Спешл: История Гастеров

Глава 1. Ярость и бессилие

Март 1907 года. Нижний Ист-Сайд, Нью-Йорк.

Аудитория пустела. Студенты-люди выходили молча, стараясь не смотреть в сторону последней парты у окна, где сидел он.

Вингдингс не двигался. Он сжимал в костяных пальцах дешевую оберточную бумагу, исписанную веерной латынью и формулами. Его проект по термодинамике. Он не спал три ночи, пересчитывая КПД тепловой машины Карно через кинетическую энергию магических частиц. Он чувствовал, как эти формулы пульсируют у него под черепом, как они складываются в идеальную, безупречную картину мира.

«Давай, старик, — билось в черепе Вингдингса. — Смотри. Читай. Я знаю, что ты видишь во мне только монстра из гетто. Но я вижу то, чего не видишь ты. Я вижу, как тепло плавит металл. Мне для этого не нужны твои ртутные термометры, я чувствую это костями. Поставь мне мой балл и признай, что скелет из Нижнего Ист-Сайда утер тебе нос».

Профессор Эллиот не торопился.

Он стоял у кафедры и методично, с раздражающей, почти ритуальной педантичностью протирал руки накрахмаленным белым платком. Его движения были отточены годами практики. Он тер каждый палец отдельно, словно стирал с них невидимую грязь этого места — грязь, которую он ассоциировал с такими, как Вингдингс. Словно брезговал самим воздухом аудитории, в котором витал запах дешевой шерсти, машинного масла и едва уловимый, электрический запах озона.

Вингдингс смотрел на его руки. На золотые часы на цепочке, поблескивающие в свете ламп. На идеально отглаженный воротник. И ждал.

Наконец Эллиот подошел.

Он не взял лист в руки. Он подцепил его за самый край, двумя пальцами, будто это была грязная тряпка, подобранная на улице. Поднес к глазам.

Вингдингс слышал, как шуршит бумага. Слышал, как тикают часы на стене. Он ждал вердикта. Три ночи без сна. Десятки исписанных страниц. Идеальные расчеты.

На лице Эллиота расцвела ледяная, вежливая улыбка. Такая же стерильная, как его платок.

— Поразительная точность, мистер Гастер, — произнес он. Голос звучал мягко, почти доброжелательно. — Для уроженца Нижнего Ист-Сайда.

Вингдингс каменел. Его челюсть сжималась так, что кости скрипели.

«Для уроженца. Для монстра. Для швейника. Он не видит расчетов. Он видит только мой адрес и мою костяную рожу».

— Я следовал вашим указаниям по термодинамике, сэр, — выдавил он. Голос не дрогнул. Он держал спину прямо.

— Полагаю, навыки кроя на швейной фабрике развивают геометрическое мышление, — Эллиот чуть наклонил голову. — Но, боюсь, для публикации в научном журнале ваш слог слишком... нечеловеческий. Заберите. В мире науки ценятся авторы, а не... аномалии.

Он бросил лист на край стола. Бумага заскользила по полировке и едва не упала на пол.

«Аномалии».

Вингдингс медленно протянул руку и забрал измятый лист.

Внутри, где-то под ребрами, там, где пульсировало его магическое ядро, фиолетовый свет вскипел. Вингдингс почувствовал, как энергия наливается тяжестью. Спокойное, холодное свечение начало плавиться, превращаясь в багровую, ядовитую грязь. Она поднималась по позвоночнику, ударяла в череп, заполняла глазницы.

Воздух в аудитории мгновенно отяжелел.

Запах озона стал резким, удушающим, он перебил даже запах мела. Гравитация вокруг Вингдингса сжалась.

На столе Эллиота с сухим, громким хрустом треснула стеклянная чернильница. Тонкая трещина пробежала по стеклу, и на полированную поверхность стола начала медленно просачиваться черная капля.

Эллиот побледнел. Улыбка исчезла с его лица. Он испуганно отступил на шаг, прижимая платок к груди, и его взгляд метнулся к двери.

«Боишься. Правильно. Одно мое движение — и твоя тога окрасится в красный. Я могу раздавить тебя этим воздухом. Я могу превратить твои кости в порошок, и твои золотые часы остановятся навсегда. Но если я тебя придушу, кто заплатит за квартиру в следующую среду? Отец со своими сорванными суставами? Мать, которая не видит иглы? Молчи. Дыши. Ты — Гастер. Держи хребет. Ты не можешь позволить себе ярость. Ярость — это роскошь для богатых».

Вингдингс заставил себя выдохнуть. Багровый туман в его глазницах медленно, неохотно потускнел, возвращаясь к глубокому фиолетовому цвету. Гравитация отпустила стол.

Он выдавил из себя сухой оскал. Это не была улыбка. Это было оскалом зверя, загнанного в угол.

— Благодарю за лекцию, доктор Эллиот, — произнес он. — Ваш урок... незабываем.

Он развернулся и ушел, тяжело стуча ботинками по паркету. Он не оборачивался. Он знал, что Эллиот смотрит ему вслед. И он знал, что этот старик никогда не забудет того, что увидел в его глазах.

Вингдингс вышел на улицу, и мартовский ветер ударил ему в лицо.

Нью-Йорк в 1907 году не пах весной. Он пах мокрой шерстью, гнилой соломой, конским навозом и отчаянием. Под ногами хлюпала каша из талого грязного снега, смешанного с угольной пылью и мусором. Ветер с Гудзона задувал под воротник потертого пальто, пробираясь до самых костей — если бы у Вингдингса были мышцы, они бы уже свело от холода.

Он шел быстро, опустив голову, сжимая в кармане сломанную пополам перьевую ручку и пачку накладных от портовой мафии. Багровый огонь в его зрачках еще не угас. Он тлел где-то на самом дне, как угли в потухшем костре, готовый вспыхнуть от любого резкого слова или косого взгляда. Люди на улице шарахались от него. Монстры обходили стороной. Даже уличные собаки, обычно облаивающие прохожих, замолкали, когда он проходил мимо, и поджимали хвосты.

«Ненавижу этот город, — думал Вингдингс, шагая по Орчард-стрит. — Ненавижу его за то, что он заставляет меня быть тем, кем я не хочу быть. Ненавижу за то, что он видит во мне только монстра. Ненавижу за то, что он прав».

Он свернул за угол, и в этот момент из тени старой кирпичной стены тенемента отделилась фигура.

Вингдингс мгновенно напрягся. Рука в кармане сжала ручку накладных, готовая в любой момент выхватить ее или, если понадобится, ударить. Но он тут же выдохнул, узнав силуэт.

Джианна.

Она стояла, кутаясь в свой шерстяной платок, который промок насквозь от мокрого снега. Вздернутый нос покраснел от холода, темные волосы выбились из-под шляпки, но глаза... ее глаза смотрели на него в упор. Без страха. Без жалости. С той самой дерзкой, упрямой уверенностью, которую он любил в ней больше всего на свете.

«Она здесь. Какого черта ты здесь стоишь, Джианна? Иди домой, согрейся. Не смотри на меня так. Не сейчас, когда у меня под пальто лежат грязные доллары Уэст-Сайда. Не сейчас, когда я чувствую на языке привкус багровой ярости. Только не ты. Только не ты должна видеть меня таким».

Она оттолкнулась от стены и подошла ближе. Ее ботинки хлюпали по грязному снегу.

— Ты выглядишь так, Винни, будто тебя снова лишили Нобелевской премии, — сказала она, и в ее голосе не было ни капли жалости. Только привычная насмешка. — Что этот старый буржуй сказал на этот раз?

Вингдингс остановился. Внутри него все еще кипело. Ему хотелось развернуться и пойти обратно в колледж. Хотелось разнести там все к чертям. Но он стоял здесь, на Орчард-стрит, и смотрел на единственного человека, который не боялся его.

— Он сказал, что у меня нечеловеческий слог, — сухо ответил Вингдингс. Его голос звучал глухо, безжизненно. — Что монстрам место у швейных машин, а не в лабораториях. Что мои формулы — это просто геометрия кроя. Я для него аномалия, Джианна. Не ученый. Не человек. Просто ошибка природы с калькулятором в черепе.

Джианна слушала молча. Ее лицо не изменилось. Она не отвела взгляд.

— Он сказал, что в науке ценятся авторы, а не аномалии, — добавил Вингдингс, и его костяные пальцы в кармане сжались в кулак.

Джианна сделала еще один шаг. Она была совсем близко. Он чувствовал запах ее дешевого мыла и мокрой шерсти. Она протянула руку и без колебаний взяла его за холодную костяную ладонь.

Ее человеческое тепло обожгло его. Оно прошло сквозь кости, сквозь магию, сквозь всю ту багровую грязь, которая кипела внутри него. Вингдингс почувствовал, как его магия — нестабильная, готовая взорваться — начала медленно оседать. Спокойное, чистое фиолетовое свечение вернулось в его глазницы.

— Плевать на него, — тихо сказала Джианна. — Ты вырвешься отсюда. Мы вырвемся. У нас есть мечта, Винни. Ты поедешь в университет, будешь строить свои машины. А я... я поеду с тобой. Мы найдем место, где никому не будет дела до того, что ты скелет, а я — швея. Где не будет нищих тенементов и злых профессоров. Только мы.

Вингдингсу стало больно.

Это была не физическая боль. Это было хуже. Он смотрел в ее глаза, полные надежды, и понимал, что не может разделить эту надежду. Потому что он знал цену. Он знал, что за университет нужно платить. Что за квартиру нужно платить. Что за молоко для Папируса нужно платить. И он платил. Но платил не теми деньгами, которые она могла бы одобрить.

Он не мог вынести этой чистой веры. Он вырвал руку.

— Мечта — это отличный гарнир к супу, Джианна, — сказал он. Голос предательски дрогнул. — Но боюсь, в марте за него просят слишком большую плату. Мой слог, может, и нечеловеческий, но... по крайней мере, у меня есть хребет, чтобы не верить в сказки.

Каламбур вышел горьким. Он прятался за словами, как за щитом. Потому что если бы он не спрятался, он бы рассказал ей правду. А правда была в том, что он — преступник. И что он пойдет на преступление сегодня ночью.

Джианна посмотрела на него. Ее взгляд потеплел, но в нем сквозила та самая грусть, которую он ненавидел. Она все понимала. Она всегда все понимала.

— Ты опять прячешься за свои дурацкие костяные шутки, Гастер, — сказала она. — Пошли домой. Твоя мама варит обед. Кажется, снова из ничего. Может, хоть ты найдешь в этом повод для еще одного каламбура.

Она развернулась и пошла вперед, не оглядываясь. Вингдингс смотрел ей вслед.

«Я исправлю это, Джианна. Я клянусь, я исправлю это. Мы выберемся. Я вытащу нас. Даже если для этого мне придется сжечь этот проклятый город дотла».

Он пошел за ней.

Квартира-паровозик на Ривингтон-стрит встретила их удушающим запахом.

Здесь пахло текстильной пылью, крахмалом, дешевым мылом и прогорклым жиром. Воздух был тяжелым, спертым, словно его жевали и выплевывали сотни раз. По центру комнаты громоздились ящики и рулоны ткани. На кухне Вулкин, старый друг семьи, бесплатно грел своим телом чугунную плиту, чтобы не тратить драгоценный уголь. За швейной машинкой «Зингер», не разгибая спины, сидела мать, Агата. Ее пальцы двигались так быстро, что казались размытыми пятнами. Ее магия — слабая, оранжевая — уходила не на великие дела, а на то, чтобы удерживать этот шаткий быт: пододвинуть таз с теплой водой к уставшим ногам мужа, спрятать окурок сына до того, как его увидит отец.

За грубым деревянным столом у керосиновой лампы сидел Корнелиус Гастер.

Отец яростно, до скрипа натирал свои потемневшие от портового мазута кости содой и мелом. Его суставы издавали сухой, изношенный хруст, от которого у Вингдингса сводило челюсть. Корнелиус тер свои фаланги с таким остервенением, словно пытался стереть не только мазут, но и саму память о том, кем он стал. Вернуть им «честную» белизну, которую он потерял на пирсе.

«Зачем ты это делаешь, отец? — Вингдингс остановился в дверях, чувствуя, как остатки багровой ярости от встречи с Эллиотом снова начинают тлеть. — Кого ты обманываешь? Нью-Йорк не видит твоей белизны. Для них ты просто портовый грузчик. Монстр, который должен освободить место у причала. Ты гниешь там, в этой соленой воде, а мама слепнет здесь, за машинкой. И ты еще смеешь говорить мне о чести?»

— Ты опять не был на мануфактуре, — произнес Корнелиус, не поднимая головы. Его голос был хриплым, с фантомным кашлем, который вырывался из пустых ребер. — Опять твои умные журналы с Орчард-стрит. Кто будет платить за уголь, Вингдингс? Кто заплатит за молоко для Папируса?

Вингдингс прошел вперед и бросил на стол измятый лист термодинамики.

— Я был в колледже. Я учился. Я получил высший балл.

Корнелиус резко швырнул тряпку на стол. Сода взметнулась белым облачком.

— Твои формулы не купят молоко для Папируса! — рявкнул он. — Нам нужно платить за жилье! Лендлорд не принимает латынь, Вингдингс! Он принимает только доллары!

— Я плачу за жилье, отец!

Вингдингс вытащил из внутреннего кармана пальто скомканную пачку криминальных долларов и швырнул их на стол. Купюры веером разлетелись по грязной скатерти, перекрывая лист с формулами.

— Эти деньги не растут на деревьях Уэст-Сайда! — его голос сорвался на крик, в котором было слишком много боли. — Пока ты гнешь спину за копейки, эти купюры удерживают нас в этой коробке! Или ты думаешь, я делаю это ради удовольствия?!

Корнелиус замолчал.

Он смотрел на деньги. На эти грязные, скомканные купюры. И Вингдингс вдруг увидел, как что-то в его глазах сломалось. Это была не злость. Это была глубокая, раненая боль. Боль сломленного мужчины, который больше не может прокормить свою семью. Боль отца, который видит, как его сын лезет в петлю, чтобы спасти их.

Корнелиус медленно поднял руку. Он не взял деньги. Он сжал свои потемневшие кости так, что они хрустнули.

— Я помню, как ты приходил домой с запахом пороха, — сказал он тихо, и его голос дрожал. — Тебе было четырнадцать. Ты сказал, что нашел работу в порту. Я знал. Я всегда знал. И я молчал, Вингдингс, потому что мы голодали. Потому что я не мог дать тебе ничего, кроме этой сырой комнаты.

Вингдингс смотрел на него. Багровая ярость снова поднималась из глубины, обжигая горло.

— Но эта скользкая дорога доведет тебя до электрического стула, — продолжил Корнелиус, и его голос окреп, наполняясь старой, горькой злостью. — Ты позоришь наше имя! Ты позоришь меня! Я всю жизнь работал честно, чтобы ты мог ходить с высоко поднятой головой, а ты... ты стал тем, от кого мы бежали!

— Позорю?!

Вингдингс вскипел.

Красная магия вырвалась наружу, не подчиняясь контролю. Воздух в комнате сжался. Тяжелая, удушающая гравитация придавила скатерть к столу, заставив тарелки жалобно звякнуть. Чернильница, стоявшая на краю стола, с сухим треском лопнула. Чернила брызнули на белую скатерть, расползаясь огромной черной кляксой.

— Моя мафия кормит эту семью! — заорал Вингдингс, и его глазницы полыхнули алым. — Твои честные доки убивают тебя, мать не видит иглы, а у Санса и Папируса нет будущего, кроме этой швейной машинки! Или ты хочешь, чтобы они тоже пошли разгружать корабли за центы, как ты?! Чтобы они сдохли от чахотки в этом подвале?!

Корнелиус вскочил. Его суставы хрустнули. Он смотрел на сына с ужасом и яростью, и в его пустых глазницах отражалось багровое пламя.

— Не смей! — закричал он. — Не смей говорить о них! Ты не имеешь права...

— ХВАТИТ!

Голос матери прозвучал тихо, но с такой силой, что воздух в комнате мгновенно замер.

Агата стояла на пороге кухни с кастрюлей в руках. Ее лицо было серым от текстильной пыли, а глаза — уставшими и глубокими. Она смотрела на них обоих с такой болью, что Вингдингс мгновенно устыдился.

— Оба, — сказала она. — Воздух и так тяжелый. Дышать нечем.

Вингдингс судорожно выдохнул, отпуская красное поле. Гравитация исчезла так же внезапно, как и появилась. Воздух стал легче, но тишина, повисшая в комнате, была тяжелее любого сжатия.

Корнелиус тяжело хрустя суставами, встал из-за стола. Он посмотрел на сына — долгим, тяжелым взглядом, в котором смешались гнев, страх и бессилие. А потом молча вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.

Вингдингс стоял у стола, тяжело дыша. Его зрачки все еще тлели багровым. Он смотрел на чернильную кляксу на скатерти, на разбросанные деньги, на свои руки. И чувствовал, как внутри него что-то ломается.

«Я не хотел этого. Я не хотел кричать. Я не хотел, чтобы это вырвалось. Я — Гастер. Я должен держать спину. Держать хребет. Но как держать его, если я вижу, как они гниют здесь?»

И тут из темноты спальни без окон вышел Санс.

Он появился на пороге спальни без окон, как маленькая тень.

Он был в потрепанной рубашке, которая стала ему мала еще в прошлом году, и в штанах, зашитых в трех местах грубыми нитками. Его кости казались слишком худыми даже для скелета. Он провел весь день, помогая матери с рулонами ткани, и усталость въелась в его осанку. Но в пустых глазницах горела та самая хитрая, ленивая ухмылка, которая всегда появлялась, когда он пытался разрядить обстановку.

Он прошел мимо застывшей Агаты, мимо тяжело дышавшего Вингдингса, и остановился у стола. Опустил взгляд на чернильную кляксу, расползшуюся по белой скатерти, как зловещее предзнаменование. Потом окунул в нее палец и поднял руку, демонстрируя старшему брату испачканную черной жижей костяшку.

— Эй, Винг, — сказал Санс, и его голос прозвучал на удивление спокойно. — Ты пытался приготовить чернильный суп по рецепту профессора? Или просто решил, что маме нужна скатерть с более... глубоким подтекстом?

Вингдингс замер.

Багровый огонь в его глазницах, который только что полыхал яростью, мгновенно потух. Он почувствовал, как тяжелая, удушающая магия отступает, сменяясь знакомой, усталой фиолетовой мягкостью. Он посмотрел на брата, на его испачканный палец, на его дурацкую ухмылку, и хрипло, тихо рассмеялся. Смех вышел горьким, но это было лучше, чем крик.

— Что-то вроде того, Санс, — ответил он. — Я решил, что старая пуританская белизна этой скатерти слишком скучна для нашей квартиры. Ей не хватало... художественного беспорядка.

Санс подмигнул. Он слизал крошку хлеба с фаланги и посмотрел на разбросанные по столу доллары.

— А это ты тоже для искусства принес? — спросил он. — Или просто решил, что у нас слишком много свободного места на столе?

Вингдингс покачал головой. Он начал собирать купюры, складывая их обратно в аккуратную пачку. Его пальцы все еще слегка дрожали.

— Свободного места у нас никогда не было, Санс, — сказал он. — Просто иногда мне кажется, что если я зашвырну эти бумажки в лицо Эллиоту, они будут значить больше, чем мои формулы.

Мать тихо вздохнула. Агата подошла к столу, поставила кастрюлю и медленно опустилась на стул. Ее руки, покрытые мозолями и шрамами от игл, легли на колени.

— Ты не должен был кричать на отца, Вингдингс, — сказала она тихо, но без осуждения. — Он боится. Он боится за тебя. Он видит, как ты уходишь ночью в порт, и думает, что в один день ты просто не вернешься.

— Я знаю, — Вингдингс посмотрел на закрытую дверь, за которой скрылся Корнелиус. — Я знаю, что он боится. Но я не могу просто сидеть и смотреть, как вы гниете в этой комнате, мама.

Агата подняла на него свои уставшие, глубокие глаза. В них было столько мудрости и боли, что Вингдингс почувствовал, как его сердце сжимается.

— Ты уже помогаешь, Винни, — сказала она. — Ты приносишь деньги. Ты заботишься о братьях. Но не потеряй себя в этом, слышишь? Твоя магия горит слишком ярко. Если ты будешь злиться, она сожжет тебя изнутри. И тогда никакие деньги не спасут эту семью.

Вингдингс подошел к ней и опустился на колени рядом с ее стулом. Он взял ее иссохшие, потрескавшиеся руки в свои.

— Я не потеряю себя, — сказал он тихо. — Я обещаю.

Он лгал. Он уже чувствовал, как теряет себя. Но он не мог сказать ей правду.

Санс, который все это время молчал, отошел к ящику в углу и лениво сел на него. Его магия — еще слабая, голубая, но с отчетливыми фиолетовыми искорками, копирующими ауру брата — на долю секунды вспыхнула, когда он попытался левитировать тяжелый чугунный утюг. Утюг с грохотом упал на пол.

— Черт, — пробормотал Санс. — Я думал, что после твоих вспышек у меня получится лучше.

Вингдингс посмотрел на него. На своего младшего брата, который копировал его во всем, даже в магии. Который смотрел на него с таким доверием, что это было почти невыносимо.

— Получится, — сказал Вингдингс. — Но не сегодня. Сегодня ты отдыхай.

Он поднялся с колен и подошел к столу. На нем все еще лежал измятый лист с его термодинамикой. И рядом — накладные от портовых банд, которые он принес с собой.

Вингдингс взял перо. Обмакнул его в чернильницу — не ту, что разбилась, а запасную, старую. И начал делать домашнее задание.

Его мысли текли холодно и четко. Мир людей не получит ученого. Эллиот и ему подобные позаботились об этом. Они никогда не признают его равным. Но это ничего. Это даже к лучшему.

Он станет тем, кого они будут бояться. Он создаст свою собственную науку. Науку силы. Он защитит эту чернильную скатерть, эту тесную комнату, эту семью.

Он подписал накладную.

— Санс, — сказал он, не поднимая головы от бумаг. — Завтра мы пойдем с тобой к берегу. Я покажу тебе, как работают грузовые краны.

Санс просиял. Усталость слетела с него, как шелуха.

— Правда? — он подскочил с ящика. — А это долго?

— Нет, — Вингдингс подул на чернила. — Не долго. Нам нужно просто... забрать свой вес.

Он посмотрел на спящего на кровати шестилетнего Папируса. Малыш улыбался во сне. Ему снилось что-то хорошее. Что-то, чего у них никогда не было.

«Я сделаю так, чтобы твои сны стали реальностью, Папс, — подумал Вингдингс. — Даже если мне придется стать чудовищем. Даже если мне придется гореть в этом аду. Я вытащу вас отсюда».

Мать тихо вздохнула и снова села за машинку. Санс вернулся на свой ящик. А Вингдингс остался у стола, глядя на чернильную кляксу, которая медленно расползалась по белой скатерти.

Весна 1907 года. Мартовский излом.

Он еще не знал, что это начало его пути. Он еще не знал, что через двадцать лет он будет стоять во главе могущественного синдиката, что его имя будут произносить с ужасом и уважением. Он просто сидел в тесной квартире на Ривингтон-стрит, делал домашнее задание и слушал, как его младший брат пытается левитировать утюг.

И в этом было что-то очень правильное.

Глава 2. Азарт и страх

В тенементе на Ривингтон-стрит было темно, хоть глаз выколи.

Воздух в комнате-паровозике застыл, тяжелый от запаха крахмала, текстильной пыли и старого дерева. Санс лежал на жестком тюке сукна в углу, затаив дыхание. Он не спал. Он вообще не собирался спать сегодня. Под ним шуршала грубая ткань, и он чувствовал каждую жесткую складку сквозь свою тонкую рубашку.

В комнате было тихо, если не считать мерного сопения. В другом углу, на продавленной кровати, спал шестилетний Папирус. Маленькие ребра младшего брата тускло светились в темноте мягким, теплым светом, как дешевый ночник, работающий на остатках детской магии. Этот свет едва разгонял мрак, но Сансу этого хватало.

Он сквозь полуприкрытые глазницы смотрел на старшего брата.

Вингдингс стоял у двери, спиной к комнате. Он двигался бесшумно, словно его кости были сделаны не из твердого кальция, а из тени. На нем было то самое длинное пальто, которое он никогда не снимал на улице, и шляпа, надвинутая на самые глазницы. Санс смотрел, как брат застегивает пуговицы одну за другой, как проверяет, на месте ли скомканные бумаги во внутреннем кармане.

«Он выглядит как настоящий гангстер, — билось в голове Санса. — Как те крутые парни с фотографий в газетах, которые продают на Бродвее. У них еще такие же шляпы и сигары. Винг не курит сигары, но шляпа у него точно такая же. И пальто. Оно такое длинное, что почти касается пола, а шляпа сидит так круто, что я почти не вижу его шрамов. Я хочу такое же пальто, когда вырасту. Обязательно. И такую же шляпу».

Санс ждал.

Он знал, что Вингдингс уйдет. Он всегда уходил по ночам. Но сегодня все было иначе. Сегодня Санс собирался пойти с ним. Он сам решил. И он знал, что Винг не прогонит его. Наверное.

Вингдингс обернулся к двери, собираясь уходить. И в этот момент Санс резко сел на тюке.

Он не стал ждать, пока брат его заметит. Он просто подмигнул. Заговорщически. Нагло.

Вингдингс замер. Его фиолетовые зрачки на мгновение вспыхнули в темноте, выхватив из мрака лицо Санса. Он не сказал ни слова. Только дернул головой, приказывая следовать за ним.

Санс соскользнул с тюка, натянул свою куртку — короткую, зашитую в двух местах, — и бесшумно, как маленькая тень, скользнул за братом. Они вышли через черную дверь тенемента, оставив позади спящих родителей и мерное сопение Папируса.

Мартовская ночь ударила в лицо ледяным ветром. Санс поежился, но не отстал. Он семенил рядом с Вингдингсом, пытаясь растягивать шаги, чтобы поспевать за его длинными ногами.

«Я иду с Вингом. Сам. Без Папса. Папс еще слишком мелкий, он умеет только лоскуты перебирать, а я — я уже ночной помощник. Винг доверяет мне. Он берет меня с собой. Значит, я уже не ребенок. Значит, я справлюсь. Наверное. Я справлюсь. Я буду лучшим ночным помощником, которого он когда-либо видел».

Они шли через лабиринт узких улочек Нижнего Ист-Сайда. Мимо тенементов, где в окнах не горел свет. Мимо грязных переулков, где копошились крысы. Санс пытался копировать походку Вингдингса — засунул руки глубоко в карманы, чуть ссутулил плечи и попытался нахмурить несуществующие брови.

«Винг всегда так ходит. Он смотрит прямо перед собой, будто ему плевать на весь мир. Будто он уже все решил. Я тоже так хочу. Я тоже так буду».

— Эй, Винг, — прошептал Санс, когда они свернули в темный переулок. — А мы далеко?

Вингдингс не обернулся. Его длинные ноги несли его вперед так быстро, что Сансу приходилось почти бежать.

— Молчи, Санс, — отрезал он. Его голос звучал холодно и отрывисто, как удары молотка по железу. — Смотри под ноги.

Санс надулся, но послушно замолчал, уставившись на грязный, мокрый асфальт под ногами.

Однако молчание давило на него. Внутри все так и прыгало от восторга. Он чувствовал себя взрослым. Он чувствовал себя особенным. И он просто не мог держать это в себе.

— Ну а если копы нас поймают, — снова начал Санс, семеня рядом, — мы скажем, что мы... просто лунатики? Ну, костяные лунатики? Мы же не можем просто так идти по улице в такое время. Мы скажем, что мы гуляем во сне. Копы же не арестуют лунатиков, правда, Винг?

Вингдингс резко остановился. Санс едва не врезался в его длинное пальто.

Старший брат медленно обернулся. В тусклом свете далекого уличного фонаря его шрамы казались глубже, а пустые глазницы — чернее ночи.

— Если наступишь на гнилую доску в порту, — произнес Вингдингс тихо, но с такой сталью в голосе, что Санс мгновенно замолчал. — Ты вернешься домой. Сам. Один. И я не буду за тобой возвращаться. Ты меня понял?

Санс сглотнул. Восторг внутри немного поутих, уступив место здоровому страху.

— Понял, — выдавил он.

— Хорошо, — Вингдингс отвернулся и продолжил путь.

Санс пошел следом, но теперь он смотрел под ноги гораздо внимательнее. Он не хотел возвращаться домой. Он хотел доказать, что он не просто маленький мальчик, который умеет только перебирать лоскуты. Он хотел быть тенью своего брата. Его правой рукой.

Впереди, сквозь туман, уже начали проступать огромные силуэты портовых кранов.

Доки Уэст-Сайда казались одиннадцатилетнему Сансу огромным, сказочным лабиринтом.

Мокрый мартовский туман стелился по деревянному настилу, скрывая ноги и превращая мир в серую, зыбкую пелену. Гигантские тени портовых кранов возвышались над головой, выглядя как заснувшие динозавры с длинными железными шеями, которые тянулись к черному небу. Черная, ледяная вода Гудзона глухо плескалась о сваи, и этот ритмичный, тяжелый звук эхом отдавался в пустых складах. Воздух пах мазутом, гниющей солью и сыростью.

Санс не замечал опасности. Он вообще не думал о том, что в этом порту по ночам можно получить пулю в лоб или схлопотать нож под ребра. Для него это было идеальное место для пряток.

Его кости слегка похрустывали от холода, но он слишком гордился своей ролью, чтобы обращать на это внимание. Он семенил рядом с Вингдингсом, старательно копируя его походку. Засовывал руки глубоко в карманы потертой куртки, чуть ссутулил плечи и изо всех сил пытался хмурить несуществующие брови.

«Руки в карманы. Плечи чуть вперед. И смотреть прямо перед собой, будто мне плевать на весь мир, — мысленно повторял Санс, глядя на широкую спину брата. — Вот так. Я выгляжу как настоящий ночной помощник. Как правая рука. Винг сейчас наверняка мной гордится. Ну, насколько он вообще может гордиться, учитывая, что его лицо всегда похоже на каменную маску. Но он взял меня. Он доверил мне это. Значит, я справлюсь».

Они остановились за штабелем огромных деревянных ящиков, которые пахли смолой и машинным маслом.

Вингдингс присел на корточки, жестом приказав Сансу сделать то же самое. Мальчик послушно нырнул в тень, чувствуя, как под коленями хлюпает грязная жижа, пропитавшая его штаны насквозь. Он поморщился, но не издал ни звука.

Старший брат вытащил из кармана сложенную накладную. Тусклый свет далекого фонаря выхватил из темноты цифры и непонятные печати. Вингдингс был сосредоточен. Санс видел, как внутри него, под ребрами, едва заметно пульсирует фиолетовое свечение. Оно было ровным и холодным, как сама ночь.

— Смотри, — прошептал Вингдингс, и его голос в ночной тишине прозвучал отрывисто. Он кивнул в сторону пирса. — Видишь человека с фонарем?

Санс прищурился. Метрах в тридцати от них, у самого края причала, медленно прохаживался человек в форме. Луч его фонаря лениво разрезал туман, выхватывая мокрые доски, ржавые бочки и пустые клети.

— Это охрана, — продолжил Вингдингс, не сводя с него взгляда. — Он обходит пирс по периметру. Раз в десять минут. Нам нужно забрать маленькую коробку с медными деталями. Она лежит вон там, у синего контейнера. — Он указал костяным пальцем в темноту. — У нас есть окно. Три минуты, пока он не вернется. Три минуты, Санс. Ни секундой больше.

Санс кивнул, чувствуя, как от адреналина у него начинают гореть глазницы. Он сжал кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах. Он чувствовал себя героем из тех приключенческих романов, которые иногда читал Вингдингс.

— Я готов, Винг, — прошептал он. — Правда. Я справлюсь.

Вингдингс внимательно посмотрел на него. В его пустых глазницах тускло пульсировал фиолетовый свет. Он изучал Санса несколько секунд, словно взвешивал на невидимых весах, готов ли младший брат к этому шагу.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Твой выход. Действуй. Мягко. Как я учил.

Санс сделал глубокий вдох.

«Мягко. Как он учил. Поднять коробку, прижать к груди и нести. Тихо. Никакого шума. Я справлюсь. Я не подведу его».

Он вышел из тени.

Он чувствовал, как сердце бьется где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в пустых ребрах. Под ногами хлюпали мокрые доски, и каждый шаг казался оглушительно громким, хотя он старался ступать мягко, как учил Вингдингс.

«Три минуты. У меня три минуты. Я должен быть быстрым. И тихим. И не подвести его».

Он дошел до синего контейнера. Деревянная коробка стояла у самого его края, обитая металлическими полосами. Она была не очень большой, но выглядела тяжелой. Санс сжал пальцы, сосредотачиваясь на своей магии.

Он безумно хотел впечатлить брата. Он хотел, чтобы Вингдингс посмотрел на него и сказал: «Отличная работа». Он хотел быть таким же сильным и бесстрашным. Он вспомнил, как вчера дома, во время ссоры с отцом, Вингдингс яростно кричал, и из его глазниц вырывался багровый огонь. Вспомнил, как тяжелел воздух и как треснула чернильница.

Санс подумал о той злости и силе. И его детская магия, вместо того чтобы быть спокойной и послушной, внезапно вспыхнула яростным, неуправляемым багрово-красным цветом.

Она полностью скопировала этот разрушительный «дефектный» оттенок старшего брата.

Красные искры с треском полетели от его костяных пальцев. Воздух вокруг него загустел, стал горячим.

Коробка не просто поднялась в воздух — она дернулась, закрутилась, как безумная. Санс почувствовал, как эта злая, слишком горячая энергия выходит из-под контроля. Он попытался ее схватить, удержать, но она была слишком сильной.

Коробка с глухим, страшным грохотом упала обратно на деревянный настил пирса.

Звук разнесся по всему порту.

Луч человеческого фонаря мгновенно разрезал туман, выхватывая Санса из темноты.

— Эй! — закричал охранник. — Стой! Кто там?

Раздался щелчок затвора.

Санс не успел даже испугаться. Он просто замер, глядя на приближающийся свет, и в его голове пронеслась одна мысль: «Ой. Винг меня убьет».

Вингдингс среагировал быстрее. Его фиолетовое поле гравитации в одну секунду сжало воздух вокруг них. Звук выстрелов стал глухим, словно под водой. Коробку прижало к земле, чтобы она не гремела. А самого Санса что-то жестко ухватило за шиворот и с силой утащило обратно в тень между контейнерами.

Пули чиркнули по железным бортам позади них, высекая искры.

Они бежали в темноту. Санс не помнил, как оказался в глухом, грязном углу за складами. Он просто стоял на коленях на мокрой земле, тяжело, загнанно дыша. Его кости дрожали. Магия еще тлела в пальцах, оставляя после себя горький привкус.

Вингдингс держал его за плечи. Его зрачки полыхали диким, багрово-красным огнем от адреналина и злости. Магия старшего брата пахла озоном, и этот запах был таким сильным, что у Санса закладывало носовые пазухи.

— Ты копируешь мою ярость, Санс! — зашипел он, и его голос вибрировал от сдерживаемой силы. — Какого черта?! Я говорил тебе — красный цвет это дефект! Это слабость, которая ломает контроль! Если ты будешь черпать силу из моей злости, этот огонь сожжет твои кости! Ты меня понял?!

Санс посмотрел на свои ладони. На них еще тлели багровые искорки.

Он не испугался. Ему не было больно. Для него эта магия была естественной, как дыхание. Она была частью его.

Он поднял голову и ухмыльнулся во весь череп, пытаясь разрядить обстановку своим детским каламбуром.

— Бро, расслабься, — сказал он, хотя голос все еще дрожал. — Зато коробка... определенно «зажгла» этой ночью. Да ладно тебе, Винг, никто же не умер. Мы просто... провели калибровку веса.

Вингдингс смотрел на эту наглую, любящую его мальчишескую ухмылку. Его багровая ярость начала медленно таять.

И в этот момент в пустых глазницах одиннадцатилетнего Санса, прямо поверх багрового отсвета, на долю секунды проскочил чистый, мягкий светло-синий всполох.

Санс даже не обратил на это внимания. Для него это был естественный внутренний баланс — его собственный росток магии, который интуитивно включился, чтобы погасить и сдержать багровый хаос брата.

Вингдингс застыл. Он увидел этот синий блик. Его фиолетовая аура выровнялась.

Он устало опустил руки и дал Сансу легкий щелчок по лбу.

— Идем домой, калибратор, — сказал он тихо. — Мама, небось, уже проснулась. И если она увидит копоть на твоем блейзере, никакие каламбуры тебя не спасут.

Санс поднялся с земли, отряхивая колени. Он все еще улыбался.

Они пошли обратно через доки, деля этот красный и синий секрет на двоих.

Обратная дорога через лабиринт Уэст-Сайда прошла в глухом, тяжелом молчании.

Туман, казалось, стал еще гуще, а холод — еще злее. Санс семенил рядом с Вингдингсом, стараясь не отставать, но теперь он не пытался копировать его походку. Он просто шел, опустив голову, чувствуя, как в его костях все еще гудит остаточная магия. Багровые искры погасли, но внутри осталось странное, теплое чувство.

«Он не убил меня, — думал Санс, украдкой поглядывая на брата. — Он кричал. Он злился. Но он не прогнал меня. И он сказал, что красный цвет — это дефект. Слабость. Но почему тогда мне так легко? Почему мне не больно?»

Вингдингс шел впереди, и его спина была прямой, как всегда. Но Санс видел, как его плечи чуть опущены, а длинные костяные пальцы, сжимавшие край пальто, слегка подрагивают. Он устал. Он всегда уставал после того, как магия вырывалась из-под контроля.

Они вошли в тенемент через черную дверь. Петли предательски скрипнули, и Санс замер, ожидая, что сейчас из комнаты выйдет отец с ремнем или мать с усталым вздохом. Но в квартире было тихо. Только мерное сопение Папируса в углу нарушало тишину. Родители, слава богу, спали.

Вингдингс снял пальто, повесил его на гвоздь у двери и прошел к столу. Он сел на стул, ссутулился, положил локти на стол и устало потер лицо ладонями.

Санс остался стоять у двери. Он не знал, что делать. Подойти? Извиниться? Сказать что-то, чтобы разрядить обстановку?

— Санс, — позвал Вингдингс, не поднимая головы.

Мальчик вздрогнул и подошел ближе.

— Да, Винг?

Вингдингс опустил руки. Его глазницы все еще тлели слабым фиолетовым светом, но багрового огня в них больше не было. Он выглядел измученным.

— Садись, — сказал он, кивнув на ящик напротив.

Санс послушно сел, чувствуя, как от холода у него начинают стучать зубы.

Вингдингс смотрел на него долгим взглядом.

— Я не хотел кричать, — сказал он наконец. — Но ты должен понять, Санс. Магия — это не игрушка. Особенно наша. Фиолетовый цвет — это гравитация. Это контроль. Это способность удерживать вес, прижимать к земле, строить. А красный... — он замолчал, подбирая слова. — Красный — это ярость. Это разрушение. Это то, что вырывается, когда ты теряешь контроль. Когда я злюсь, я могу сломать все вокруг. И ты копируешь это.

— Но я не сломал коробку, — тихо сказал Санс.

— Ты уронил ее, — ответил Вингдингс. — И если бы охрана была быстрее, ты мог бы получить пулю в череп.

Санс опустил голову.

— Я хотел быть как ты, — пробормотал он. — Я хотел быть сильным. Я думал, если я буду злиться, как ты, я тоже стану... сильным.

Вингдингс молчал. Потом он протянул руку и положил ее на плечо Санса. Его костяные пальцы были холодными, но в них было что-то теплое.

— Ты и так сильный, — сказал он. — Ты мой брат. Ты умеешь видеть вещи, которые я не вижу. Ты умеешь шутить, когда мне хочется все разнести. Ты держишь меня на земле.

Санс поднял на него глаза.

— Правда?

— Правда, — Вингдингс чуть улыбнулся — уголком рта, едва заметно. — Ты — мой синий всполох, Санс. Тот, который гасит мой красный огонь. Не пытайся быть как я. Будь собой.

Санс смотрел на брата, и внутри него что-то теплое и горькое сжимало горло.

— Ладно, — сказал он. — Буду собой. Но пальто я все равно такое хочу.

Вингдингс тихо рассмеялся. Он поднялся со стула, подошел к кровати и стянул с нее старое одеяло.

— Идем, — сказал он. — Ложись. Завтра будет тяжелый день.

Санс забрался на тюк сукна, укрылся одеялом, и Вингдингс сел рядом, спиной к нему, глядя в темноту.

— Винг? — тихо позвал Санс.

— М?

— А мятные леденцы завтра будут?

Вингдингс помолчал.

— Будут, — сказал он. — Пять штук.

Санс закрыл глаза и улыбнулся.

Он не знал, что ждет их впереди. Он не знал, что через двадцать лет его брат станет главой самого могущественного синдиката в Нью-Йорке, а он сам научится перемещаться сквозь пространство. Он просто спал, укрытый старым одеялом, рядом с братом, и ему снились мятные леденцы.

Багровая искра в его душе погасла, уступив место мягкому синему свету.

Глава 3. Обида и выбор

Сумерки на Орчард-стрит пахли гнилой капустой и мокрой шерстью.

Санс сидел на перевернутом деревянном ящике из-под рыбы, в глубокой тени за кондитерской миссис Кохан. Ящик был сырым, от него разило тухлой селедкой, но Санс уже привык. Он вообще привык ко многому за свои одиннадцать лет. Он жевал кусок сушеной груши, которую стащил у уличного торговца, и болтал ногами в воздухе, чувствуя себя на удивление уютно.

В кармане его куртки лежали честно заработанные центы. Ну, как честно заработанные. Он помог мистеру Вулкину донести рулон ткани до мастерской, и тот дал ему монетку. Вингдингс, конечно, не одобрил бы, если бы узнал, что он тратит время на такую ерунду, но Сансу было плевать. Он считал, что имеет право на небольшие радости.

Его взгляд скользнул по улице и остановился на Вингдингсе.

Старший брат стоял у кирпичной стены, высокий, мрачный, в своем длинном пальто. Надвинутая на глаза шляпа скрывала шрамы. Он выглядел как статуя, высеченная из черного камня. Санс перестал жевать и навострил уши.

К Вингдингсу подошел портовый посредник — невысокий человек с крысиным лицом и в грязном клетчатом пиджаке. Они не сказали друг другу ни слова. Просто посредник быстро, как фокусник, выудил из-за пазухи толстый конверт и передал его Вингдингсу. Вингдингс так же молча спрятал конверт во внутренний карман пальто. Посредник кивнул и растворился в сумерках, словно его и не было.

«О, Винг забрал деньги. Значит, завтра мы точно купим мятные леденцы. И может быть, даже мясо для супа. Ну, или хотя бы картошку. Так, стоп», — мысль Санса резко оборвалась.

Он заметил движение в переулке.

Из-за угла, от самого пятого пирса, скользнула тень. Платок. Шерстяной. Санс прищурился.

«Джианна. Серьезно? Она что, шла за нами от самого порта? Ну началось. Взрослые и их глупые секреты. Зачем Винг вообще с ней общается? У неё же даже костей не видно, один сплошной платок и эти её огромные черные глаза, от которых у меня всегда ощущение, что она сейчас заберет мой хлеб».

Санс вжался в тень за ящиком, перестав жевать. Он видел, как Джианна вышла на свет тусклого газового рожка.

Она куталась в свой промокший насквозь шерстяной платок. Ее гладкие, жесткие черные волосы были стянуты на затылке в тугой, строгий хвост. Вингдингс говорил, что этот хвост забавно дергается, когда она злится, но Санс не видел в этом ничего забавного. Он видел только очень упрямую девчонку, которая вечно совала свой нос куда не следует.

Вингдингс обернулся.

Санс видел, как в пустых глазницах брата фиолетовый свет мгновенно вскипел. Воздух вокруг него потемнел, наливаясь тяжелой, багровой грязью.

«Ого. Винг разозлился. По-настоящему разозлился. Сейчас чернила потекут. Или воздух станет тяжелым, как тогда в тенементе. Ох, сейчас будет шоу. Надо будет потом спросить у него, что это за магия. Ну, если он не прибьет меня за то, что я это видел», — Санс поудобнее устроился на ящике, готовясь наблюдать за их перепалкой.

Они стояли друг напротив друга под тусклым газовым рожком, и воздух между ними буквально потрескивал от напряжения.

Санс перестал жевать грушу. Он смотрел на Джианну, и в его детской голове проносились мысли, быстрые и циничные.

«Ну и чего она встала как статуя? Стоит, сверлит его своими черными глазищами. Думает, что если она промокла под дождем и так трагично кутается в платок, то Винг сейчас упадет к ее ногам? Ага, размечталась. Винг вообще не умеет падать к чьим-то ногам. Он умеет только стоять, как каменная глыба, и смотреть так, будто ты его смертельный враг. Вот, кстати, он уже включает этот свой взгляд. Сейчас начнется».

Джианна сделала шаг вперед. Ее хвост на затылке резко дернулся, выдавая раздражение. Она не стала разыгрывать из себя леди. Она вообще никогда не играла в эти игры. Санс знал это. Он видел ее много раз. Она всегда говорила с Вингдингсом прямо, без обиняков, как с равным. И иногда Сансу казалось, что именно это бесит его брата больше всего.

— И как давно ты работаешь детективом, Джианна? — голос Вингдингса прозвучал глухо, с шипением озона. Его зрачки горели багровым, и даже Санс, сидящий в двадцати шагах от них, чувствовал, как воздух вокруг становится тяжелее. — Приятно было мокнуть в порту, высматривая, как скелет пачкает руки?

Джианна не отступила. Она никогда не отступала. Ее черные глаза сузились, и она шагнула еще ближе, так, что между ними осталось не больше двух футов.

— Я искала своего Винни, — сказала она. Голос у нее был низкий, спокойный, но в нем звенела сталь. — Того, который читал мне Цицерона и мечтал о колледже. Того, кто говорил, что мы выберемся отсюда. А нашла ночного вора. — Она сделала паузу, и ее взгляд стал тяжелым. — Так вот откуда эти деньги, Гастер? Ты работаешь на банды?

Санс приподнял бровь. Ну, точнее, попытался приподнять, но у него не было бровей, так что он просто чуть наклонил череп.

«Ого. Она прямо в лоб спросила. Смелая. Безрассудная. Сейчас Винг взорвется. Он ненавидит, когда его загоняют в угол. Особенно когда это делает она. Потому что она — его слабость. А Винг ненавидит свои слабости больше всего на свете».

Вингдингс оскалился. Это был не каламбур, не шутка. Это была чистая, багровая ярость.

— Честным трудом в Нижнем Ист-Сайде отца парализовало, Джианна! — рявкнул он, и его голос эхом отразился от кирпичных стен переулка. — Мой отец честный — и он стирает кости содой до дыр, пытаясь вернуть им белизну, которую они никогда уже не обретут! Если бы я не пошел к ним в четырнадцать, Папирус бы сейчас гнил без молока! Санс бы не умел читать! А мама бы ослепла за этой чертовой швейной машинкой!

Он выдохнул, и облачко пара вырвалось из его рта, хотя скелеты не дышат.

— Да, это грязные деньги, — продолжил он, и в его голосе была горечь. — Но они настоящие. На них покупается твой уголь, Джианна! На них покупается суп для моей семьи!

Джианна слушала его. Ее лицо было бледным, но она не отступила.

— А ты не думал, что я могла бы помочь? — спросила она тихо.

— Помочь? — Вингдингс горько усмехнулся. — Ты работаешь на фабрике за гроши. У тебя нет ничего, кроме этих твоих идей о справедливости. Что ты можешь мне дать?

Санс видел, как Джианна вздрогнула. Ее хвост дернулся сильнее.

«Ох, Винг. Ты идиот. Ты сейчас бьешь по самому больному. Она же не про деньги. Она про то, что ты ей не доверяешь. Она хочет быть с тобой, а ты отталкиваешь ее. Ну и дурак. Хотя... может, оно и к лучшему. Девчонки — это сплошные проблемы. Особенно такие упрямые, как эта».

Джианна сделала еще один шаг вперед. Она протянула свою теплую человеческую руку, пытаясь коснуться его костяной ладони. Санс знал этот жест. Он видел его раньше. Когда она касалась его, багровый огонь в глазах Вингдингса всегда тух. Ее тепло работало лучше любой магии.

Но в этот раз всё по-другому.

Вингдингс резко, со свистом вырвал руку. Он отступил на шаг назад, и в его глазах полыхнул такой яркий, такой дикий багровый огонь, что Санс невольно вжался в ящик.

«Ого. Он не позволил ей прикоснуться. Впервые. Значит, он и правда сильно обиделся. Или испугался. Того, что она слишком близко подошла к его грязным секретам. А он не любит, когда кто-то видит его слабость. Особенно она».

— Доверие — это очень хрупкая анатомия, Джианна, — сказал Вингдингс. Его голос стал ледяным, и он натянул шляпу еще ниже на глаза, пряча лицо. — Стоит один раз сломать — и осколки уже не соберет никакой клей.

Он развернулся, взмахнув полами длинного пальто.

— Передай своему кружку социалистов, что у меня слишком плотный график, чтобы работать на два фронта. Извини, но... у меня сегодня абсолютно нет времени на твои "хвосты".

Он ушел. Быстро, не оборачиваясь, растворившись в темноте переулка.

Джианна осталась стоять под тусклым рожком газа совершенно одна. Ее платок намок от мартовского снега, хвост на затылке обвис, а огромные черные глаза смотрели ему вслед.

Санс тихо вылез из-за ящика. Он доел грушу, вытер руки о штаны и подошел к ней.

— Не переживай, — сказал он, хотя и не знал, зачем это говорит. — Он всегда такой. Когда злится, становится похож на кактус. Колючий, но не смертельный.

Джианна посмотрела на него сверху вниз. Ее глаза были сухими, но в них было что-то такое, отчего Сансу стало не по себе.

— Он не кактус, Санс, — сказала она тихо. — Он просто боится.

Она развернулась и пошла прочь, в противоположную сторону.

Санс остался один. Он посмотрел на темный переулок, куда ушел Вингдингс, потом на удаляющуюся фигуру Джианны, и вздохнул.

«Да уж, девчонки — это определенно худшее изобретение человечества. Хорошо, что Великий Папирус еще слишком мал для этого бреда. Пойду, догоню Винга. Надо будет как-то разрядить обстановку. Может, расскажу ему про то, как мистер Вулкин уронил утюг на ногу. Или просто помолчу».

Он засунул руки в карманы и побрел следом за братом, стараясь не шуметь.

***

В спальне без окон было душно.

Воздух застыл, тяжелый от запаха текстильной пыли, остывшего угля и старой шерсти. В комнате не горел газ — экономили каждую монету. Но темно не было. На кровати, свернувшись калачиком, спал шестилетний Папирус. Его маленькое костяное тело слабо, тепло светилось золотисто-оранжевой детской магией. Он работал «живым факелом», неосознанно освещая брату стол и стены.

Вингдингс сидел у колченогого деревянного стола. Он смотрел на спящего младшего брата, и его длинные костяные пальцы так сильно сжимали край столешницы, что дерево жалобно поскрипывало.

«Спишь. Улыбаешься во сне. Ты думаешь, что мир — это просто лоскуты ткани, которые мама разрешает тебе перебирать. Ты не знаешь, что профессор Эллиот считает нас аномалиями. Ты не знаешь, что отец едва волочит ноги после пирса. Я смотрю на тебя и понимаю: если я сейчас отступлю, если я послушаю отца и пойду честно гнить на фабрику, через десять лет ты займешь мое место у швейной машины. Твои кости покроются этой серой текстильной гнилью. Я не позволю им сожрать тебя. Ни тебя, ни Санса».

На столе перед ним лежали две вещи, олицетворяющие его расколотую жизнь.

Слева — измятый, исчерканный лист с формулами по термодинамике. Тот самый проект, который Эллиот швырнул ему в лицо, назвав его слог «нечеловеческим». Справа — плотная, грязная крафтовая накладная от портовой мафии Уэст-Сайда, пахнущая мазутом и чужими деньгами.

«Честный труд. Честная наука. Красивые слова для людей с Пятой авеню. Эллиот вышвырнул мой проект, потому что я для него просто монстр из гетто. Джианна верит, что мы вырвемся, но сама шпионит за мной в подворотне, потому что боится. Все они боятся. Они хотят, чтобы мы были послушными, бедными и тихими. Отец хочет, чтобы я стер кости содой ради честного имени. К черту. На честное имя копы из шестого участка не купят Папирусу молоко».

Внутри него, под ребрами, фиолетовое свечение снова начало плавиться. Оно закипало, наливаясь багрово-красным огнем. Гравитация в комнате едва заметно колебнулась, заставляя треснувшую чернильницу на столе мелко дрожать.

С соседнего тюка ткани приоткрылся один глаз.

— Винг... — раздался шепот.

Вингдингс резко обернулся. Одиннадцатилетний Санс не спал. Он лежал, подтянув колени к груди, и смотрел на брата. В его глазах на секунду вспыхнул мягкий, светло-синий огонек — интуитивная защита, которая всегда включалась, когда багровая магия Вингдингса начинала выходить из-под контроля.

— Твои зрачки опять как горящие угли, — сказал Санс тихо, чтобы не разбудить Папируса. — Мне холодно. От твоей магии воздух становится свинцовым.

Вингдингс заставил себя выдохнуть. Он прикрыл глазницы, усилием воли гася багровое пламя. Когда он снова открыл их, они светились усталым, ровным фиолетовым светом.

— Спи, Санс, — сказал он. — Всё под контролем. Не смотри туда.

Санс не лег. Он сел на тюке, обхватив колени руками.

— Я видел, как Джианна плакала на Орчард-стрит, — сказал он. — Вы опять поссорились из-за тех парней из порта? Винг... если ты пойдешь туда снова, я пойду с тобой. Моя магия сегодня почти удержала ящик. Я не подведу.

Вингдингс резко повернулся к нему. Его голос стал жестким, мафиозным, отсекающим любые сопли.

— Ты никуда не пойдешь, Санс. Твоя магия — это эхо моей злости. Хватит копировать мои дефекты. Твоя задача — следить за Папирусом. А моя... — он сжал челюсти, — моя задача сделать так, чтобы вы оба не сдохли в этой коробке.

Санс замолчал. Он смотрел на брата своими большими, темными глазницами, и в них было столько всего — страх, любовь, детское непонимание, — что Вингдингсу стало трудно дышать.

Он отвернулся.

Его взгляд упал на лист с формулами. На его гениальные расчеты. На его мечту стать ученым.

«Вы не хотели принять меня как ученого? Отлично. Вы примете меня как хозяина этих причалов. Я заставлю ваш Нью-Йорк считаться со мной».

Вингдингс медленно взял измятый лист. Его пальцы дрожали. Он поднес бумагу к рожку керосиновой лампы.

Пламя вспыхнуло мгновенно. Оно было ярким, фиолетово-багровым, как его магия. Вингдингс смотрел, как горят его легальные мечты. Как чернеют и скручиваются формулы, которые он выводил ночами. Как пепел падает в треснувшую чернильницу, смешиваясь с черными чернилами.

Он смотрел на это, не отводя глаз. Внутри него что-то умирало. Что-то, что было Вингдингсом-ученым, Вингдингсом-студентом, Вингдингсом, который верил в честный труд.

Когда от листа остался лишь пепел, он взял перо. Обмакнул его в чернила, смешанные с прахом его сгоревшей работы. И поставил кривую, жесткую, размашистую подпись на мафиозной ведомости Уэст-Сайда.

Это была накладная на следующую среду. Вызов на портовую сверку, замаскированный под калибровку весов. Он не написал там имя Фриск. Но в его мыслях был четкий, холодный расчет. Клан Гастеров заявлял о своих правах.

— Санс, — сказал Вингдингс тихо, закрывая журнал.

Мальчик поднял голову.

— Завтра весы на пятом причале будут откалиброваны, — произнес Вингдингс. — И мы заберем свой вес.

Санс ухмыльнулся в темноте своей каноничной, ленивой ухмылкой. Он лег обратно на тюк, укрылся одеялом и закрыл глаза.

Глава 4. Ревность и смущение

Подвальная лаборатория прикладной инженерии и сплавов встретила его привычным, тяжелым запахом.

Здесь пахло раскаленным углем, машинным маслом, парами серной кислоты и влажным камнем. На заднем плане глухо рокотали станки, а из вентиляционной шахты тянуло мартовским холодом Манхэттена. Это было мрачное, готическое место, но для Вингдингса оно было святилищем.

Он стоял у массивного верстака, по локоть испачканный в копоти и смазке. Перед ним лежал разобранный до последнего винтика поршневой клапан тяжелого насоса. Профессор Вандербильт загрузил его работой до отказа, требуя рассчитать допуски и сопротивление металла. И Вингдингс работал с яростным, голодным упоением. Его костяные пальцы сжимали гаечный ключ с такой силой, что металл тихо поскрипывал.

«Вандербильт считает, что этот латунный сплав разорвет, если поднять давление до тридцати атмосфер, — думал Вингдингс, вглядываясь в темную поверхность металла. — Он верит своим дурацким человеческим таблицам. Но я чувствую этот металл. Магия видит каждую микротрещину в отливке, я знаю, где структура даст сбой. Учеба. Мне нужны эти чертежи давления и пара. Я заберу их домой, на Ривингтон-стрит, и пересчитаю по-своему. Плевать на Эллиота с его "нечеловеческим слогом", здесь, у станков, Вандербильт ценит точность, а не происхождение».

Он уже почти закончил. Осталось только проверить последний шов.

Тяжелая дубовая дверь лаборатории распахнулась без стука.

Ритмичный грохот механизмов нарушился. В чад и копоть подвала влетело нечто светлое, кружевное и абсолютно неуместное. Вингдингс замер, не разжимая ключа.

Невея Петерсон.

Она выглядела в этом мрачном месте как пришелец с другой планеты. Светлые, завитые в тугие локоны волосы были перехвачены фиолетовой шелковой лентой — маркер филологического факультета. На ней было светлое, летящее кружевное платье, которое она неловко придерживала, чтобы не измазать в мазуте. В руках она сжимала бархатный блокнот для стихов и томик Уильяма Блейка. Ее огромные, восторженные глаза были распахнуты.

«Какого черта? — пронеслось в голове Вингдингса. — Филологический корпус на этаж выше. Она что, заблудилась? Или... о, нет. Только не это».

В глазах Невеи не было ни капли пуританского страха перед «живым скелетом». Наоборот, она смотрела на Вингдингса, покрытого копотью, как на трагического героя из романов Мэри Шелли или Байрона. Для нее эта грязная лаборатория была «живописной преисподней», а он — ее личным Корсаром.

Невея сделала шаг вперед. Ее кружева едва не задели масляный поддон, но она этого даже не заметила. Она подняла томик Блейка и декламировала на всю лабораторию, перекрикивая станки:

— «Взгляни на адский чад, где плавится душа, и в титаническом труде рождается бессмертье!..» Мистер Гастер! Ваш проект по термодинамике, который забраковал этот сухой сухарь Эллиот... это же чистая поэзия! Поэзия стали и бунтующего духа!

Магия Вингдингса внутри от неожиданности испустила густой фиолетовый всполох. От неожиданности он разжал пальцы, и гаечный ключ с громким клацаньем упал на бетонный пол.

— Мисс Петерсон, — выдавил он. — Какого... что вы здесь делаете? Филологический корпус находится на этаж выше.

Невея, ничуть не смутившись, подошла вплотную. Она заглянула прямо в его пустые глазницы, где от смущения уже начинал разгораться тусклый магический румянец.

— Я принесла вам Блейка! — выпалила она. — Вы должны послушать эти строки о вечном огне! Ваше одиночество, ваш мрачный, нечеловеческий гений... вы словно заперты в этих стенах, как Граф Дракула в своем замке!

Вингдингс почувствовал, как кости его черепа багровеют до самых плеч.

«Дракула. Она сравнила меня с Дракулой. Господи, за что?»

Он судорожно попытался поправить воротник потертого пальто, но только сильнее измазал его мазутом. Включая свой самый едкий каламбурный щит, он отступил на шаг:

— Мисс Петерсон, уверяю вас, в моих поршнях слишком мало готики. Если вы сделаете еще один шаг к этому маховику, ваш Блейк превратится в макулатуру, а ваши метафоры — в фарш. У меня нет времени на «падших ангелов», мне нужно рассчитать давление пара. У меня... абсолютно нет времени на ваши «рифмы».

Невея восхищенно записывала его слова карандашом в бархатный блокнот.

— «Трагический отказ! Ледяной цинизм отверженного пророка!» — пробормотала она. — О, мистер Гастер, вы великолепны в своей хандре!

Вингдингс мысленно застонал, готовый провалиться сквозь землю от этой нелепой, дурацкой ситуации.

И в этот самый момент в проеме двери появилась Джианна Джонс.

Она, видимо, пришла, чтобы найти его после занятий, но застыла на пороге, видя восторженную блондинку в кружевах, которая едва не прижималась к копоти на плече Вингдингса.

Между девушками произошел мгновенный, беззвучный, но электрический щелчок.

Джианна, практичная, боевая швея с Орчард-стрит, оценивающе посмотрела на фиолетовую ленту в волосах Невеи. Невея Петерсон гордо вскинула подбородок, принимая Джианну за «грубую служанку судьбы». Воздух в лаборатории сжался от чистого подросткового напряжения.

Вингдингс багровел так, что его шрамы казались белыми полосами на красных костях.

Лаборатория погрузилась в гнетущую тишину, нарушаемую только глухим рокотом станков на заднем плане. Джианна не сдвинулась с места, не снимая своего мокрого шерстяного платка с плеч. Она стояла, скрестив руки на груди, и в ее темных глазах не было паники. Только колючая, жесткая уличная ирония швеи с Орчард-стрит. Она не собиралась устраивать банальную истерику. Она просто смотрела.

Невея Петерсон, напротив, поправила свою безупречную фиолетовую ленту в локонах. Она окинула Джианну высокомерным прищуром филолога, который столкнулся с «прозой жизни».

— Не знала, что на филологическом теперь изучают прикладную механику, мисс, — нарушила тишину Джианна. Ее голос звучал ровно, но с легкой, колючей насмешкой. — Или вы пришли проверить, достаточно ли поэтично Вингдингс закручивает гайки?

Невея прижала к груди томик Блейка, и ее голос прозвучал оскорбленно-напыщенно:

— Я принесла мистеру Гастеру пищу для его бунтующего разума! Но я вижу, что... приземленная реальность Нижнего Ист-Сайда настигла его и здесь. — Она развернулась, шурша кружевами. — Извините, у меня лекция по поэзии девятнадцатого века. Мистер Гастер, наш разговор не окончен!

Она уплыла по коридору, оставив после себя запах дорогих духов, который резко контрастировал с мазутом и озоном.

Вингдингс стоял у верстака, судорожно вытирая костяные пальцы грязной ветошью.

«Убирайся. Пожалуйста, просто уйди со своим Блейком и Дракулой. Кости... боже, мои кости сейчас сгорят от этого стыда. Джианна видела ее. Она видела, как эта сумасшедшая блондинка стояла в дюйме от моего плеча. Что мне ей сказать? "Джи, она просто ценит мой нечеловеческий гений"? Хватит. Верни контроль».

Фиолетовый свет в его глазницах метался, как загнанный зверь. Багровый румянец заливал череп до самых шрамов. Он попытался включить свой привычный, холодный циничный тон, чтобы скрыть тотальное подростковое замешательство.

— Она сумасшедшая, — огрызнулся Вингдингс, не глядя на Джианну. Он тер ветошью одну и ту же костяшку, будто пытался стереть с нее невидимую грязь. — Начиталась готических романов. Я пытался объяснить ей устройство клапана, но она упорно ищет там байроническую хандру и душу. Я не звал ее сюда, Джи.

Джианна медленно подошла к верстаку. Ее жесткий хвост на затылке вздрагивал, но на лице... на лице появилась улыбка. Она не злилась. Она видела его смущение насквозь.

— Душу? В твоем поршне, Гастер? — переспросила она. — Серьезно? И как, нашел?

Вингдингс замер. Багровый огонь в его глазах мгновенно потух от ее интонации, сменившись усталой, растерянной фиолетовой мягкостью.

— Там только машинное масло, Джи, — ответил он тихо. — И накипь. Никакой души.

И тогда Джианна искренне, тепло рассмеялась. Этот чистый девичий смех эхом разнесся по пустому подвалу, полностью уничтожая весь лед и пафос их предыдущей ссоры.

— Бедный Винни, — сказала она сквозь смех. — Ты выглядел так, будто эта девица сейчас заставит тебя писать ей сонеты на латыни. Твои кости были такими красными, что я испугалась, не перегрузил ли ты котел.

Этот смех спас его. Напряжение, копившееся со вчерашнего дня, исчезло. Вингдингс отбросил грязную ветошь на верстак.

Джианна подошла вплотную. Она больше не шпионила, она смотрела на него с той исцеляющей, глубокой нежностью, которую умела давать только она.

— Я не из-за нее пришла, Винни, — сказала она тихо. — И... извини за вчерашнее. На Орчард-стрит. Я следила за тобой, потому что испугалась. Прости. Я знаю, как тебе тяжело с отцом и с деньгами. Я просто... не хочу, чтобы ты пропал там, в Уэст-Сайде.

Вингдингс смотрел на ее мокрый платок, на ее огромные черные глаза, и его внутренний голос затихал, оставляя только чистую, подростковую благодарность.

— Я не пропаду, Джи, — сказал он. — Обещаю. Но твоя слежка... больше так не делай. Мой хребет этого не выдержит.

Они стояли в полумраке лаборатории. Вингдингс впервые за долгое время чувствовал себя не мафиози и не презираемым аномальным студентом, а просто влюбленным восемнадцатилетним парнем, у которого есть право на эту глупую, светлую оттепель.

Джианна чуть отстранилась, взглянув на его перепачканные мазутом руки и копоть на воротнике.

— Тебе нужно проветриться, Винни, — сказала она, и её улыбка стала лукавой. — А то от тебя пахнет так, будто ты сам решил залезть в топку парового котла. Пойдём. У меня закончились смены на фабрике на сегодня, а тебе пора вспомнить, что на улице весна.

Вингдингс не стал спорить. Он снял с крючка своё потертое пальто, натянул шляпу и, вытерев насухо руки о ветошь, вышел вслед за ней.

Тяжёлая дубовая дверь колледжа закрылась за ними, отрезав гул станков и запах кислоты.

Их встретил май.

Весенний ветер наконец-то стал тёплым. Он дул с Бродвея, принося отголоски уличной суеты, грохот конных экипажей и запах цветущих деревьев. Мартовская слякоть давно высохла, и солнечные лучи пробивались сквозь кирпичные выступы зданий, ложась на мостовую золотыми полосами.

Они дошли до Орчард-стрит и свернули в тихий, затенённый угол за кондитерской миссис Кохан. Здесь, в этом укромном месте, время словно замирало. Шум улицы становился приглушенным, и только теплый ветер шевелил край платка Джианны.

Вингдингс и Джианна стояли близко, почти касаясь друг друга плечами.

Лёд недоверия после её слежки окончательно растаял. Вингдингс чувствовал, как внутри него разливается удивительное, непривычное спокойствие. Его фиолетовая магия больше не клокотала багровой грязью, её свечение в глазницах стало ровным, глубоким и мягким. Он больше не хотел защищаться каламбурами. Ему хотелось побыть обычным парнем.

«Она верит мне. Несмотря на портовый мазут, несмотря на Уэст-Сайд. Я соврал ей, что это просто документы по налогам, но она сделала вид, что поверила, потому что любит меня. Профессор Эллиот может и дальше исходить желчью в своей аудитории, но здесь, рядом с ней, мой слог имеет значение. Я вытащу нас. Нам просто нужно немного терпения».

Вингдингс неловко, почти судорожно полез во внутренний карман своего потертого пальто. Его костяные пальцы наткнулись на холодные револьверные патроны, на мафиозную ведомость, но он искал не это. Он достал маленький, слегка помятый бумажный сверток, перевязанный шпагатом — точно такой же, в какие миссис Кохан упаковывает сладости.

Он протянул его Джианне. Его череп снова залил легкий, смущенный багровый румянец.

— Держи, — сказал он, отводя взгляд. — Это... из кондитерской. Миссис Кохан сказала, что они мятные. Помогают от... текстильной пыли на фабрике.

Джианна взяла сверток. Её темные глаза сияли, а жесткий хвост на затылке забавно дернулся от удовольствия.

— Мятные леденцы? — она приподняла бровь. — Гастер, ты решил подкупить меня после того, как назвал мою мечту "гарниром к супу"?

Вингдингс улыбнулся. Впервые за долгое время искренне, открыто, обнажая белизну костей лица без малейшего оскала.

— Великий Вингдингс Гастер никогда не подкупает свидетелей, Джи, — ответил он. — Он просто... калибрует уровень сахара в твоей крови.

Джианна рассмеялась, разломала леденец пополам, положила половинку в рот, а вторую... протянула ему, коснувшись пальцами его костяных зубов.

— Ешь, ученый, — сказала она мягко. — Твоему хребту полезно немного сладости.

Вингдингс принял угощение. Вкус мяты и сахара обжёг его, смешиваясь с запахом озона. Они стояли вдвоём, деля этот леденец, и весь опасный мир Нью-Йорка с его бандами и доками отступал на второй план. Они были молоды, они были влюблены, и этот май принадлежал им.

А потом Джианна шагнула вперёд и поцеловала его прямо в зубы.

Вингдингс замер.

Его кости словно превратились в камень. Он не дышал, не двигался, просто стоял, чувствуя тепло её губ на своей холодной челюсти. Его магия внутри вспыхнула ослепительным фиолетовым светом, на мгновение осветив полумрак переулка.

Но длилось это лишь секунду.

Он не отстранился. Вместо этого он неуклюже, по-подростковому, поднял руки и положил их ей на плечи, притягивая ближе. Он ответил на поцелуй, неумело, но искренне, чувствуя, как её пальцы запутываются в вороте его пальто.

Мир вокруг них сузился до этого затененного угла, до запаха мяты, до тепла её дыхания. Вингдингс закрыл глазницы, позволяя себе забыть о мафии, о профессорах, об отце. В этот момент он был просто парнем, который держал в руках самое дорогое, что у него было.

Поздний вечер опустился на Ривингтон-стрит тяжелым, влажным одеялом.

В тесном тенементе Гастеров было прохладно. Пахло остывшим углем, крахмалом и дешевым мылом. Из-за перегородки доносилось тяжелое, мерное дыхание уснувшего после пирса отца. На кухне Вулкин уже закончил греть утюги и ушел, оставив после себя тепло остывающих плит.

Вингдингс вернулся домой окрыленным.

Его движения были быстрыми, легкими, почти бесшумными. Фиолетовый свет в его глазницах горел ровно, мягко, без единого багрового сполоха. Он снял потертое пальто, повесил его на гвоздь и сел за дубовый стол, залитый теплым светом керосиновой лампы. Перед ним лежали раскрытые учебники по прикладной механике и сопромату. Он взял перо, готовый рассчитывать давление пара.

— Эй, Винг.

Голос раздался из темноты спальни без окон.

Вингдингс поднял голову. Из мрака лениво выполз одиннадцатилетний Санс. Его кости были взъерошены после сна, рубашка помята, но в пустых глазницах горел тот самый знакомый, ехидный огонек. Мальчик подошел к столу, забрался с ногами на ящик в углу и подпер подбородок костяшками.

— Ты сегодня подозрительно... бледный, — протянул Санс, растягивая слова. — Я бы даже сказал, светишься изнутри. На Орчард-стрит упала бочка с мелом? Или Джианна наконец-то объяснила тебе, что твои формулы — это единственное, что у тебя не ломается?

Вингдингс замер с пером в руке. Он медленно поднял взгляд на младшего брата.

«Он знает. Откуда он знает? Я же стер мазут. И вообще, он спал. Или делал вид, что спит. Этот маленький...»

— Заткнись, Санс, — сказал Вингдингс. Он попытался вложить в голос привычную сталь, но она предательски дрогнула. — Джианна ценит структуру. В отличие от некоторых ленивых бездельников, которые до сих пор не выучили таблицу сопротивления материалов.

— Ну конечно, структура, — Санс ухмыльнулся во весь череп. Он даже не пытался скрыть удовольствия. — Я заметил. Ты так сильно улыбаешься, что у тебя суставы сейчас треснут от счастья.

Он наклонился ближе, понизив голос до заговорщицкого шепота:

— Мятные леденцы сработали? Или это была не калибровка сахара, а... калибровка чего-то другого? Ты, кажется, вернулся домой немного... растрепанным. Винг. Твой воротник помят.

Вингдингс бросил перо на стол. Кости его черепа медленно, предательски заливались румянцем.

— Санс, — предупреждающе произнес он.

— Что? — Санс невинно захлопал пустыми глазницами. — Я же просто спросил. Вдруг у тебя была драка? Или ты просто... устал от долгих прогулок под весенним солнцем? С Джианной. В затененных углах. Где вас никто не видит.

Вингдингс мысленно досчитал до десяти.

«Он издевается. Он знает, что я не могу его ударить. Он знает, что если я начну злиться, то разбужу отца. Он знает, что я загнан в угол. Этот ребенок — воплощение дьявола в костяной оболочке. И он мой брат».

— Держи эту шестеренку, помощник, — сказал Вингдингс, шумно выдохнув. — Хватит болтать. Помоги мне рассчитать шаг зубчатого колеса для Вандербильта.

Санс не стал спорить. Он знал, когда нужно остановиться, чтобы Вингдингс не взорвался по-настоящему. Для него это была привычная, естественная игра. Он повел ладонью над верстаком, и его детская магия испустила чистый, мягкий светло-синий всполох.

Синее свечение окутало тяжелую стальную шестеренку, поднимая ее в воздух и удерживая на уровне глаз Вингдингса, чтобы тому было удобнее сверять допуски. Санс вообще не обращал внимания на этот цвет — для него это был нормальный внутренний баланс.

— Ну, и как тебе эта твоя структура? — не унимался Санс, болтая ногой в воздухе. — Джианна теперь будет ходить к тебе в колледж? Будет стоять в этом твоем мазуте и смотреть, как ты крутишь гайки?

— Она не будет ходить в колледж, — отрезал Вингдингс, быстро чертя схему поршневого насоса на полях американской газеты. — И это не твое дело.

— Ага, — кивнул Санс. — Значит, ты сам к ней будешь бегать. С леденцами. И с этим твоим лицом, будто ты съел лимон.

— У меня нет такого лица!

— Есть, — уверенно сказал Санс. — Я его видел. Когда ты смотришь на нее. Ты становишься похож на тех дурацких котов, которые орут на крышах по ночам. Только кот орет, а ты просто стоишь и светишься. Как дурак.

Вингдингс замер. Его перо застыло над бумагой. Он медленно поднял голову и посмотрел на Санса. В его глазах не было злости. Только усталое, капитулировавшее понимание.

— Ты когда-нибудь перестанешь быть таким невыносимым? — спросил он.

Санс задумался. По-настоящему задумался, глядя в потолок, будто решал сложнейшую математическую задачу.

— Нет, — сказал он наконец. — Это мой единственный способ выжить в этой семье. Если я перестану тебя доводить, ты станешь слишком скучным. А скучный Вингдингс — это Вингдингс, который забывает покупать мятные леденцы.

Вингдингс тихо, хрипло рассмеялся. Он покачал головой, снова склоняясь над чертежом.

— Ладно, — сказал он. — Ты победил. Но если ты кому-нибудь расскажешь про то, как я... калибровал сахар, я тебя лично сдам в приют для сирот.

— Не расскажу, — пообещал Санс. — Мне слишком нравится смотреть, как ты краснеешь. Это лучшее бесплатное развлечение в Нижнем Ист-Сайде.

Вингдингс бросил в него скомканной бумажкой. Санс ловко увернулся.

На кровати в углу спал шестилетний Папирус, слабо светясь оранжевым детским ночником. Вингдингс смотрел на младших братьев, на синюю магию Санса, на свои чертежи. В его голове было тепло. Юношеский шторм временно утих. Криминал Уэст-Сайда казался просто далекой ночной работой, а наука и инженерия — реальной силой, которую он копит в этих стенах.

Он закрыл учебник.

— Санс, — сказал он. — Завтра мы не идем в порт.

Санс удивленно моргнул.

— Мы не идем? А что мы делаем?

— Завтра мы идем в библиотеку, — Вингдингс взял со стола газету с чертежами и аккуратно сложил ее. — Я хочу найти книгу по гидравлике. И, может быть, ты найдешь что-нибудь по астрономии. Ты вчера спрашивал про звезды.

Санс смотрел на брата. Его ехидная ухмылка медленно исчезла, сменившись искренним, детским изумлением.

— Правда? — тихо спросил он.

— Правда, — Вингдингс поднялся из-за стола. — А теперь иди спать. И не вздумай снова подслушивать мои разговоры с Джианной.

— Я не подслушивал! — возмутился Санс, сползая с ящика. — Я просто... случайно оказался рядом!

— Ага. Конечно.

Санс залез на свой тюк сукна, укрылся одеялом и закрыл глазницы. Вингдингс еще долго сидел за столом, глядя на огонек керосиновой лампы, и легкая, смущенная улыбка не сходила с его костяного лица.