Быть может, в большем ответе, чем родитель за ребёнка.

***

Гермес Аркадьевич вошёл тихо, будто не хотел спугнуть крупного хищника. Владимир сидел, собравшись, точно перед прыжком.

Аверин положил на стол перед Владимиром пакет. Шуршанье пакета прозвучало почти неприлично громко.

— Вот, — сказал он, доставая аккуратно свернутые предметы. — Прорезиненная обувь… и низ от гидрокостюма. Тонкий, под брюками не видно. Тепло держит. И… — он чуть улыбнулся, — ну, не буду говорить это вслух…

Владимир поднял голову. Взгляд ровный, спокойный.

— Помнишь, — продолжал Гермес Аркадьевич, будто сам пытаясь разогреть воспоминанием ледяной разговор, — мы были в Назаре? Ментор Педру был уверен, что из тебя выйдет серфер.

Владимир чуть качнул головой — признак того, что помнит и даже почти улыбается, но позволить себе этого не может.

— Так вот, — Гермес протянул ему костюм, — прошу тебя… надень это под брюки. Это разумно. Это не нарушение сути наказания. Ты должен стоять в воде ты будешь стоять в воле. Просто… не так холодно будет. Разве нельзя чуть-чуть… адаптировать?

Владимир даже не притронулся к вещи. Сказал тихо:

— Если вы мне прикажете… вы нарушите закон, Гермес Аркадьевич.

Аверин помедлил, опустил руку.

— Я прошу тебя как друга.

Тишина.

Потом Владимир поднял ладонь, осторожно отодвигая гидрокостюм обратно.

— И я вас как друга прошу: не ставьте меня в положение, где я должен отказывать. Я не могу это принять. Я не имею права быть исключением, — тихо сказал он. — Если вы пойдёте на уступку мне… вы пойдёте на уступку любому диву. А вы правы… далеко не все так благонадёжны.

Он опустил голову.

— Зря я сказал отцу Афанасию, что меня накажут. Просчёт. Непростительный просчёт с моей стороны. Я думал, успокою его этим, а наоборот — растревожил. Глупо. Невероятно глупо — обычно я гораздо лучше читаю людей... Я. Я испугался.

***

Владимир заходит в камеру сам, без конвоя. И никого не удивляет, что он не просит ни о чём: просто снимает рубашку, брюки, остаётся в плавках, аккуратно складывает одежду на скамью — будто пришёл в баню.

Отец Афанасий стоит за стеклом, бледный, стиснувший руки до белизны.

Его пригласили как «свидетеля», потому что раз он видел нарушение — он должен видеть и исправление.

Устав есть устав.

Когда Владимиру велят зайти в воду, он на секунду цепенеет — едва заметно, едва вздохнув.

Вода касается его кожи, заряженная ионами серебра — и он становится белее снега.

Священник делает шаг вперёд:

— Вам больно…

— Да, — спокойно отвечает Владимир, будто говорит о погоде. — Но… терпимо. Сейчас-то… смешно даже.

Он цепенеет ещё, но продолжает стоять — неподвижный, как солдат в карауле.

Отец Афанасий не выдерживает:

— Это… это же пытка. Это же бесчелов… див…

Он путается в словах.

Владимир моргает — медленно, по-звериному.

— Раньше, отец Афанасий, — мягко говорит он, — меня в воде и по горло оставляли. Или сутками в серебряных колодках. Или заставляли глотать серебро.

Он произносит это ровно, почти сухо.

Священник смотрит, как мурашки поднимаются по коже дива, и как он делает усилие — не задрожать.

— …Боже… — вырывается у священника.

Владимир чуть улыбается уголком губ — и выходит это почти ласково:

— Он мне уже один раз помог.

— Как? — отец Аыанасий вскидывается.

Владимир чуть склоняет голову — в сторону, где далёкая память.

— Хозяина хорошего послал. Афанасия. Нашёл меня… в колодках. Я тогда почти умер уже. Руками шевелить не мог. А он пришёл, посмотрел на меня… и сказал: «Пойдёшь ко мне служить, Владимир».

Священник переводит дыхание, будто удар пережил.

Владимир продолжает — всё тем же тихим, ровным голосом, который не слышит собственной жестокости:

— Он меня читать научил. И писать. Говорил: «Славный ты чертяка.». Научил читать и писать. И шубу старую отдал. И петушка купил. На рыбалку меня брал. Рыбу не ловил толком — болтал больше. Кормил хорошо… Дважды бывало кормил, если в дороге лошадью был. Сначала как лошадь — чтоб силы были. А потом как дива первого класса — чтоб по штату. Заботливый был человек. А когда мне кожу сняли, он придумал, как меня спасти.

Отец Афанасий слушает — и у него дрожат руки.

Владимир говорит мягко, как будто рассказывает о хорошей погоде или мирном дне:

— А вот другие хозяева… — он чуть нахмуривается, пытаясь выбрать формулировку, — ну, каждый по-своему старался. По-всякому.

Он вздыхает.

Священник не выдерживает — стучит в стекло ладонью, почти плача:

— Это невозможно терпеть! Это нельзя… Это… это…

Владимир поднимает на него глаза — спокойные, голубые, ясные, как лёд.

— Но я же терпел, — тихо говорит он. — И сейчас потерплю. Сейчас — легко. Сейчас всё… гуманно стало. Это даже смешно по сравнению с тем, что было.

Отец Афанасий смотрит на него так, будто перед ним стоит не существо, а раненая легенда.

— Почему… почему вы так спокойно об этом говорите?.. — хрипло спрашивает он. — Разве вы… не страдаете?

Владимир делает короткое, честное движение бровями:

— Страдаю. Очень. — Он на секунду зажмуривает глаза, когда очередная волна холода поднимается по телу. — Но если об этом говорить… спокойно… другим станет легче. Я думал, не хотел вас пугать.

Священник глухо отвечает:

— Нет, не стало.

Владимир медленно открывает глаза:

— Тогда извините. Я… не хотел никому причинять боль. Тогда я помолчу.

Он снова застывает, стоя в ледяной воде.

Отец Афанасий обернулся к Гермесу Аркадьевичу.

— Если бы я не вмешался… вы… правда бы смягчили наказание?

Гермес резко обернулся. Взгляд — раздражённый, устало-гневный, как у человека, которого поймали на человечности в неподходящий момент.

— Да, — сказал он. — Да. Без свидетелей я бы наказал его мягче.Я бы нашёл формулировку.

Мы бы всё сделали по-тихому.

Он шагнул к столу, ткнул пальцем в воздух — будто пытаясь ткнуть в сам мир, который оказался глух.

— А теперь… теперь это прецедент.

Пустошь его побери!

Владимир стоял неподвижно — ни оправдания, ни протеста.

— Он прав, — добавил Гермес уже тише. — Прав. Раздел 4.2.4 никто не отменял. «Старший див, допущенный к государственной службе, является образцом дисциплины для нижестоящих». Если я дам слабину… многие и так недовольны моим… посредничеством с Пустошью. Считают, что я слишком мягок с Императором Пустоши. Честно говоря, я принял вас изначально за засланного казачка, провокатора. Такое иногда случается. Политика, будь она неладна… Попробовали бы сами…

— Нет, он искренен, — подал голос Владимир. — Но это ничего не меняет.

Аверин произнёс неопределённое «мммм» и замолчал.

Владимир открыл глаза и сказал:

— Не молчите, Гермес Аркадьевич. Пожалуйста.

***

Гермес подхватил Владимира на выходе из водяной камеры, как делают старые товарищи.

— Сядь, — тихо сказал он, и в голосе было не начальственное, а человеческое.

Владимир сел, руки дрожали. Он глотнул воздуха.

Гермес положил ладонь ему на плечо, открыл силовой круг — и тугая волна колдовской силы вошла в дивью плоть, медленно, как горячая смола. Владимир шумно выдохнул, тело его дёрнулось. Сила возвращалась — но рвано, через боль.

— Странно… — он провёл ладонью по лицу. — Наказание-то гуманнее, чем раньше. А перенести его… сложнее. Слишком сложно. Размяк я, что ли?

В его голосе не было жалобы — только честное удивление. Чистое, прозрачное, как ледяная прорубь.

Гермес усмехнулся.

Но Владимир вдруг поднял взгляд и сказал:

— А понял. Это потому, что во мне злости нет. Ненависти нет. Раньше была. Неплохое топливо.

Он говорил спокойно, рассуждая почти вслух — как тот, кто привык всё объяснять себе сам.

— На кого мне злиться? На вас? — он слегка качнул головой. — За то, что наказали по уставу? Вы мне жизнь спасали не раз. На этого мальчика? — уголки его губ дёрнулись в грустном смешке. — Он думал, что я ангел. А я… казённый чёрт.

Он засмеялся — коротко, глухо, будто от боли в груди. Смех этот был не злым, а растерянным.

— Вы знаете… — Владимир замолчал на миг, вслушиваясь в какое-то своё внутреннее ощущение. Потом тихо, чуть хрипло сказал: — А он умирает.

Гермес резко обернулся.

— Что?

— Запах, — сказал Владимир. — Болезни. Гниения. Он умирает. И я спас его тогда, а он всё равно умирает.

Он поднял глаза — и в них было не отчаяние, а растерянность существа, которое привыкло, что смерть — это кара, логика, расплата. Но не случайность.

— Зачем? — спросил Владимир. — Объясните мне, Гермес Аркадьевич. Зачем я тогда его поймал? Чтобы он до тридцати с лишним дожил — и умер всё равно?

В его голосе было что-то невыносимо простое, почти детское: искренний вопрос дива, который, казалось бы, всё пережил, всё понял — но тут упёрся в стену, где нет ни устава, ни логики, ни порядка.

Гермес медленно сел рядом.

— Может быть… — сказал он мягко, — у каждого свой срок.

— Но он же всё равно умрёт.

— Все умрут, Володя. Люди — смертны.

Див опустил голову, будто взвалил на себя что-то тяжёлое и необъяснимое.

— А я… — тихо сказал он, — не хочу. Не хочу, чтобы он умер.

— И это говорит «казённый чёрт»? — усмехнулся Гермес, но не зло.

Владимир пожал плечами.

— Я вспомнил его испуг… его лёгкость. Я никогда никого не ловил в падении… кроме него. И если он умирает — значит, я не до конца спас. Значит…

Он замолчал, глядя в стену.

— Значит, я не понял, зачем всё было.

Гермес Аркадьевич положил ему руку на плечо — крепко, с тем редким человеческим теплом, которое он берег только для самых близких.

— Ты не обязан понимать всё, Володя. Иногда достаточно просто того, что ты удержал человека в момент, когда он падал.

***

Отец Афанасий стоял у угла храма, наблюдая за Владимиром — тот приходил каждые свои выходные. И сегодня — пришёл. Со дня той пытки, которую называли «наказанием», прошёл месяц. И Владимир приходил обычно днём. Потому что вечером, отец Афанасий знал, Владимир шёл к своим другим человеческим друзьям: к бывшему хозяину, колдуну Мончинскому, или к нынешнему хозяину — графу Аверину.

Владимир сегодня чинил скамейку. Ему явно нравилось работать руками. По лицу дива сложно понять, о чём он думает, если только див специально не старается сделать свои эмоции заметными, — это отец Афанасий уже знал, начитавшись за это время научно-популярной литературы о дивах.

И вот — Владимир заметил его. Просто заметил — и замер, будто его серебром коснулись.

Не испугался, нет. Но весь вытянулся, обернулся на звук слишком резко, слишком хищно, и тут же — как по команде — смягчил движение. Словно понял, что перед ним человек, а не угроза.

Отец Афанасий тихо хмыкнул себе под нос: — И правда, зверь дикий… — затем, со вздохом доброты: — Ну, ничего, приручил же святой Герасим зверодива-льва…

Владимир следил за ним — взгляд прозрачный, но напряжённый. Готовый отступить. Готовый — если понадобится — спрятать клыки и когти.

— Ты знаешь, Володя, — протянул Афанасий лениво, но с улыбкой, — использовать бывшего императорского дива как бесплатного плотника… Это же как забивать гвозди микроскопом.

Владимир обернулся через плечо. Уголки его губ дрогнули — почти улыбка.

— Но микроскопу нравится, — ответил он. — А если микроскопу нравится, то почему бы и нет?

— Ох, Володя… — Афанасий хмыкнул. — Вот ты так скажешь... А все думают, что у дивов нет чувства юмора.

Владимир пожал плечами:

— Всё у нас есть…

Он вернулся к работе. Скрип ножовки… Мир был прост, честен и ясен — таким он становился только рядом с Афанасием. Здесь не надо было притворяться человеком, дисциплинированным следователем, примером для других дивов. Здесь он мог просто быть… существом, которое хочет, чтобы дом жил. Чтобы сад цвёл. Чтобы человеку рядом дышалось легче.

Но с каждой неделей Владимир видел то, что не хотел бы видеть.

Отец Афанасий всё чаще сидел. Он всё ещё вёл службы, но было понятно, что это ненадолго, и ему уже нашли замену. И ещё — запах. Очень слабый, но для него — яркий. Горький и приторный.

Опиаты.

Владимир остановил ножовку. Его ладони дрогнули — едва-едва, но заметно.

— Батюшка… — тихо. — Вы… приняли лекарство?

Афанасий, сидевший на скамье напротив, не открыл глаз. Только улыбнулся — устало, как человек, который давно уже всё решил.

— Принял, Володя. Принял. Доктор разрешил, когда боль сильная. И сегодня она… эх. Что-то я совсем замёрз. Пойдём-ка чаю выпьем. Есть у тебя время?

В маленьком кабинете в здании воскресной школы был электрический чайник и всё нужное для чаепития.

Отец Афанасий сел в кресло, укрылся пледом — его привычно знобило — и предоставил Владимиру возиться с чаем. Сквозь подступающую дрему думал о том, что скорая смерть похоже сделала его смелее. Позволил бы он себе так беспечно вести себя в обществе дива, будь он здоров?

Владимир заварил чай, достал из буфета вазочки с печеньем и конфетами. Потом медленно подошёл ближе к креслу.

— Ты что-то хотел? — спросил отец Афанасий.

— Не знаю. Наверное… да.

И Владимир сел — сначала рядом, на низкий деревянный ящик с инструментами. Сел осторожно, чтобы не потревожить ни тишину, ни тело священника, которое в последние недели стало хрупким, как подсохшая осенняя ветка.

А потом, не спеша, будто боясь получить окрик, он склонился ближе, сделал вдох — будто проверял, не возразят ли — и аккуратно положил голову Афанасию на колени.

Афанасий вздрогнул так резко, что кресло скрипнуло.

— Володя! — выдохнул он.

Но в этом восклицании было больше растерянного смеха, чем страха. Рука его даже дёрнулась — не зная, отнять её или, наоборот, положить на голову дива.

— Я знаю, — сразу сказал Владимир, не поднимая глаз, но чуя всё — и дрожь пальцев, и тёплое удивление, и стыд, и радость. — Люди так не делают. Человек, на чей биологический возраст я выгляжу, мужчина, следователь, так бы не сделал. Но я не человек.

— Ну, — Афанасий хмыкнул, — ты меня, конечно, застал врасплох.

— Я знаю, — повторил Владимир, уже спокойнее. — Просто… если бы я был котом, например, меня бы никто не прогнал. Кузя же спит у Гермеса Аркадьевича на коленях. Постоянно. И Гермес Аркадьевич только ворчит, но не гонит.

Афанасий засмеялся — настоящим, живым смехом, каким он смеялся раньше, до боли, до лекарств.

— Котам можно многое, — сказал он.

— Наверное, и Евдокия Лаврентьевна разрешила бы, — продолжил Владимир рассуждать. — Она строгая, но добрая. И Сергей Дмитриевич, если бы я вдруг решил. Но с ними… — он чуть повернул голову и посмотрел на Афанасия снизу вверх, — …я уже выстроил отношения. Сергей Дмитриевич воспринимает меня больше как старшего друга, наставника, Гермес Аркадьевич — как боевого товарища. Там «обнимашки», как говорит Вера Василисовна, не впишешь.

Афанасий тихо фыркнул.

— Да уж, представляю Гермеса Аркадьевича, если бы ты вдруг лёг ему на колени.

— Он гладил бы, — серьёзно кивнул Владимир. — Из вежливости. Но ему было бы неловко. С вами проще, — сказал он тихо. — Вы — священник. Вам положено принимать всякое. И тварь, и человека, и дива… ну и голову на коленях тоже. Наверное.

Афанасий снова рассмеялся.

— Наверное, положено, — согласился он. — Но я всё равно удивился.

— Я тоже удивился, — признался Владимир. — Что захотел.

Он замолчал — и тишина стала мягкой, как шерсть зверя.

Афанасий смотрел на него — на светлые пряди волос.

— Ладно, — сказал священник чуть хрипло. — Раз уж решил… лежи.

Владимир не двинулся. Только дышал ровно, спокойно.

— Спасибо, — едва слышно произнёс он.

Афанасий водил пальцами по его волосам — чуть неловко, как человек, который никогда не держал на коленях взрослого мужчину, да ещё и дива. И тут Владимир поднял голову — не отвёл, а просто повернул чуть, чтобы можно было говорить, не нарушая покоя.

— А вы скоро умрёте, — сказал он спокойно, ровно. — А значит… с вами надо контактировать особенно близко. Чтобы потом не жалеть об упущенном.

Он сказал это своей фирменной, железной честностью — той, что так часто принимали за язвительность.

Афанасий вздрогнул снова — теперь от слов. Рука его даже потянулась к кресту на груди.

— Володя… — прошептал он.

— Это правда, — продолжил Владимир, не замечая его растерянности. — Я чувствую. Запах болезни усиливается. Сегодня… сильнее, чем неделю назад.

Он сказал это мягко — насколько мог. И, чтобы не давить, снова опустил голову на колени Афанасия. Лёг так же естественно, как вода заполняет углубление.

Афанасий молчал. Его пальцы замерли у висков Владимира, потом несмело двинулись дальше — будто нужно было дотронуться, чтобы поверить.

— Ты не обязан… — наконец выговорил он. — Ни приходить, ни быть рядом. Ни… вот этого всего.

Владимир тихо фыркнул, очень по-волчьи:

— И когда вы умрёте, — снова сказал он просто, без попытки смягчить, — мне нужно будет знать, что я был рядом достаточно. Иначе будет больно.

Афанасий сглотнул. И только спустя минуту смог произнести:

— А мне… — он положил ладонь на Владимирову голову уже увереннее, почти отечески, — …мне очень радостно, что ты рядом сейчас.

Владимир улыбнулся — едва-едва, и Афанасий это почувствовал.

— Я знаю. И поэтому я здесь. Вы — первый мой человеческий друг, которого я сам себе завёл.

Владимир устроился поудобнее — всё так же у ног Афанасия, голову не поднимая. Холодное равнодушие в его голосе — как всегда, когда он говорил о деньгах или смерти — совсем не означало отсутствия чувств:

— Я могу содержать вашу семью, — начал он так буднично, что можно было подумать, он обсуждает расписание поездов. — На моё жалованье люди-следователи содержат по три–четыре рта. А мне… много не нужно.

Афанасий нахмурился — медленно, как человек, уверенный, что услышал неправильно.

— Володя… нет. Нет. Ты не должен. Это невозможно.

— Почему невозможно? — поднял глаза Владимир. — Я снимаю мансарду — она дешёвая. Есть можно в столовой Управления — еда там нормальная. Карамельки я люблю дешёвые. Одежду мне дарит Гермес Аркадьевич. Или форменную выдают.

Он перечислял ровным, ясным голосом, будто докладывал статистику.

— У меня каждый месяц остаётся достаточно денег. Я могу помогать вашей жене и детям. Это логично.

Афанасий откинулся в кресло и шумно выдохнул:

— Я против. Категорически! Это неправильно, Володя. Совершенно. Ты не должен тратить свои деньги на мою семью. Я запрещаю!

— Но вы будете мертвы, — сказал Владимир с безупречной прямотой. — Как вы помешаете мне тратить деньги на вашу семью?

Наступила тишина — такая, что слышно было, как ветка ударилась о стекло.

А потом Афанасий открыл рот, чтобы возмутиться, но…

— Володя! Так нельзя говорить! Это… это…

— Правда? — подсказал Владимир.

И Афанасий сник… А потом запрокинул голову и расхохотался. Громко, искренне, до слёз.

— Ты… ты невозможный! — выдохнул он, утирая глаза. — Боже милостивый, кто тебя так научил общаться?!

Владимир пожал плечами:

— По-разному. Но в основном — хорошие люди.

Афанасий снова засмеялся — мягче, с теплом, с любовью, какую испытывают к существу абсолютно искреннему.

— Володя… — сказал он наконец. — Ты милосерднее всех нас вместе взятых. Но, ради Бога, давай мы ещё поживём и подумаем, ладно?

Владимир задумался на секунду и кивнул:

— Хорошо. Но если вы умрёте — я всё равно сделаю, как решил. Колдун Афанасий не просил меня ставить свечи за упокой. И, наверное, был бы недоволен. Но я делаю…

— Господи… — Афанасий покачал головой. — Я умираю, а ты меня добиваешь.

И снова засмеялся — потому что с этим дивом иначе нельзя.

Глава 3

Владимир позвонил среди дня — деловым, сухим, рабочим голосом сказал:

— Алексей Николаевич, у меня и Кузи имеются для вас важные сведения. Можете прибыть вечером в гости к Гермесу Аркадьевичу?

Алексей улыбнулся в трубку. В рабочее время у Владимира даже интонации стояли по стойке «смирно».

Вечером они с Верой подъехали к дому Гермеса — бывшему купеческому дому, небольшому, двухэтажному. Дом дышал уютом, теплом, чем-то почти семейным.

В гостиной их встретила красивая японка лет пятнадцати — белая рубашка, тёмно-синяя школьная юбка, прямые чёрные волосы до пояса. Она подняла голову, взглянула на Алексея — прищурилась, будто вспоминая.

— Ах… это мальчик Анастасии? Сколько лет уже? Двадцать?

— Двадцать четыре, — сказала Вера. — Приветствую.

Японка усмехнулась — тонко, лениво, как кошка, которая знает о вас то, что вы сами о себе забыли. Снова скользнула взглядом по Алексею сверху вниз.

— Говорят, у тебя великолепные щиты. А они ведь зависят от воли, да? Что ж… силы воли в тебе достаточно, это уж верно.

Алексей буквально почувствовал этот взгляд — холодный, скользящий. Он прошёлся по повязке на глазу, по неровной линии плеч, по трости, по левой ноге.

— Оружие у меня тоже неплохое, — сказал Алексей ровно.

Японка хищно приподняла уголок губ.

Алексею в виски внезапно ударила тяжёлая боль, в грудь — давящая, ошеломляющая. Будто кто-то сжал сердце ледяной рукой. Но он стоял.

В окно влетел полосатый комок ярости. Кузя вцепился японке в волосы и вместе с креслом свалил её на пол. От зверя шла волна страха и бешеной, панической злости.

Император Пустоши поднялся в ином обличье.

Школьная форма слезла с него, как старая шкура со змеи, сменившись чёрной, бесплотно-текучей хламидой. Он стал выше человеческого роста, чёрные волосы — или то, что их заменяло — струились вниз, ниже пояса. Глаза — тёмные, чужие, все три — смотрели только на Алексея.

Кузю он держал за горло легко, как пойманного воробья.

— Смотри-ка… не боится, — произнёс он мягко.

Холод в его голосе был почти нежным.

Алексей медленно выдохнул и ответил ему стихами монаха и поэта Сангэцу:

Наш мир — лишь призрак

Или мимолётный сон.

Не верь глазам,

Не верь своим чувствам,

Потому что мир —

Всего лишь иллюзия.

Император улыбнулся узкой прорезью рта.

— Очаровательно, — сказал он.

И отпустил Кузю.

Кот рухнул на пол, обернулся птицей, вылетел в окно — и через миг уже вбежал обратно в человеческом обличье, одетый как попало.

Вера только теперь пришла в себя. Тихо втянула воздух и побледнела — так, что Алексей мельком подумал: если бы не Кузя, она бы сейчас уже лежала на полу.

Но Кузя, герой поневоле, возник рядом с ней словно из воздуха, с протянутым стаканом воды.

На Александра он не смотрел.

Вообще.

Принципиально.

— Дебил, — прорычал он тихо. — Не смей трогать Алёшу!

И сел так, чтобы оказаться между Александром и Верой с Алексеем.

Алексей сел в кресло. Вера едва заметно тронула его плечо — проверяя, дышит ли он нормально.

— Специально готовился, — сказал он. — Думал, раз уж я так часто бываю в поместье Авериных, рано или поздно встречу знаменитого Демона Шестого Неба. Можешь сесть, Александр.

В кресло опустился уже не трёхглазый демон, а мужчина лет тридцати пяти: красивый, спокойный, с примесью японской и русской крови в чертах. Человеческое лицо, но не человеческий взгляд.

Александр провёл пальцем по подбородку, опёр его на ладонь.

— Ты мне нравишься, — сказал он почти лениво.

Алексей усмехнулся краешком губ:

— Ты мне тоже.

Он сидел спокойно — слишком спокойно для человека, которому минуту назад демон с тремя глазами сдавливал кота в кулаке.

Он даже улыбался — вежливо, равномерно, как человек, который уже понял правила игры и выбрал играть красиво, до конца.

Александр чуть откинулся в кресле, на секунду стал почти расслабленным.

— Люди не молодеют, знаешь ли, — произнёс он с той мягкой усталостью. — Предположим, что это было… собеседование. Не сейчас, но лет через двадцать… тридцать.

Алексей поднял бровь:

— Тебе понадобится новый хозяин?

Император усмехнулся, медленно, будто смакуя само слово.

— Я предпочитаю называть эту должность “чрезвычайный и полномочный посол Российской Империи при дворе императора Пустоши”.

Он обвёл пальцами воображаемый титул в воздухе.

— Но хорошо. Пусть будет твоё презренное слово — хозяин.

Алексей прикрыл лицо ладонью.

Александр перевёл взгляд на Веру.

— А ты, дитя моё, всё ещё жива?

Вера вскинула подбородок — поздно, неуверенно, но с той же упрямой гордостью, что всегда появлялась у неё в голосе, когда речь шла об Алексее.

— Жива. Насколько это возможно после такого… собеседования.

— Похвально, — отозвался Император. — Вы оба мне понравились. Но особенно ты, Алексей.

Алексей вздохнул почти устало:

— Прекрасно. Раз уж речь зашла о собеседовании… скажи, моё физическое состояние тебя не смущает?

Александр усмехнулся так, будто вопрос был очаровательной глупостью:

— Какая мне разница, можешь ты бегать или нет, мальчик?

Он лениво поднял руку, развернул ладонь — словно показывая, насколько мала сила человека.

— Я же как ваши сказочные великаны: на одну ладонь положу — другой прихлопну. Вне зависимости от того, бегаешь ты марафоны или волочишь ногу.

— А вот от твоей силы ты не убежишь, — добавил он негромко. — Это куда важнее.

Алексей чуть выдохнул — и ответил дзисэем Соги:

Как быстротечна жизнь —

Подобна капле на листе.

И этот миг, что я живу,

Лишь будто только

Мимолётная тень.

Александр поморщился — не от смысла, а от языка.

— Выговариваешь ты ужасно, — признал он. — Говори лучше по-русски. Мне пришла мысль, что хорошего колдуна надо брать щенком и воспитывать. Что-то вроде того, что делает Чёрный Лев Коимбры или пытался делать наш дорогой Владимир с теми колдунами, кого считал достойными. Разумеется, у меня есть ещё кандидаты. — Александр усмехнулся. — Ты ещё не дозрел.

Он наклонился вперёд, так, что тени от ресниц легли на скулы, словно крылья.

— Но я умею ждать.

Кузя, стоящий рядом с Алексеем, тихо фыркнул. По ментальной связи понеслось: «Королева драмы», — и он прижался к Алексею.

Вера наконец выпила половину воды.

Алексей всё ещё не отводил взгляд от императора Пустоши.

И странным образом — это был уже разговор двух равных.

— Что, в очередной раз уже похоронили меня? — спросил Гермес Аркадьевич, входя. — А кто меня сегодня сожрет, разыграли на «камень, ножницы, бумага»?

***

Александр редко появлялся в человеческом мире.

Два–три раза в год, и то — на пару дней.

Он говорил, что «нужно следить за развитием цивилизации», но Алексей уже видел за этим простым объяснением куда более живой нерв.

Да, Император Пустоши был стар, старше современной цивилизации, наверное.

Да, он жил вне течения времени.

Но люди… люди притягивали его.

Злили, удивляли, не давали стагнировать.

Прежде они с Алексеем не пересекались — разве что Алексей иногда чувствовал чужую мощь, когда Александр проходил по поместью Авериных, выходя из двустороннего портала в Пустошь или возвращаясь в него.

Теперь же он увидел больше — и понял больше.

Личина японской девушки была для Александра не просто маской.

Там была... Не боль, конечно, но некая заноза, песчинка, камешек в ботинке.

И ещё — странная, почти радость, когда колдуны реагировали на девушку не восхищением, не интересом, не жаркой жадностью… а ровным, вежливым «ага, очередная твоя выходка».

Алексей уловил:да, дело именно в этом.

Как и любой див, Александр был лишён инстинкта размножения — не знал желания и не понимал его.

И когда кто-то смотрел на его личину глазами мужчины, с «тем самым» оттенком… он воспринимал это как угрозу.

Как попытку нападения.

И при этом, конечно, с наслаждением провоцировал тех, кто был достаточно туп, чтобы дать себя спровоцировать.

Такой уж характер — типичный дивовский.

Алексей мысленно вздохнул.

По его личному мнению — высказанному себе же, консультации дивопсихолога были нужны Императору куда больше, чем Владимиру.

Гораздо больше.

— Ты сейчас обо мне думаешь, мальчик? — лениво спросил Александр, щурясь.

— И, подозреваю, не самые лестные вещи?

Алексей улыбнулся почти невинно:

— Поверь, если бы я хотел тебя обидеть, ты бы это понял. Говорю исключительно как специалист.

Александр тихо рассмеялся.

Звук был красивый, но в нём сквозило что-то древнее, острое, как нож.

— Специалист… по мне?

— По дивам, — уточнил Алексей. — У меня богатая практика.

— Хм. — Александр чуть наклонил голову. — Меня лечить берёшься?

Алексей глотнул чай и сказал серьёзно, без тени улыбки:

— Нет, Александр. Тебя только наблюдать. Лечить — не хватит ни нервов, ни полномочий.

— Вот за это я тебя и ценю.

— Если ты закончил смотрины, Александр, — сказал наконец хозяин дома, — позволь Владимиру выступить с докладом.

Кузя пересел поближе к хозяину. Александр с интересом кивнул.

— Расследования… это так волнующе.

Владимир кивнул Кузе:

— Начинай. Иначе тебя разорвёт.

— Нет, это ты начинай! — возмутился Кузя. — Это же ты всё понял!

Владимир, конечно, и бровью не повёл.

— Я не возражаю, — ответил он сухо.

Кузя немедленно подпрыгнул, как флажок на ветру:

— Да-да, говори! Ты же у нас тут Шерлок! Только без трубки, но ты гораздо более классный!

Владимир выдохнул так, будто привык жить в этом хаосе.

— Мы с Кузей сопровождали Александра в сегодняшней вылазке…

— Обычно сопровождаем! — вставил Кузя.

— Обычно, — подтвердил Александр. — И ещё десяток колдунов и дивов — незаметно.

— Александр был… особенно благожелателен, — сказал Владимир.

— Он всегда благожелателен, когда знает, что на него смотрят, — хмыкнул Кузя. — Понимаешь, он в человеческой личине — весь такой «о, какое милое человечество!». Особенно со мной. Он меня вообще обожает. Я же… ну… — он вспыхнул ярче волос. — Славный. Меня все любят, да, Гермес Аркадьевич?

Колдун потрепал младшего дива по рыжим вихрам.

Алексей позволил себе лёгкую улыбку.

Да, Кузя был славный. И беспощадно искренний.

— Однако Александра что-то заинтересовало, — продолжил Владимир. — Он заметил моё задумчивое состояние и… вытянул из меня историю.

— Вытащил! — подпрыгнул Кузя. — Как клещами, аккуратно так. Меня отвлёк немножко — мороженым с зефиром. И улыбается! И в глазах — «ну расскажи-ка мне ещё, глупый маленький див, над чем ты там тоскуешь». Ужас.

— Я рассказал про отца Афанасия, — сказал Владимир. — Про нашу дружбу. Про то, как он сейчас… в центре реабилитации при чародейской клинике. Проходит лечение.

— И тут его торкнуло! — Кузя вскинул руки. — Да-да, именно так! Прямо как молнией!

— Меня осенило, если позволите, Алексей Николаевич, — поправил Владимир.

Он откашлялся, перешёл в деловой тон, словно докладывал начальству:

— По вашей просьбе, в свободное от моих прямых обязанностей время, я изучил все дела о пропаже людей в городе. Пропаж — девять. Все мужчины, схожий типаж: от двадцати пяти до тридцати пяти лет. Тяжело больные. Все посещали центр, где лечится отец Афанасий, в разные периоды времени. И…

Он сделал паузу — не театральную, просто такую, в которой собираются мысли.

— Все они в последние дни жизни упоминали лебедей.

— Лебедей! — Кузя от восторга взмахнул руками.

Владимир едва заметно кивнул.

Алексей вспомнил грустный, неловкий, плохо написанный стих поэта с волчанкой.

— И в том центре работает чародейка Элиза Берггейм. Сестра Эрика Берггейма.

— Хозяина зверодива Лоэнгрина, — тихо добавил Алексей, вспоминая лебедя, читавшего «Вестник здоровья».

— Расследования — презабавнейшая вещь. Всё можно было бы узнать быстрее, сожрав этого зверодива, — протянул Александр. — Увы, нынешний век слишком гуманен.

— Не пытайся сделать вид, что ты хуже, чем есть на самом деле, — усмехнулся Гермес Аркадьевич. — На посту императора Пустоши ты не сожрал пока ни одного дива просто так.

Алексей чуть подался вперёд.

Александр… Мысли свои и чувства он он колдуна, способного их прочесть прятал с поистине восточным изяществом. Но кое что Алексей распознал.

Он слушал историю о священнике и был искренне удивлён, что тот — обычный человек, а див, и неслабый див, к нему тянется. Для Александра люди были серой массой, пока живы.

Или — пищей, когда он их поглощал. Услышал то, что пряталось между паузами Владимира: иногда, поглощая человека, Александр удивлялся тем крупицам — мыслям, любви, боли, привычкам — которые обнаруживал внутри.

И каждый раз был поражён, что в этих «скучных, серых» людях было что-то значимое. Алексей снова взглянул на императора Пустоши.

Див не может лгать колдуну.

Но ведь он может… сместить акцент.

Сказать правду, но вывернуть её под таким углом, что смысл ускользнёт в сторону.

Манипулировать не словами, а интонацией, эмоцией, теми самыми нюансами, у которых и формы то нет, и в которых весь смысл.

Не все дивы такие прямые, как Кузя.

И не все несут свою силу с той степенью ответственности, как Владимир( при этом не стоит забывать, что прежде и Владимир не прочь был подзакусить преступником-другим).

Алексей вдохнул медленно, будто втягивал в лёгкие холодный дым.

Он чувствовал, что в обрывках каста было нечто личное, скользкое, завязанное на самом Александре.

Див видел его — Алексея — по-особенному.

Для Александра он был молодым калекой, человеком, который пережил слишком много боли и при этом чудом не стал жестоким. Не озлобился, не пошёл по дорожке саможалости, не начал ломать других в той же степени, в какой жизнь ломала его.

И из этого Александр вполне мог сделать вывод, что Алексей должен испытывать сочувствие тем, кто не властен над своим телом.

Как Александр, когда принимал женскую личину и… кто-то из управлявших им колдунов использовал его в постели.

Все те демонстративные эмоции, что он показывал Алексею, были не случайны:

они были отголосками его прежнего бессилия. А через сочувствие… всегда проще втереться в доверие.

Алексей чувствовал холодную, но цепкую нить, которую див уже незаметно протягивал в его сознание.

Не вторжение — нет, это было бы грубо, он бы заметил. Скорее щупальце внимания, осторожный зонд, тихий поиск.

Александр искал лазейки. Смотрел, где можно надавить, где — провести по хрупкой грани, где — скользнуть в эмоциональный просвет, пока Алексей размышляет, а не защищается.

Собеседование продолжается, подумал Алексей.

И будет продолжаться ещё очень, очень долго.

Всю жизнь, судя по всему. Владимир раскрыл досье так, будто выворачивал наружу сердце. Алексей чувствовал, что он будто боится чего-то. Девять дел. Девять тонких стопок. Девять молодых мужчин, ушедших слишком рано. Алексей едва заметно вздрогнул: наверху лежало дело несчастного поэта с водянкой. Владимир тихо произнёс: — Остальные восемь… вот.

Он раскладывал дела по столу, как карты в гадании. Каждый — судьба.

Николай Арсеньевич Новиков — 29 лет Профессия: радиоэлектронщик Диагноз: рак желудка с метастазами. Жил один, пил чёрный чай литрами, вырезал фигурки до мозолей. Коллекционеры обожали его кривоватые, но живые шахматы.Василий Ярославович Клепиков — 25 лет Профессия: инженер-программист Диагноз: аутоиммунный васкулитВасилий Маркович Редкоус — 27 лет Профессия: столяр Диагноз: костная дистрофияВасилий Олегович Переяславцев — 28 лет Профессия: ветеринар Диагноз: почечная недостаточностьВасилий Денисович Туравин — 29 лет Профессия: фельдшер «скорой» Диагноз: лейкозВасилий Михайлович Сребренников — 30 лет Профессия: звукорежиссёр Диагноз: опухоль мозжечкаВасилий Леонидович Звягин — 31 год Профессия: архитектор Диагноз: мышечная дистрофияВасилий Артёмович Кудинов — 32 года Профессия: машинист электропоезда Диагноз: кардиомиопатияВасилий Илларионович Перевозчиков — 35 лет Профессия: на пенсии по инвалидности, имел колдовские способности Диагноз: гемофилияАлексей взял одно дело, стал рассматривать приложенные к отчёту о квартире фотографии.

На фото квартира: маленькая, аккуратная, заваленная деревяшками, стружками, недоделанными фигурками. Запах смолы и опилок будто просочился через глянец снимка.

На шахматной доске две фигурки рядом, как сцена преступления: белая пешка в виде зверодива-лебедя — вытянутая шея, и чёрная ладья — человек, грубоватая, но живая.

И Аверин вдруг тихо хмыкнул: — Ох ты ж, что я вижу…

Он наклонился, ткнув пальцем в угол стола на фото. Там стояла фигурка чёрного короля — резкого, вытянутого, с длинными чёрными волосами и тремя глазами. Портрет. Точный. Узнаваемый до мурашек.Александр, стоящий рядом, замер. Словно кто-то снял с него маску хладнокровия и позволил эмоции прорваться наружу.

— У него есть наследники? — промолвил он почти шёпотом, но с такой жадной, живой радостью, что у Владимира брови взлетели. — Я бы… я бы выкупил этот шахматный набор за любые деньги. Любые.

— За мои? — фыркнул Аверин, откидываясь в кресле. — Формально я же несу все расходы на тебя, — добавил он с тем ледяным сарказмом, что способен заморозить воду в стакане.

Александр даже не моргнул, глядя на фото своего резного двойника: — Можно и за ваши, Гермес.

Владимир выдохнул: — М-да… Ну конечно. Каждый так или иначе упоминал лебедя в последние дни. Причём так, чтобы об этом обязательно вспомнили свидетели, когда их будут опрашивать. Картины, файлы, стихи… Каждый что-то оставлял.

Кузя вспорхнул с подоконника, сел на край стола — прямо между делами — и мотнул головой так резко, что зазвенели его многочисленные цепочки и серёжки.

— Этот Лоэнгрин… — начал он, раскрыв лапами воздух, будто собирался швырнуть туда громкий смысл. — Он же совсем дебил, но при этом обалденно умный, понимаете? Прям как я… когда меня Сомов… ну вы знаете, когда он заставлял меня убивать.

Он оглядел всех по очереди. — Смотрите, — продолжал, увлекаясь всё больше, — я ведь тогда тоже… жертв Сомова… я их сжирал в одном месте, а смерть изображал в другом. Чтобы никто не мог связать. Чтобы запахи, следы — всё разное.

Он ткнул ногтем в фотографию Николая, где шахматная пешка-лебедь угрожающе нависала над ладьёй. — А этот наш… Лебединый придурок, он что делает? Тоже путает следы! Смерть — на людях, через пару дней после — продолжает он, а истинное… ну… съедение в другом месте. Поэтому в квартире фон ровный. Он там как человек живёт. Минимум силы тратит. А может, у него и амулет какой имеется, а, Гермес Аркадьевич?

Кузя запрыгал на месте, довольный тем, как всё складывается: — Ну не гений ли?! Дебильный, но гений! У него энергии уходит дофига, если он часто в воде сидит. Вот вы и думаете, что он обычный зверодив. Ха!

Александр, увлечённый рассматриванием фотографии с шахматной фигурой в виде него самого, встрепенулся. До этого он полулёжа в кресле, с таким видом, будто мир существует исключительно для того, чтобы слегка его развлекать. Любовался собой и лениво вращал в пальцах шариковую ручку.

— Так давайте его Кузя и поглотит. Он у нас самый слабый — ему полезно. Память прочтёт, всё узнаем без догадок. Может, и уровень повысит… дорастет наконец до Владимира или хотя бы станет ему ровней.

Он чуть улыбнулся. — И в суде выступит. Сплошная выгода.

Тишина опустилась мгновенно. Кузя медленно, очень медленно повернулся к Александру. В глазах — не страх. Даже не возмущение. А чистая, щемящая жалость.

— Ты… — он сглотнул, — ты серьёзно? Съесть его?

Он посмотрел на свои ладони, будто там лежало что-то живое и дрожащее. — Он ведь… красивый, — тихо сказал он. — И несчастный. И гордый. Он же не виноват, что его так вывернули. Он… как я когда-то. Только без шанса сказать «не хочу».

— Это я хитрый как кот, всегда на четыре лапы приземлюсь, а у него птичьи мозги, что с него взять? — Он поднял глаза. — Мне жаль его. Я не могу. Не смогу. Он же… живой.

Владимир кивнул чуть заметно — не утешая, а подтверждая. — Я тоже не стану его есть, — сказал он спокойно. — Тут дело не в силе и не в пользе. Он жертва. Составлять из него доказательство — это уже не следствие. Это жестокость.

Алексей тихо хмыкнул, разглядывая Александра. — Рискуете провалить собеседование, Александр.

— Ты предлагаешь просто… «дешёвый путь». Но он — не убийца. Он — инструмент убийцы.

Александр развёл руками, будто они придираются к очевидному: — Я предложил практичное решение. Быстрое. Рабочее. А что? Я тоже на собеседовании?

Он лукаво склонил голову и взглянул на Алексея. — Конечно. Уже давно собеседования… Не думаю, что за забором поместья Авериных стоит толпа желающих привязать вам к себе.

Александр кинул быстрый взгляд на Гермеса Аркадьевича. — Бесчеловечно, — буркнул Аверин. — Впрочем, чего от тебя ждать.

Кузя вмешался снова, торопливо, будто боялся, что его неправильно поймут: — Я не боюсь его. Он же лебедь, а не волк. Он не сделает мне ничего плохого. Я просто… я не могу так. Он… он хороший. По-своему. Он нам не враг. Он даже…

Кузя тихо выдохнул. — Он намекает, как может. Ну птичьи у него мозги!

Александр лениво вскинул бровь: — Ты начинаешь проявлять странно много сострадания.

— Потому что я знаю, каково это — быть использованным, — ответил тот жёстче, чем обычно. — Я знаю, каково это — не принадлежать себе. И я не стану делать ему больно. Даже если это удобно.

И буркнул: — Не умей я сострадать, где бы сейчас был ты? Слова легли плотной тишиной. Алексей потянулся к разуму Владимира. Чего бы боишься? И получил ответ. "Я боюсь что мой ... Что отец Афанасий будет следующим в этом списке'.

Страх Владимира всё для Алексея решил.

Он подался вперёд, опёрся ладонями о стол. В его голосе не было бравады — только ровная, практичная ясность:

— Я идеальная наживка.

Он произнёс это так буднично, будто предлагал помощь в выносе мусора.

Все замолчали.

— Меня никто там не знает, — продолжил он спокойно. — В Питере я бывал только в поместье Авериных и в «Дивном месте». На публике меня не видели. Да, Лоэнгрин сам ко мне обратился, но не думаю, что он меня сдаст. Реабилитацию я проходил в Омске и Москве — местные врачи меня в лицо не узнают.

У Веры дрогнули руки.

— Нет. — Она сказала это сразу, жёстко, без секунды колебания. — Даже не начинай.

Кузя подскочил, словно его током ударило:

— Алёша, ты вообще рехнулся?! — он захлопнул рот, махнул рукой, — Короче, нет!

Владимир сидел неподвижно, но пальцы сжались так, что побелели костяшки.

— Алексей Николаевич, — произнёс он тихо, — это не способ. Это риск, который не оправдывает себя.

Видно было, что он уже раскаивается в своей секундной слабости, в том, что признался в своём страхе.

Вера подхватила, уже почти шипя:

— И перестань говорить так, словно речь о походе за хлебом!

Алексей открыл было рот, но язык свело судорогой, буквы перепутались, и все, конечно, вежливо ждали, пока он совладает с собой... Как хорошо, что русская и португальская колдовские традиции не использовали вербальных элементов. Тогда бы Алексею не видать своих честных троек по практике, как своих ушей...

Ему дали успокоиться, взять себя в руки, выпить воды.

— Как бы это смешно ни звучало, — сказал он наконец, — но если я сижу или у меня есть опора, я довольно грозная сила...

Вера погладила его по руке.

— В этом никто не сомневается, но...

Двое в комнате смотрели на него иначе.

Граф Аверин приподнял бровь — как человек, которому предложили неожиданный, но изящный ход в партии. Любопытство в глазах блеснуло холодным, расчётливым светом.

Александр же…

Он склонил голову набок, будто разглядывал редкий артефакт.

— Интересно, — протянул он, почти мурлыча. — Ты сам предлагаешь стать приманкой?

Он лениво вытянул ноги.

— Смелость или судьба, Алексей?

Алексей усмехнулся, чуть дёрнув плечами.

— Просто всё сходится. Я слишком удобен. Слишком вовремя оказался рядом. Если уж провидение что-то подсовывает — грех не использовать.

— Провидение, — проворчала Вера.

— Вот именно, судьба — лучший друг сыщика. — Алексей тихо улыбнулся. — Привела же она ко мне Басю, а через него и вас, Гермес Аркадьевич. А потом и всех вас...

И чем больше Вера кипела, чем сильнее Владимир стискивал зубы, чем громче Кузя возмущался, тем с большим интересом смотрел на Алексея Александр.

— А если его буду страховать я? — Александр произнёс это почти буднично — так спокойно, что мороз пробежал по коже.

Кусок колбасы, который Кузя держал в руке, выпал, ударился о пол, и

Кузя следил за ним трагическим взглядом.

Потом резко вскинул голову:

— Что?!

Александр вздохнул, приложил ладонь ко лбу, как человек, чьи слова вдруг поняли неправильно.

— Только не надо изображать тут сцену из конца «Ревизора», — пробурчал он, устало щурясь. — Обещаю никого не жрать, не сносить крышу, не ослеплять сиянием своего непереносимого величия.

Он сделал лёгкий жест рукой.

— В конце концов, я же див главы Управления. Хоть раз должен… ну… — он пошевелил пальцами, будто собираясь поймать невидимую мысль, — поучаствовать в чём-то таком. В расследовании, например.

Граф Аверин ухмыльнулся.

— Прецедент, надо признать. Исторический момент.

Кузя, забыв о колбасе, уже закипал:

— Да ты… да вы все!..

— Сядь, — тихо попросил Владимир.

Это подействовало. Кузя плюхнулся на стул, глядя на императора Пустоши так, будто тот предложил Алексею покормить крокодила собой.

Алексей, напротив, наклонился вперёд.

Он смотрел на Александра внимательно, открыто, без страха — так смотрят только те, кто привык видеть в чуде не угрозу, а закономерность.

Он видел: в этом предложении есть что-то ещё.

Что-то тёмное, древнее, упрятанное глубоко — как сетка трещин подо льдом.

— Смотри на меня, Александр, — сказал он негромко. — Один вопрос.

Почему у тебя возникло… глубинное желание защитить меня?

Слова прозвучали мягко, но они резанули воздух — и Александр вздрогнул едва заметно.

Он поднял взгляд. И на секунду в его глазах исчезла привычная легкомысленная хищность, исчезла насмешка, исчезла вся блестящая игра.

Осталась Пустошь. Настоящая — древняя, холодная, и внутри неё лёгкий свет.

А там, под ней… неожиданное тепло.

Доверчиво льнущее к нему детское тело. Мальчик? Лет пять-шесть. Тепло. Ленивая широкая река, рисунки на стенах. Промелькнуло и исчезло.

Горькая улыбка тронула губы Александра.

— В последнее время… — начал он медленно, будто вытаскивая слова из глубины веков. — Во мне просыпаются иные пласты памяти. Старые. Очень старые. Ещё до Японии. До всех ваших эпох и королевств.

Он отвёл взгляд — не из стыда, а потому что так проще говорить.

— У меня… был человек.

Ребёнок.

— И по старой доброй традиции последнего времени — похож на меня? — усмехнулся Алексей.

— И он был похож на тебя.

Тонкая, почти прозрачная тень скользнула по лицу Александра.

— Я его… не защитил. Он был сильным колдуном. И умер в девятнадцать. Был убит. Меня не было рядом. Теперь я это знаю.

Александр замолк, словно оборвал себя на полуслове — не потому, что не хотел продолжать, а потому что любое следующее слово грозило раскрошиться в пепел прямо на языке.

Алексей же не отводил взгляд. Честно говоря, никто бы не осудил его за страх или хотя бы за растерянность — но он сидел спокойно, почти недвижимо, как человек, который умеет слушать даже то, что скрыто за веками.

Он наклонил голову чуть вбок.

— Значит, я на него похож, — повторил он тихо, уже без улыбки. Не вопрос — констатация. — И по новой доброй традиции — хрупкостью здоровья? Во мне что, нет никаких других отличительных черт?

И поднял руку, показывая, видя, что Кузя и Вера готовы накинуть сколько угодно отличительных черт.

— Шутка.

Александр медленно кивнул. Жест был каким-то… слишком человеческим для императора Пустоши.

— Не лицом, — пояснил он, задумчиво щурясь. — Странно, да? — он криво улыбнулся. — Меняются города, цивилизации, колдовские знаки, а такие вещи почему-то повторяются.

Он поднял руку, будто хотел очертить в воздухе некую линию судьбы, но рука опустилась.

— Он был сильнее, чем ты сейчас, — продолжил Александр. — Гораздо. И при этом… всё равно нуждался во мне.

Он усмехнулся горько:

— А потом я не смог его удержать.

Слово «убит» прозвучало почти ровно — но в этой ровности слышалось всё: хриплая тоска, злость, многовековое недоумение, которое только сейчас обретает форму.

— И теперь… ты хочешь исправить то, что не смог сделать тогда? Защитить того, кто похож?

Александр усмехнулся уголком губ — мягко, печально, как человек, который не верит в собственные желания, но не может их отрицать.

— Думаю… да. Или это память. Или судьба. Или просто смешная слабость древнего существа, новый способ справиться со скукой.

Примечание:

Не знаю насколько это хэдканон, а насколько подтвердиться следующими книгами, но...

В "Тайне мертвого ректора" в египетских воспоминаниях Александра мелькает имя Эйе, как того, кто его казнил.

Полагаю что это фараон Эйе.

https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%AD%D0%B9%D0%B5

Тогда человеческое имя Александра - Эхнатон.

https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%AD%D1%85%D0%BD%D0%B0%D1%82%D0%BE%D0%BD

И если история мира дивов мало отличается от нашей, а скорее всего это так, то он отец фараона Тутанхамона

https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%AD%D1%85%D0%BD%D0%B0%D1%82%D0%BE%D0%BD

У Тутанхамона был внушительный список болезней. Он страдал болезнью Кёлера (некроз костей стоп, вызванный нарушением кровоснабжения), малярией. Среди других недугов фараона также имелись расщепление нёба («волчья пасть» — врожденное незаращение твёрдого нёба и верхней челюсти) и косолапость.

Так что черный юмор Алексея попал в точку.

Глава 4

А теперь слушай приказ. За женщину отвечаешь головой. И ты должен не просто её защищать — ты должен помогать ей во всём. Притворись милым сам и допускай к ней только тех, кто отлично себя контролирует. Вы должны очаровать её. В человеческом мире она потеряла всё, она раздавлена. Дайте ей новый смысл, пусть она полюбит новое место обитания, пусть получает удовольствие от общения с умными и благородными «зверушками». Она — учёный, любопытство и жажда нового подтолкнут её к правильным эмоциям и решениям.

Тайна мёртвого ректора. Книга 2. В. Дашкевич.

«Я меняюсь», — подумала Екатерина в который раз.

«Я меняюсь. И скоро уже не смогу это скрывать».

Эксперимент с питьём растопленного льда Пустоши зашёл слишком далеко — настолько, что возвращаться к прежнему уже и незачем. Но назад она и не собиралась.

Она выпила первую чайную ложку ещё до того, как из лаборатории пришли результаты. Не потому что спешила — просто не смогла удержаться. Любопытство и отчаяние всегда жили в ней близко друг к другу.

И в тот миг, когда плотная, тяжёлая, первобытная вода коснулась её языка, Екатерина поняла: Пустошь — это организм. Живой. Огромный.

Она почувствовала его пульс — медленный, чужой — и прилив силы, который будто ударил снизу вверх, по самой сути. Ощущение тут же пропало.

Разрешения на эксперименты она, конечно, не получала: действовала на свой страх и риск. Учёные, осторожные, никуда не спешащие, ещё полвека будут ходить вокруг да около правды.

А чего ей, в конце концов, бояться? Осуждения?

Преступнице, по сути амнистированной только потому, что была полезна.

Что ей чьё-то неодобрение?

«Я меняюсь… и скоро уже не смогу это скрывать».

***

В Пустоши не было ни дня, ни ночи.

Время не текло — оно лежало неподвижно, как снег под вечным серым небом.

Но людям нужна определённость. Людям нужен ритм — иначе разум начинает крошиться, как тонкий лёд.

Екатерина Френкель жила по «петербургскому времени». Старые, чуть потрескавшиеся механические часы тикали на ледяной стене её покоев — лаборатории и спальни одновременно.

И сейчас как раз наступал её личный вечер — то смутное время между «пора поработать» и «пора позволить себе быть человеком».

В огромном ледяном зале для людей поставили диванчики — маленький уголок, напоминающий гостиную в каком-нибудь дворянском доме столицы, совершенно неуместный среди извечных стен.

Она сидела, укрыв ноги тёплым пледом, и читала вслух книгу.

Император приглушил сияние — от него исходило ровное, спокойное тепло, как от каменной печи в старом русском доме.

Этого тепла ей вполне хватало, чтобы читать, дышать, существовать.

За пределами её «человеческого уголка» зал был полон живых теней. Дивы слушали, как она читает.

Прямо перед ней — ледяная стена, прозрачная, как ещё не растаявшая слеза. За ней сидел Александр.

Он почти не двигался. Его лицо было больше тенью, чем плотью, а глаза — тремя огоньками в глубине ледяной темноты. Никакого человеческого жеста. Никакой игры.

Только наблюдение.

На стене появлялись чёткие линии — его комментарии. Иногда остроумные, иногда язвительные, а иногда такие глубокие, что Екатерина долго их обдумывала.

Эта стена и эти вечера напоминали ей о читанной в детстве сказке про Аленький цветочек. Про прекрасного принца, превращённого в чудовище, боявшегося напугать девушку своим страшным видом и писавшего ей ответы на стене.

Но в жизни всё иначе. Чудовище мастерски притворялось принцем.

А из алого в этом мире может быть только её кровь на снегу…

Дивы, прожившие в Пустоши века, относятся к человеческому искусству как дети, которым дали в руки калейдоскоп: не оценивают, не сравнивают — просто смотрят, как блестит.

Им ведь почти навсегда уготована жизнь в пространстве, где события редки, а дни похожи один на другой, как камни глыбы льда. Потому любое движение, любая игра света и цвета — подарок, который они принимают без стыда и мыслей о «высоком вкусе».

Мультфильмы? Великолепно. Яркие, шумные, цветные — восторг.

Кино с простым сюжетом, где добро побеждает зло? Прекрасно, особенно если в конце кто-то красиво падает в песок. Дивы смеются, переставая быть страшными.

Да и сложные фильмы они смотрят с тем же неподдельным интересом — не потому что понимают, а потому что движется. Мир оживает на экране, и им этого достаточно.

Музыка — вообще отдельное колдовство.

Им в равной степени нравится строгий орган и лёгкая попса, древние напевы и песенки для детей. Их слух не различает «высокий стиль» и «простоту», потому что важнее энергия, с которой звук врывается в пространство.

Любой ритм — средство не умереть со скуки.

В саду возле дворца — сады из искусственных деревьев и цветов: пластиковых, стеклянных, иногда даже металлических. Но им это совершенно не мешает — глянец крашеных листьев радует ничуть не меньше, чем день настоящей весны.

Картины на стенах дворца — хаотичная смесь репродукций великих работ и любительских натюрмортов, старинных гравюр и школьных рисунков. Никто не сортирует. Никто и не в силах понять, что одно «ценнее» другого.

И вот на этой странной, смешной, по-своему трогательной любви к человеческим забавам Александр строит для своих подданных этическое правило.

Он объясняет:

— Люди создают всё это. Фильмы, где можно посмеяться. Песни, от которых сердце стучит громче. Игрушки, что так красиво блестят. Если вы будете их всех жрать, кто вам потом всё это покажет? Пустошь и так скучная. Хотите, чтобы она стала невыносимой?

Дивы задумываются.

Переглядываются.

И соглашаются, ворча, что людей нельзя уничтожать. И послужить им в их мире пару сотен лет тоже неплохо — теперь к дивам относятся лучше. Если и наказывают, то тьфу! Кормят же потом. Драки в Пустоши куда болезненнее.

Так что теперь в Пустоши есть священный принцип:

не есть людей без крайней необходимости — иначе исчезнут мультфильмы, взрывные спецэффекты, блестящие пластмассовые цветы и бесконечное разнообразие человеческого шума, без которого вечность стремительно становится тюрьмой.

И, что удивительно, принцип работает.

Александр учил своих подданных договариваться, спорить, разбирать смысл, искать противоречия.

Как-то раз во время их бесед написал:

«Управлять тупицами и слабаками много умения не надо. Я слишком высокого мнения о себе, чтобы так расходовать доставшиеся разумные ресурсы».

Возможно, это была лесть.

Екатерина давно заметила: читают они всё равно то, что хочет Император.

И проблема была не в диктате — хотя без диктата дивами не поуправляешь, — а в том, что его интересы были безудержно широки, как сама Пустошь.

Книги привозили хаотично — ящиками, мешками; система отсутствовала полностью.

Дивы не видели разницы между жанрами.

Толстым учебником по матанализу они восторгались так же, как сборником старинных сказок.

Сборник рецептов считали не менее важным, чем хроники Наполеоновской эпохи.

Екатерина несколько раз ловила себя на том, что, найдя очередную стопку, не может предугадать, какие сокровища (или ужасы) окажутся внутри:

— «Правила дорожного движения, 1992»

— «Атлас редких орхидей Амазонии»

— «Сборник английских детских страшилок»

— «Теория категорий для студентов»

— «Полная энциклопедия бонсай»

Всё это для дивов имело равную ценность — ничто человеческое им не казалось мелким или неважным.

В последнее время Александр заинтересовался Египтом.

Началось всё совершенно абсурдно — со статьи в девятом томе Большой Детской Энциклопедии. Там была пара страниц про пирамиды, про Гора и Осириса, про иероглифы.

Дивы смотрели на картинки с тем же трепетом, с каким раньше рассматривали только механические часы Екатерины.

А Император… Император жадно впился в тему, как зверь, унюхавший след.

Сначала они читали детские статьи.

Потом — научно-популярные книги.

Потом — альбомы по археологии.

Потом — уже толстые научные труды.

Теперь, вечерами, Екатерина читала вслух работу знаменитого египтолога — с тоннами терминов, длинными именами, схемами храмов, трагедиями царств и расчётами углов пирамид.

Император сидел за прозрачной ледяной стеной и слушал так внимательно, и смотрел так пристально, что от его взгляда на страницах будто оставались следы мороза.

***

Алексей сидел на стуле, как будто расслабленно — колени чуть врозь, руки на бёдрах, спина ровная, насколько он мог держать её ровно.

— Правила, — начал Владимир спокойно. — Проверка навыков самообороны против человека. Я буду двигаться в пределах человеческой скорости и силы.

Он чуть наклонил голову.

— Медкарту вашу прочёл.

Кузя пробормотал:

— Кто бы сомневался.

— Проконсультировался с медиками. Так что требовать буду реакций на грани ваших возможностей, но не за их пределом.

— Мне кажется, это слишком, — сказал Кузя. — Большинство погибших не были колдунами. Алёша в полной безопасности.

Владимир холодно ответил:

— Никто никогда не бывает в полной безопасности. Когда барона Перова принимали на стажировку, речь не шла ни о какой оперативной работе. Максимум — присутствие на месте преступления при наличии одного или более зверодивов.

Кузя махнул рукой:

— От твоего канцелярита мой межушный ганглий завязался узлом. Ты можешь разговаривать нормально? Это же Алёша. Он прекрасно знает, какой ты на самом деле.

— Во внерабочее время я с удовольствием пообщаюсь со стажёром Перовым. Сейчас мы должны предусмотреть всё. Как мы можем быть уверены, что это дело не попытка похищения или какого-то иного способа влияния на её величество через привязанность императорского дива к своему бывшему хозяину?

Всё это Владимир проговорил на одном дыхании, не меняя ни выражения лица, ни тона. Но кое-что Алексей уловил: раскаяние. Владимир раскаивался, что его страх за отца Афанасия ведёт Алексея прямо в пасть воображаемого льва.

— Я снова на особом положении, — усмехнулся Алексей.

— Ошибаться — не страшно. Тут важнее честность, чем результат.

Див сделал шаг — и внезапно резко дёрнулся, наклонив голову вниз. Из его голени аккуратно торчал нож.

Сталь блеснула как насмешка.

— Неплохо, — сказал Владимир ровно. — Но опасно лишать себя единственного оружия. Человек, получивший такую рану, скорее рассвирепеет, чем сдастся.

Алексей моргнул, чуть склонив голову вбок.

— А кто сказал, что единственного?

Кузя, сидевший у стены, хмыкнул:

— Не ожидал…

— Он див, — сказал Алексей спокойно. — Для тебя это как укус комара. А я должен выкладываться на все сто на тренировках.

— Дедушка Аркадий полюбил бы тебя как родного.

На этот раз Владимир коротко, глухо рассмеялся.

— Вы не боитесь причинять боль. И это хорошо.

Он вытащил нож. Рана затянулась, кожа сомкнулась. Владимир, изображая хромоту, сделал три ленивых шага… и на последнем сорвался вперёд. Рывок был чудовищно быстрым.

Алексей не двинулся.

— Играешь в то тораду? — фыркнул Кузя на португальском.

И только в последний миг Алексей рванул — не вставая полностью. Уход вбок и вниз, единым целым движением. Нога — по голени Владимира, коротко, точно, чтобы сбить ритм.

Левая рука — вверх, прямая траектория к глазам. Пальцы готовы выдавить.

Правая — вниз, в пах или солнечное сплетение.

Когда Владимир попытался захватить его запястье, Алексей не сопротивлялся — он пошёл в захват, сблизившись настолько, чтобы большим пальцем нащупать уязвимую точку под кадыком.

Пятка — по подъёму ноги Владимира.

Лоб — в переносицу.

Колено — в нижние рёбра.

Левая нога почти не помогала: слабая, не годилась даже на нормальную опору. Потому движения были ещё резче, экономнее. Тело работало в режиме выживания: никаких красивостей — только эффективность. Он бил коротко, грязно, сухо.

Владимир удержал его в конце, конечно — его сила была несравнима. Но было мгновение — тонкое, как плёнка первого льда на луже, — когда он понял: если бы Алексей хотел убить, он бы уже убил. Против человека он бы справился.

Владимир отпустил его — аккуратно, почти уважительно. И Алексей, не делая попыток удержать равновесие, сполз со стула на маты. Лёг на спину. Руки — вдоль корпуса. Грудная клетка вздымалась неглубоко, но ритмично. Он делал дыхательные упражнения — короткие вдохи, длинные выдохи, с паузой на стыке, чтобы снять остатки адреналина. Глаза он не открыл.

— Да-да, — проговорил Алексей устало, но без раздражения, словно отвечал на слова, которые ещё не прозвучали. —Таковы реалии. Мой потолок — вот он. Вы его только что видели. Стреляю плохо. Бегаю ещё хуже. В драке меня хватает на пятнадцать секунд эффекта неожиданности, а дальше я превращаюсь в статиста, который мешается под ногами.

Кузя тихо фыркнул, но Алексей продолжил, не реагируя:

— Так что в случае опасности я планирую выглядеть как можно более жалким. Плакать, ныть, трястись… умею. Если нужно — изобразить обморок. Тоже умею. И при очень большой необходимости… намочить штаны, — угол его губ дрогнул. — Да, и это тоже могу.

Он не оправдывался. Он просто рассказывал, как есть.

— Никакого стыда, никакой дворянской чести, — сказал он ровно. — Это роскошь. Она доступна людям, которые знают, что смогут встать. Или хотя бы откатиться в сторону. А я месяцы лежал в больнице, из-под меня судно выносили. И никто не мог гарантировать, что это не на всю жизнь. После такого понятие «достоинство» становится чем-то… таким… — он поднял руку и сделал слабый, неопределённый жест. — Эфемерным.

Он опустил ладонь обратно.

— Дивам это очень хорошо знакомо и понятно… — медленно ответил Владимир. — Когда тело — не твоё, когда делаешь всё, чтобы выжить. Жрёшь помои, вылизываешь ботинки хозяина языком.

— Убиваешь, — добавил Кузя. — Поэтому учился всему, что помогает выжить. Даже если выглядит грязно. Даже если неприятно.

Он замолчал — не потому что сказал достаточно, а потому что всё остальное было лишним.

И, превратившись в кота, поднырнул Алексею под руку. А с другой стороны, со слепой стороны, Алексей почувствовал тоже горячее и мягкое: огромное тело химеры.

Мысли растеклись, и слова стали рождаться не на языке, а где-то глубже, там, где нет необходимости притворяться сильнее или беспечнее, чем есть.

«В вашем личном деле нет записи о пройденном курсе самообороны», — сказал Владимир, щёлкнув клювом сухо, как точку поставил.

«Да,» отозвался Алексей мысленно, и внутри голоса его была усталость, но не смущение. «Я попросил у ректора Меньшова разрешения заниматься в полной тайне. После Коимбры…»

Кузя под рукой подал мягкий знак согласия — хвостом шлёпнул по мату.

«Ну ты помнишь, Кузя. Там эти их испытания, водой, бегом, крышам… Вера всё прошла легко. А мне…» Он чуть повёл плечами. Боль после удара Владимира ещё отзывалась, но терпимо. Да и какая разница.

«Меня хотели принять в братство просто так. По-доброму. За компанию. Потому что я ‘свой парень’. Мне даже сказали: não precisa — не надо проходить всё это. Но…» Он помолчал. Владимир ждал — неподвижно, как птица на жердочке.

«Я отказался. Наелся особого отношения на годы вперёд. Хотел хоть где-то быть обычным. Жить отдельно, снимать комнату — было проще: все под меня, стул в душе, кухня без толкотни. Но всё равно они считали меня своим».

Кузя ткнулся носом в его щёку.

«А потом мы вернулись. Я посмотрел на Веру — на то, как она двигается, как стоит на ногах… И понял: если я хочу хоть немного соответствовать миру, в котором она живёт, мне надо что-то уметь. Хоть что-то. Хоть как-то чувствовать себя мужчиной, способным её защитить. Ни разу я не принес ей кофе, ни разу не придержал дверь, ни разу не…» Он позволил себе тихую усмешку — без тени самоиронии, только печальная честность.

«Я подошёл к ректору Меньшову… И сказал, что хочу научиться держать удар. И давать его, если что. Хоть на секунду задержать противника. Хоть чуть-чуть повысить свои шансы. Он на меня посмотрел и сказал, что мне бы идти в разведку».

Алексей чуть повернул голову, словно ещё раз переживая тот разговор.

«А я сказал: "Я, может, и пошёл бы. Только не дойду". И он засмеялся. Сказал, что понимает меня отлично."»

Алексей поднял первую руку, пошевелил пальцами. Да, он тоже знает, что такое быть другим. Не важно что это: врождённый дефект и бедность, последствия аварии, многовековые унижения. Сытый голодного не разумеет, а вот голодный — голодного, что бы ни было причиной голода, — поймёт всегда.

Владимир приподнял голову, окинул Алексея пристальным, почти профессионально-скульптурным взглядом.

" Вам нужна одежда", — произнёс он ровно, словно озвучивал диагноз.

Кузя прыснул.

"И мотоцикл" — подсказал он и так довольно замурлыкал, будто именно он этот мотоцикл озвучил.

Алексей усмехнулся уголками губ.

" Я не понимаю". Сказал Владимир, щёлкнув клювом. "Зачем мотоцикл?"

— Это… отсылка. К одному фильму.

"Не надо филонить и игнорировать походы в кино. " Кузя перевернулся на спину, подставляя под руку Алексея свой живот.

" Мотоцикл — плохая идея. Профиль жертв показывает, что хозяева Лоэнгрина выбирают людей крайне спокойных. Скромных. Неприметных. Мотоцикл — это…"

Кузя заржал мысленно:

«Слишком много надежды на жизнь, да?»

Владимир продолжил уже вслух, оборачиваясь в человеческую форму и мгновенно облачаясь в тренировочную одежду.

— С гардеробом барона Перова ещё хуже. Одежда сидит слишком хорошо. Она… — он наклонил голову, изучая Алексея так же, как изучал бы карту боевых действий. — Она скрывает ваше истинное состояние. Одно плечо выше. Разница в длине ног. Всё, что вы скрываете по вполне объективным причинам, нам придётся выставить на всеобщее обозрение.

Кузя метнулся к вороху своей одежды, вернулся и помог Алексею подняться.

Владимир продолжал спокойно, без жалости и без подчёркиваний — как хирург, перечисляющий анатомию:

— Обычный человек, живущий на пенсию по инвалидности и переводами редких статей про сельское хозяйство Франции, так сидящую одежду себе не позволит.

Кузя трагически вздохнул:

— И поэтому мы пошли в секонд-хенды… То, что ты нашёл, — это же кладбище уныния. Клетка, серое, коричневое… цвет кошачьей неожиданности, цвет детской неожиданности, цвет…

Владимир не улыбнулся — но голос стал мягче:

— Мы создаём образ человека, готового расстаться с жизнью. Одежда — последнее, о чём он будет думать.

Алексей поднял глаза:

— Обувь…

— Придётся потрепать то, что у вас есть. Судя по рекомендации медиков, другую обувь вам носить нельзя, — сказал Владимир. — Или попросить Артемия найти пару, которая выглядит так, будто её пережевал бегемот.

— Мне могли выдать ортопедическую 1пл какие, — задумчиво добавил Алексей. — Это не вызовет вопросов.

Он помолчал, прежде чем задать ещё один — тихий, но важный:

— Что насчёт моих тренажёров? Я не могу бросить нагрузку. Если мышцы ослабнут, я и правда окажусь в больнице.

Владимир кивнул, будто ждал этого.

— Я подобрал дешёвые, мобильные аналоги. Те, что можно спрятать. Часть я уже… — он опустил взгляд. — Немного потрепал, чтобы выглядели подержанными.

— Я тоже трепал! — радостно сообщил Кузя.

— Общественный бассейн — в полутора кварталах от квартиры, в которой вы будете жить. Там мало людей. Утром почти никого.

Кузя расплылся в довольной кошачьей ухмылке:

— Я там тоже немножко обои подрал!

***

Комната, где его «собирали», напоминала не лабораторию, а тесную гримёрку странствующей труппы — только вместо театральной пудры здесь царили формулы, настои и чародейская сила.

Ему чуть сузили переносицу — так, что разница уловима лишь на уровне инстинкта: что-то в отражении уже не твоё, но пока непонятно что. Затем изменили линию глаз: добавили тени под веками, легчайший надлом уголка, едва заметный след бессонных ночей. Скулы смягчили, подбородку придали осторожную, робкую округлость — будто человек часто молчит и ещё чаще смотрит в пол.

Потом пришёл черёд деталей. Морщинка у рта — не грусть, нет, скорее привычка прятать улыбку. Пара почти бесцветных шрамов на шее и у виска. Слабая, чуть болезненная бледность, от которой хочется предложить плед и горячий чай. Лёгкие синеватые круги под глазами. Специальная линза придала слепому глазу иллюзию «зрячести».

— Ещё немного, — пробормотал седой чародей, водя пальцем по его щеке.

По коже шёл тихий жар — никакой боли, но тело понимало: с ним делают что-то серьёзное.

Пока на Алексея накладывали последний слой — тончайший закрепляющий состав, чуть пахнущий дымом костра, — чародеи разговорились.

— Маска держится намертво, — уверил его седой мастер, тот самый, что работал над скулами. — Вода ей не страшна. Хоть в проруби искупайтесь — не слезет. Пока мы сами растворитель не подадим — будьте спокойны.

Молодая женщина, отступив на шаг, чтобы проверить ровность оттенка кожи, добавила:

— Вкупе с амулетом вы теперь совершенно обычный человек. Мы проверяли. На вас хоть три мага пусть глядят — никто не увидит ни капли силы.

— Прекрасный типаж, — одобрил третий чародей, широкоплечий мужик с руками, исписанными татуировками.

Работа продолжалась: то один мастер подойдёт, то другой подкорректирует изгиб брови или оттенок тени под скулой. И продолжали явно начатый раньше разговор.

— Вот ведь говорю вам, — не унимался татуированный, — у моего двоюродного дедушки дар влиял на травы по-своему. Он ромашку касался — она у него болеутоляющей становилась втрое сильнее, чем у любого другого травника. Учёные смотрели, смотрели… а толку — ноль. Другой колдун тот же рецепт повторяет — и ничего, обычная ромашка.

— Ты опять за своё, — вздохнула женщина, но без раздражения. Видно было: эта история звучала часто.

— А что? Правда ведь! Дар у каждого свой, влияние тоже своё. Если веришь, что пижма успокаивает — она у тебя успокаивает. А если считаешь, что от сглаза помогает — и будет помогать.

— Глупости, — отозвался седой. — Эффект плацебо. Редкость, а не норма.

— Редкость, — согласился татуированный, — но случается. У нас ведь всё про индивидуальность. Особенно с настоями. Снадобья стандартные — это да, Государство любит стандарты. Но иногда маг, сам того не желая, делает что-то уникальное. Такое никто не повторит, пока не поверит в рецепт так же крепко.

Женщина улыбнулась краешком губ, накладывая на Алексея тонкий слой серебристой пудры.

— То есть ты и вправду считаешь, что Элиза не обчиталась в детстве сказок, а действительно лечит рубашками из кладбищенской крапивы? — протянула чародейка, щурясь, словно подводила последний штрих под его скулой.

Татуированный хмыкнул:

— Ну… если бы не лечила, ей бы давно запретили их использовать. Государство любит стандарты, сама знаешь. Но многим её пациентам правда полегчало. Некоторых вытянула буквально с того света. Многие вышли в ремиссию.

Алексей, оторвав взгляд от зеркала — от чужого лица, которое вдруг жило поверх его собственного, — тихо уточнил:

— Элиза?

Женщина кивнула, опять полусерьёзно, полушутя:

— Элиза Берггейм. Повернута на всё красивое и на лебедей. Говорят, её отец назвал в честь двух Элиз — из «Диких лебедей» Андерсена и из «Лоэнгрина» Вагнера. Такая вот культурная смесь.

— Лебеди… — повторил Алексей, чувствуя, как слегка меняется выражение его нового, незнакомого лица. Он конечно прочел о хозяйке Лоэнгрина, все, что смог раздобыть Владимир, но ничего интересного не нашел.

— Ещё какой, — фыркнул татуированный. — Это ж надо: в двадцать первом веке лечить людей рубашками, в которые вплетена крапива с погоста. И ведь работает, зараза! То ли дар у неё такой, то ли просто умеет верить сильнее других.

Женщина, поправляя тончайший изгиб брови, добавила мягче:

— Она трудится в одном реабилитационном центре. И, говорят, добилась больших успехов. Самые разные случаи брала. Психосоматика, хронические боли, неврология…

Седой чародей кивнул:

— Но брата вылечить не может.

Комната чуть притихла. Даже магия на коже у Алексея будто стала тише.

— Но он жив, — добавил седой после паузы. — А с его диагнозом… это уже очень много. Он уже два года умирает, но всё ещё жив.

***

Владимир усадил Алексея за кухонный стол съёмной квартиры — аккуратное, но унылое место.

— Теперь — быт, — сказал он.

Кузя сразу вскарабкался на холодильник, откуда удобно было наблюдать и комментировать.

«Быт — это моя стихия», — важно объявил он и улёгся.

Владимир начал:

— В продуктовых отделах смотрите на ценники. Человек с маленьким доходом не рассматривает ценник минуту. Он уже знает, что ему дорого. Он просто… проверяет, не стало ли дешевле.

Кузя захихикал:

«А ещё — не бери самый дешёвый чай. Это подозрительно. На самом дне корзины всегда второй по дешевизне. Человек должен выглядеть так, будто он задолбался, но не сошёл с ума».

Владимир бросил на него взгляд:

— Удивительно, но он прав.

— Молоко. Берите то, что на акции. Даже если оно невкусное. Люди вроде вашего героя покупают акционные продукты, потому что у них есть привычка: “А вдруг пригодится”. Психология выживания.

Алексей записывал в памяти молча.

Чувствовал себя как ученик, осваивающий не боевое искусство — а будни боли и экономии.

— Овощи — берите штучно, на один раз. Никогда пакетами. Не покупайте кофе в зёрнах. Вам необязательно изображать гурмана. И самое главное: чек. — Владимир положил на стол смятый прямоугольник бумаги. — Сминайте. Никогда не складывайте. Слишком аккуратно — это не тот образ.

«А ещё, — вставил Кузя, — покупай самое скучное мороженое. Ванильное. Человек, который переживает трагедию… он эмоционально не готов к фисташковому».

Алексей тихо хмыкнул:

— Это уже клиника, Кузя.

«Это статистика», — обиделся див.

— В транспорте — садитесь у окна, ближе к углу. Люди вашего образа не любят быть в центре внимания.

Он приподнял ворот свитера Алексея — потертый, выцветший, идеально вписывавшийся в легенду.

— И ещё одна важная деталь.

Он наклонился чуть ближе, точно выверяя угол взгляда.

— Человек, который много времени проводит дома, часто носит вещи чуть не по размеру. Чуть более объёмные. Своего рода доспехи.

Алексей выдохнул — медленно, словно примеряя к себе чужую жизнь.

Владимир смотрел внимательно, оценивая каждую деталь: как Алексей держит плечи, как движет рукой, как дёрнул уголком губ.

Кузя спрыгнул с холодильника и тёрся о колено Алексея:

«Не бойся. Ты не пропадёшь. Ты у нас талантливый».

А Алексей, глядя на серую, пустоватую кухню, вдруг подумал:

Я мог бы так жить. Если бы жизнь повернулась на пару градусов в другую сторону. Если бы не люди, которые вытаскивали меня из бездны.

Алексей выпрямился, и в груди что-то болезненно сжалось. Если бы так сложилась жизнь…

Если бы не Анастасия?

Если бы не семья Авериных, не Артемий…

Столько «если».

И — сколько таких людей он видел на улицах?

Тех, кто ходил, будто извиняясь за своё существование.

Кто сутулился не от ветра, а от того, что жизнь слишком часто просила терпеть.

Сколько тех, кто не выходил из своих квартир неделями?Он никогда не думал, что самым несчастным был он.

Нет.

Стыдно было бы даже предположить.

Он выжил в аварии — в том числе потому, что колдуны живучи.У него была Анастасия — уникальный фамилиар, который обуздал инстинкт, который не сделал с ним того, что делают дивы, потеряв контроль.

Вот, например, Владимир… Алексей знал, чем закончился его недолгий путь фамилиара.

Триста лет назад — совсем молодой див, ещё не умеющий держать зверя внутри.

Юный княжич… горло, пробитое деревом, кровь…

И Владимир, который сделал то, что делают хищники перед лицом неминуемого.

Алексей усмехнулся. И Владимиру с его холодной заботой, должно быть, Алексей напоминает его юного хозяина.

Два дорожно-транспортных происшествия с разницей в триста лет.

Два фамилиара.

Два разных итога.

Алексей вздохнул.

У него есть образование. Работа. Сеть знакомств, на которые многие смотрели бы как на подарок судьбы.

Его здоровье — лучше, чем могло бы быть. Гораздо лучше.

Ему удалось — пусть и с оговорками — выстроить жизнь, о которой многие могли только мечтать.

— Чай мы попьём? — спросил Кузя, уже обернувшийся человеком и натянувший одну из рубашек «из рук в руки» и растянутые домашние брюки, составлявшие теперь основу гардероба Алексея.

***

Голос Императора Пустоши возник в сознании Алексея, когда он уже засыпал, не как вторжение, а как тень собственной мысли — будто кто-то незаметно поставил вторую свечу рядом с его внутренним голосом.

Сначала Алексей даже решил, что сам додумал это.

А потом — понял.

"Это жутковато," — сказал он мысленно. Сдержанно, но честно.

"Где ты?"

«Достаточно близко, чтобы присмотреть за тобой», — ответ прозвучал мягко, почти заботливо, но подспудная мощь сквозила в каждом слове.

Он обернулся к окну.

На голой ветке акации, тянувшейся к стеклу, сидел крупный кот — пушистый, слишком массивный для дворового, с тяжёлым, почти хищным янтарным взглядом.

Когда Алексей распахнул окно, кот без тени страха прыгнул внутрь — мягко, бесшумно. Потянулся, выгнув спину, выпустил когти, чтобы почувствовать подушечки лап на полу. Потом спрятал их.

"Тебе ведь нравятся коты? Милые пушистые котики. Ничего у людей не изменилось со времён Древнего Египта".

Осмотрелся.

И вдруг Алексей понял: Александр действительно никогда не был в человеческой квартире, в обычном человеческом жилище — где пахнет дешёвым стиральным порошком, где на кухне старый чайник, где на полке неровно стоят книги…

Кот медленно прошёлся по комнате, втягивая запахи, поглядывая на тусклый серый свет лампы под потолком.

— "Забавно. Сколько ни жил среди людей — никогда не был… вот в таком. В обычном.

Алексей огляделся".

Однушка, съёмная, аккуратная, скромная, почти горделивая в своей бедности: кухня, прихожая, комната с диваном-кроватью, столом, шкафом и двумя полками, где теснились в основном словари — надо было поддерживать легенду.

— Ну, — устало сказал Алексей, — вот оно. Среднестатистическое человеческое гнездо.

Александр не стал принимать человеческий облик. Он улёгся на край кровати, взглянул на Алексея тем самым взглядом, который одновременно и пугает, и успокаивает.

—" Знаешь," — сказал Александр, — "И всё-таки мир становится лучше".

Алексей кивнул. Просто — кивнул. Спорить было бы смешно.

— С этим не поспоришь.

Кот чуть повернул голову, и янтарь глаз сверкнул мягче.

— "И Анастасия права", — продолжил Александр. — "Нельзя форсировать события. Нельзя ломать время ради удобства. Пусть идёт, как идёт. Медленно, но верно. Она очень мудра, знаешь? Знает столько всего ... Интересного".

Алексей усмехнулся.

— Это мой девиз.

Александр фыркнул — по-кошачьи, снисходительно.

— Ты перенял его у неё, — заметил он. — Ты многое у неё перенял, верно? Твой дар и воспитание Анастасии… Сознательно или нет, но она поставила на тебя — как на посла между людьми и дивами.

— Может быть, — тихо сказал Алексей. — Но я этого не хочу. Я исполняю свою мечту. Я стал колдуном, я стажируюсь…

Он присел на край стула, встретился с ним взглядом. Не первые это были рамки, в которые его пытались втиснуть. И которые он не хотел принимать. Разве недостаточно ему будет простой и честной службы?

— Ты ведь готовился ко встрече со мной, мальчик? — мягко спросил Александр.

Алексей вздохнул. Готовился ли? О да. После всех нелепых слухов о его происхождении, родстве с дивами… конечно готовился.

Выучил эти чёртовы японские стихи, был твёрдо намерен говорить Императору Пустоши «ты», а не «вы» — даже если тот растёр бы его в порошок за подобную фамильярность.

Не считая мимолётной встречи на рождественском балу много лет назад, они больше не пересекались. И тогда Алексей ещё не успел наслушаться академических сплетен.

Про них с Верой сплетничали много. Они оба слишком выделялись. А подростки бывают жестоки.

— Сплетни? — уточнил Александр.

— Вера ведёт им тщательный учёт, — вздохнул Алексей. — Её любимая: в моём повреждённом глазу — алатырь.

Кот вытянулся на покрывале.

— Как интересно.

— Прямо в глазу. Прямо вживлён. И если я взгляну этим глазом на любого дива — тот тут же привяжется ко мне навеки.

Он растёр переносицу.

— А самое прекрасное… я могу вызвать через этот «глаз-Алатырь» любого дива из Пустоши. В любой момент.

— Прелестно, — протянул Александр. — А сплетни о монашках и демонах ещё ходят? В свое время они меня знатно повеселили.

— Ха! Ещё как.

Алексей поморщился. Эту сплетню об Императрице Софье и Императоре Пустоши — и о том, как его «примешивали» туда (основная причина, почему он не проводил каникулы с Анастасией), — он ненавидел больше всего.

— Я хочу, — сказал Александр, вспрыгнув на подоконник, — чтобы ты, когда закончишь это дельце… посетил Пустошь.

— Зачем?

— По моему дворцу бродит некая… сущность. Не див и не человек. Которую я никак не могу обнаружить. Что это? Шпион? Посланник? Безобидная аномалия?

Я хочу знать. И мальчик, человек, воспитанный дивами, может мне пригодиться.

Алексей долго лежал, уставившись в потолок. Тот человек, которого он сейчас изображал, наверняка должен был изучить этот городок вдоль и поперёк.

Каждая трещинка, каждое пятно от прошлых протечек — как дорожная карта жизни, скучной и предсказуемой… до сегодняшнего вечера.

Что-то в словах Александра задело его глубже, чем хотелось бы.

Не угроза. Не просьба. Даже не доверие — у дивов оно редко выражается словами.

Скорее… ожидание.

Он перевернулся на бок, сжал кулаки.

Нет, он не ребёнок, чтобы позволять коту с комплексом бога выбивать его из равновесия. Берегитесь данайцев, даров приносящих, и императора Пустоши — в любой ситуации. С дарами и без них.

Что он знал о своей родословной?

Достаточно. Как и положено дворянину, воспитанному с сознанием: всё в тебе — не только ты сам, но и тени за спиной.

Про фамильяра?

Анастасия явилась в мир дивой первого класса — и сразу попала на службу к Владу Цепешу.

Оставила свой сон в истории, но он вряд ли её особо интересовал. Дивы плохо ориентируются во времени и не особо интересуются всеми этими важными для людей вещами вроде исторического контекста. Сегодня — страшное чудовище на службе грозного колдуна, завтра — горничная у провинциальной дворянки. И то, и другое для них примерно одинаково. Потом передавалась по женской линии.

Среди предков его матери действительно были те, кто понимал дивов. Но мужчин среди них не было.

Алексей был первым колдуном в семье с этим даром. Первым. Это слово всегда звучало как приговор и похвала одновременно.

Он зажмурился.

Нет. Стоп.

Хватит.

Сейчас нельзя уходить в самокопание. Не сегодня.

Он взвалил на себя ответственность — добровольно. Он втянул в это задание прорву людей и дивов. Он сам убеждал руководство, что сможет. Он сам создал план.

И он, чёрт возьми, не имеет права провалить первое же дело, даже если по его подоконнику только что прошёлся Император Пустоши собственной персоной.

— Спать, — сказал он сам себе.

Он перевернулся на другой бок, накрылся одеялом до подбородка.

Завтра будут задачи, отчёты, проверка легенды, внедрение в Чародейский центр.

И всё же…

Отец когда-то подарил ему игрушечный луноход. Здоровский. На батарейках. С манипуляторами, которыми можно было собирать разбросанные на садовой дорожке камни. Алексей лежал и нажимал на кнопки.

— В будущем будет много занятий, Алеша, где нужен разум и умение вовремя нажать на нужные кнопки, — говорила ему Анастасия.

Он когда-то спросил её:

— А есть ли жизнь где-то… ну, в Солнечной системе?

Анаслн Томтасия, помнит, даже не задумалась:

— Нет. В Солнечной системе нигде нет жизни, кроме Земли.

— А вне её? — тогда он не знал слов вроде «экзопланеты», но любопытство в нём пылало.

И он отчётливо видел, как в тот момент её губы дрогнули — едва заметно, но достаточно, чтобы понять: она знает больше.

Ответила же она осторожно — слишком осторожно для существа, которое обычно говорило прямее ножа:

— Здорово будет узнать. Как там… на других планетах, правда?

Он тогда долго думал: почему «здорово будет узнать», если она уже собиралась сказать что-то иное?

Если уже знала?

Потом он слышал обрывки ночного разговора в саду, под его окнами. Тогда он только начал понимать, что люди всегда говорят вслух, а дивы могут говорить мысленно. И именно этот мысленный разговор он подслушал:

— Переключилась с дивов на людей, верно, наставница? — последнее слово мужской голос произнёс одновременно с иронией и уважением.

— Я всегда возлагала надежды на обе стороны.

Раздался шум. Кто-то включил луноход, и он с шуршанием поехал по дороге.

— Не играйся. Батарейка сядет, Алеша расстроится.

— Меня раздражает эта космическая программа, которая тянет кучу ресурсов, я распорядился бы ими по-другому. У людей под рукой, буквально — Пустошь, а они…

— Люди должны мечтать. Мечтать и творить. И ты это знаешь…

— Закончу гайки, и донесёшь на меня?

— Я не верю в пользу тирании.

— Кажется, твой мальчик подслушивает… Забавный ребёнок. Привози его как-нибудь ко мне. Погоняем с ним на луноходах. Цесаревичу в своё время тоже такой подарили, пилотный выпуск, спецзаказ.

И ещё вспомнился отрывок разговора. Больница. Уже после того, как Артемий стал официально опекуном. Анастасия спорила с врачами:

— Мы не можем ставить этот композитный протез тазовой кости. Он проходит только первые испытания. И сочетать его с аппаратом Илизарова… это крайняя мера. Никто ещё так не делал.

Анастасия ответила — тихо, но уверенно, будто описывала уже случившийся факт:

— И всё же это лучший метод, который сможет предложить ваша медицина в ближайшие годы.

Какая «ваша»? Российская? Человеческая? С чьей другой медициной она сравнивала?

— Через год финансирование этого направления могут свернуть. Министерство здравоохранения не знает, что делать с протезированием таза у детей. Мы не знаем, куда повернёт наука.

Финансирование, насколько Алексей знал, не свернули. Эти операции уже почти рутина...