Сказы Сиродила

Серебряная шкатулка

Не так давно в Скинграде случилось очень необычное событие. Я бы не стал рассказывать о нем, будь оно связано с простым убийством или грабежом, коих сейчас полным-полно после гибели благословенного императора Уриэля Септима VII, да прибудет он в лучшем мире.

Мое сердце подсказывает, что будущим поколениям Империи этот урок пойдет только на пользу. Если, конечно, от Империи что-нибудь останется, раз покушаются на самого верховного канцлера…

Амора Пу́ллия, жительница Имперского города, переехала в Скинград в первых числах Огня очага. Дом Пуллии в столице незначительно пострадал от нашествия даэдра (по её словам, «грязные скампы побили окна и нагадили в камин, только и всего»). Отец семьи, Эйрин Пу́ллия, решил остаться, а жену спровадил в наш красивый и чистый город, пока всё не уладится.

Приобретя дом Шамира за сорок тысяч септимов, она исчезла в нём на месяц-другой ради лечения нервов. Её прислуга, Эйджа-сирота, неизменно закупала у меня продукты в строгой последовательности: апельсин на завтрак; фарш, картофель и прочие овощи для пастушьего пирога на обед; томаты и семена фенхеля для супа на ужин. Никто в городе всерьез не интересовался судьбой Аморы — приезжих после Кризиса Обливиона находилось в огромном избытке; для скинградцев было бы в радость, чтобы такие люди, как Амора, не приезжали вовсе, потому что траты на рынке и в магазинах из-за столичных транжир возросли в два, а то и в три раза. Графу даже пришлось издать указ об имущественном цензе для новоприбывших, лишь бы утихомирить народный гнев.

Возможно, в какой-то момент Амора отчаялась сидеть в четырех стенах, и поэтому весной принялась за активную, поистине кипучую деятельность. Опуская множественные подробности, плодом её главного труда стала скупка древних драгоценностей, антиквариата и книг из Айлейдских руин. Я лично прохаживался по её дому, в изобилии украшенном всеми побрякушками не вполне ясного происхождения. Обыкновенно случается, что у имперки должен быть вкус, какая-нибудь минимальная эстетика, но Амора страдала перманентным расстройством взгляда на красоту; многие вещи имели странное или сомнительное предназначение, либо обладали неприятной вычурностью.

Часть раздобытых безделушек Амора выставляла на продажу у себя дома, прямо на первом этаже, в котором жила, работала и спала вечная Эйджа. Коммерция приобрела заметный успех, и пожилая нордка-прислужница в одном уличном разговоре со мной проболталась, что септимы в кармане для неё теперь так же естественны, как голубое небо над Скинградом. Похоже, жалованьем Эйджа не была обделена, хотя её прежний хозяин, ныне известный как Чемпион Сиродила (да благословлен будет его путь), вовсе не считался жадной персоной.

Начиная с первой недели Второго зерна, когда Скинград, его замок и виноградники получали золото солнечного тепла, Амора по ту́рдасам и фре́дасам устраивала званные вечеринки - либо возле дома за большим столом, если позволяла погода, либо в гостиной. Как я уже говорил выше, у имперки не оказалось эстетических дарований; так было и с её званными ужинами, которые скатывались в пошлятину. Среди постоянных посетителей пошлых вечеринок чаще всего встречались люди скромного достатка, и ни одного скинградского богача.

Братья Сурили вежливо отказывали Аморе в совместной попойке. А другие, обладавшие важной фамилией, делали вид, что никаких приглашений они не получали.

Конечно, и я побывал однажды на таком мероприятии, кажется, это было в прошлый ту́рдас… или фре́дас. Время в плохом вине протекает слишком быстро, не правда ли? Мёд Ро́зеторна, которым хвалились все на свете и особенно норды, на столе отсутствовал - видимо, хозяйка предпочитает оставлять его себе. В тот вечер собралась известная мне компания из Амо́ры, собственно моей персоны, винодела Ре́мана Броде́ра, Бу́рза гро-Шу́ргака, Фала́ну Хлаалу, Па́рвена и Фа́дуса. Все они давно жили в Скинграде и этим фактом как бы удовлетворяли имперку в желании приобщиться к местному обществу.

Но один человек мне был малоизвестен. Гость пришел вместе с Фала́ну и вёл себя скромно, чем и привлек мое внимание. Его звали Го́ронир. Он оказался бо́смером из Ва́лленвуда, торговцем редкостей по собственному признанию. Босбер поставлял ингредиенты для Фала́ну в её лавку «Всё для алхимика», в том числе не вполне разрешенные. Откуда я знаю? Какой бестактный вопрос.

Фала́ну, как я понял в тот вечер, хотела подружить бо́смера с Амо́рой, так как этому дельцу всегда было что предложить из диковинных вещей.

— Так и что вы нам расскажете про себя, господин Горонир? — хозяйка встречи выпытывала у гостя подробности из жизни. Поверх её синего платья лежала шаль: месяц Второго зерна, когда вечереет, имеет привычку бросать в холод улицы Скинграда.

— Нечего рассказывать, миледи. Я простой сын простого отца, случайно оказавшийся в нужном месте. Это довольно скучная история.

— Так я люблю скучные истории! Ну же, рассказывайте.

— Что ж, в четырнадцать мне пришлось отправиться в паломничество к древним святыням. В работе с древними свитками мой ум накопил много знаний, интересных и тайных. Затем я принялся искать потерянные драгоценности в руинах на юге-западе Сиродила.

— О, и я тоже ищу артефакты из прошлого! Вы представляете, как мы близки?

— Не то слово, — босмер слабо улыбнулся. Он сидел в стёганом дублете, маленький, кудрявый, по чуть-чуть пригубляющий вино из серебряного кубка.

— А есть что-нибудь для меня, Горонир? Я ещё не показывала вам свою коллекцию из Айлейдских руин.

— Не увлекаюсь айлейдскими артефактами, - тихо произнес босмер.

Амора приподняла правую бровь в удивлении. Услышанное мной тоже вызвало смущение. Если искать в руинах Сиродила, то что? Впрочем, руины руинам рознь. От Кризиса Обливиона немало всяких диковин осталось.

— Ну позвольте тогда узнать, какие драгоценности вы ищете? И что за руины такие на юго-западе отсюда?

— Где я ищу, никому не расскажу. Это коммерческая тайна. А что ищу, так это поистине сокровищница, которая раскроется далеко не каждому…

— В твоих сокровищницах бывают хорошие секиры? — прогундосил орочьим голосом Бурз.

— Очень и очень редко. За жизнь я достал только одну прекрасную секиру на границе графства Брумы.

— Нордская, что ли? Фу.

— Да сам ты фу! — громко пошутила Амора, чтобы у Эйджи не возникло неприятной мысли.

Я решил поинтересоваться, есть ли среди находок Горонира что-нибудь из колец.

— Весь мой ум сосредоточен на свитках, книгах и картах, а ещё на редких материалах из металла. Бижутерия не мой конек, уж простите, — ответил босмер, едва заметно улыбаясь.

Фаналу, данмерка со смутной историей, поведала нам, как Горонир не раз приносил ей столь редкое в наше время сердце даэдра из подземелья на севере от Скинграда. Орк от услышанного засопел, а Реман, Парвен и Фадус недоуменно переглянулись. Их реакцию легко понять — ещё живы воспоминания о порталах Обливиона, о нашествии даэдра на столицу и графства. Что уж говорить, я и сам испытал напряжение в груди. После войны любое упоминание о даэдра вызывало страх и ненависть, а ещё желание как можно скорее избавиться от любых проклятых предметов.

— Вы необычный босмер, — указательный палец Аморы предостерегающе ткнул в тыльную сторону ладони Горонира. Хозяйка была очарована незнакомцем. Имперка замещала свою неудовлетворенную страсть к путешествиям. Её влекло на таинственных личностей, от которых пахло пренебрежением к правилам, словно это подлинное проявление свободы.

Совсем стемнело, и Амора предложила пройти в дом для продолжения вечеринки. Парвен и Фадус, допив из своих бокалов, просили прощения и отправились в гильдейский дом. Уходя, я тонким альмерским ухом услышал реплику Фадуса: «Воняет некромантией».

Не сочтите меня мнительным, но эти люди держались за имперку Амору с корыстной целью — получить больше денег на содержание скинградской гильдии бойцов. Знакомство должно быть взаимовыгодным, не мне судить за эту вполне мелочную и в каком-то смысле глуповатую меркантильность, ибо Амора никогда никому не давала денег в дар или долг. Я знаю, что и отец семьи Эйрин тоже неблагосклонен раздавать деньги направо и налево, как и влияние, которое он приобрел благодаря дружбе с канцлером Окато.

Оставшиеся согласились с предложением. Эйджа аккуратно перенесла на стол оставшиеся куски пирога, а после удалилась в комнату для прислуги. Мне приходилось бывать в доме Шамира раньше - это не самое приличное по меркам Скинграда жилище обладало такими качествами, как темнота, серость и посредственность. Но деньги творят чудеса, задрапированные стены больше не пугают бедностью, а предметы обихода с резьбой по дереву принуждали всех гостей изобразить одухотворенное лицо. Столовую переделали под зал, снабдили большим количеством света и витринами для экспонатов.

Амора водила к каждому из них, а гости охали и ахали, кто-то излишне громко.

— Как видите, я оставляю себе самые необычные вещи, — призналась хозяйка с прижатым к груди серебряным кубком. Её округлое личико требовало от публики слов одобрения. — Большинство антикварных вещей на всём западе Сиродила и вплоть до Золотого берега прошли через мои руки. Можно сказать, я мастерица своего дела. Скинград только начало коммерческого пути, с позволения моего мужа будет экспансия в Хаммерфелл и Скайрим. Уверена, там много чего изысканного будет для моей коллекции. Да, Горонир?

Я, честно сказать, не испытывал никакого эстетического удовольствия от собрания Аморы. Велкиндские камни — единственное, к чему бы я прикоснулся без перчатки. Что до остального в её коллекции…

— Не был в Скайриме, — ответил босмер.

— А зря! Очень зря! Отправимся вместе? — хозяйка захихикала после глотка вина.

Меня кто-то потрогал за бок. Это был Бурз, и в его глазах читалось чрезмерная взбудораженнось.

— Знаешь, на улице дышалось лучше.

— Что ты имеешь в виду?

— Да тут как будто гоблины насрали…

Я сделал вид, что дурной орочий тон обтек меня незаметно и безо всяких последствий.

— И всё же, друг мой, прошу тебя изъясниться лучше.

— Да душно тут. Все эти вещицы — дребедень, пустышка, хрень. И это странное чувство…

«О, как верно подмечено! — сказал я тогда себе. — В голове неотесанного орка родилась мысль о пошлости безделушек Аморы»

— А ещё этот странный гость, босмер из ниоткуда, — Бузр присел в кресло. Я встал рядом с ним, налив в бокал воды и заложив руку за спину.

— Вы не были знакомы раньше? Мне он показался контрабандистом.

— Нет, раньше не знал, — ответил орк. — Да ты знаешь, какое сейчас время. Какие там контрабандисты! От некромантов бы спрятаться. Пошел десятый год в Четвертой эре, а уже блевать тянет. Это не мир, а отрыжка.

— В Скинграде нынче неспокойно.

— Ты мягко говоришь, Гирнасс. Ты видел толпы голодных у стен города? А цены на рынке? В лавках? То-то.

— Скучаем по старому-доброму императору?

— Окато — надменный альтмер-дурак. Он не вытянет империю, — орк чихнул в бархатный рукав.

Тут мое лицо, похоже, сдало абсолютно все позиции, исказилось молнией. Да я и сам заметил, как защурил глазами от возмущения. Бурз сквозь взгляд прочитал мои эмоции, виновато хмыкнул: «Ой, извини, это же твой собрат».

— Мужчины! Почему вы оставили нас в компании с Горониром? Разве мы так скучны? - спросила хозяйка.

Фаналу по-дружески обняла её за талию, как бы показывая особое расположение в этом доме. Данмерка в Скинграде нуждалась в поддержке высоких лиц, поэтому всячески подчеркивала от них благоросположенность, позволяла себе фривольности, недопустимые в эльфийском обществе Морровинда.

Держать себя нужно достойно, а не репьем на козьем хвосте.

— Сейчас, одну минуту, — ответил орк, повторно чихнув. — И налейте ещё! Боги, тут или так душно, или так пыльно, одно из двух, до чего же раздражен мой нос. — Он посмотрел на меня как-то искренне, по-детски, по-наивному, и сказал. — Тоска на сердце. У меня остались дети в Чейдинхоле. Если б не хорошая работа на дворецкого графа, давно бы вернулся к ним.

— Почему бы не забрать сюда детей?

— Не могу. Я задолжал банде Орума, Детки как залог, считай.

— Какой кошмар.

— И не говори. Ты думаешь, я плохой орк? Нет, меня нужда заставляет идти к Аморе. Сидеть за вечерним столиком, говорить с особами, слушать пустое птичье чириканье и напиваться. Сердце скрипит, не вынесу я такой ноши, если не буду расслабляться.

Нечего было сказать этому орку. После всякой войны мораль, втоптанная в грязь, только пробивается на воздух.

Мои глаза рассматривали кладовую, в которой дамы в чем-то сильно убеждали босмера. Он сделал равнодушное лицо и лишь пожимал плечами, как бы говоря: «Извините, не понимаю».

— Пошли на второй этаж, в спальню, — Амора потащила меня за руку. Я в удивлении смутился; она это заметила и засмеялась. — Ну нельзя же быть таким наивным. Вас в академии магов разве не учат предсказанию? Горонир гостит у меня, уговорила его показать свои драгоценности.

Со своим зеленокожим другом я отправился на второй этаж, по скрипучей лестнице. Спальня выглядела обновленной, с приглушенным светом от двух напольных канделябров. Кровать украшена покрывалом с позолоченной вышивкой в виде игры тюльпанов; на стенах висели картины, и все с однообразным сюжетом. Здесь тоже имелись драгоценные вещи, среди которых оказался эбонитовый щит.

— Ух, надежная штука. Всегда хотел себе эбонитовые доспехи, — восхищенный орк лапал и проверял кулаком, не фальшивый ли щит. Хорошо, что не укусил для убедительности.

— Мужчины, я заключила пари с Горониром. Наш новичок обещает показать мне нечто такое, что будет дороже всей моей коллекции. Фаналу подтверждает слово Горонира о наличии такой вещи.

Я не стал проливать на пол скупую слезу с признанием о посредственности самой коллекции имперки. Ладно, так и быть. Пари — это уже азарт, хоть какое-то движение после многочасовой болтовни.

Амора зашторила все окошки, закрыла лестничный ход деревянным люком. Мне казалось, что такая конспирация для скинградцев неуместна: нужно ли прятаться, когда все на этой улице одинаково богаты? Но хозяйка не унималась:

— Обещайте, что никому не расскажете об увиденном. Поклянитесь перед Девятьми.

Все кивнули. Бурз стукнул кулаком в грудь, а после испил ещё вина. Тогда Амора стянула шелковый чехол с металлического сундука, сунула в щель ключ и повернула его трижды. Дверца приоткрылась, изнутри показался мертвенно-красный свет.

«Плохой знак», подумал я и оказался прав.

Даэдрическая булава предстала перед нами во всём своем величии. Амора ликовала. Действительно, это её самое дорогое сокровище в коллекции. И незаконное.

Все молчали. Орк перестал громко дышать. Замешательство тянулось с минуту.

— Только не говорите мне, что купили её, — я старался держать улыбку, хотя единственным моим желанием тогда было сбежать без оглядки.

— Такое сейчас нигде не купишь, — ответила Амора. — Пришлось обратиться к не вполне чистым и открытым связям… — Заметив мое альтмерское раздражение, имперка тут же выдала секрет. — Она из столичного арсенала. Говорят, добыта в бою Чемпионом.

— Миледи, вы продолжаете меня удивлять! - воскликнула данмерка. В её глазах я прочитал сильное волнение. — Какая в вас целеустремленность, сколько в вас энергии!

После Кризиса Обливиона всё, хоть как-нибудь связанное с даэдра, или соприкоснувшееся с ними подлежит уничтожению. Либо конфискации, но всё зависит от воли графа. Хранение даэдрических предметов запрещено во всём Тамриэле, а провинившихся ждет смерть. Кроме законной власти существует и военно-монашествующие фанатики Стендарра, готовые заколоть вас на ночной улице при одном только подозрении или доносе.

— Ух. Мощная булава. Дай-ка подержать, — в лапах здоровенного Бурза булава лежала крепко.

Уж не знаю, кто из них больше сиял, Амора со своей хвастливостью или таинственный Горонир,но самым восхищенным казался босмер. Словно его убедили в том, что нашему сообществу можно доверять, Горонир заявил присутствующим:

— Прелестно. Вы меня удивили. Мой черед, господа.

Он вытащил из штанины маленькую серебряную шкатулку. Кажется, вещица издавала звук наподобие пения заколдованной арфы.

— Добыта из очень необычного места, практически восстала из пекла. Эта вещица с хорошей родословной. Она подарит самый дорогой камень на свете. Сигильский. Но в обмен на душу. Беда только, что шкатулка выбирает сама, кого забрать.

Горонир с прищуром осмотрел всех присутствующих. Я поневоле громко сглотнул.

— Поиграем? — спросил босмер.

Первым откликнулась Амора: «Да, конечно, давайте пощекочем нервы!». Второй выступила Фаналу. Ей, торговке алхимией, запретные вещицы никогда не внушали большого страха. Орк же сомневался, скребя пальцем по лбу.

Я же не сомневался ни на минуту.

— Друзья, кажется, засиделся у вас. Пора бы мне домой. Завтра тяжелый день, совещание в гильдии…

— У-у-у, вы поглядите-ка, трусишка! — захохотала хозяйка.

Мне стало противно. Имперка пытается принизить альтмера. Какая подлость. Я расстроился, найдя для себя ещё одну причину покинуть эту компанию.

— Да ты что? Правда уходишь? Брось глупость! - возмущенная Амора перегородила мне дорогу. — Никто не умрет, поверь. Это всего лишь игра. И Горонир сказал: шкатулка выбирает сама, а значит есть шанс, что ей никто не подойдет.

— Я с очень серьезным намерением ухожу. Мне пора. Большое спасибо за приятный вечер.

Амора не унималась. Она смеялась всё больше, а вместе с ней подхватила смех как заразу Фаналу. Горонир мерзко улыбался, а в руке его мурлыкало серебряное чудовище; в комнате мерцало мертвым красным от даэдрической булавы. Бурз все ещё сомневался.

— Не проводите меня до выхода? — спросил я в надежде, что орк согласится спуститься со мной вниз.

— Да ты что, баба, что ли? — надрывной смех имперки вызвал слезы.

Я умоляюще взглянул на орка. И он согласился! Сделав два или три нервных поклона, мое тело немедля двинулось к выходу.

У двери я обнаружил служанку. Её, кажется, уже ничего не волновало: в кладовке постелена постель, на крепком дубовом столе распахнута давно пожелтевшая книга. Человек труда не забавляется пошлой потехой.

— Друг мой, а не пойдем ли вместе домой? — спросил я у Бурза. — Что вы забыли в этом азарте?

— Азарт и ярость в крови нашего народа.

— Но вам есть что терять.

— И то правда.

— Так что же?

Орк противно замямлил. Уж не знаю, что на меня тогда нашло, но я принялся грубить и давить на Бурза.

— Этот босмер совершенно точно ненормальный. Вы правы, он контрабандист. Но я осмелюсь заявить, что Горонир поклоняется тёмным искусствам. Откуда даэдрические вещицы? У Аморы слишком легкомысленное отношение к пари. Или она, может быть, в сговоре с босмером. Подумайте! Вы же не дегенерат, а живое существо. Жизнь у нас одна, а к тому же ваши дети надеются на добрый исход в финансовом долге. Знаю, орочий народ упертый как баран. Выбросьте эту затею из своей простецкой башки!

Бурз нахмурился: «Всего доброго, прощай». И захлопнул за мной дверь.

А я стоял в ярости в ночном Скинграде. Ведь выглядело так, будто струсил от азартного пустяка! Хотелось уйти, но было жаль запутавшегося орка, а свою сородичку из Морровинда и лиходея из Валленвуда нет. Про Амору и вовсе молчу. Какая грубиянствующая рожа!

Прошло минут десять, и легкая дрожь пробила замерзшее тело. Уже носок правой ноги повернул в нужную сторону, как из окошек блеснул свет адского пламени: он был так ярок, что на миг покрыл алым свечением Великую часовню Джулианоса.

Я побежал в страхе. Сначала направился в дом стражи, что напротив жилища Титиуса, но в темноте перепутал дорогу. Потом одумался: а если вдруг сочтут соучастником страшного преступления? Тогда ноги повели в нужное место. Я закрыл дверь, сбросил плащ, платье и туфли, немедля прыгнул в кровать и попробовал заснуть.

Все следующее утро я боялся выйти наружу, а потому послал служанку выяснить, было ли что-нибудь интересное в ночном Скинграде. Она посмотрела на меня с удивлением, так как знала, что я вернулся в дом глубокой ночью.

— Ничего не случилось за ночь, господин, — сказала вернувшаяся служанка.

Вздохнув с облегчением, я отправился к Андриенн Берен за утешением. В трехэтажном особняке, где заседали маги Скинграда, никаких дельных советов никогда не давали, но в трудной колдовской практике пропадает страсть к самобичевательству. Отправившись домой вечером, я нарочно прошел мимо алхимической лавки Фаналу, оказавшейся закрытой, затем отправился к дому Аморы, в котором не горел свет. Где живет Бурз, мне было неизвестно.

Так продолжалось ещё несколько дней, пока случайно не наткнулся на Эйджу. Нордка подметала двор.

— Здравствуй. Скажи, дома ли хозяйка?

— Она велела никого не принимать. Заболела.

— Ясно, — обрадовавшийся, что разговор не состоится из-за обстоятельства непреодолимой силы, я потопал домой. Больше посещать проклятое место не хотелось.

И только через неделю правда ворвалась в Скинград. Похоже, какие-то страшные слухи просочились из «Западного Вельда» к путникам и торговцам, а от них по Золотой дороге в столицу. В Скинград явились дозорные Стендарра, искали того самого босмера с серебряной шкатулкой. Стража не препятствовала розыску.

Амора обратилась к графу за помощью, но тот ей грубо отказал. В городе с ней никто не разговаривал, на пирушки не ходил и вообще избегал любого присутствия возле бывшего дома Шамира. Эйджа ушла от хозяйки. Рассказывают, что её видели в Бруме.

Угроза попасть во всеобщую немилость оказалась весомым аргументом — в ночь на 26 число Заката солнца Амора покинула верхом на лошади Скинград.

Фаналу в кандалах отвезли в столицу. Ей не повезло: будучи простолюдинкой, данмерку проще всего было наказать за преступление против мира и богохульства, поскольку в наше время поклонение даэдра относят к такому роду преступлений.

А орк… Думаю, вы уже догадались. Сигильский камень нашли в том же сундуке, в котором лежала раньше даэдрическая булава.

Сегодня первый день Вечерней звезды. Снег падает большими хлопьями, но я всё сижу на своем балконе, укутавшись в медвежью шубу, сижу и страдальчески болею ядовитым вопросом: «Вина ли на мне за гибель Бурза?»

Готтлесфонт

I

– Доброе утро, – поприветствовал я, обратившись к пожилой монахине. – Это приориат Готтлесфонт?

Женщина ответила положительно. Лес позади неё шумел.

– Что ж, в таком случае прошу отвести к вашему приору. У меня поручение от Ордена Стендарра.

– Но здесь нет никакого приора.

– То есть как это нет?

Монахиня опустила на землю корзину. Маленький рост и эльфийские уши выдали в ней босмерку.

– Кто вы? И откуда?

– Я Кьорн, рыцарь Ордена Стендарра. Меня послали…

– Какого ордена, простите?

– Стендарра.

– Что? – громко переспросила женщина.

Я подошел ближе, чуть наклонился к длинному уху монахини и произнес по слогам.

– Ах! Всё ясно. Точно из Стендарра. Для норда вы весьма сочувствующий старческим порокам. Меня зовут сестра Ангронд. Я здесь вроде старшей сестры. Что ж, идемте. Познакомимся с сестрой Женар.

Меня препроводили во владения приората. Честно сказать, я был опечален увиденным – никакого величия и силы, но исключительная лесная глушь во владениях церкви. И это при том, что до столицы не больше получаса езды на лошади. Вот к чему привело всеобщее запустение Сиродила.

У самого входа я заприметил две свежие могилы. На мой вопрос, почему они похоронены за пределами приората, монахиня сказала, что это были не люди.

В часовне я помолился и получил долгожданное исцеление. В конце пути, начавшемуся в далеком снежном Виндхельме, организм внезапно захворал. Климат в Сиродиле более тёплый, а сейчас к тому же истекает месяц Руки Дождя, и солнце греет сильнее обычного.

Серебряный меч был освящен во многих часовнях, так что и здесь обряд повторился.

– Сестра Фебе Женар, это Кьорн из…, – монахиня не знала, откуда именно я пришел. – Орден Стендарра, кажется, вы его упоминали.

Вторая монахиня, ещё более старшая, чем сестра Ангронд, тонко поклонилась.

– Да, я из духовно-рыцарского ордена. А прибыл я из Виндхельма.

– Почтительно, – слабым голосом произнесла сестра Женар. – что нас посетил настоящий норд, рыцарь Кьорн из Виндхельма.

– Поскольку приора в этой часовне нет, то мне предстоит донести суть дела вам обеим, – сказал я и передал бумагу с гербовой печатью. Сестра Ангронд быстро надломила сургуч и прошлась взглядом по строкам.

– Мы догадывались, что кто-то будет прислан. Но не думали, что присланный человек окажется инквизитором.

Я прищурился.

– Дело связано с даэдра? – тихо произнесла сестра Женар.

– Верно… но откуда?

– Это случилось неделю назад, – рассказала сестра Ангронд. Её голос повторялся эхом от каменных стен. – когда мы столкнулись с существом, облаченным в алую монашескую робу. Существо имело очень тёмную кожу, из-за этого поначалу решили, что в приорат идёт послушник из данмеров. Темнокожий гость внезапно напал на одну из монахинь и заколол ещё одну беженку. Правда, мы бывшие служительницы ордена, потому обучены навыкам мечного боя и оказались готовы к сражению. Отразить нападение было задачей нелегкой, но возможной.

У нас было много беженцев после войн, так что после случившегося мы отослали всех, кто не относится к служению в приорате, в безопасные поселения, прежде всего в Скинград.

– Ясно. По всей видимости, это дремора.

– Вам видней, рыцарь Кьорн.

– Нападения повторялись?

– Вчера отбивались, – сестра Ангронд показала запястье, посиневшее от удара.

– Как же вы пережили нападение даэдра? – удивился я. – Вы ведь всего лишь монахини.

Монахини молча указали на деревянный сундук у входа. Раскрыв его, мой разум помутился от гнева.

– Дамы, вы смогли удивить меня. Вас арестовать или судить мечом?

На лице сестры Ангронд не шевельнулась ни одна морщинка. Она подошла к сундуку, извлекла из него даэдрический меч и словно нарочно положила острием на мое плечо.

– Брат мой, это оружие спасло нас. Или жизнь таких простых смертных, как сестры приората, недостойна защиты?

– Я и есть ваша защита, – с этими словами всё содержимое сундука мною было арестовано. – Никаких даэдрических предметов.

– Но… – попыталась опротестовать сестра Женар.

– Никаких но. Устав Орден Стендарра гласит, чтобы мы неустанно боролись с даэдрической ересью. И я не отступлю ни от одной буквы завета.

– Как пожелаете. Вы наш защитник, – сестра Ангронд положила меч в мои руки. – Теперь всё принадлежит вам, в том числе наши жизни. Так всё же, с какой целью вы прибыли, рыцарь Кьорн?

Я быстро прочитал заклинание, и на сундук наложилось заклятье. Этому навыку учат в ордене в начале обучения. Послушники и рыцари имеют право конфисковать любую даэдрическую вещь. Но предметы нужно где-нибудь хранить, пока не прибудут писцы и инквизиторы высшего ранга.

– Маги Сиродила сообщили, что в этой области активизировались последователи даэдра. Я послан разведать местность, по возможности уничтожить культистов и всю даэдрическую скверну. На это время приорат под моей опекой, – помолчав секунду, я решил добавить. – И под опекой ордена, безусловно.

Монахини в ответ ничего не сказали.

II

Вечер в лесу. Где-то поет птица, шумят деревья на ветру.

Сидя у костра, я демонстрировал полную беспечность врагу, насвистывая и напевая нордские тягучие песни, периодически кусая жесткую солонину, норовящую сломать зубы.

Ждать пришлось недолго. Их было двое – дремора, облаченные в черные монашеские робы. Напали они безо всякой смекалки. Две огненные стрелы метнулись из рук даэдра.

Резко прыгнул в сторону. Мгновенно, насколько это было возможно, преодолел расстояние до первого мага и срезал ему голову. Серебряный меч тускло блеснул в вечернем сумраке – он пусть и не слишком остер, но благодаря рыцарскому умению совершал бритвенные штрихи. Второй даэдра дотянулся ладонями до моего доспеха, и всё тело обожгло жгучей болью.

– Во имя Стендарра, тебе конец!

Мгновение. Меч пробил грудь даэдра. Упавшее существо тихо ушло в небытие.

– И это всё? – спросил я себя, искренне удивляясь. Выпив зелье, я направился к часовне.

Женщины, услышав шум, стояли у алтаря, держались за него, как будто сильное землетрясение отобрало почву из-под их ног. Свечи горели и фыркали.

– Всё кончено, – заявил я, вкладывая меч в ножны. Наверное, моя фигура в тот момент выглядела всемогущей, потому что монахини тут же отпустили алтарь и выпрямились в уверенности.

– Ну и славно, – порадовалась Ангронд.

– Теперь приорат под защитой. Никто не нападет на него более.

– Вы так считаете, рыцарь Кьорн? – сестра Женар, одетая в старую зелёную робу, как будто сомневалась в моих способностях. – Они нападали всю неделю. Теперь их по двое. Кажется, беда не в

– Теперь дреморам известно, что приорат под защитой ордена, – стараясь как можно увереннее заявить это, я подошел к алтарю и встал на колени.

Монахини, к удивлению, не отошли в сторону и не оставили меня наедине.

– Разве общение с богами не требует уединения? – вежливо спросил я.

– Рыцарь Кьорн, мне кажется, вы упускаете из виду важные вопросы, – тихо сказала сестра Женар. – Это, конечно, замечательно6 что приорат теперь защищают не две старуха, а полноценный рыцарь, но… Кто стоит за нападением? Кто призывает даэдра? Почему они атакуют приорат, где находится их лагерь…

– Ладно, сестра, идемте спать. Воину стоит отдохнуть перед обратным путешествием, – Ангронд словно повысила голос на свою сестру, чтобы разговор более не продолжался.

Меня оставили наедине. Доспехи были тяжелы, и я снял их; потом стал мешать плащ, и я снял его тоже; но молитва не шла, и алтарь всё не благословлял. Мои мысли теперь заняты тем, кто стоит за нападением и почему атакуют Готтлесфонт.

III

– Я предупреждала вас, рыцарь, – Ангронд стояла у окна, глядя на цветущую лужайку. Если бы монахиня подняла свой взгляд выше, то увидела бы десять отгоревших погребальных костров.

Мне был крайне неприятен разговор. Нога тянулась на выход. В комнате пахло сушеными травами и свечами, а ещё давно истлевшими книгами. Всё из обстановки давило на меня, даже книжный шкаф хотел упасть и раздавить.

Прошло две недели. Я никуда не уехал и всё больше заплетались узы с Готтлесфонтом. Нападения не прекратились, скорее стали ожесточеннее и опаснее. Приорат и окружающий его лес превратился в место сражения: повсюду кровь, грязь, стоптанная земля и разрастающийся частокол с ловушками.

Все подозрительные нити вели в ближайший форт. Днём там стояла мертвая тишина, а ночью виделся мерцающий огонь. Будь я некромантом, то обязательно бы воспользовался руинами для создания убежища.

Но это не объясняло, зачем нападать на приорат. Я много раз спрашивал у сестер, есть ли у них драгоценные предметы, реликвии или что-либо, о чем я не знаю, но должен узнать ради их спасения. В ответ – тишина.

Мои мольбы отправиться в Королл или Скинград остались без ответа. Вдобавок Женар, как самая пожилая, от постоянной угрозы часовне потеряла здоровье и подолгу не могла встать из постели.

Я, рыцарь, давший обет защищать всех невинных от даэдрической ереси, всё больше сомневался в своих способностях.

До сегодняшнего дня все атаки дреморов были с успехом отбиты. Моя практика улучшилась – сражаться с настоящими даэдра лучше, чем бить по соломенному чучелу. Но я был слишком темен умом, чтобы понять природу нападений. Почему-то нас учили послушанию, но мышлению едва ли.

– Вы повторяли не раз, сестра Ангронд, что я был предупрежден. Что предлагаете? Уехать обратно?

– Да.

– А как же приорат?

– Разве это ваше теперь дело? – холодно заявила монахиня. – Вас послали защищать, но ситуация стала только хуже. Наша лесная поляна, с которой кормилась часовня, теперь растоптана и напоминает ристалище для рыцарских боев.

“Вот так собственных защитников выгоняют, – заметил я. – Война войной, но мирная жизнь требует денег”

– Если я уйду, вы погибнете.

– Возможно, – стараясь быть спокойной, Ангронд уселась за стол. – Вас учили призывать смерть, меня учили принимать её. Так или иначе, приорат, с вами или без вас, остается вне безопасности.

– Дайте мне шанс. Я догадываюсь, где находится логово даэдра.

– Хм. Форт Деревянной Руки? В одиночку сгинете. Мы уже отправляли туда мага – некоего студента из столицы. Обратно он не вернулся.

– Я не какой-то там маг. Я – рыцарь…

– Да-да, вы рыцарь, у вас обет. Кьорн, пожалуйста, обратите свой разум не к вере, а к земле.

– В каком смысле? – меня возмутила богохульская мысль монахини.

– Хорошо. Объясняю. Вы наивный человек, Кьорн. Живете догмами, пытаетесь существовать в смутном мире, где всё так быстро меняется.

– И поэтому в приорате оказались даэдрические предметы? Это здравое отклонение от догмы, хотите сказать? Кстати, раз уж затронул тему, моя надежда получить от вас ответ, откуда взялось даэдрическое оружие, всё ещё продолжает жить, – я чуть подошел вперёд и добавил, что в своем отчете ордену даэдрическая деталь будет упомянута.

– Как вам угодно, – безразлично сказала монахиня. – Эти вещи помогли нам победить даэдра.

– Возмутительно.

– Для кого? – не выдержала Ангронд. – Даже звучит смешно ваше возмущение. Догматики прислали догматика, чтобы спасти из лап даэдрической скверны. Благодарю за службу, Кьорн. Она того стоила, ведь покинув приорат, вы оставите нас без оружия для самозащиты. Так? Мир изменился, и чем раньше поймете, тем лучше будет.

– Если вы хотите от меня избавиться, то предлагаю сделку, – я положил меч на её стол. – Сегодня я возьму штурмом форт…

– Не желаю это обсуждать, – перебила монахиня.

– Если сегодня возьму штурмом форт, – настоятельно произнес я, – то все нападения прекратятся. Если не вернусь, то вы тоже в выигрыше.

– Делайте что хотите, – взмахнула рукой Ангронд. – Оставьте меня. Хозяйство требует моего внимания.

Покидая комнату, я услушал оклик. Монахиня напоследок сказала: “Учтите, что отправившись на штурм, вы оставите приорат без защиты. Сестра Женар почти не встает с кровати. Не знаю, каков обет и его обязательные положения, однако вам придется выбирать. Оставьте нам оружие из сундука. Это подарит надежду на спасение, если враг окажется у наших ворот”

Мое сердце, немного поколебавшись, решительно отвергло просьбу сестры Ангронд. Тем же вечером я отправился в руины форта.

IV

В форте и правда оказалось убежище. Даэдропоклонников я насчитал около двадцати. Справиться с ними оказалось не так сложно. Эти люди плохо держались в бою и в большей мере пытались сдержать мои удары, а не атаковать.

Самый главный из них, некто по имени Валус, имперец моих лет и умелый колдун, испускал из своих пальцев огненную бурю. Вместо того, чтобы убить его, я решил пленить этого выродка и заполучить тайну нападения.

В часовне имелся погреб, где хранились не только припасы, но и шкаф с зельями. По-видимому, основной доход шел с их продажи, а не с даров леса, как утверждала Ангронд. Несколько зелий перешли в мой подсумок. Пока никто не заметит их исчезновения, я чист душой, да и помысел не в краже, а в успехе сражения. Если всё пройдет гладко, то в погреб вернутся пропавшие предметы.

Валус, оказавшись в одиночестве, зажатый в каменном обвалившемся тоннеле, где горела единственная свеча и висела дымка, ощущал себя загнанной крысой. Я чувствовал его страх и ненависть ко мне, вонь расходилась, как даэдрический фимиам для ритуала. Играясь с ним при помощи тени, мне удалось измотать колдуна.

Быть может, мой разум не так силен в стратегии, но бой всё равно что родная стихия. Как молния я пролетел через весь коридор, воплем оглушил противника и всадил в него меч. Валусу ничего не оставалось, кроме как сдаться.

– Пожалуйста, только не убивайте! – молил он.

– Говори, зачем вы пытаетесь разорить приорат?

– Что? – закашлялся кровью пленник. – Готтлесфонт? Мы тут не при чем.

Я пошевелил мечом в его теле.

– Перестаньте!

– Говори только правду, еретик. Я рыцарь Ордена Стендарра. Со мной нельзя шутить. Если ты будешь врать… – меч сдвинулся чуть выше, вызвав дикий крик пленника.

– Ни на кого мы не нападали! Я основал общину поклонников даэдра. Наш агент рассказал, как дреморы посещают эти леса, но с непонятной целью. Мы только следили за ними… Я хотел выйти с ними на контакт, но они сильно заинтересованы в вашей часовне.

– В чем интерес?

– Не знаю, – Валус, чье круглое лицо с большими глазами стало затухать, потерял ровное дыхание. – Спросите у монахини. Приорат посещал агент даэдра.

– У какой ещё монахини?...

– Кажется, Ангронд.

Валус сделал последний выдох и неестественно расслабился. Меч медленно вышел из его тела. Я был обескуражен. Враг – монахиня? Так вот почему она не давала мне расспросить подробнее о причинах нападения. И вот почему она заставляла молчать Фебе Женар.

С этой мыслью я ринулся обратно в приорат.

V

Огонь полыхал в домашней хибаре. Дремора штурмовали часовню, выламывали массивную дверь скамьей и стучали для острастки оружием по дереву.

Серебряный меч отнял души двух часовых, что наблюдали за игрой пламени на стенах. Затем острие направилось к тем, кто так спешно пробивался в часовню.

Дверь рухнула, и перед алтарем сидела монахиня. Я не сумел разглядеть её лица – она находилась спиной ко мне, но показалось, что в свете свечей и горящей хибары её роба не была зелёной. Рогатые и темнокожие, почуяв чужака с оружием, немедленно развернулись ко мне и атаковали.

Серебро против даэдрического эбонита. Короткий меч против булав и топоров. Мастерство рыцаря против яростного безумия прислужников Мерунеса Дагона.

В какой-то момент силы стали иссякать; напор воинов дремора заставлял отступать, а удары всё чаще попадали в доспех, и тогда, во имя веры и спасения, я нарушил таинство обета.

Я совершил крик.

Ударная волна сбила с ног врагов, прошла сквозь часовню, сотрясла её основы, расколола алтарь и разбила миниатюрный витраж. Не позволяя дремора встать, я рубил им головы и тем самым закончил битву.

Внутри сидела совершенно напуганная Ангронд. Она полностью растерялась, а удар волны оглушил её. Ничего не понимая, монахиня не сразу узнала меня и взмолила даэдра не убивать её.

– Как странно, Ангронд, что вы просите у своих богов милости. Должны же у Мерунеса Дагона, не так ли?

– Кто это? Кьорн, это вы? – монахиня поднялась с пола.

– Да. Удивлены, я смотрю.

Пожилая женщина, посмотрев на меня мокрыми глазами, вышла на улицу. Дом догорал.

– Где сестра Женар? – жестко спросил я, взявши за рукав монахиню.

– Мертва.

– Вы лично это видели?

– Я заперлась в часовне, когда они ворвались в наш дом. Женар не успела выбежать. Да куда может побежать больная старуха при смерти?

– Ваше имя назвал даэдропоклонник.

– Готтлесфонт – не приют для даэдра, – горько улыбнулась монахиня. В свете оранжевого огня её лицо выглядело зловеще. Я не вложил меч в ножны.

– Факты говорят об обратном. Как рыцарь, я обязан вас казнить либо судить.

– Меня не за что судить и казнить, Кьорн. В отличие от вас, юноша, я видела войну, видела ад и порталы Обливиона. Зато я хочу обвинить вас, – она повернулась и ткнула в меня пальцем. – Это вы виновны в смерти сестры Женар. Вы!

Какая наглость! Какое паскудничество от женщины, погрязшей в поклонении даэдра. Устроить секту в приорате, обманывать рыцаря чести, привлечь даэдра в наш мир – да всего гнева Девяти не хватит, чтобы наказать её!

– Я не могу быть виновным.

– Чей обет был защищать нас? – сестра Ангронд взглянула мне в глаза. – Кто отнял у нас оружие?

– Это оружие не повлияло бы на исход дела.

– Вы пришли к такому выводу? Спасибо за обесценивание наших трудов. До вас я справлялась с даэдра. Стоило вам появиться в приорате, и они утроили силу, – она отвернулась и, кажется, заплакала. – Я была в шаге от разгадки. А теперь нет ни часовни, ни сестры Женар, ничего не осталось. Вот плоды вашего обета!

Мне становилось не по себе.

– Моя вина в том, что я просмотрела среди нуждающихся культистку, – призналась монахиня. – С месяц назад сюда пришла одна данмерка, жаловавшаяся на изгнание из Брумы. Наше дело помогать, а не допрашивать. Никто её не опрашивал всерьез, понимаете? Что она сделала с приоратом, нам не было известно. Раскрылась данмерка совершенно случайно, когда во время уборки задела краешек книги под кроватью. Её подозрительное поведение смутило меня, и тогда я позволила себе найти эту книгу.

– И что вы там увидели? Мифический рассвет?

– Он самый! Мифический рассвет! Том третий, самый редкий.

Я вложил меч в ножны. Лицо заболело от напряжения, скулы и желваки хотелось растереть. Всё зашло слишком далеко. У каждого тут своя правда. Если монахиня не врет, то где-то здесь может быть портал в план Обливиона, что практически невозможно. Чемпион Сиродила закрыл все порталы до единого.

Значит, даэдра охотится за каким-то предметом.

А если врет?

Может и убить. Но ведь монахиня… Как стыдно рыцарю проиграть пожилой женщине.

– Что за разгадка? – спросил я у Ангронд. – Расскажите наконец, что вы скрывали от меня. Давайте раскроем вместе. Не могли же они охотиться за вашими мечами.

– Дайте мне сначала меч, – сказала монахиня. – Не для того я поднимала приорат больше тридцати лет, чтобы погибнуть безоружной.

Я молча снял заклинание. Ангронд выбрала короткий даэдрический меч. Она повела меня к небольшому кладбищу за часовней.

– Где-то здесь, – сказала монахиня.

Уже светало. Передо мной стояли обыкновенные надгробия.

– В могиле? – чувство отвращения от возможного рытья накатывало тяжелой волной.

– Сестра Женар заметила, как культистка часто обходила часовню. Возможно, она пыталась что-то спрятать в одной из могил. У нас остается только один выбор – проверить каждую могилу, пока не вернутся даэдра.

Монахиня принялась рыть. Я стоял, не могущий найти мужество для этого.

– Ну же? Мне не справиться одной.

“Боги, помогите нам”, попросил я Девятерых и начал рыть ближайшую могилу.

VI

Ангронд не сказала, что некоторые могилы ещё слишком свежие… Стендарр милосердив, надеюсь, он оценит мои старания защитить мирян… таким способом.

Разорение могил омерзительно и карается жестокой смертью. Некроманты часто заходят на кладбища и сотворяют ужас над телами усопших. Меня всю жизнь учили тому, чтобы препятствовать распространению зла, и особенно искусства воскрешения. А теперь я сам разоряю могилу!

Копая третью яму, я поймал себя на мысли, что моя жизнь оказалась не готова к таким испытаниям. Сильный в боях, я за две недели не сдвинулся ни на йоту в своем задании. Из-за меня, возможно, погибла сестра Женар, а приорат оказался в огне и разрушении. Я убил два десятка человек, и хотя они были поклонниками даэдра, их участь можно было разрешить судом.

Разрывая четвертую могилу, руки почувствовали сильный импульс.

– Тут что-то есть, – сказал я, отходя назад.

Земля зашевелилась, растрескалась и забурлила. Дрожь усиливалась, мое тело прижалось к стене часовни. Рядом была и монахиня: держа меч перед собой, она показывала большую храбрость и сильное намерение поквитаться.

Из разверзнувшейся ямы показалось гигантское даэдрическое сердце. Оно пульсировало и двигалось в такт один удар в три секунды.

– С этим нужно покончить немедленно, – сказала монахиня.

– Смертное существо, остановись, – мертвым голосом произнес дремора. Облаченный в даэдрические латы, он и его свита из двух магов медленно вышла из леса и двигалась к часовне.

Монахиня осторожными шажками направилась к сердцу. Латник смотрел на неё, постепенно натягивая лук. В утреннем рассвете белый луч украсил седые волосы Ангронд, они озолотились и словно покрылись нимбом. Если это был знак, то только искреннего чистого добра, подумал я.

– Смертное существо, проваливай отсюда, – мертво-скрипучий голос угрожал монахине.

– Эй! Смерть даэдра! – вскрикнул я и пошел вперёд. – Смерть Мерунесу Дагону, будь проклят его путь тысячекратно.

– Что ты такое, червяк? – латник резко прицелился в меня из лука.

Первая стрела прошла по касательной.

– Ангронд, за Стендарра и во славу мира! – ради храбрости я поднял вверх серебряный меч. – Сделай это.

И монахиня поразила острием в гигантское сердце.

– Нет! – заревел латник.

Вторая стрела попала в левое плечо. Латы выдержали, но боль была ощутимой. Маги пустили в меня огненные шары, но я успел отпрыгнуть за надгробие. Тут же на него рухнула со всей мощью булава. Пытаясь проткнуть латы даэдра, я ударил снизу, в прорезь между пластинами.

Кровь хлестнула из ноги. Латник явно стал терять выносливость. В ответ он пустил в ход булаву – тычком в грудь меня опрокинули в землю. Один из магов достал кинжал и с разбегу попытался воткнуть его в меня, но лишь залез в густой чернозем. Кулаком оглушив дремора, я тотчас порезал его и, встав на ноги, направился к адскому рыцарю.

Второй маг снова бросил огненный шар, но успеть отпрыгнуть мне не удалось. Огонь охватил доспех. Я бросился на латника, уронил его и тут же пробил мечом щель между рогатым шлемом и нагрудником. Дремора подо мной вздрогнул и застыл.

Ещё один огненный шар попал в то же самое плечо, куда попала ранее стрела. Я взвыл от боли, но пошел вперед. Дремора-маг немедленно попятился. Споткнувшись об разбитое надгробие, он упал и тем самым положил конец всему сражению.

Серебряный меч карающе возвысился в утреннем небе. Металл белел и торжествующе обрушился на последнего врага.

Я задыхался. Страшно жгло грудь. Доспех был сброшен, качающаяся походка мешала добраться до монахини. Она стояла вся в крови, изрубив проклятое сердце даэдра.

Упав в её руки, старые, сухие и покрытые многолетним трудом, мне хотелось просить воды.

– Что с сердцем? – спросил я.

– С ним покончено. Ты теперь герой, Кьорн, – монахиня пустила слезу, уронив её на мое лицо.

– Правда? Я герой?

– Конечно. Ты герой, – повторилась она. Подняв правую руку, монахиня прочитала заклинание восстановления. Голубое светящееся облако охладило раны. Меня немного отпустило, стало легче дышать.

– Я украл у вас зелье из погреба, – призналась моя совесть.

– Знаю, – засмеялась монахиня. – Обязан вернуть!

Ангронд плакала, смеялась и со всем искренним счастьем говорила, что с даэдра покончено.

VII

Доспехи, разломанные за месяц, придется чинить в Скинграде. В ближайшей округе, как выяснилось, нет ни одного приличного кузнеца. Припасы, сложенные в мешок, повисли на моей спине. Меч наточен и остер, положен в ножны и готов к новому пути.

Домой. В Скайрим.

Ангронд проводила меня до Красной кольцевой дороги.

– Прежде, чем уйдешь, рыцарь Кьорн, я хочу сказать спасибо. Ты исполнил свой обет. Твои братья в Виндхельме должны гордиться.

Я поклонился.

– Но вот что меня интересует… – озадаченное лицо монахини удивило меня. – Тогда, в момент, когда даэдра ворвались в часовню… Что случилось?

Нордское стоическое молчание.

– Всё поняла, – улыбнулась монахиня. – В добрый путь.

Я повернулся и пошел в Скинград, запев тягучую песню северян.

Счастье и несчастье Элизабет Флавус

Свечи фыркали и стреляли. В доме было тепло и сухо, ещё пахло ужином и тлел красный уголёк в печи. Элизабет Флавус, имперка с первым седым локоном, сидела за крепким дубовым столом и читала новый роман под названием «Пчёлы и медведи»:

«Существуют два склада характера: созидательный и разрушительный. Созидающим благоволят одни боги и князья, другим же вершители судеб даруют милость князья-разрушители. Разделение по характеру мы видим у людей, меров и даже среди зверорас.

Созидатели, как пчелы, занимаются делами справедливыми и достойными любви. Знак созидателя — жизнь. Их души наполнены лёгким газом, поэтому со стороны заметно, как мягок шаг их ноги по земле. Часто от народного непонимания они находятся в одиночестве. Взгляните на руки созидателя: вы увидите кропотливый труд, сложившийся из дней, месяцев и лет. Вокруг созидателей расцветают сады и возводят дома, преуспевают торговля и ремёсла, в полях колосится пшеница и крепко растёт плод скота.

Разрушители c присущей им медвежьей натурой чаще всего живут смертью. Это их знак, вернее клеймо, от которого им сложно избавиться. Душа разрушителя наполнена очень тяжелым газом, из-за этого каждый его шаг оставляет грубый след на земле. Присмотритесь к рукам разрушителя, и вы найдёте много шрамов, ссадин и порезов. Вокруг разрушителей увядает всё живое, а то немногое, что остается, заковывается в рабские цепи. Второй и третий знаки разрушителей — огонь и металл. С их помощью они губят сады и ломают имущество, убивают разумных созданий, грабят и насилуют, и непонятно, существует ли край в их сосуде удовлетворения…»

Дочь спала, сбросив с себя одеяло. Её сопение нарушала лишь редкая игра ветра на улице.

Элизабет уже собиралась погасить свечу, как из открытого окошка послышался шум. Кто-то грубо подергал калитку, затем сапог грубо отчеканил по земле так, будто сам тролль пришел. В дверь влетело что-то железное.

— Мама? — удивленная Зоя встала с кровати.

— Лежи, — приказала Элизабет, а сама взялась за лесничий топор. — Хотя нет, быстро лезь наверх.

Дочь, едва схвативши кожаный мешочек под кроватью, по скрипящей лестнице заползла на крышу и спряталась в сене. Это не первый раз, когда ей приходится так делать — в смутное время с рождения учатся быть готовым ко всему. У Зои есть бутыль воды, солонина и двадцать септимов для безопасного ночлега в Бравиле. Что делать дальше, когда она доберется до заведения, мать ей никогда не объясняла. Надежда умирает последней.

Элизабет растворила дверь. В свете факела показалось грубое мужское лицо, грязное, с запекшейся кровью на лбу, всполох соломенных волос расходился до шеи; плечи широкие, закрывали ночную картину, само тело большое и говорило о большой силе. Такими в Сиродиле чаще всего оказывались норды.

На руках мужчины были рукавицы — одна кожаная, а вторая кольчужная.

— Уй! — летучий запах вина обдал Элизабет.

— Чего? — женщина топором преградила путь в дом. — Кто ты? Не впущу.

— Уй… уйди! — одним тычком женщине пришлось сесть пятой точкой на пол. В ужасе она озиралась на проходящего внутрь громилу, смотрела, как он сбрасывает с себя перчатки и грязный балахон, скручивает их в рулон и, рухнувши на кровать, кладет себе под голову.

С минуту шокированная Элизабет не понимала, что делать. Из открытой двери дул прохладный сквозняк, танцевали огни в свечах, храпел пришелец, а с крыши показалась озабоченная головка Зои.

Имперка встала на ноги, подобрала топор и как следует прицелилась в затылок. Топор ритмично сделал р-раз, д-два…

Мужчина громко всхрапнул, в безсознании пнув ногой Элизабет. Черты лица пришельца напомнили ей о давней жизни, как будто из колодца памяти черпнули воды.

— Неужели ты? Да ну тебя, черт пьяный, — раздосадованная женщина закрыла дверь на засов.

Утром в доме стоял крепкий перегар. Дочка уже работала в поле, когда проснулся пришелец. На него с отвращением смотрела Элизабет.

— Пить, — не раскрывая глаз, просил поморщившийся от боли норд.

Женщина вылила на его голову ушат ледяной воды.

— Ты что делаешь?! — заревел мужчина.

— Фаренгар, с добрым утром.

— Бедовая ты женщина. Теперь весь день вещи сушить будешь.

— Не буду. Чего заявился? — Элизабет крепко схватила за грудки норда. — А, Фаренгар? Семь лет ни слуху ни духу, и тут на тебе, явление Аркея народу. Как ты узнал, что я живу здесь?

— В «Одиноком страннике» рассказали.

— Люсиана Галена? — разозлилась Элизабет. — Эта воровка теперь и новостями торгует?

— Да нет же, не она. Роналин.

— Роналин? Ты смеешься надо мной? Да эта повариха общаться не любит! Ей только котелок и поварешку подавай, другого ей не надо.

— К любому можно подобрать ключик, Лиза.

Оба замолчали. Продравший глаза Фаренгар утёрся рукавом, громко всхлипнул и уставился серо-голубыми глазами на женщину. Этот взгляд, полный коварного, скользкого и смертельного льда, был пронзителен, оглушающ и столь же ностальгичен; это взгляд старой и горячей, почти безрассудной любви, давней, очень давней, потерянной когда-то.

Элизабет спросила, зачем он пришел спустя столько лет. Фаренгар ответил, что ему нужна помощь.

«Я подрезал бок одному данмеру, — сказал он, отряхиваясь. Волосы на нём превратились в паклю. — Меня ищут в Бравиле, поэтому залечь бы на дно»

Элизабет загоготала.

— Тебя спригган околдовал, не иначе. Почему я должна спасать тебя от меча стражника?

— Ну а к кому же мне осталось идти? — улыбнулся Фаренгар.

Встревоженная Зоя прибежала с поля: «Лошадь скачет к ферме!»

Норд рефлекторно схватился за кинжал. Защититься Элизабет было нечем — он смотрел на неё волчьим взглядом, как на лёгкую и доступную жертву; она же терялась в страшном сомнении, так как на кону её жизнь и жизнь дочери. Впрочем, в бою против норда ей нечего было противопоставить. Он брал не только грубостью, но и воинской смекалкой.

— Просто. Сделай. Правильно, — тихо приказал Фаренгар, отходя к стене.

Стражник с Бравила спешился. Сняв шлем, он показал свое круглое, румяное, доброе лицо, испачканное придорожной пылью.

— Доброе утро, леди… — затянул стражник от незнания, кто перед ним.

— Флавус. Элизабет Флавус, дочь Алерона.

— Алерон — не тот ли, что из Брумы? — осведомившийся стражник попросил воды. Зоя дала ему кувшин и чашку. — Ах, не тот. Боги с ним. Это же ферма «Диамант»?

— Да, сир.

— Скажите, леди Флавус, не повстречался ли у вас беглый преступник по имени Фаренгар? Норд тридцати лет, очень крупный, длинные волосы соломенного цвета.

— Кажется, нет, — Элизабет отвела взгляд.

Стражнику это показалось странным. Он недовольно хмыкнул, положил кувшин на землю, подошел к калитке: зелёные ряды ежевики, аккуратно собранные каркасом из прутьев, располагались длинной полосой по всему полю. Ягоды, уже поспевшие, висели чёрными гроздочками и колыхались на тонком ветру. Круглолицый стражник всматривался в это поле, дергал ягоды и бросал их в рот, почти не жевая.

— Ладно. Но вы знайте, что этот негодяй изувечил двух беззащитных горожан. Один из них при смерти и готовится отдать душу в часовне Мары. За его голову объявлена награда в пятьсот септимов плюс тысяча за поимку. Не берите на себя грех утаивания, Элизабет. Сообщите в следующий раз, если что-нибудь вспомните.

— Обязательно, сир. Если что-то станет известно, я сообщу первым делом, — ответила женщина.

Лошадь подняла пыль на дороге. Фаренгар вышел посмотреть на скачущего бравильского стражника, исчезающего за поворотом в лесную чащу.

— Так у тебя тут «Диамант»? — усмехнулся норд. — И где же твои диаманты?

Элизабет ткнула ему в грудь.

— Что ты наделал?

— А что?

— Из-за тебя двое скоро душу отдадут.

— Такое случается, — Фаренгар почесал затылок и поморщился от боли. — Не надо было меня за нос водить.

— Да уж, тебя поводишь-то за нос. Слушай, а шел бы ты отсюда? Как видишь, не сдала тебя. Нам пора работать, а ты всё мешаешь.

Фаренгар посмотрел на ежевичное поле.

— А помощники не нужны? — осведомился он.

— Нет.

— Даже рукастые? Ты же знаешь, каков я в деле.

Элизабет нервно вздохнула, потерла переносицу от усталости.

«Как же я устала, — подумала она. — И этот слепень всё не отстанет»

— Ладно, Фаренгар, — женщина решила поставить условие перед нордом. — Неделю будешьт помогать по хозяйству: починишь забор, наколешь дров и расчистишь новый участок от дикой поросли. Взамен я дам тебе кров и 50 септимов. Но после… — указательный палец Элизабет несколько раз ткнул в грудь Фаренгара. — Ты немедленно покинешь ферму.

— Маловато, — снедовольничал норд.

— Не нравится? Возвращайся в Бравил, к воровским крысам. Уверена, тебя там ждут с распростертыми объятиями.

Фаренгар примирительно пожал плечами.

Прошло три дня. Норд занялся привычной ему работой — что-нибудь разрушать. Он замечательно колол дрова, и опилки летели в разные стороны. Элизабет вместе с дочерью занималась ежевикой, собирая урожай.

На третий день приехал торговец из города, отобрал лучшее из ежевики и купил по три септима за корзинку.

— Нравится бесплатный труд? — удивился Фаренгар. — Что такое три септима в наше время? Бедняку в столице брось в жестянку три монеты — он тебя проклянет. Я могу научить добывать большие деньги, не ломая при этом спину за гроши.

— Фаренгар, ты уже научил меня всему, что нужно. Умею выживать и честно трудиться. Большего не надо.

Норд засмеялся, содрав с себя прилипшую к телу рубаху.

Зоя не сразу привыкла к тому, что в их доме на ферме появился чужак. На удивление Фаренгар нашел язык общения с девочкой, научив её пользоваться эбонитовым кинжалом. Зоя счастливой убегала с оружием норда в поле, где подолгу тренировалась на стволах дерева, не мешая Фаренгару и Элизабет оставаться наедине.

Имперка уже в первую ночь вспомнила пришельца из прошлого, что испытывала когда-то к молодому воинственному авантюристу из Скайрима. Запретный плод всегда сладок. Норд не подавал никаких лишних знаков внимания, но Элизабет это и не требовалось. Сама внезапность встречи придавала интимности происходящему. Надо же, говорила себе Элизабет, как можно случайно столкнуться с бывшей любовью через семь долгих лет…

Она сбежала от него ещё до Кризиса Обливиона. В Бруме тогда было неспокойно. Городская стража, как проверенный временем охотничий пёс, чуяла их смердящий след преступлений. Мелкие кражи, воровство, ничего более, ничего сверхъестественного. Все хотели выжить, и Элизабет в том числе. Она — молодушка, глупая, наивная, немного бездарная от своих устремлений, сбежавшая из столицы ради приключений; он же вожак бандитского логова, от которого пахло долгожданной свободой, волей, устремленностью. Уже потом Элизабет поняла, что свобода требует ответственности, а не бездумной вольницы. Фаренгару нельзя было говорить про ответственность — это понятие норд располагал только по отношению к себе, на других оно не распространялось.

Любовь прогорела, когда страх перед будущим возымел над всеми прочими чувствами. Фаренгар был опытным мужчиной, но его разум слишком часто впадал в неистовую раздражительность. В гневе этот норд был очень опасен.

Элизабет ринулась на юг, где нашла прибежище в Бравиле. Она не взяла никаких денег, драгоценностей и прочих бирюлек из логова Фаренгара, что помогли бы ей на первое время. Она хорошо запомнила Бравил в те тяжелые дни: вонь в каналах стояла крепко, но старожилы города отмечали, что в весну течение ускоряется и запах скоро пропадет. Её ожидал долгий и дешевый труд, почти что каторжный, но честный и не вызывающий омерзения и стыда.

Прошло несколько месяцев, и Зоя родилась. Накопленных денег хватило на покупку фермы к западу от города. Нибенейская долина плодородна. Женщине хотелось продолжить работать честно, но на себя, приобщаясь к достатку.

Семь лет упорной работы, удачи и предприимчивости обернулись добротной ежевичной фермой. И так бы всё продолжалось, печалилась женщина, не появись Фаренгар в её жизни вновь.

— Ты вспоминала меня? — грубая рука Фаренгара ощупывала ногу Элизабет. В кустах ежевики играл сверчок.

— Конечно. Особенно первое время.

— Почему не вернулась?

— Зачем? — удивилась Элизабет.

— Со мной ты бы не нищенствовала, как тут.

Женщина громко рассмеялась: «И потому ты у меня гостишь в одних сапогах»

Фаренгар невольно взглянул на сброшенные сапоги.

— И что? Тогда ведь я был при хорошем деле, в деньгах не нуждался. Если б мы продолжили работать, то много достигли. А ты сейчас сводишь концы с концами в каменной лачуге, ломаешь спину в поле ради десятка-двух фунтов ежевики…

— Неправда, — Элизабет гневно посмотрела на норда.

— Правда. И ты это знаешь.

— Нет, это неправда. У меня есть ферма и дело. Я нашла себя. Тут хорошо и никто не достает, кроме кабанов. На тебя посмотреть, так ты из графских балов не вылезаешь.

Фаренгар с досадой махнул рукой на Элизабет. Голым, лишь в коричневых кожаных сапогах он ушёл от неё прочь.

Ещё некоторое время норд и имперка находили общий язык на ферме. Шесть ночей прошли быстро. Но время расставило между ними необходимые акценты. Читая дальше «Пчёлы и медведей», в голове Элизабет прояснялась мысль, что «всё будет как всегда, и медведь разорит пчелиную семью, если его не остановить».

Зои спала крепче обычного благодаря домашнему взвару. В мелком озере два нагих тела купались под сияние чистейшей луны, а после обращались к страсти в низкорослой осоке. Серебро играло на водной глади. Где-то вдали летал мимо стволов блуждающий огонёк.

— Боялся ли ты чего-нибудь? Ну хоть раз в жизни? — Элизабет, изрядно нервничая, наспех собиралась под лунный свет.

— Я ничего не боюсь, — руки Фаренгара были заняты намокшими штанами. Старая белая рубаха, стократно стираная и штопанная, на его мокром теле натирала кожу и скрипела. — А ты?

— Все мы чего-нибудь да боимся.

— Ах, ну да…

— Я серьезно! — шикнула на него Элизабет.

— Так и я серьезно.

— Может, ты ещё не узнал свой страх.

Норд самодовольно хмыкнул и пошел в сторону фермы.

Они шли минут пять в тишине, только трава шелестела под их босыми ногами, да крик лягушек усиливался. Тропа и лунное серебро вели людей домой.

— В ваших краях умеют заклинать свет?

— Скайрим умеет всё, если ты ещё не знала.

— Тогда прочти заклинание. Темно совсем, луна за облако ушла.

— Не могу.

— Это ещё почему?

— Не умею, — признание Фаренгара прозвучало после продолжительной паузы.

Теперь наступил черед Элизабет самодовольно усмехнуться.

— Давай поспешим, — поторапливая, женщина пыталась увидеть ферму, но спина Фаренгара преграждала ей весь обзор.

Наконец, когда до дома оставалось сто шагов, норд резко и грубо одернул Элизабет за руку вниз. Они упали наземь, прикрывшись за кустом. Не понявшая поначалу Элизабет увидела, как кто-то открыл дверь.

«О нет, только не это. Зоя! Зоюшка моя! — страх поглощал весь разум женщины, запугивал до самого основания души. — Только бы ты была живой и невредимой!»

Силуэт в свете палящих свечей напоминал не то огра, не то тролля. В темноте и не разобрать на расстоянии, кто пришел незваным гостем. Элизабет поднялась на ноги, но норд тут же сжал её в свои объятия.

— Что ты делаешь? Отпусти! — возмутилась женщина.

— Ты больная? Голыми руками пошла воевать?

— Отпусти, там же моя дочь.

— Нет, точно больная. Погоди, сейчас что-нибудь придумаю…

— Отпусти немедленно! — крикнув на норда, Элизабет больно укусила его за запястье. Сто шагов до дома пройдено в кратчайший миг. В последнюю секунду её обогнал Фаренгар — он прыгнул на тролля, крепко схватив его за шею.

Между ними завязался бой. Тролль был туп и бездарен, но его физическая сила впечатляла, как и упрямость в драке. Норд же брал измором, пока не добрался до кинжала. На мгновение тролль заметил Элизабет и с размаху порезал ей лицо когтями. Женщина упала, и ей на воротник мокрого платья упали первые капли крови.

Фаренгар со спины нанёс смертельный удар монстру. Клинок поработал трижды или четырежды, но и этого хватило, чтобы тролль прекратил реветь и бездыханно рухнул. Элизабет держала щёку и плакала, а норд, сидя на корточках и густо сплёвывая, только приговаривал: «Смотри, настоящий ашкланский зверюга. И как только этот шмурдюк добрался до ваших краев?»

Всю ночь и всё утро Элизабет провела вместе с Зоей. Девочка не слишком испугалась, но для её матери произошелшее казалось её собственной виной. Глядя в её серо-голубые глаза, она убеждала, что никогда больше не оставит дочку.

Фаренгар смотрел на всё это с презрением. Внешне холодный, самоуверенный и наглый, изнутри выходил бой гниющего сердца зла. Он чувствовал себя ненужным в этой семье. Ему показалось, будто всегда будет нужен Элизабет. Но норд совсем не дурак, норд понимал, что им пользуются, что его мужской силой удовлетворятся, а потом бросят, как лишнего котенка, за дверь, и он сам ясно полагал причину, почему это произойдет.

Элизабет не нужен ветреный мужик, гулёна и бандит.

Закопав тролля, он принялся чинить забор, работал спустя рукава, а вечером и вовсе «случайно» нашел тайник, в котором хранились бутылки с ежевичной настойки. «Фу какая мерзость, — сглотнув дважды, норд поморщился. — Один сахар. Только южане могут пить сок»

К ночи Фаренгар, будучи безнадежно пьяным, ворвался в дом, где Элизабет укладывала дочь спать.

Он принялся приставать к ней прямо на виду у Зои, а получив отказ, нанес звонкую оплеуху. Фаренгар избивал Элизабет, сам не понимая, за что именно: то ли за то, что она его бросила семь лет назад, оставив на растерзание волкам-стражникам в Бруме, то ли за то, что никогда не навещала его в тюрьме, то ли за то, что не присылала никакой весточки о себе и сделала всё, чтобы не узнали её местонахождение, то ли за то, что спрятала свое положение и даже спустя неделю не призналась дочке в том, кто этот гость. Элизабет кричала и звала на помощь — непонятно, кого она ожидала позвать на выручку, если её ферма находится в безлюдной глуши.

— Ты меня никогда не уважала, грязная крыса, — приговаривая колотил ладонью норд имперку, как когда-то его отец избивал его мать. — Ты просто грязная крыса. Ты — никто.

— Помогите!

— Мамочка, мама-о-очка!

— Заткнулись обе. Элизабет, грязная крыса, думала спрятаться от меня? Решила, что живешь в безопасности, вдали от меня? Не тут-то было. Я тебя из-под земли достану, и в твоей вонючей крысиной норе как следует научу манерам и уважению.

Забив до крови, Фаренгаров гнев, насыщенный сладостью ежевики, перенесся на Зою. Он стал её шлепать за всё сразу — что играла с его кинжалом и бросала где ни попадя, что сточила лезвие, хотя где это видано, чтобы эбонитовый клинок стачивался; норд винил девочку с серо-голубыми глазами за слёзы и крик, за то, что слишком похожа на него лицом, за красоту и детскую непорочность. Чтобы урок как следует пошел ей на пользу, он кольчужной перчаткой, раскаленной в печи, оставил ей вечные следы от порки.

Устав, Фаренгар отправился за бутылкой. Элизабет хотела запереться но подумала, что это только вернет гнев норда. Она прижалась к Зое, а дочка прижалась к ней, и так они просидели всю оставшуюся в углу.

— Что это? — Фаренгар споткнулся об книгу в кожаном переплете. — Какие медведи? Какие пчелы? Что за дерьмо ты читаешь? Ты же тупица, Элизабет. Зачем тебе читать?

Книга полетела в печь. Пчелы и медведи на желтых страницах покрывались алым огнем.

Утренняя синь неба. Рядом с окном кто-то шуршал, и это заставило женщину, чье тело ныло и боль затуманивала разум, обратить внимание. Она увидела чьи-то глаза сквозь кусты. Прищурившись, её глаза заметили стальные латы.

— Да это же он! — воскликнул подглядывающий.

Фаренгар тут же встал. На нём были только штаны, всё тело покрыто душной испариной. Медведь нутром учуял засаду. Он схватил за волосы Зою с Элизабет.

— Именем империи, сдавайтесь! Фаренгар, дом окружен! Отдай пленниц и выйди без оружия, и тогда мы гарантируем тебе пощаду.

— Пошли вон!

— Фаренгар! На тебе двое мертвецов и несметное количество краж, — голос рыцаря звучал всё более угрожающим. — Немедленно сдавайся. Отпусти Элизабет. Либо суд, либо смерть.

— Будет четыре мертвеца, если вы отсюда не уйдете. Даю вам десять секунд. Раз, два…

В сознании женщины случилась звёздная вспышка. Прошлое пролилось на неё холодным белым светом: детство, бегство, ещё раз бегство, рождение Зои, тяжелый, но очень добрый труд, в котором она видела настоящие плоды. Этого хватило, чтобы сделать выбор. С яростью женщина вцепилась Фаренгару в пах. Закричав от боли, норд невольно отпустил маленькую Зою и взялся за кинжал; рукоять больно била по темени Элизабет, всё больше покрывая волосы кровью.

— Зоюшка, беги! — из последних сил Элизабет рванула на выход, за своей дочерью, которая уже вышла наружу и столкнулась с бравильским стражником. «Я никогда тебя не брошу, никогда!», кричало в голове женщины.

— Куда?! Разве я разрешал уходить?

Заревевший норд с размаху метнул кинжал.

Отверженные из Кватча

— Это мое последнее предупреждение. Хватит! Я что, похож на идиота? — раскрасневшийся Кристоф Маран, владелец таверны «Брина Кросс», кричал на людей в лагере. — Довольно, всё. Завтра же прикажу анвильской страже разогнать весь собравшийся сброд. Так больше продолжаться не может, не допущу этого.

«А ещё месяц тому назад он называл нас оказавшимися в беде друзьями, — подумал я, глядя в красное лицо. — Как же тяжело переносят невзгоды люди»

Тавернщик не унимался. Грудь под его клетчатой рубашкой вздымалась, руки тряслись. Его коммерческое предприятие шло ко дну. Я стоял рядом с ним, чтобы успокоить тавернщика, но его, изрядно натерпевшегося за последние недели, уже несло на всех порах в объятья Молага Бала.

— Сегодня же собирайтесь, складывайте скарб и езжайте куда глаза глядят. Это моя земля! Моя семья живет и работает здесь со времен деда Квинта. Я приютил вас от чистого сердца, но ожидал хоть какого-нибудь благоразумия, скромности и порядка. И мне чихать, что ваш Кватч спалили полгода тому назад. У всякого добра есть предел прочности, господа. Не хватало ещё разориться из-за вашего присутствия.

— Ну, разошёлся, милый человек, — Хлофгар поднялся навстречу тавернщику. Однако в ответ тот предостерегающе выставил перед собой стальную булаву, шипастую и блестящую.

— Просто соберите вещи и уезжайте. И не ходи за мной с просьбами, Хлофгар. Мое терпение лопнуло. Это конец.

Я сплюнул себе под ноги. В душе свербило от несправедливости, навалившейся на меня в последние часы. Сегодня казалось, что её стало слишком много, что её раздуло до вселенского масштаба, что она скоро поглотит не только Тамриэль, но и все планы принцев даэдра.

По-человечески я сочувствовал Кристофу. Его таверна растеряла почти всех клиентов. Путешественники в Анвил или, наоборот, в столицу империи, теперь предпочитали останавливаться у босмера Форока. В его «Готтшо» нет вида на приморский город. Пустяк. Зато посетитель уйдет живым и невредимым от улыбчивого босмера. Чего не скажешь про «Брину Кросс». У имперца Кристофа, благодаря усердию беженцев, можно остаться без кошелька, какой-нибудь полезной вещи или даже лошади. И вовсе необязательно для этого выходить из «Брины Кросс» в ночную тьму — ловкачи принялись воровать и в дневное время.

А сегодня один из самых добрых людей на свете, брат Саллиан, пал жертвой гнусного грабежа, окончившегося убийством. Конечно, для Кристофа Марана это посягательство на всякие разумные устои, а для его клиентов — громкий и яркий сигнал, что раз ножом режут монахов, то всем прочим тут точно останавливаться не стоит. Как бы то ни было, финальный аккорд у нас, вынуждено бездомных из Кватча, единственного разрушенного до основания города со времен Кризиса Обливиона, оказался печальнее некуда.

Мне надоело стоять возле Хлофгара. Он, как всегда, слепил на лице гримасу твердости, пытаясь демонстрировать нордское спокойствие перед тяжелым боем; здоровяк всегда ладил с Кристофом, видимо и сейчас считал, что сможет договориться об уступке. Нордская наивность. Деньги всегда выигрывают у милости, особенно когда на кону реальное благополучие и будущее дельца. Имперец, владевший таверной, никогда не пойдет против себя. И я бы не пошел. А вы бы пошли против своего благополучия?

Потому я ничего не сказал в защиту беженцев. Хотя сам являюсь таковым. Бесполезно. Пора смириться с неизбежной переменой жизни. Совсем скоро нам придется покинуть предместья Анвила, чтобы найти новый приют.

Я прошёлся по вечернему двору. В момент убийства небо заволокло серой злобной тучей, а с моря протяжно выл ветер. Бледно-жёлтой головкой кивал зверобой. Палатка, где размещался брат Саллиан и его ученики, колыхалась — любой желающий имел доступ к служителям духовного ордена. Теперь там никого не было, кроме обмякшего тела.

Первоначально никто даже не поверил в случившееся. Под вечерним покровом, когда все разбрелись по своим палаткам и кострам, послышался дикий крик. Сбежались к палатке монахов. «Это просто невозможно» — заговорщически говорила юная Лавандушка, держа свои тонкие белые пальчики сложенными у рта. И повторяла так долго, пока не увидела труп. Слёзы боли окропили её прекрасное бледное, не очень благородное лицо простой ткачихи, оказавшейся в трудном положении. Бретонские корни, по-видимому, взыграли внутри неё трагедию, а свежая юность усилила все чувства. В отличие от неё, Хлофгар сразу же, схватив мясницкий топор, пошел бить преступников. Остальные, в том числе я, немо ожидали дальнейших событий.

— Крепче, крепче его держи! Бей в эту наглую животную рожу! — орущий Кристоф Маран, только узнавший от малыша Сакипу про убийство, взял первую попавшуюся под руку палку и яростно атаковал каджита в плечо. Получивший удар гнева по-кошачьи зашипел от боли.

Вслед за каджитом схватили молодую аргонианку и какого-то хмыря, белокожего мужчину с крепким телосложением, который совсем недавно появился. Я оттолкнул подальше маленького аргонианина и помог связать участников дикого преступления. Чтобы успокоить белокожего, Хлофгар метко бросил табурет в его голову.

— Во силища-то какая! — дрожащая Лавандушка, глядя на Хлофгара, всегда удивлялась норду-великану.

Словно польщенные благородством жертвы, боги прорвали свинцовую завесу в небе, и озарился закатный розовый след на холме, где случилось ужасное. Если душа покойного Саллиана и должна была отправиться в иной мир, то этот момент следовало считать самым подходящим.

Кристоф ушел в таверну, заперся в ней на десять минут, затем вышел с голубем; птица лежала в его крепких хозяйственных ладонях, приобретя свободу тут же вспорхнула крыльями и улетела в сторону Анвила. Позади стоял Хлофгар, но даже не видя его лица чувствовал, что сейчас в душе силача произошло тяжелое переживание, и ранним утром конница с капитаном стражи прибудет для ареста. Скорее всего, заберут всех троих до окончательного разбирательства, но обвинение получат, я думаю, только каджит с аргонианкой. Впрочем, к Голдуру-пьянице, белокожему хмырю, прибившемуся к нам недавно, я бы отнесся с очень большим подозрением.

Двое служителей ордена, осиротевшие, сильно запуганные, омывали тело, чтобы приготовить его к захоронению. Решено похоронить в часовне Дибеллы — это не только близко географически, но и духовно к убитому. Саллиан служил любви. Не романическому чувству, нет, а человечной красоте добра, столь воспетой во множестве поэм. Он прибыл в лагерь одним из первых, почти сразу же после закрытия врат Обливиона, принялся помогать всем обездоленным и нуждающимся, никому не отказывал и никогда не говорил «нет». С ним жизнь, пораженная ужасом войны, приобретала легкий мостик надежды.

Именно поэтому нам, прошедшим весь ад Кватча, испытавшим всю обливионскую мощь огня и лавы, оказалось крайне тяжело принять смерть монаха. Многие находились в трагическом состоянии потерянности, почти как тогда, в день вторжения даэдра, в день разрушения домов и судеб.

К позднему вечеру немногие всё же собрались для розжига костра. Поленья горели крепко, а языки пламени играли синим и зелёным.

— Как так п-получается? — спросил маленький Сакипа. Он пригрелся возле костра, скрутив хвост в калачик.

— Эти дрова собрали на берегу Абесинского моря. Соленая вода сделала дерево горючим цветным огнем, — ответила Лавандушка.

— Откуда ты з-з-знаешь? Может, это волшебство.

Лавандушка ничего не ответила, только погладив рукой шершавую кожу на голове маленького аргонианина.

Глядя на них, я вспомнил обрывки доброго прошлого. Моя работа писарем в графском замке была легкой: из грязи я видал только копоть свечей и грубый камень, из которого сложены стены. В ту ночь мне предстояло отправить одно очень важное письмо в столицу, причем приказание оказалось настолько срочным, что граф велел седлать коня и двигаться под свет факела. Подмогой служил стражник, приданный мне для охраны.

Мы уже спускались с горы, как черную ночь взбудоражила алая вспышка. Свет шел со спины. Я извлек из ножен меч, так как думал, что на нас напали маги-разбойники, но увиденное заставило меня взмолиться ко всем богам сразу.

Окно, пузырчатое и растекающееся, всё в раздражении от молний, открылось прямо возле ворот Кватча. Огненное дыхание ада поразило город. Из врат посыпались дьявольские отродья. В Кватче зазвонили колокола часовни Акатоша.

Наши лошади брыкались в страхе. Стражник сказал:

— Вернемся, наша помощь нужна.

— Но у нас письмо в столицу… — как можно увереннее ответил я. Сердце трепетало в страхе от увиденного. Из Кватча послышался вой криков.

— Какое письмо? Джойль, на наш город напали!

— Я не хочу потревожить графа своим неисполнением приказа.

— О, боги. Раскрой глаза и посмотри, что творится. Живо пошли в Кватч!

Но я только крепче ухватился за поводья, а лошадь, словно прочитав мою мысль, по чуть-чуть отступала взад. Стражник обматерил редкой бранью, больно хлестнул по лошади, скомандовал «Вперёд!», бросив меня в одиночестве. Ещё тогда казалось, что происходящее — это дьявольский ужас, но преодолимый, и что в относительно скором будущем я пожалуюсь графу на безответственное поведение стражника, кинувшего меня и свое обещание охранять.

Какая наивность!

Письмо, кстати, я всё-таки честно донёс до имперской канцелярии, на что мне надменный альтмер, иссохший от времени, брезгливо произнес: «Уже знаем».

— Джойль, расскажи, как ты с-c-cражался с-с даэдротом? — глаза Сакипы, зелёные, почти изумрудные, в темноте пресыщались глубоким проницательным значением. Казалось, что глядя через них на меня, он раскрывает все тайники души. Сакипа, как и всякий аргонианин, был силен на необычные навыки ума. Возможно, мое вранье он считывал так же легко, как я замечал его каждодневное баловство с закидыванием камней в карманы нерасторопного Хлофгара.

— Мы находились в палатах замка, у графа Ормеллиуса Голдвайна. Его нигде не было, поэтому пришлось заняться поисками выживших. В столовой находились мерзкие скампы, которых ты видел.

— Да-а! Такие з-з-лые!

— И вот, когда мы бились с ними, я услышал шум из кухонного шкафа. Растворив дверцы, думал найти в нем несчастную служанку или поваренка, но в мои плечи впился даэдрот! Огромный крокодил на двух ногах, прямоходячий и проворный.

— Неужели?! — Сакипа каждый раз удивлялся, словно слушал в первый раз.

— Он челюстями клац-клац, всё пытается добраться до головы, и тут я ему в бок мечом р-р-раз! — махая горящей палкой в воздухе, я пытался продемонстрировать свою ловкость владения мечом. Сакипа смотрел завороженно, Лавандушка же скромно улыбалась. — И все его кишки пошли наружу. Такая тяжелая туша, что пришлось вдвоем стаскивать с меня.

Сакипа юрко вспрыгнул с ног юной девицы, с криком и гоготом принялся изображать смертельный бой с даэдра: «Я тоже х-х-хочу убивать! Умрите, мерзкие враги даэдра! Ура, как х-хорошо бьет мой меч!»

Я заулыбался во весь рот. Присевший рядом Хлофгар, подбросив свежее полено, чуть растаял от сегодняшнего напряжения.

— Хороший мальчик, — сказал норд, сложив руки на груди. — Ему повезло дважды.

— Почему дважды? — спросил я.

— В первый раз аргонианину повезло, когда выбрался из пекла Кватча. Во второй раз повезло, что прибило к хорошим людям. К тебе, Лавандушка.

Девушка спрятала взгляд в огне костра. По правую сторону от неё сидела, изредка издавая непонятную речь старческим голосом, женщина по имени Эвита. Лавандушка служила ей в ученицах, вместе они выбрались из города, добрались сначала до лагеря возле стен, а затем пришли сюда, поскольку Кристоф Маран дружелюбно отнесся к жертвам Кватча.

Эвита, как настоящая имперка, выглядела очень заносчивой, всё пыталась выпросить ответа на вопросы нужды и потребности, всё ждала чьей-то помощи. Злость, гнев, обида, отчужденность сделали свое дело. Эвиту поразил паралич. Лавандушка ухаживает за бывшей мастерихой, но с каждым днём всем становилось всё яснее, что дни старухи сочтены.

— Ву! Ву. Ву… — звучало из её сморщенных уст. Девушка дала ей выпить. Эвита повернулась на бок и заснула.

Сакипа вернулся и сел уже на колени Хлофгара. Вдоволь набегавшись, аргонианский юнец стал беззаботно играться с угольком.

— Не тереби огонь. Видишь, сейчас запечется картофель?

— Но ведь так не сделаешь ис-с-скр! — мальчик продолжал бить оглоблей по углю, от чего в ночное небо устремлялся сноп золотых мушек.

— Сакипа!

— Ну ладно…

— Сакипа, иди сюда, — Лавандушка привлекла его своими тонкими руками к себе.

Поели. Печеный картофель, приправленный молотым семенем, напоминал о былом вкусном ужине. Мяса тоже нажарили — если завтра всех сгонят отсюда, то от скоропортящегося следует избавиться в первую очередь. Мимо прошли молчаливые ученики Саллиана. Они не ели и не пили, не говорили и всем видом показывали тяжелый траур. Их настроение заразой пронеслось по сидельцам возле костра.

— Что ж, раз нас всех судьба бросает на очередной круг испытаний, стоило бы поинтересоваться, кто куда метит, — предложил я. — Что скажешь, Хлофгар? Есть куда податься?

— Было бы куда, стал бы я ошиваться тут? — мрачно произнес норд. Ожог на его груди вечером всегда ныл. — Отправлюсь-ка в Анвил. Хороших кузнецов нынче не сыскать, а у меня руки в нужном месте выросли.

— Ты мог бы попроситься в слуги Кристофу, — предложила Лавандушка.

— Зачем мне прислуживать тавернщику?

— Он хорошо к тебе относится. Кристоф только с тобой дружит.

Норд почесал старую щетину на лице. Рубашка лесника была очень потертой, но прилежной: ни рванины, ни сосновой смолы, только аккуратно пошитые заплатки. Заслуга Лавандушки.

— Вы думаете, я мастер болтологии, что тавернщик якобы дружит со мной за откровенные разговоры. Но я не болтун, а трудолюб. Трудом снискать уважение у людей труда несложно. Кристоф честный хозяйственник. Видела его руки? Мозолистые, как у меня, — ладони Хлофгара протянулись к свету огня, показав грубые мозолины. — Вот какая жизнь! В Кватче потел над кузней, с утра до вечера, и по праздникам только эль да сладкий рулет. Я — человек труда, мне неприятно сидеть в ожидании божьей или императорской милости. Свое добро получай сам.

Лавандушка кивнула головкой. Её черные крепкие волосы, собранные в красивую косу, были брошены через левое плечо на грудь.

— Ты сделал так много для нас.

— И брат Саллиан, — мягко заметил я.

— Ах да, и священник. Добрая душа. Как жаль, что среди нас так много бесстыжих уродов, — Лавандушка повернулась назад, где почти что дотлел кострик. Возле него сидели связанные Тар-Мина, каджит Заджаго-Ра и Голдур. На их лицах практически ничего не считывалось — они молча созерцали угли.

— Почему же бесстыжие? — спросил я. — От нужды любой готов обидеть.

— Ты что-то наивный совсем, Джойль, — норд потянулся за хлебом, отломил его и передал остальным по кругу. — Бесчестье нам досталось от богов в отместку за непослушание. Будь мы честными и послушными в законах… Я тоже в нужде сейчас, но рвать последние гроши с таких же нищих, как я сам, последнее дело.

— А ты смотри на них не как на исключительно преступных лиц, — с нордом сложно парировать в споре, но и мне сутяжничать с людьми не впервой. — Они принялись жить в одиночестве. Тар-Мина долгое время не могла прибиться к кому-нибудь. Каджит оплакивал семью, а потом обозлился на весь лагерь, что с ним никто не делится куском хлеба. Голдур с самого начала держался особняком. Все трое ждали, а не двигались вперед.

— Так попроси или потрудись, чтобы получить кусок, — возмутился норд. — Боги любят честных трудяг.

— Нас не сломила судьба, Хлофгар. Каждый из присутствующих что-то вложил в это место. Ты пошел лесником, я помогал с письмами и убирался в таверне, Лавандушка помогала по хозяйству… А они предпочли ждать. Им понравилось жить в постоянной жертве. Их это сломило, и у них ничего не получалось, никаких плодов они не приобрели. Вот и осталось только грабить.

Хлофгар хмыкнул, но тему предпочел не развивать.

— А ты сам куда? Философничаешь всё время, начитанный небось? Может, пойдешь в столицу?

— Оттуда тоже люди бегут, — отмахнулся я. — Нужно искать новой жизни там, где кроме массы бедняков можно сыскать середняка и богача. У бедноты нечего спросить, сами в нужде. Наверное, отправлюсь в Скинград. Либо в Анвил, если моя компания вам не претит.

— С чего же вдруг ты мне неприятен? Скажешь тоже, чудила.

— Скинград прекрасный город! Я была там, — включилась в разговор Лавандушка. - Там так красиво. А сколько на полях растет виноградников. Уверена, ты устроишь себе хорошую жизнь.

Помолчали. Каждый задумался о хорошей жизни. Её уже давно не было. Неустроенность, нужда, беспорядок. Страх перед неопределенным будущим. Потеря дома. Полчища ада, сжигающие всё живое. Единственное, что помогло выжить им в новом мире, полном смуты — это труд. Тяжелый, грязный, без надежды на большие приобретения.

— Как быстро пролетели месяцы, — сказала девушка. — Совсем скоро месяц Начала морозов. Хочется пережить зиму в теплом жилище, а не в палатке. Как хочется вернуться к старой-доброй пряже. Почему император не помог нам?

— Тебе бы о замужестве подумать, — норд посмотрел на Лавандушку с необычным прищуром, от чего слова приобрели покровительственный тон. Лавандушку бросило в краску. Чего скрывать, они оба вокруг да около ходят, словно две кувшинки цветка на одной зелёной кочке.

— Ты поедешь в столицу? — спросил я у девушки, но та печально вздохнула. Вопрос о личной судьбе её тяготил; Лавандушке нравилось слушать истории, помогать другим, мастерить полезное, чтобы избежать одиночества. Ей страшнее всего остаться тут наедине, и я знал, почему так. Все присутствующие тут — свободны в движении. Достаточно дуновения ветра, и мы разбежимся по разные стороны Сиродила. Она свободна по закону, а по морали ей приходится выбирать себе оковы.

На левое плечо ей опирался Сакипа. Аргонианский мальчик, совсем ещё зелёная рептилия, остался сиротой. Он чудом выжил в бойне, долгое время икал и не мог выговорить даже слова. Сакипа знает, что завтра последний день жизни в лагере, что потребуется уйти, что нужно к кому-то прибиться, чтобы не пасть жертвой или не опуститься на дно сиродильского общества. Лавандушке удалось сделать вокруг него теплое окружение добра, столь нужное ребенку в эпоху войн.

К правому плечу прильнула Эвита. Да, она стара, и правда, что ей осталось недолго; но пока она живет, Лавандушка считает себя обязанной опекать безнадежно больную.

Путы связали её. Она помотала головой ещё раз, словно сбросив тяжкий туман с разума, а потом сказала:

— Не знаю. Наверное, пойду туда, где ближе и легче всего остановиться. Анвил? Хлофгар собрался в портовый город. Может, это действительно так, как говорит Джойль: вместе мы сильнее, чем порознь? Пережили Кватч, пережили лагерь, переживем и в Анвиле.

Помолчав с минуту, она прижалась к аргонианскому мальчику и добавила: «Как ужасно остаться одинокой»

— Тебе придется выбирать, Лавандушка.

— Что выбирать?

— Не что, а кого. Ты же понимаешь.

Девушка болезненно восприняла услышанное. Да, поняла. Нет, не приняла. Ей никого не хочется обижать, ни юность, ни старость.

— Тебе придётся выбрать, взять с собой мальчика или Эвиту.

— Ву! Ву, — тут же отреагировала старуха.

— Пожалуйста, не говори так, мне страшно, — попросила Лавандушка.

— Пройдусь кружком и лягу спать. Утром предстоит ещё вещи собрать. Всем спокойной ночи.

Я поднялся с земли. Через десять шагов меня окликнули.

— Джойль, помоги. Брос-с-сь деревяш-шечку в огонь. З-з-замерзаю, — это говорила Тар-Мина, молодая аргонианка.

В костер полетели три поленья, сильный жар разогрел пленников, и тогда Тар-Мина попросила напоить их всех. Каджит бредил: то мурчал, то задирал резко голову в небо и плакал. Я уже собирался уходить, как аргонианка принялась исповедоваться.

— Послуш-шай меня. Не виновата. Нет моей вины. С-саллиан хорош-шо ко мне относился. Это всё они.

— Кончай валить на остальных, тварина, — свирепо гаркнул Голдур.

— Меня обманули, Джойль. Попрос-с-сили отвлечь послуш-шников. Обещали награду. Я думала — это всё баловство. А Голдур его убил в палатке.

Сапог Голдура больно ударил по коленке аргонианке.

— Давай-ка ты завалишь свое хлебало, хвостатая.

— Но ты обманул! Ты обманул меня. Никогда бы не пос-с-ступила так. Честно с-с-служила в доме у Ладии Гравиус, никогда не воровала, получала жалование с-с-строго по фредас-сам…

— Что ты там шипишь? Кто тебе поверит? Я служил кузнецом в Кватче, — связанный Голдур умудрялся наносить удары по аргонианке.

— Ты никогда не служил кузнецом в Кватче, — опроверг я.

— Ой, да откуда тебе знать?

— Вообще-то я служил писарем у графа.

— Ага, писарством он пригревался. А что ж не графством сразу? Шел бы ты отсюда.

Я и ушел.

Ночь в палатке шла быстро, в голове тихо звенела пустота. Никакого плана у меня не было. Я не знал, куда идти. Мне было стыдно, стенала порванная рана из-за недостойного поступка той ночью, когда Кватч пал.

Кто я теперь? Грамотный бездомный? Нищий разнорабочий? Все месяцы, пока жилось рядом с добрыми людьми, такими как Хлофгар и Лавандушка, прошли так быстро, так… легко? Нам искренне помогали, пока этой милостью не стали пользоваться бандиты и мошенники. Вот кто такой Голдур по прозвищу Разбитая голова? Я никогда его не видел в Кватче, ну хоть убейте.

Тот, кто принялся сразу за усердный труд, легко перенес горькую правду. Такой человек не пропал, не сгинул, пошел вперёд и поистине живет будущим. Никто нам не обещает ни дома, ни земли, да и граф погиб, с кого спрашивать? В столице императорский трон ведь тоже пуст.

Нам не нужна императорская милость. Нам нужна свобода, которой мы распорядимся. Беда только, что свобода у нуждающегося так же тонка, как лунный серп в сегодняшнем ночном небе. С такой неприятной мыслью я уснул в своей палатке.

Ранним утром прискакала троица из Анвила. Капитан анвильской стражи, усатый и злой за то, что его погнали с заданием в пригород, сначала обратился к Кристофу в таверне, а после подошел к нам. К тому моменту мы уже почти собрали пожитки.

Кристоф Маран, видимо находясь в страшном смущении от своего поступка, предпочел остаться у себя дома.

— Значит, вот эти убили брата Саллиана? — спросил капитан с большими усами. Преступников подняли на ноги. — М-да. Бандитское отродье, ничего не скажешь. И надо же, какая банда собралась: тупой норд, поганый вор-каджит и бандитка-аргонианка. Полный набор! А этот аргонианский зародыш? - он показал пальцем на выскочившего Сакипу. Я не задумываясь взял ребёнка за руку. Злой усач прищурился на меня, но ничего против не сказал. — Значит так. Собираемся сейчас же и в дорогу. Кто будет отставать, тот получит от меня мечом по хребту. А остальных прошу немедленно убираться с законной собственности господина Марана.

Стражники, не дослушивая приказания командира, уже били сапогом по тлевшим очагам: взметала в воздух зола, летели брошенные котелки, ломался круг камней для костровища. Преступников повели строем, связав грязной веревкой. Тар-Мина кричала, больно дергая за поводья несчастную лошадь:

— Не виновата! Обманули! Я никого не убивала.

В спину её пинал Голдур, по-разному обзывая; наконец, бичевание завершилось капитаном, круглым эфесом ударяя по голове норду.

Мы спустились к Золотой дороге. Больше всех напуганной выглядела Лавандушка, а к ней, как лепесток, прибился Сакипа с мечущимися глазками. Эвиты с ней не было, но никто из лагеря не посмел у неё спросить, куда подевалась парализованная старуха. Хлофгар, нагруженный имуществом, шел впереди. На перекрестке предстояло разойтись.

— Что ж… — протянул я.

— Так куда ты направишься? — спросил меня Хлофгар.

Тёплый ветерок с Абесинского моря гладил его русые волосы. Лавандушка с Сакипой смотрели на меня испытующе.

И тут моя душа, как струна арфы, лопнула.

— Да не знаю я! — слёзы пошли ручьем. — Не знаю, не знаю, не знаю! Словно загнанный зверь, мечусь в клетке от страхов. Я бросил город на растерзание, долго лелеял надежду, что всё станет как прежде, стоит только появиться графу. Подолгу пытался пристроиться к Кристофу, а он всё говорил: «Не нужен мне никто, доход едва хватает на покрытие убытков». Никому не нужен бездомный писарь. Этот лагерь, — я резко махнул в сторону, откуда мы ушли, — был всем, единственным напоминанием о возможности счастливой жизни.

Все молча смотрели. Только Сакипа от волнения баловался хвостом.

— Может быть, пойдешь с нами? — неуверенно спросила Лавандушка.

Слезы капали по щекам. Я от стыда отвернулся.

Сладкий рулет

Кучер по имени Варгус подбежал к Наспии, хранительнице замка Чейдинхол. Его клиента, богатого аргонианина Бим-Джа, тащили по городской площади как мешок с картошкой.

— Голову отрубить! — вопивший граф Индарис так напряг связки, что его темно-серая эльфийская кожа порозовела. — Будет ещё у меня сладкие рулеты воровать, жулик. Ух я вас всех, ящерицы противные.

— Помилуйте-с-с-с, гос-с-с-сподин! Варгус-с-с, с-спас-с-сите меня! Я ничего не воровал.

— Ну хорошо, — граф резко передумал. — В темницу вора!

Стража выволокла курьера на плаху, впопыхах чуть не отрубив голову бедняге; опомнившись, стражники вновь потащили по грязи напуганного ящера-аргонианина.

— А что случилось? — вспотевший Варгус спросил у Наспии. — Почему моего клиента арестовали?

— Да вот, аргонианина заподозрили в краже, — ответила хранительница. Она без остановки шла за стражниками, чтобы вписать в регистр нового узника.

— Так что украдено?

— Рулет сладкий. Да простят нашего графа боги — за рулет-то голову рубить…

— Да, удивительное дело. Не в Скайриме живем, а порядки нордовские, — почесался кучер.

— Наш граф иногда слишком скоропалителен. Сынишка его бедокурит, вот и нервы сдают, — Наспия наконец обернулась. —Тебе чего?

— А? Нет, ничего, бывайте, — заметив, что его лошадь пристроилась к окну замковой пристройке, Варгус поспешил к ней: «Черт с этим богатым Бим-Джа. Откупится сам. Погляди-ка, что творит рыжая бестия. Ишь, какая! Чего учудила-то?»

— Это ваша? — кухарка, толстая орчиха в фартуке, возмущенно отбивалась скалкой от лошадиной морды. Разбитая посуда черепками царапала землю. — А можно убрать эту сволочь? Всё жрать норовит, голодное исчадье.

Варгус дернул лошадь за поводья. Обернувшаяся рыжая морда была вся в белой помадке. Кобылица заржала «Иго-го!», а кучер, секунду пробыв в онемении, сочувственно снял капюшон: «Какая же ты у меня дура. Но, пошли отсюда, пока не расчухали».

Кобылица поплелась за хозяином, всё ржала и лизала свои губы.

Дура

I

— Открой дверь, дура! — маленький кулачок Гербейна Фореба, купца из Анвила и ростовщика скверной репутации, стучал по двери дома Энатаров. Анколы дома не было уже три дня.

Чтобы удостовериться в том, что её нет, я прочла заклинание. Ни души. Голубая аура прояснилась бы сквозь стены, но ничего живого, кроме одной несчастной мыши, в доме Энатаров не обнаружилось.

— Гербейн, старый ты эльфийский дятел, постучи лучше по своей босмерской башке! — выглянув из окна, я по-простому разъяснила неугомонному, как ему не рады. Босмер задрал головку кверху, сузил глазки, запищал протяжно:

— Милостиво прошу меня извинить. Нуждаюсь в госпоже Анколе Энатар из Бравила. Жизненная нужда!

— Её нет дома, — ответила я.

Босмерские глазки сузились ещё уже.

— Да ну? Так уж её нет? Ой, простите великодушно, не узнал вас сразу. Ваша честь чиста, Лизетта. Как поживает ваш муж?

Теперь мой черед сузить глаза, но не в подозрении, как это сделал босмер в отношении меня, а от презрения к нему.

— Всё хорошо. Не беспокойтесь за его кошелек. Муж замечательно сладился с ремесленниками из Кватча.

— Ваш муж прекрасен, особенно своевременными платежами по ссудам, — смазливил Гербейн.

Босмерская головка покачалась, как колокольчик на ветру.

— Скоро двадцатый день Второго зерна, госпожа, а мне Анкола, будь проклят вечер нашей сделки, очень нужна. Знаете ли, где эта женщина?

— Может и знаю. Да чем нужна хоть, признавайся? — ответ мне был известен заранее. К Форебу, эльфу с отвратительной репутацией заимодавца, никто не обратится, пока не возникнет острая нужда.

Гербейн пошаркал ножкой, театрально показывая, насколько ему неудобно делиться подробностями “ужасной” истории моей подруги. Но всему Сиродилу известно, сколь нищ на милосердие этот босмер. Шутят в тавернах, что Гербейн преспокойно бы содрал кожу с самого Акатоша. Это будет святотатством, но я верю, что в этой шутке есть лишь малая доля шутки.

— Полгода тому назад, в месяц Вечерней Звезды, Анкола выпросила долг на тысячу септимов. Договор заключен и зарегистрирован помощником графа Анвила, всё по-честному, без каких-либо недоговорок: я ей тысячу, она мне к месяцу Руки Дождя вернёт две тысячи двадцать девять. Прошло время, а от неё ручейком потекли слёзки про милость и жалость. А я что? Разве похож на простачка Гербейн Фореб? Не будет господина Фореба, если он помилует всех должников!

— Её нет дома, — повторила босмеру. Солнце стало припекать, поэтому разговор хотелось закончить. — Я уже проверила. В шестидесяти футах от нас ни души, только я, вы, мышь и кошка у соседки.

Лицо босмера покрылось отчаянием. Он топнул ножкой по земле, пустив пыль в воздух.

— Какая прескверность!

— Обратитесь к графу. Пусть отправит за ней стражника, если вы сказали правду, то с ней разберутся по закону.

— Что? — босмер так недоуменно взглянул на меня, что я сразу же подумала: «А не соврал ли этот прохвост о договоре?». — Ой, что вы, нет-нет, не стоит тревожить графа Корвуса. Могу ли просить о маленькой услуге? Когда появится эта ду… женщина, сообщите о моем визите. Если угодно, отправьте Анколу немедля в «Одинокий странник». Я остановился у Богрума на неделю, чтобы решить все дела в Бравиле.

— Всенепременнейше, — насмешливый поклон закончил нашу беседу.

II

История с Анколой отвлекла от насущных дел. В Сиродиле кто не работает, то не ест. Такова участь простого человека. Дорога до города Чейдинхол и обратно съест весь день, зато принесёт неплохие деньги.

В корзину уложено семь склянок с отваренным зельем фортуны. Продажа жидкой удачи, закупоренной в стекло, всегда ставило меня в ироничное положение: я, человек кропотливого и честного труда, нуждающийся в большем везении, продаю ту самую фортуну оркессе из соседнего города по семьдесят септимов за штуку. Оркесса эта по имени Борба, наладившая торговлю по маршруту из Чейдинхола в Бруму и Вайтран, ни разу не понимала моего сардонического смеха, когда приходило время называть ценник за товары, обижалась и припугивала в следующий раз скупить всё по заниженной цене.

Впрочем, оркесса тоже повидала мир и обитающих в нем существ, жизнь её богата на смирение с невзгодами, потому она всегда покупала мои товары по прежней цене, несмотря на явные проблемы с торговлей. Успешно продав зелья, я зазвенела кошельком в сто сорок септимов, а на мелочь куплены вино и сыр.

В мечтах было поскорее вернуться домой и развлечься с мужем в теплый фредас. Путь по Синей дороге короток, если идти с весёлым настроением. Я пела песню и радовалась вернувшемуся порядку дня, порушенному противным босмером:

Расцветает вся земля, Розовеется заря. Пот, мозоли и труды — Наши хлебы, наши дни.

И тут, дойдя до своего дома, когда уже розовело небо, я обомлела от увиденного: в двери дома Энатар ковыряются какие-то бандиты.

— Привет всем кошачьим!

Сумрачные существа обернулись: как и предположила, это оказались каджиты, одетые в подозрительно мерцающие плащи.

— Гос-с-с-пожа! Не велите з-з-звать с-с-стражу! Это не то, что вы подумали.

— Ко-о-онечно же не то. Котики, сейчас я достану из-под юбки одну штуку…

— Не надо!

Один из каджитов подошел совсем близко, сбросив капюшон, чем сильно меня удивил — члены гильдии воров, если их раскрывают на месте преступления, по привычке ретируются, пытаясь раствориться в толпе или местности. Каджит же подошел так уверенно, что на секунду показалось, будто у него нет намерения скрывать свое происхождение.

— С-с-скажите, видели ли вы Анколу Энатар? Нам ес-с-сть о чем поговорить с этой женщиной.

— Её нет третий день. Куда она исчезла, мне неизвестно. Скажите, что случилось с Анколой? Уж больно нужна она всяким.

Кошачья морда изобразила разочарование. Как и утром, в доме Энатаров было пусто.

— Её ищут влиятельные перс-с-соны. Передайте ей вот это пис-сьмо, пожалуйста. Не волнуйтес-сь, в нём нет ничего криминального.

Получив письмо, грубо попрощалась и отправилась в свой дом. Каджиты ушли, растворившись на повороте к Желтой дороге.

III

Пройдя внутрь, я увидела Анколу собственной персоной. На столе горели свечи – большие, приуроченные к празднику, в гостиной пахло чужой стряпней. История с соседкой явно не желала заканчиваться. Рядом с ней неизвестная мне женщина с чрезвычайно грубыми, почти жестокими чертами лица что-то жевала во рту. Обе незванки были одеты в растянутые платья, повидавшие не один десяток стирки; заляпанные фартуки дополнялись зацепками и линявшими пятнами.

В кресле расположился мой муж, явно ошарашенный. Он так и остался в рабочей клетчатой рубашке с закатанными рукавами, и в коричневые бриджи.

— Лизетта! Лизетточка, милая ты моя, как я рада тебя видеть! — дыхание подруги обдавало вином с излишне кислой нотой. — А я уж испугалась, что не повидаюсь с тобой.

— А есть чего бояться, Анкола? — мой взгляд неотрывно сверлил неизвестную гостью. Скорее всего, она нордка. Уж слишком белая кожа, яркие скулы, да и волос светел.

— Ой, да пустяки по сравнению с тем, что сейчас испытывает мой возлюбленный!

— Так у тебя есть возлюбленный? — моему удивлению не было предела. После смерти мужа овдовевшая Анкола клялась ни в кого больше не влюбляться: “Всю жизнь посвящу сыну, моему сокровищу”

— Правильный парень из Рифтена, — пробасила женщина-подруга Анколы.

— Какая же я глупая. Вы ведь незнакомы. Лизетта, это моя новая подруга Иона, она из Рифтена.

— Иона по прозвищу Оловянка, — дополнила нордка.

«Ну и чудище, — подумала я. — Уж не выбиванием долго ли прославилась эта женщина?»

— Иона, перед тобой самая лучшая подруга на свете, Лизетта. Она не раз выручала из беды, надеюсь, что и сейчас выручит.

— О чем разговор, Анкола? – я скрестила руки на груди. – Мне есть что рассказать про сегодняшний день. Это касается тебя и твоей...

— Давайте проведем дружеский вечер! — смех моей подруги был сладок и чуть истеричен. Последнее выдавало в ней опасение, что мы захотим выпроводить их за дверь. Фабий угрюмо смотрел на всех в ожидании.

— Но мы хотели… — начала я речь добрых отказов и извинений, как меня тут же прервали хором обе нежданные гостьи: “ Да ты что, раз в сто лет уже видимся!”

– Надо же обсудить жизнь и печали, – умасливала Анкола. – У нас и гостинец с собой принесен.

На дубовый стол выложили бутылку неясного содержания, хлеб и головку сыра с подозрительной белёсоватостью. Фабий, видимо, уже сдался и молча умолял меня не ругаться. Тогда я не без вздоха сказала:

— Ну, раз так, то давайте.

Анкола и Иона словно ожидали разрешения — бутылка тотчас лишилась пробки. Из горлышка пыхнул тот самый кислый привкус, неприятный и обладающий ноткой дурмана. Гостьи, как вечно дружащие щебетуньи, принялись что-то яростно обсуждать.

Происходящее казалось мне неожиданным вторжением в жизнь. Анкола давно забыла тропу к моему дому. Даже с Фабием она не здоровалась, несмотря на то, что им чаще приходится сталкиваться на улице. Сегодня же, судя по всему, произошла некая разительная перемена: «Она - моя самая лучшая подруга на свете». Вот оно как. Сидит так, будто ничего не произошло за последний год.

И потом, Анколу в последнее время слишком часто посещали хмурые личности…

— Тебе письмо просили передать, — конверт без сургуча не сразу оказался в руке Анколы. На её лице появилось смущение.

Она всё же взяла его, раскрыла, стала читать полушепотом, тон кожи на щеках менялся от бледно-подозрительного к пунцово-возбужденному; кулачок её бил по бедру, как бы показывая, насколько нестерпимо читать полученное сообщение.

— Лизетточка, ну какая же ты у меня превосходная! Это ведь письмо от Джо!

— Какого ещё Джо?

— Мой возлюбленный из Риффтена. Его зовут Джо.

Её взгляд вновь вернулся к письму, а я обратилась к мужу.

— Ничего не знаю, - пожал он крепкими плечами ремесленника. — Пойду, нарежу солонины.

Анкола настолько перевозбудилась, что принялась читать вслух остальным:

«Милая Анкола, живу только ради тебя. Мара заплачет, если увидит нашу любовь.

Каких только бед я не натерпелся за всю жизнь. Моя биография - одни сплошные неудачи. Только твоя любовь утоляет жажду счастья.

Прошу тебя - никогда не забывай меня. О, нет, быть может, я тебе уже наскучил? Если так, скажи об этом честно – я не люблю лицемерок…

Большое спасибо за присланные подарки, и особенно за деньги. Мне сразу полегчало. Надзиратель больше не придирается. Камеру поменяли – я уже забыл, что такое драться с крысами из канализации.

У меня есть мечта. Когда я выйду на свободу, то хочу отправиться в Бравил, чтобы познакомить тебя с семьей и братией. Ты же хочешь быть со мной? Пожалуйста, будь моей всегда.

Мне очень важно решение. Я готов сделаться твоим мужем – только пожелай! Вместе мы воспитаем Кемату настоящим, правильным мужчиной!»

Тут Анкола поперхнулась слюной, закашлялась и пустила слезу. Фабий ничего не услышал, пока резал мясо; зайдя в гостиную, он обратил внимание на мое озадаченное лицо.

— Что в письме? — спросил он у меня в ухо.

— Тюремщина, — шепнула я в ответ.

Фабий хмыкнул.

Анкола решила всё-таки дочитать письмо:

«Но что мне делать в ближайший месяц, я ни черта не знаю. Деньги закончились, а надзиратель, ненасытный волк, снова требует мзды. Я в ужасном положении. Поможешь? Надеюсь, ты не стесняешься помогать мне.

Пожалуйста, никому не рассказывай обо мне – не все смогут по достоинству оценить нашу чистую любовь».

— Ну хорош, завязывай, — пробасила недовольная Иона. — Человек же просит!

— Анкола, где же твой сын? — мой вопрос, полный удивления, повис в воздухе. Мальчишка Кемата бегал беспризорным на улице весь год.

Ему не больше двенадцати. Кудрявая голова подрабатывает в деревне самой что ни на есть принесиподайкой, давая в семью какие-то гроши. Кемату в деревне все жалеют: без отца в Сиродиле туго, а матери не до него, свои бы заплатки успеть пришить. Анкола, впавшая в нужду после гибели мужа, всё чаще обращалась не к труду, как следовало бы, а за бутылку…

Мне было жаль Кемату. Своих детей я ещё не завела, а на других уже посматриваю. Кемата не заслужил такой жизни – это чистый ребенок с большим талантом в колдовстве. Ему нужно сидеть с наставниками в Винтерхолде и учиться, а не колоть дрова и таскать ледяную колодезную воду в ведрах.

— Да он на подработках, — отмахнулась Анкола. — Всю неделю помогает кузнецу. Обещал сорок септимов принести, ну просто ангел, а не сын. Не волнуйся, Кемата скоро вернется, — Анкола чокнулась с Ионой, уже покрасневшей от вина.

Я почувствовала стыд.

В следующие часы мы прослушали надрывный поток слез, жалоб на судьбу и муки одиночества Анколы; особняком выделился Джо, человек не иначе геройской внутренности, подаривший подруге новый смысл жизни. О том, что она вся в долгах и пересудах, редгардка по-весёлому отмахивалась. Практически весь вечер, пока Анкола с нордкой сидели у нас, она постоянно от чего-то отмахивалась, словно это не проблемы, а мухи какие-то над парным мясом, и всё это делалось так непринужденно, с таким чувством увеселительного смирения, с таким бесстрашным оптимизмом, что у меня подкрадывалось сомнение в её благоразумности.

В конце концов, последние месяцы она замкнулась в себе, перестала общаться с друзьями, большую часть времени проводила дома и бросила сына на произвол судьбы. Хорошие условия для утраты рассудка. И вот теперь, когда всё хуже некуда, у неё появляются в довесок подруга-хмырь и молодой человек (молодой ли? человек ли?), по всей видимости сидящий в имперской тюрьме. И в таком положении умудряется таскать деньги!

— А сколько сидит в тюрьме твой Джо?

— Да какая разница? — бас Ионы полон недовольства. — Главное, чтобы правильный человек вышел живым и здоровым. А потом и хозяйство их поднимет, из Кематы настоящего мужика сделает!

Краем глаза я заметила, как тушуется в смущении Фабий.

— Три года, — спокойно ответила Анкола.

— Три?! — Я в возмущении встала с кресла. — А сколько же вы встречаетесь тогда?

— Полгода.

— И сколько же ты ему отправила в тюрьму септимов?

Иона сильно заерзала.

— Ну, честно сказать, не считала. Может, три тысячи.

Я взялась за лицо. Оно целиком пылало – от гнева, злобы и неприязни. В ужасе отложила подальше бокал и уперлась пристальным взглядом в Анколу.

«Да ты сошла с ума! — кричало у меня в голове. — Последние септимы отдаешь лису в тюрьме, когда у самой скоро дом отберут»

— А как вы познакомились, если его посадили три года тому назад? — внезапно спросил Фабий.

Нордка почернела от недовольства. Бокал, опустошенный от кислого вина, громко упал на стол.

— Я познакомилась с ним через Иону. Это её знакомый.

– Знаешь, у меня сложилось мнение насчет текущего момента..

– Лизетта, не стоит, – упредил Фабий.

– Да нет же, пусть продолжает! – басовитая Иона немного придвинулась ко мне. – Пусть скажет прямо, что ей не нравятся зеки!

Теперь настал черед Анколы чернеть. Сначала её глаза потухли, налились кровью и слезами, а потом засверкали, как у злой кошки.

– Да, скажи уже, Лизетта. Такая вот ты у меня подруга. Безжалостная. Бессердечная. Не хочешь, чтобы твоя Анкола была счастливой. Тебе не нравится Джо, я знаю.

– Это говоришь не ты, это говорит за тебя вино.

– Нет, не так, – вяло мотнула головой Анкола.

– Ещё как. Что вообще происходит, подруга? К тебе шастает босмер с требованием вернуть ссуду. Приходит подозрительная кошачья морда с таинственным письмом. Вы явились к нам без спросу, несло вином как от солдатни. Притащили пойло и задумались лучшими подругами стать?

– Но ты же моя подруга! – завопила Анкола.

– Но ты же её подруга! – пробасила глотка Ионы.

– Я не договорила.

– А и не надо. Всё ясно с тобой. Никакой поддержки. Безжалостная ты, – у Анколы пошли пьяные слезы. Иона принялась её обнимать, гладить и пришептывать в ухо: “Пойдем отсюда, милая. Нам тут не рады”

– Могла бы и помочь! – укорила она меня. – Не видишь, это золотце страдает, мужчина её в тюрьме и в нужде находится.

Я поперхнулась. В комнате горели свечи и было душно. Флавий, мой кроткий муж, почти что слился с креслом и не подавал признаков жизни. А меня всю жгло, царапало шею, стягивало вокруг неё всё сильнее, да так, что едва хватило сил сказать:

– Так вот ты почему здесь… Нужны деньги. И не на сына, а на носителя мужских портков!

– Да! Нужны деньги, ещё будешь пристыживать за это? – вскочившая Анкола принялась тыкать мне пальцем в лицо, в моей же гостиной. – Ты же с Флавием трудящаяся пчела, работаешь и живешь, жуя буженинку с сыром. Животик-то ещё не округлился с барской жизни?

– Анкола, приди в себя. Чертовы приспешники Мерунеса Дагона, будь он проклят стократно за войну Обливиона, отобрали у тебя мужа. Но не сына! Твой Кемата жив и нуждается в опеке.

– Да пошел он, этот сын. Булыжник на моей шее. Что мне теперь, всю оставшуюся жизнь нищенствовать за его воспитание и взросление?

Умолкли все, даже причитавшая и соглашавшаяся во всём с подругой Иона. Мерцание возле шкафа с посудой растеклось, фигура ребёнка обрела материальные качества. Кемата, бледный оборванец, тихо пошел по лестнице на второй этаж.

– Ох, как неудобно вышло, – наконец подал голос Флавий. Он встал и крепко хлопнул в свои рабочие ладоши. – Дамы, вам пора домой. Спасибо за вечер, было очень хо-ро-шо.

IV

Женщины не стали прощаться. Иона ловко забрала бутылку со стола и зашуршала платьем. Я поднялась наверх, где сидел сын Анколы.

– Кемата?

– Да, тетя Лизетта.

– И давно ты в нашем доме?

– Сейчас или в целом? – вопрос мальчика поставил меня в конфуз.

– Сейчас.

– Я зашел вместе с вами, тетя.

– Значит, ты всё слышал. Что ж.. – пытаясь утешить мальчика, я погладила его по кучерявой головке. – Ты прости меня. Не надо было говорить противные вещи твоей маме.

– Вам не за что извиняться, тётя Лизетта. Моя мама дура, это правда. Все в деревне так говорят. И я согласен с этим. Только как мне быть дальше? В своей семье чужак.

Мальчик поднял ручку вверх, комнату озарило магическим светом. Забавы ради он призвал грязного скампа – пахучего как лошадиное стойло, громко хрюкающего и клацающего ногтями по полу.

– Ужас! – вскрикнула я, берясь за кинжал.

– Ой, простите! Сейчас отзову обратно, – Кемата прочитал заклинание, тело скампа мгновенно растворилось.

– Ты же знаешь, что существа из Мёртвых Земель запрещены в Сиродиле?

– Нет, не знал. Но это так забавно, вызывать их и дразнить людей.

“Так вот откуда эти слухи про шастающих в лесу скампов?, – подумала я. – Мальчик юн, а магического таланта на трёх взрослых хватит”

– Кемата, тебе надо в школу.

– Нет! Только не учиться.

– Я не про обычную школу. Особенную. Магическую. Понимаешь?

Кемата сморщился.

– А как же дом? Деньги ведь нужно добывать.

– Твоя мама не пропадет. У неё есть подруга, скоро появится мужчина, который о ней позаботится, – зная, что это ложь, предпочла всё-таки успокоить мальчика. – Готов ли ты стать взрослым?

– Я хочу стать взрослым, но не знаю как.

– Помогу.

У кровати стояла тумбочка с кувшином. Вытащив из тайного ящичка кошель, я на глазах мальчика посчитала сумму. Тысяча двести септимов. Хорошая сумма, которую копили полгода. Но сколько стоят эти деньги на самом деле, когда на кону будущее ребёнка, которого вот-вот погубит мать-алкоголичка?

Встав на колени рядом с Кематой, вложила в его руки кошель.

– Утром ты отправишься со мной в Чейдинхол. Моя подруга поможет тебе добраться до королевства Скайрим. В тех землях ещё есть академия магов. Ты будешь учиться и станешь взрослым и могущественным добрым колдуном.

Мальчик растерянно хлопал ресницами.

– Но я не ваш сын.

– И не этой дур… Просто положись на меня.

Мальчику, которого многие пинали или платили от силы четверть от реальной платы за труд, скептически отнесся к моим словам. Он съежился от опасения, что я его пытаюсь обдурить.

– Не волнуйся ты! Всё будет хорошо, – я протерла мальчику щеки от слёз. И заплакала сама.

Ночь Кемата провел в нашем доме. Флавий нисколько не возражал. А ранним утром, ещё при свете звезд мы отправились в Чейдинхол, где я договорилась с Борбой отправить четырнадцатилетнего юнца в Винтерхолд, в коллегию магов Скайрима.

V

Флавий, узнав о моем решении, молча кивнул головой: “Ну, ладно, посему быть” Он не чувствовал сожаления за потерянные деньги на мальчика, а к украденному Ионой серебряному кольцу отнесся стоически:

– Ещё два кольца подарю, ты только не беспокойся.

– А я не беспокоюсь, – сидя на крыльце, я разливала зелье по склянкам. – Трудом заработаю ещё септимы. Всем нужна удача.

– Мальчику повезло с тобой, – заметил Флавий, протирая закупоренные флаконы. – В моем детстве добрых тётенек и фей не было.

Я громко засмеялась.

Ещё несколько дней к нам приходил босмер и его дружки, чтобы выбить долги с семьи Энатаров. Заявлялся каджит с письмами, но больше я их не брала. Говорят, что Анкола вместе с подружкой-нордкой отправилась в Морровинд и там исчезла.

Предвзятость

I

Зима пятого года четвертой эры. Ингун, чистокровная нордка из Скайрима, достигнув тридцатилетия, поселилась в Имперском городе. Имея солидную сумму золота, ей удалось быстро обжиться на новой родине, приобрести торговую лавку и друзей, чтобы не сиделось в одиночестве у камина.

Сердце скучало по Скайриму — камнетесному, снежной бурей окутанному; но в своей жизни Ингун решительно обозначила перемену. От торговли зачарованными предметами, несмотря на имевшиеся у населения предрассудки к магии, денег у женщины накопилось предостаточно. Теперь ей недоставало лишь любви – самой обычной и настоящей.

Поначалу Ингун стеснялась открыто искать будущего мужа. Но время шло, весна согрела столицу, а с этим и раскололся лёд стеснения. Женщина, правда говоря, не слишком мыслила в знакомствах и часто вела себя по-глупому: то захаживала по три раза в день в лавку Дженсин, покупая одно красное яблоко, то с наивным видом прохаживалась вдоль казарм имперской стражи. Конечно, такое поведение нордка оправдывала тем, что ей с детства мечталось иметь настоящего мужчину, а именно сурового норда либо редгарда с бронзовой кожей, за которым она будет счастлива состоять женой. И ей почему-то казалось, будто места, возле которых стирала в негодность туфли, самые лучшие для поисков.

Ингун верила в Мару, исправно приносила ей дары, но с подругами яростно спорила, когда речь заходила о мифической “судьбе”.

“Что мне судьба, если я сама себя построила?”, говорила она себе и им. Периодически на неё накатывал страх; мерещилось, будто в её голове богохульство, претензия к богам, к Маре, к Девятерым… Однако мужа хотелось больше, чем сидеть покорно и ждать соизволения удачи.

Поиски длились несколько месяцев, пока женщине не суждено было заиметь неожиданное знакомство.

II

Марий, сын бедного крестьянина, сумевшего основать крепкую ферму на юго-востоке от Анвила, жил весёлым авантюристом. Ему хотелось стать солидным горожанином, построить двухэтажный дом, и чтобы обязательно каменный; в его мечтах все древние находки он выставит на полках для всеобщего обозрения. С подростковых лет Марий принялся воплощать свою мечту.

Худощавый, высокий и с лицом-щепой, почти как у эльфа, сын крестьянина был неимоверно проворным и цепким на скрытые детали. Будь рядом каджит, тот бы неизменно предложил ему вступить в Гильдию воров. Но Марию свезло не сойти на криминальную дорожку – его услугами пользовались местные богачи, не желавшие марать ручонки в пыльных пещерах Сиродила. В каждую усадьбу по Велкиндскому камню.

Так и повелось, что вместо мотыги у юноши были веревка и кинжал. Отец его предполагал, что прыть когда-нибудь закончится, но годы шли, а авантюризм в крови отпрыска не убавлялся. Так или иначе, на среднего сына и младшую дочь были возложены обязательства передачи в наследство семейной фермы. Марию позволили жить вольницей. Впрочем, он и не собирался спрашивать разрешения.

Добыв в одной южной заставе, что у самого края Чернотопья, прелестную вещицу, по всей видимости зачарованную, парень отправился в Анвил, чтобы найти оценщика. Удивительное дело, в городе в это же самое время находилась Ингун, скупавшая у моряков чужеземные товары.

Встреча в таверне оказалась роковой – с того момента Марий неотступно следовал за нордкой, выпытывая у неё сердце. Ингун же от встречи ничего не приобрела. Никакого чувства. Никакой эмоции. Ничего. Простак, из крестьян, да ещё и не норд. Однако настойчивая пылкость юноши, соединенная с идеальным отношением к её личности, положительно воздействовала на внимание Ингун.

III

Марий использовал любой шанс, чтобы повидаться с объектом страстной любви. Сердце имперца трепетало, и ради неё он отваживался на всё более рискованные экспедиции. Фернандо, бретонец из Чейдинхола, приятель по коммерческому делу, убеждал смириться:

– Кончай с ней. Пробегаешь несколько лет, а потом состаришься, окажешься никому не нужным. Чего ради бегать за несбыточным?

Но Марий лишь вздыхал.

– Тебе не понять. Я за ней хоть в огонь, хоть в ледяную воду, хоть грозовому голему в пасть. Вот прикажет – и пойду в скайримский пустырь! Она же нордка. Ей наверняка нравятся древние нордские вещи.

– Дурак.

– А что сразу дурак-то? – обиделся Марий. – Ты хоть знаешь, сколько у нордов всяких подземелий? А крепостей? Уж там-то можно сыскать чего-нибудь такого, чтобы окончательно завладеть сердцем Ингун!

Фернандо подергал себя за ухо, словно оттуда должна выпасть пропавшая монета.

– Дорог ты мне, Марий. Потому и называю дураком, так как потерять боюсь. Людей в нашем мире мало. Очень мало. Зверья полно. А ты и добрый, и авантюрист, и жизнь с тобой краше от золота. Ну, чем не

Вместе они пролазили всё лето и всю осень. Айлендские подземелья познал вдоль и поперек. Собраны многие сапфиры. Всё, разумеется, уходило в руки Ингун. Фернандо тихо сопротивлялся, но при объекте страсти никогда лишний раз рот не разевал. Да и прибыльно было всё-таки сотрудничать, признавался бретонец.

Марий смотрел на Ингун, и таял, таял церковной свечой: тяжелая в плечах, крупная и очень крепкая нордка с холодными глазами, полными мерзлых льдов Винтерхолда, всегда очаровывала его пустой, ничем не обещающей улыбкой. Зато какой! И эти сапфиры шли ей, они были ей к лицу, к белой коже, на которой редко бывал румянец. Сапфиры, статуэтки, кинжалы и старинные книги падали в ноги неприступной нордке.

Однажды Фернандо вёл разговор с портовым служакой, как в вечерней зарнице разглядел Ингун. Она игриво знакомилась с драконьими людьми, с северянами, прибывшими на “Холодной длани” из Солитьюда. У бретонца чесался язык всё рассказать своему напарнику. Но жизнь сложная штука. Ещё недавно Фернандо сводил концы с концами, почти опустившись до уровня канализации Имперского города. Теперь же он удачливый делец, рыскатель золотых кладов и компаньон Марию. Сломать комбинацию было легко, а вот создать вместо прежней новую… Вкушенный плод спокойного достатка крепко держал его от действий.

IV

Ингун забавляло происходящее. Дневник пестрил записями, каких диковинных вещей удалось получить благодаря “Марийчику”. Сапфиры, рубины, изумруды, а с ними и золото, эбонитовый кинжал, замечательные эльфийские стрелы, невероятной красоты ожерелья и кольца – всё шло к ней, в её торговую лавку, а оттуда в сокровищницы богачей столицы. Ингун постепенно врастала в новое сословие успешных, непомерно счастливых и упитанных.

Присутствие Мария в своем окружении она терпела. Исправной и трудолюбивой лошади любой будет рад, даже если гогочущее существо кривое и для парада не способное. В конце концов, и ей не хотелось разрушить “хорошую дружбу и компаньонство”, а спускаться в подземелья за товаром нисколько не хотелось.

Но не показывать же его, простака, бывшего крестьянина, перед достопочтенной публикой? И Фернандо, этого проходимца с мутным прошлым, тоже на людях не покажешь.

Дженсин удивлялась, даже радовалась за свою подругу:

– Тебе повезло. Он за тебя Одинокую Гору зубами сточит.

– Чего ради хвалишь?

– Да ты что? Твоя мечта сбылась. Ты же получила то, что так хотела!

Ингун недовольно хмыкнула. Глядя в слюдяное окошко, не разберешь, то ли утро рассвело, то ли вечерело. Она мечтала поскорее закрыть лавку и отправиться в Эльфийский район. По слухам, сегодня норды пришли шуметь возле домов альтмеров – уж слишком говорливыми остроухие стали о Талосе.

– Да я смотреть на него не хочу, – заявила она подруге.

– Как? Как так? Ведь он ради тебя всё делает.

– И?

– У нас в Скайриме жизнь короткая и выбирают быстро. Амулет Мары надела – и вперед.

– Что-то я на тебя смотрю, Дженсин, а ты вроде бы в бабах ходишь. Не пойти бы тебе надеть амулет Мары?

– Ну к чему ерничанье? Ты скажи, вы хотя бы встречаетесь?

Ингун помолчала секунду. А ведь правда, можно ли назвать такие отношения как парные?

– В его понимании мы пара, – ответила Ингун.

– А в твоем?

– Не знаю.

– Какая же ты чудила, я не могу… – Дженсин осуждающе закивала головой.

– Ну что ты заладила! – вскипела нордка. Она заходила по комнате, как опаленный охотничьими стрелами саблезуб шагает в своей пещере – ещё чуть-чуть, и всех порву. – Тебе поговорить больше не о чем? Или приглянулся Марий? Так забирай, не буду против.

Дженсин заметно покраснела.

– Но ведь ты ему морочишь голову. Он же за тобой по пятам ходит. Как же мне быть в таком случае?

Ингун резко остановилась. Взгляд вперся в подругу.

– Стой, тебе нравится Марий?

– Ну… можно сказать, – протянула Дженсин.

– Тебе нравится Марий, худородный муж? Мужичок, “Марийчик”? – усмешки Ингун больно укололи подругу.

Дженсин слабенько вздохнула, пожелала доброго вечера и отправилась к себе домой. Ингун застеснялась произошедшего, но решила всё же двинуться в сторону Эльфийского района. Заперев на замок лавку, она шла по мощеной улице, шелестя юбкой, и чувство предвкушения от ночных знакомств ласкало её до мурашек.

Поздней черной ночью в дом, где жила Ингун, вошла весёлая парочка, разбила бутылку вина и уронила шкаф. Шум продолжался с несколько минут, а после улица поразилась интимной тишиной.

V

Подземелье форта. Марий пытался заточить острее меч, пока тролль не разнес дверь. Сидевший с раной Фернадно сопел, но держал наготове свиток: в магии он, пусть и с бретанской кровью, был не силен, однако всегда держал при себе разовое заклинание магии огня.

Тролль бился внутрь как бешеный. Марий, наконец почувствовав совершенство в заточке, принял оборонительную стойку.

– Я надеюсь, это последнее препятствие перед сокровищами, – сказал Фернандо.

– Пусть так и будет. Молись Девятерым, чтобы не было никого больше.

– Если наше желание не сбудется, то пускай это будет дракон, – Фернандо прижал сильнее рану. В свете факела виднелось темное пятно на его рубахе. Доспехи, сброшенные на пол, блестели от огня.

– Дракон? Зачем тебе дракон? Они же давно мертвы.

– Во-первых, я люблю сказки про драконов, во-вторых, всё закончится быстро.

Марий ничего не ответил. Сердце его тяготилось: он считал, что несёт вину за друга Фернандо. Информатор прогадал, в форте Номор прекрасно сожительствуют бесы с троллями. Марию с другом пришлось с боем прорываться в подземелье, а после зачистить его от монстров.

Увы, но Фернандо не так проворен, как требовалось бы. Тролль прокусил доспехи, разорвал плечо и воткнулся когтями в бок. Заклинаний магии восстановления Марий не знал, с магией разговаривал исключительно на вы и шепотом. Всё, на что он надеялся – это выбраться с сокровищем и Фернандо наружу, добраться до Лейавина и подлечиться, оттуда же отправить письмо Ингун с просьбой о помощи.

– Марий, мне нужно кое-что тебе рассказать, – бретонец прятал взгляд в пол.

– Сейчас не лучшее время.

– А лучше и не придумаешь. В общем, Ингун твоя… Как бы тебе сказать?

Марий напрягся.

– Ингун тебя не любит, – заявил Фернандо.

– Да откуда ж тебе знать?

– Она тебя не любит. Ингун следует по пятам за каждым нордом в столице. Я сам много раз видел её в компании с моряками.

– Ты что же, хочешь назвать её шлюхой, проституткой? – Марий озлобленно поднес меч к Фернандо. – Смотри, это же серьезное обвинение!

– Нет, она не такая. Но она ищет себе подобного. А ты…

– Что я?

Фернандо вздохнул.

– В одну ночь я видел её, пришедшей домой ночью. Не в одиночку.

Настал черед Марию вздыхать. Прошлый месяц уже возвестил о том, как крепка связь между ним и Ингун. Но он последовательно сбрасывал с себя любые мысли, боялся их как огня. Любовь к этой женщине была у него сильнее всего на свете. Фернандо не знает, да и не нужно ему знать, что в форте Номор они оказались неслучайно: тот же информатор обещал, что в подземелье есть лари с нордским грузом из неизвестной эпохи. Прекрасный способ одарить любимую.

“Уж после такого я точно буду победителем её сердца, – подумал он. – Какие там норды, где они? Кто они? Рядом со мной не стоят”

На миг почудилось, что за дверью всё затихло. Марий поднес ухо к деревянной поверхности, вслушивался, пока в эту самую дверь не влетело что-то огромное. Материал развалился, рассыпался на гроздь щепок, полетевших в разные стороны; ревущий тролль влетел шаром в комнату, где прятались люди. Марий, как мог, отвлекал на себя монстра, бил его точными ударами; наконец, когда тролль повернулся спиной к Фернандо, бретонец скороговоркой прочитал свиток, и мохнатое тело вспыхнуло алым пламенем. Ревущий тролль побежал по комнате, устраивая ещё больший хаос, споткнулся об лежащие доспехи и сильно ударился об каменный пол.

Марий не дал ни единого шанса – молниеносно подскочив к повергнутому, он вонзил в него меч. Бой окончен.

– Это какой-то кошмар, – заявил Фернандо, посмеиваясь. – Мне должны доплачивать за трудные условия работы.

– Ужасно воняет, – Марий отвернулся от горящего тролля. – Пошли отсюда.

– Пойдем, только помоги мне.

Этажом ниже, где томно ждал их стерегущий тролль, нашелся длинный ларь. В нём был устроен нехитрый замок, отмычкой легко вскрытый. Внутренние вещи обрадовали находчиков: рубиновое ожерелье с тонкошейчатым змеем, нордская булава, сияющая бледно-голубым и белым, и зубчатая костяная корона, увесистая и поистине королевская.

– А зубы-то драконьи, – Фернандо до крови уколол палец зубцом. Взглянув на друга, бретонец пропустил слезу по щеке.

VI

Марий сидел, опершись мечом. Как коршун он ждал ясного ответа от Ингун. Но женщина молчала. И это жестоко уязвило достоинство парня.

– Так это всё правда? – спросил Марий в безнадежности. Ему стало душно от гнева, и он раскрыл свой камзол, отдернул воротник, чтобы легче было дышать.

– О чем ты?

– Ты всё понимаешь. Это правда, что ты встречаешься с другими?

Ингун перестала заполнять кожаную тетрадь. Сегодняшняя прибыль оказалась невероятной. Ей уже впору не бегать за мужчинами – они должны искать её внимание, как это Марий. Жаль только, что он ставит в неловкое положение.

Выгнать бы его.

– Марий, можно завтра обсудить? Я устала.

– Просто скажи, это правда? Скажи мне, мой нордский медвежонок, и успокой мою душу.

– Зависит от вопроса…

– Ингун! Просто скажи!

– Да что правда! – закричала нордка. В парня полетела тетрадь, чернила и белоснежный череп тролля. – Чего забодал? Зачем пришел ко мне настроение портить?

– Ясно. Значит, Фернандо сказал честно. И другие мои знакомые рассказали честно о тебе. Скажи, тебе хотя бы стыдно?

– Почему мне должно быть стыдно? – Ингун вызывающе сложила руки на груди. – Ты просил внимания? Получил. Хотел заботы? Дала тебе эту заботу. Желал быть вместе? Предоставила такую возможность. Что ещё нужно?

– Я думал, у нас всё серьезно! – вскрикнул Марий, уронив при этом на пол меч. Звон металла оглушил обоих. – Ведь я ради тебя на всё готов. А ты?

– Невыносимый. Просто невыносимый тип. Видеть тебя не желаю.

Ингун пошла в свои покои, взяла книгу “Пчёлы и медведи”, раскрыла случайную страницу. В попытке найти успокоение в сосредоточенности и отвлеченности она наткнулась на фразу: “Медведи умеют обманывать, в своем коварстве не знают стыда, ибо мёд всё-таки сладок”.

– Да чтоб вас всех, – нордка размашисто захлопнула книгу.

В лавке слышался шум. Она надеялась, что Марий уйдет, но тот показался на пороге двери, постоял с минуту, а потом опустился на колени – прямо перед ней.

– Я имею право быть вместе с тобой, – от него пахло вином. – Имею. Доказал достаточно.

– Нет, не доказал, – усмехнулась нордка.

– Проси всё что угодно. Достану. Подарю. Но ты дай мне обещание, – Марий взялся за руку нордки. Ингун впервые испугалась быть рядом с ним. – Обещай мне, что если я принесу это, то ты выйдешь за меня.

Ингун растерянно пыталась оттянуть руку, но хватка Мария была крепкой. “Ну, братец, хочешь дракона оседлать, так будь готов к снежным ветрам”, сказала про себя нордка и пожелала жемчужный коготь Скайрима.

Марий утер слезы, встал, пошатнулся, но пригрозил пальцем:

– Я принесу, а ты жди. Я люблю тебя.

И только после этого парень ушел. Ингун вздохнула с облегчением.

VII

Правда, что жемчужный коготь существовал – нордка не выдумала его. Но Ингун знала, сколько её соплеменников оставило свои кости тлеть в пещере, где лежал драгоценный реликт. В Скайриме было мало легенд про жемчужный коготь, но цена у него могла оказаться баснословной.

И нет ясности в том, кто бы больше выложил золота за него – норды в Скайриме, либо эльфы и люди в столице Сиродила. Ингун, однако, не интересовала возможная прибыль. Её терпению пришел конец. Она пожелала освободиться от докучающего имперца. Случай с единственной ссорой, а Ингун старалась никогда не портить отношения с ухажером, попался самым удачным образом. Её радовало, с какой легкостью согласился Марий на путешествие, не зная всех подводных камней.

Фернандо пытался уговорить компаньона не идти, но кто же остановит юношу с пылающим сердцем? Ранена честь, как никак. Ослепленная ярость сердечного чувства, достигшая паломнического безумия, лишила Мария разума. В месяц Руки Дождя, с весенним теплом он отправился в путь и пропал на долгие недели.

Недели сковались в месяца, и вплоть до лордаса Вечерней Звезды о воздыхателе не было ничего слышно. Фернандо отправился на поиски, и только после этого нордка ощутила перемены: без этой двоицы её доход серьезно упал. С высшим обществом столицы у неё не складывалось общение – по их меркам она была просто отмытая чернь. Дженсин разочаровалась в подруге, но с нордским духом принимала её в гостях и слушала причитания о том, как обмельчали нынче мужчины, какими пресными они стали.

– Мне нужно, чтобы было как на качелях, – призналась Ингун ей за чаем. – Туда и сюда, вперед и назад. Я хочу восторгаться мужчиной, его силой и крепостью. Мне нужна скала, понимаешь?

– Хм, – Дженсин нечего было ей ответить.

И в тот самый седьмой день Вечерней Звезды, когда уже закрывалась лавка, ворвался разъяренный Фернандо. Из него потекла яростная желчь: он проклинал смущенную нордку.

– Ты думай, что говоришь, – пыталась образумить Ингун. – Мы с тобой компаньоны.

– Уже нет. Больше нет. Ты змея, нет, ты хуже – медведиха! С ледяным сердцем. Бесчувственная тварь!

Ингун взялась за булаву, которая лежала под прилавком. Дженсин осторожно встала между ними. Фернандо, покалеченный после похода в Номор, трясущейся рукой бросил на стойку жемчужный коготь.

– Бери и подавись, – заплакал Фернандо. – Это моя вина, что не уберег его. Такой талант сгублен, и кем? Какой-то мерзкой бабе, поверившей, будто она лучше всех, красивей всех на свете.

До Ингун стало доходить случившееся. Она повертела пальцами коготь.

– Я это не возьму, – сказала нордка.

– Возьмешь. Возьмешь! – крикнул на прощание бретонец Фернандо. – Ты думаешь, это не тебе виной травиться? Неужели ты не могла избавиться от него по-человечески? Заморила голову, а он и со смертью в поддавки проиграл. В Скайриме каждая лохматая собака знает про жемчужный коготь и про несчастных, пытавшихсся его раздобыть. Вытащил-таки из пещеры эту вещицу Марий, так от ран и оставил душу прямо у выхода. Ай, кому я говорю вообще? Будь ты проклята!

Злопыхающий вышел из лавки, со всей одури шлепнув дверью. Дженсин, испытывая ужас, посмотрела на бывшую подругу глазами презрения.

Но Ингун, даже поняв, что Марий погиб, расстался с жизнью по её вине, даже согласившись с тем, что сознательно отправила его на гибель, не испытывала в это время ничего, кроме сожаления о том, как ослабеет её доход в следующем году.

VIII

Дженсин никогда больше не общалась с Ингун.

Фернандо никогда больше не посещал столицу Империи.

Тело Мария осталось лежать в землях Фолкрида. Младший брат посетил могилу, рассыпал сиродильскую горсть и взял с собой скайримскую.

Ингун нашла себе сурового норда Тяжкоступа. После свадьбы острая скала быстро превратилась в песочную горку. Ингун с ним получала все нужные знаки внимания и заботы. Наигравшись с ним, её вновь одолели мысли, что этот очень добрый и милый норд осточертел, до противного надоел и от него было бы неплохо избавиться. Однако возле вечерних казарм, в порту и Эльфийском районе нордку – известную торговку зачарованными вещами больше никто не видел.

Без Мария и Фернандо торговля быстро спала на нет. Казалось, что вся удача нордки похоронилась вместе с погибшим. Ныне на её прилавке виднеется только серебро и пустые безделушки с зачарованием смутного содержания.

Каждый седьмой день Вечерней Звезды, вплоть до самой седой смерти Ингун извлекала из сундука ожерелье с тонкошейчатым драконом, надевала его на себя, усаживалась напротив зеркала и почти весь день так на себя созерцала, не то ища прощения, не то выпытывая долгожданную вину за смерть Мария, всё никак к ней не приходящую.

Жемчужный коготь исчез уже через год, буквально растворился одним днём вместе со шкатулкой в тайнике. Рассказывали, что его украли шпионы Скайрима – незачем такой прелести находиться на чужбине. Ингун не обращалась к страже. Искать пропавшую драгоценность она не собиралась.

Никому ты не нужен

I

Третий морндас Утренней звезды. К Матеусу Гратусу, имперцу двадцати семи лет и недавнему поселенцу в Анвиле, постучался в дверь курьер. Письмо, запечатанное сургучом, вручено с обидной издевкой: “Быстрее можно?”

Имперец год как не жил в столице. С началом вторжения Мерунеса Дагона он без раздумий двинулся на юг. Сначала отъезд на побережье Абесинского моря, где крик чаек перебивал звук плещущейся волны. Прожил Матеус на берегу недолго, так как поблизости людей было меньше, чем грязевых крабов. Когда одиночество его съело, ноги повели в ближайший город. Анвил казался хорошей альтернативой: атмосфера теплой провинции соединялась

Жизнь требовала заполнения пустоты. Поиск друзей, приятелей совмещался с ночным баловством. Дешевые услуги, слабое вино, тусклая свеча, вовремя потушенная рукой; человеческое просилось наружу, а попадало во влажное лоно тьмы. Ограничения иногда полезно снимать, чтобы познать новые грани своей личности. Матеус решил воспользоваться предоставленным шансом, ибо случившееся он считал большой несправедливостью за потерю спокойной молодости.

Он не искал себе жену – прежнюю забили до смерти стражники, в сражении с Мерунесом Дагоном окутанные заклинанием ярости. Судить тех, кто был под магией иллюзии, практически невозможно: суд постановил, что можно обойтись мелким штрафом и “искренними” извинениями от капитана столичной стражи. Матеус пережил это через обильное пускание слез, но жить больше в городе, где каждый камень кричал напоминанием, где даже нищий с мохнатой собакой бросил скупую на шершавую щеку за ушедшую в другой мир Келрию, не захотел. Слуга отвез все вещи быстро и без вопросов, а он сам, взяв лошадь напрокат, отправился прощаться со столичными друзьями и родственниками, коих было предостаточно.

Ни друзья, ни тем более родственники его решение не приняли; непонимание смешивалось угрозами и упреками. Матеус в те часы расставания был холоднее скайримского льда, поэтому стрелы отскакивали от него с замечательной завидностью.

Рассказывали, что отец семьи Гратусов во вспышке гнева обещал сжечь дом Матеуса, но исполнить так и не решился. Дом пыталась захватить многочисленная родня, но распорядитель дел указал на множество подписанных его клиентом документов. Устав от борьбы, родственные души принялись следить за сородичем, тщательно выискивая слабину.

Матеус налил вина в бокал, распечатал письмо и вдохнул побольше воздуха.

“Неуважаемый Матеус!

Пишет твой скромный и беззаветно преданный брат Сулла. Единственный, кто ещё готов с тобой общаться. Все остальные тебя прокляли.

Есть ли смысл упоминать все слова, брошенные нашей семьей в твою спину? Наверное, есть. Поскольку ты предался трусливой беготне в Анвил, оставив хозяйство в руинах, закидывать тебя письмами – единственное оружие в наших руках. Пока.

Ты трус, предатель и провокатор. Из-за тебя в Вайтран сбежала сестра Аманда. Я остался один. Доволен? Конечно, такие ценности, как семейная верность и честность, отсутствовали в душе Матеуса Гратуса с рождения. Ты всегда был таким. Урод без мужского начала. Как удобно было сбросить с себя “оковы”, правда?

Никому ты не нужен. Ни в своем Анвиле, ни в столице. Всё, забудь, страдай там в портовом городе, переполненном грязными шлюхами и злобными грузчиками с грошовой платой. Вот твое будущее! Либо проститут, либо нищ! Или всё вместе. И ничего, что у тебя солнце ярко светит. Это не навсегда.

Искренне и с верой в жестокую и справедливую кару,

честный трудолюбец, добропорядочный гражданин,

Сулла”

Матеус кинул письмо в ларец, а неиспитое вино вылил в очаг. Напиток мгновенно вскипел, и полено страстно зашипело на весь дом. Накинув шубу, имперец вышел погулять.

II

Он долго ходил по улицам: редкий снег скрипел под туфлями, в небе громко возмущались чайки, а старуха с лотка продавала пампушки, посыпанные пудрой. Местные сидели по домам и ждали погоду получше, но Матеусу хотелось избавиться от прочитанного.

Сколько было таких писем? На самом деле много. Ларец пестрел им. Наверное, их пятьдесят. В большинстве из них подчеркивалось полное безразличие к тому, что Матеус уехал. Часто говорилось про то, как скоро ему станет плохо, как его накроет страшная смерть в абсолютной безвестности, голоде и бездомности.

Поднявшись к маяку, имперец принялся считать идущие по морю корабли. Теперь их редкое появление сродни празднику: война с даэдра сожрала торговлю, а эльфы из Саммерсета, озлобленные на Империю, строят всяческие козни купцам и ремесленникам Сиродила. Вот движется ладья, а следом и драккар. Южных кораблей нет, в холодном море блестящие ходоки лишь норды. Матеус напряг глаза, чтобы сосчитать все суда, но получалось плохо, к тому же расстройство от письма никуда не уходило. Он бросил считать и пошел в “Полный кубок”, где по привычке взялся за освобождение ума от дурных мыслей.

III

– Надолго тут? – нагая эльфийка положила монеты в кошель. – Быть может, ты предпочитаешь не только поэзию любви.

– Я не люблю поэзию любви, – ответил Матеус, надевая штаны. Шнурок оборвался, поэтому до дома придется идти, поддерживая брючину. – Мне сердцу ближе только поэзия свободы.

– Ах вот как… – во взгляде эльфийки читалось разочарование, но имперец с безразличием продолжил одеваться. – В таверне твой голос звучал более жизнерадостным.

– Будто не знаешь, каким способом получается такой голос, и ради чего он так звучит.

Расстроенная Ироса потянулась за платьем. Не попрощавшись, её вечерний разовый любовник снял факел с подставки, зажег свечой и под желтый свет умирающих чувств взаимности пошел домой.

Стояла очень холодная ночь, непривычно морозная для Анвила. Сугробы сковали портовые склады, через которые следовал Матеус в попытке добраться до дома. Вдруг навстречу выскакивает человек:

— Я тебя везде ищу. Ну сколько можно?

— Издеваешься? — напуганный имперец хотел ударить с ноги по курьеру.

— Бери скорее, у меня скоро ноги отвалятся.

– В следующий раз я втащу тебе, если опять выскочишь из-за угла.

Опять письмо.

Положенный в карман сверток неприятно зудел. Избавиться бы от него? Матеус в ужасе поймал в себе эту мысль. Раньше он никогда не отказывал брату в общении. Вернее, всегда принимал корреспонденцию, а с ней и агрессию. Его собственные ответы были суше пустыни: “Всё хорошо, всё налаживается, новый дом ремонтируется, общаюсь с новыми людьми”.

То, что он эмигрант, говорил себе Матеус, не должно превращаться в обиду для столичной публики. Но дни шли, а частота присылаемых претензий росла. Само слово эмигрант было ново для современных граждан Империи: бежавшие после войны и кризиса невольно становились «заново рожденными» в других землях. Всё сызнова, всё в диковинку, от всего повышенная усталость в голове и плечах. Не было бы печали, будь поддержка от прежнего круга.

Матеус не ждал подачки. Он просто жил. Заработок позволял быть середняком. Проститутки грели ему постель. Его тошнило от развращенной похоти; тело, впрочем, сопротивлялась куда меньше. Вино пилось только в дни, когда ему приходили письма, и часто в ход шла горькая шутка: “Спиваюсь из-за курьера”

Наконец, войдя в дом и растопив камин, усевшись с пледом возле очага, имперец принялся читать.

Лучше бы он этого не делал.

«Недорогой Матеус,

пишет Линда, подруга Келрии. Вынуждена напомнить тебе это имя. Бесстыдство в тебе с избытком, иначе как объяснить, что ты не только сбежал, но и занялся искать арбузный сахар в домах терпимости? А прошел всего год после смерти Келрии. Позор!

Что с тобой не так? Кто тебя поломал? Ничто не угрожает твоей жизни. Возвращайся домой. Эмигранта никакое чужое солнце жизнь не согреет. Эмигрант – он и в Морровинде эмигрант. Никто. Знаешь, без тебя и воздух в столице чище. Побыстрее бы такие, как ты, сбежали из столицы, освободив нас от бесконечного чувства презрения.

Мне нужно, чтобы ты отпустил своего брата Суллу от обязательств следить за твоим домом. Вернись и переподпиши бумаги. Надеюсь, в тебе осталось что-то человеческое.

Если не вернешься, мы пришлем за тобой людей»

Матеус перечитал письмо больше десяти раз точно. Впервые ему угрожают конкретикой. Прежде были предупреждения с ссылкой на богов, здесь же в тексте прямо указано на возможное преследование.

В расстройстве имперец уснул, не сбросив с себя одежды, и сон был мерзче чистки конюшен.

IV

В библиотеке замка имелось немного книг. Местная община предпочитала книге бухгалтерскую тетрадь. Торговля Анвила склоняла культуру к созданию простых времяпровождений. Но на книжных полках всё равно находились прелестные экземпляры. Например, поистине золотой образец анализа даэдрической войны с Тамриэлем – “Комментарий к истории Мерунеса Дагона”, а ещё шутливый философский роман “Пчелы и медведи”.

Глаза Матеуса уже засыпали, как внезапно его окликнули. Он уже подумал было, что это курьер, принесший новое письмо, но нет, никого в зале не оказалось. Пусто. Даже библиотекарь, старый аргонианин из Чернотопья, и то исчез в своих покоях.

– Кто здесь? – вопрос, оставшийся без ответа.

Посчитав, что на сегодня чтения достаточно, имперец отправился вниз. Дорога вела его в “Полный кубок”. В таверне Ироса встретила его без всякого почтения, взглядом полного безразличия.

– Есть просьба. Нам нужно поговорить, – Матеус положил монеты на стойку. Ироса сделала вид, что не услышала, и тогда поверх суммы легла ещё горсть золотых.

– Чего тебе?

– Меня беспокоит, насколько безопасно сейчас в городе.

Эльфийка перестала тереть бокал:

– Всех последователей даэдра изгнали отсюда. Если кто-то и есть, то он нем словно рыба.

– Не о них речь.

– О ком же?

– Ироса, пойдем ко мне домой. Обсудим. Я тебе кое-что покажу.

Девушка ушла в погреб, вернулась с огромным кругом сыра. Дав нож Матеусу, просила помочь нарезать куски. Наконец, когда все постояльцы ушли накормленными, а вольные солдаты перестали выжирать запасы вина, Ироса дала согласие.

У самого дома их ожидал курьер. В руке письмо, на лице озабоченность.

– Не буду тебя бить, – попытался примириться Матеус, но курьер не только не съязвил, но вообще не обронил ни слова, попросту сбежал с крыльца.

– Что с ним? – удивилась эльфийка.

– Без понятия.

Только закрыв дверь на ключ, холодные руки эльфийки тонко напали на Матеуса. Она знала, как пробудить в нем на время жизнь.

– Согреешь?

– Не сейчас, Ироса.

Эльфийка не послушалась, а Матеус сопротивлялся слабо. Плохие мысли потонули в новых эмоциях. Обошлись без горячего очага.

Спустя несколько часов Ироса, готовя поздний ужин, напомнила ему о просьбе:

– Так что хотел? Или только согреть постель нужно было?

Матеус прочитал вслух последнее письмо:

“Мы тебя предупреждали. Почему нужно всё усложнять? Видно, ты себе спокойную жизнь в Анвиле устроил, и книжки почитываешь, и на берегу баб оприходываешь, и песок топчешь в разгульстве. А нам? Возиться с твоей собственностью, не получая ни монеты? Чего ты боишься? У нас всё хорошо. Давно в столице наведен порядок, никто тебя нет тронул бы. Правда нравится мыть ночные горшки у господ Анвила?

Сулла приказал передать тебе привет.

Жди”

– Кто это? – спросила Ироса.

Она пристально вгляделась в лицо парня, пытаясь увидеть нечто пропущенное. А что, если бандит? Работорговцев в холодные дни развелось. Или мошенник? И деньги краденные… А ей, дуре, столько раз давали эти монеты.

Но в лице не узнавалось бандитское. Взгляд теплых карих глаз радовал её, несмотря на сложность взаимоотношений человека с эльфийкой. Заметные скулы, аккуратно и коротко стриженные волосы цвета ранней осени. На теле ни шрама.

– Вон в том ларце найдешь кучу писем. Все они от братьев, сестер, родственников и подруг погибшей жены.

– Ты раньше не говорил, что вдовец.

– А зачем? – Матеус искренне считал, что в новом городе нужно начинать с чистого листа. Прошлому здесь не место.

– Я почитаю?

– Как угодно. Для того и пригласил, чтобы помогла.

Ироса под светом свечи взялась за чтение. На десятом письме её чувства были переполнены отвращением. Отбросив от себя бумаги, она уставилась на полуголого Матеуса, доедавшего её стряпню.

– Ты уехал, они остались. Какое им дело?

– Не знаю. Всё время твердят, что никому не нужен. Кто тут кому совсем не нужен, спрашивается.

– И пишут тебе, чтобы вернулся. Кажется, их ум затуманен сильнее, чем при лунном сахаре. Что думаешь делать?

– Уезжать, – Матеус бросил тарелку с ложкой в ведро с водой. Надев рубаху, он сел у камина и заворошил полено, пуская искры в дымоход. После недолгого молчания сказал:

– Поехали со мной.

– Куда? – встревожилась Ироса.

– В Скайрим. Далеко, не доберутся. И у меня там сестра Аманда.

– Да куда ж я поеду? – возмутившаяся эльфийка встала со стола. – У меня тут таверна, прибыльное дело, хоть какие-то монеты в кошельке.

– В Скайриме тоже заработаем.

– Перестань так шутить.

– Я не шучу.

Эльфийка замерла. Покалеченный от трагедии разум Матеуса может делать поспешные шаги: слишком вспыльчивые и необдуманные. Под тёмной водной гладью – буря, ураган, смерч убивающий. Но Матеус всем видом показывал спокойствие и решительность.

– Посмотри на это предложение так, словно сделано приглашение путешествовать, – сказал он как бы приободряя. – Ты не раз говорила, как на свидании расцветают твои розы рядом со мной. Я понял, что мне с тобой хорошо. А многого и не нужно. Имущество всегда появится в труде.

– Ну спасибо, конечно, за такое приглашение, – смех Иросы был смущенным и неуверенным. Но за бешеным стуком сердца ей послышалось что-то ещё. Знакомое и вызывающее подозрение.

Она сосредоточилась на звуке, и путь привел её к входной двери.

– Матеус… – успела сказать эльфийка перед тем, как дверь с силой выломали.

Имперец схватился за раскаленную кочергу. Из тьмы показались три фигуры. Один за другим они вошли внутрь, вооруженные кинжалом и топором. Ироса, понимая предстоящий бой, решила взять в свои руки инициативу.

Факел огня выбросило в ближайшего незванца. Пламя было таким горячим, что в комнате мгновенно установилась невыносимая жарко. Человек даже не успел вскрикнуть: упав плашмя, он обуглился как от драконьего дыхания. Желтые языки прыгнули на мебель гостиной, а дым пошел наружу, через выбитую дверь.

Второй незванец, серьезно обожженный, отклонился в сторону, а третий заговорил:

– Предупреждали все-таки, что ты паскуда и вор, Матеус. Ну ничего. Мои братья отомстят, если выйдешь отсюда живым.

– Ироса, беги! – крикнул Матеус, двигаясь вперед.

– Ну уж нет, эту козу я на мясо пущу, – обожженный бросил в неё ледяной шар. – Стой, кому сказал!

Ироса наложила печать между ею и остальными. Любой, кто встанет на живую пентаграмму, немедленно опалится столбом пламени. Обожженный аккуратно обходил её, но чувство осторожности от полученных ожогов и унижения от того, что его сразила эльфийка, да ещё и женщина, бесконечно затупилось. Этим воспользовался Матеус – обрушившись на него всем телом, он разбил врага кочергой. Огонь распространялся шире, и третий, вжатый в угол, ощутил себя загнанным.

Он попробовал выпрыгнуть наружу, однако Ироса тут же пустила ещё один факел огня, ещё сильнее распаляя ловушку. Незванца стало болезненно жечь.

– Стойте, спасите меня! – крикнул уже загорающийся.

– Ироса, уходим, – сквозь болезненный кашель парень вытащил эльфийку наружу.

Огонь превратился в смерч. Крыша стала осыпаться. Одноэтажный дом, новая надежда Матеуса, светилась алым пламенем; но в ум ему приходило только счастье.

К черту дом.

В пекло имущество.

Прощай, заработанное.

Ведь с ними сгорели все письма…

Матеус ощутил свободу.

V

Рассветало, возникло солнце над морем. Розовой игрой обагрилось небо. Дом Матеуса сгорел дотла, и обуглившиеся останки пускали тонкий дым над городом.

Одевшийся в таверне Иросы имперец стоял на причале – ждал, когда корабль “Северный ветер” отправится в путь.

Эльфийка смотрела на него с печалью и чувством вины. В который раз её магия, бесконечно далекая от совершенства, разрушила чью-то собственность. И потому ей не только не разрешили учиться в столичной магической академии, но и пользоваться колдовством в повседневности.

Она смотрела в теплые карие глаза, ожидаюшие окончательного решения. На всякий случай, если сердце подскажет ей, что быть эмигрантом возможно, эльфийка положила прощальное письмо в стол. Матеус притягивал её столь сильно, что её тело безумно колебалось.

– Так что? Ты готова? – рука Матеуса протянулась навстречу Иросе.

Колдунья чисел

I

Элисса Кингхарт получила на руки письмо с сургучом. Быстро вскрыв его морщинистыми руками, на изысканном листе с имперской печатью она прочла одну короткую фразу:

Уважаемой мисс Э. Кингхарт отказано в учреждении школы магии чисел.

На оборотной стороне оказалось примечание, гласящее, что не нужно больше бомбардировать соответствующим запросом Университет волшебства – официально Гильдия магов со следующего месяца распущена.

– Ну и куда же мне тогда обращаться? – возмутилась вслух бретонка.

Письмо полетело в камин. Разочарованию женщины не было предела. Она почти два года, начиная с самого Кризиса Обливиона, прикладывала недюжие усилия для того, чтобы признали её новую магию чисел. Платила деньги, гильдейский сбор выплачивала, лишь бы признали открытие в мире колдовства – и это при том, что членство в гильдии ей почему-то так и не выдали.

Маги Скинграда были отзывчивы на жалобные разговоры Элиссы, так как между ними сложилось плодотворное сотрудничество: она им деньги, они ей репутацию столь же прочную, как паутина у морозного паука. Адриенн, глава скинградского колдовского отделения, становилась злее, когда количество септимов в кошельке уменьшалось, но и Элисса тоже понимала, что ею уязвимым положением пользуются, оставляя ни с чем.

Единственный способ, железный и гарантирующий снятие всех обвинений в шарлатанстве, заключался в получении магической лицензии. И вот что случилось! Эта проклятая гильдия магов самораспустилась. Почему именно сейчас, спрашивала себя Элисса и с большим раздражением била кочергой по полену; сноп искр летел в дымоход, угли краснели и быстро темнели, обжигая жаром лицо и руки женщины.

Но тут в дверь нервно ударили, и все печальные мысли развеялись по комнате.

– Мисс Кингхарт? – тихим голосом спросил пухлый низкорослый эльф.

– Да, она самая. Чего желали?

– Экхм, с чего бы начать, – эльф расшаркался в прихожей. – Здравствуйте. Разрешите?

– Вы на сеанс?

– Ох, да! Да-да! На ваш сеанс повышения везения, именно так.

Элисса проводила гостя до кушетки. Пошел традиционный расспрос: кто он такой, сколько лет, какова точная дата рождения, за счет чего живет и каково его желание. Мечта у эльфа была рядовой, обыденной и предметной:

– У меня дом сгорел, а про вас говорили, что прекрасно колдуете на удачу.

– Сейчас тебе наколдую…

II

Наступила поздняя осень, в город потекла ручьем беднота с полей, ища подработку и лёгкий способ приобрести счастливую сытую жизнь. Месяц заката солнца, изморозь покрывала домовой камень, студеной водой из колодца поили лошадей; несчастные фыркали и злились на хозяев, но что поделать в мире народной нищеты?

Колдунья чисел перестала мучиться из-за неудавшейся заслуги перед магическим сообществом – в ней не осталось ни капли отчаяния, что не получит разрешение и даже решила, что случившееся к лучшему: не у кого и некому больше спрашивать колдовскую регистрацию. После той серости, что была в её юности, безденежной и завидной ко всем преуспевающим, она чувствовала себя как никогда всесильной и уверенной.

К тому же к Элиссе охотно шли люди за помощью, в основном жертвы войны Обливиона: погорельцы, инвалиды, вдовы, сироты, все, кто попал под жернова даэдрического нашествия. Женщина уже не могла отказаться от баснословных денег, упавших на её некогда серую и невзрачную голову, поэтому она пришла к выводу, что нужно колдовать и дальше, топя свои страхи и сомнения в вине и зельях красноречия.

Её грубое лицо в последнее время изрядно подобрело, а второй подбородок выдавал в ней зажиточность. Резкость складок у носа сгладилась жирной пищей. Шепот в закоулках Скинграда уже не остановить, но маги в местной гильдии были парализованы исчезновением Университета волшебства и собственными дрязгами за наследство остатков былой роскоши, поэтому на Элиссу всё чаще сходился клином свет.

Колдунья чисел практиковала свою магию, а её клиенты из самых разных сословий с искренней верой шли за энергетической силой, магическим циклом удачи и расчетом числовой звезды судьбы. Шли наивные вдовы, приходили калеки войны, инвалиды даэдрического нашествия и жертвы обыкновенной взрослой глупости – сироты.

Один из ветеранов Обливиона, рыцарь Вигг, чья голова была рассечена множеством шрамов, рассказал ей о своем желании:

– Я хочу очень и очень простое. Скажите, вы можете?

– В вашей дате рождения пятерка, а она желает денег, – уверенно ответила Элисса.

– Мы стояли у ворот Обливиона, мать его. Там пекло, грязь, дерьмо и кровь. Я до сих пор всё это ненавижу, даже близко к Бруме не подхожу, лошадь бью по морде от злости, а она бежит, умная, уводит меня оттуда.

– Брума носит число десять – это свобода для самовоплощения, магическое семь, усиленное тремя единицами…

– Нет, я всё понимаю: я вступил добровольно в отряд Акатоша, служил при капитане Авидии в год нашествия. Он мужик правильный и прямой в поступках, слово его жестокое, а рука ещё жестче. Мы знали, под чьим командованием служим.

– Знак рождения очень важен. Вы родились под знаком Воина? Как интересно. Это может на многое влиять.

– Что? Да, знак Воина у меня. В общем, рыцарь Авидий потребовал от нас собрать отряд из четырех, кто пойдет внутрь врат на разведку. Все отказались, так как последние лазутчики не вернулись, но капитан ножом тыкал в благородных, унижая их достоинство и оскверняя честь… Меня он посадил в яму, как самого строптивого. Потом скинули сверху Хирруса, известного труса и пораженного вонючей болезнью. У меня всё ещё в носу стоит запах вони, – Вигг извлек из кармашка своего жилета холщовый мешочек, и по комнате быстро разошелся аромат лаванды. – Авидий приказал нам драться до смерти – кто выживет, тот и выйдет из ямы, а иначе он лично заколет обоих. “Выбирайте, индюшьи рожи, кто пойдет дальше рыцарской дорогой, а на ком бесчестье уже навсегда останется”, – крикнул капитан сверху: “Если вы отступники от клятвы и нечестивцы, то очиститься вы можете только братской кровью. Дезертирство страшный грех!”

Рыцарь умолк на несколько минут, а потом вдруг выпучил глаза и заплакал. Сквозь слезы и сильное потрясение заявил:

– И Хирруса я своими руками! Вот этими! Задушил! А ногами удерживал его хилое тело, чтобы не сопротивлялся. Быть проклятому мне. Проси всё, что хочешь, колдунья, но верни к жизни Хирруса. Ты же колдунья чисел. Эта школа относится же к некромантии, да?

Элисса, сидевшая у дивана и от малой скуки гладившая застывшую каплю воска на свече, тотчас ожила после впервые высказанного желания.

III

Шли дни, покрылись снегом виноградники Сурили. Количество пострадавших от шарлатанства Элиссии росло. "Колдунья" уже избавилась не только от разочарований о не полученном гильдейском членстве, но и от мечты основать собственную школу магии. Хватало по жизни всего с избытком, и виделась на долгие годы вперёд картина, полная счастья, сытого и успешного, ощутимого в вещах.

Недовольство возмущенных отсутствием результатов после её услуги сбрасывалось по-простому – заклинанием “семерки”:

– Если не получилось сразу, значит магия ещё не вошла в полный цикл, – уверяла женщина озлобленных. – Семь дней прибавьте к сроку. Иногда семерка требует ещё одну семёрку – тогда будет сорок девять дней.

Элисса меняла города и не обременяла себя переживаниями, но одна клиентка заставила её столь глубоко усомниться в собственной моральной верности, что событие за несколько часов кардинально изменило прежний ход жизни.

Произошло это в городе Анвиле, прекрасно пахнущем цветущей магнолией и тёплым от потных тел золотом в карманах. Весенний ветер гнал каравеллы в море. Колдунья чисел считала, что этот порт станет последней точкой магической практики в имперской провинции, а потом её путь лежит либо в мрачный Морровинд, либо на север, к нордам Скайрима, либо в Валленвуд, к наивным лесным эльфам.

Денег с избытком хватило на приобретение заброшенного дома Инвентиусов. В кабинет на втором этаже она не водила, потому что клиенту магических услуг требовалось пройти мимо спальни, чего Эллисса совсем не желала; в столовой поставили тахту, а также алхимический шкафчик с бурлящей на тихом огне ретортой, стены покрылись украшениями в виде пучков сушеных гоблинских ушей, чеснока и веток полыни.

В тот вечер на колдовской сеанс явилась девушка Рума – нищенка из заброшенного после войны района Имперского города. У неё были четко выраженные редгардские черты, одежда относительно чистая и в местах заштопанная, но в общих красках она являла собой внешнюю порядочность.

Рума улеглась на тахте и заговорила спокойным голосом. Она мечтала о счастье, однако не понимала, что означает быть счастливой. Элисса внимательно слушала, записывала все числа – и день рождения, и прочие попадавшиеся кстати и некстати – а затем принялась по-привычному "колдовать" над подопытной жертвой: прыгать вокруг девушки и синей ягодой рисовать ей на лбу якобы волшебные цифры четыре два.

— Теперь вы готовы к тому, чтобы раскрыться. Твои таланты мне ясны, энергии чисел дня рождения определены. Итак, я слушаю.

— Не знаю, с чего начать… — Рума глядела в потолок, где толстая деревянная балка крепила своды.

— Наверное, вы хотите много денег. При сложении чисел дня рождения получается пятерка.

— Мне это ни о чем не говорит, да и в деньгах не вижу радости.

— Тогда муж? Или может дом?

Рума погладила свои черные кудрявые волосы, затем взялась за одну кудрь и принялась накручивать её на палец. Элисса терпеливо ждала; по окну противно скребла ветка.

В какой-то момент Рума не выдерживает и начинает долгую проповедь:

— Я пришла к вам не попрошайничать. Всю молодость я знала только муки от мужа-тирана - рождавшихся дочерей он убивал, заставляя хоронить их с последом прямо под сиренью в бедняцком районе, где мы жили. А сам всё ждал сына и бил меня за "родовое проклятие". Но при чем тут я…

Элиссе впервые за всю профессию столкнулась с ощущением наступающей тревоги.

– После третьей "неудачной" беременности я убила самого мужа, – спокойно сказала Рума, продолжая крутить кудрь. – Хоронить под сиренью не стала, прям так бросила на кровати.. А потом быстро собрала вещи и сбежала сюда, в Анвил, портовый город. Теперь работаю днем прачкой, а ночью простой шлюхой. Вот так.

Она приподнялась с тахты и взглянула медными глазами на колдунью чисел.

– Мой муж постоянно что-то требовал, не получая нужного – бил, брал метлу, однажды кинул утюг в спину. Я ещё неделю после этого ходила калекой. А потом его убила. И стало так легко. Уж подумала, вот оно – счастье долгожданное? Хотя он нас обеспечивал. Я ни в чем не нуждалась.

Элиссу поразила невообразимая тревога. Она не понимала, что с ней происходит. Почему эта девушка так спокойно рассказывает об ужасном? Колдунья с опаской взглянула в окно, где ветка кустарника скребла по стеклу. Уж не сирень ли этот куст?

И Рума, наконец, восклицает: "Если есть счастье, то каково оно? Вы знаете? И я не знаю. Оно сладкое или соленое? Если красное, то почему же я несчастлива? Ткни меня, и кровь пойдет алая. Я резала свиней, чтобы больше заработать денег, но сидр не оказался сладок; я танцевала голой у храма, но боги не разгневались и не отозвались; я убивала ночью постояльцев, стоило тавернщику правильно мигнуть, но прелесть их кошельков не дарила спокойствия. Получается, всегда мечтала о достатке, только счастье с ним никогда не приходило. Я бы хотела быть счастливой, но кто я, если буду счастливой? Так что же со мной не так?"

А потом девушка просто повторяла вопрос в никуда: "Так что такое счастье?"

С каждым витком девичьей проповеди Элисса падала в пропасть собственной никчемности - она не только с удивительным откровением думала, будто смотрит в собственное отражение, но и что вся её богатая жизнь лишь плод зияющего тьмой обмана, к тому же построенного на костях чужих бед. Ведь она всегда так хотела признания от кого-то, но чтобы так спокойно говорить о своем – самой себе… Нет, это просто невозможно. Чем дольше она слушала Руму, тем тяжелее ей было слышать один и тот же вопрос: "Так что такое счастье?"

– Быть может, я могу использовать заклинание удачи на что-то важное? – голос Элиссы дрожал.

– Так а что значит счастье? – с усмешкой вопрошала редгардка. – Если б я знала, чего хочу на самом деле. Мужа нет, детей нет, вся юность – крах, сегодняшний день хуже царства Мерунеса Дагона. Я после вас пойду в «Полный кубок». Клиенты не любят ждать.

И правда, что такое счастье? Глядя на эту девушку, погрязшую в страшных поступках, она видела её так похожей на неё, но также отличной от неё… А себя же Элисса считала ложной, лживой, ошибочной, неправильной. Но что же так влияло, какая субстанция вмешалась в их колбы? Элисса мягко кивает, а сама сидит с рассеянным улыбчивым взглядом, пытаясь выйти на сколь-нибудь вразумительный ответ.

– У меня есть заклинание числовой дороги. После неё ваша энергия отправится в путешествие, – колдунья запнулась в своем вранье. – В путешествие по поиску счастья.

– А оно поможет? Это точно будет счастье? Ведь я творила такой ужас. Да, убивала, резала, грабила, продавалась, ну вот так. Вы же чародейка. Скажите мне истину.

Не зная, что делать дальше, Элисса в полной растерянности пообещала девушке колдовское излечение за семь дней, а после внезапно выпроводила её и заперла дверь на засов. Спустя пять минут вспомнилось, что не взяла с неё плату.

“Да черт бы с тобой, мерзавка, – Элисса грязно выругалась в доме. – Всё настроение только испортила”

Всю ночь она сидела с дорогим вином под тусклым светом свечей.

IV

Муки лишь усилились. Виноградный сок брожения тек внутри тела, но свободы от тягостных мыслей он не дал.

Что пошло не так?

Элисса в подробностях вспомнила всю встречу, каждый жест, слово и мысль девушки. Она к своему удивлению на Руму страшно обиделась, матом поливая её и весь её проклятый род; но часы всё шли, а долгожданное освобождение не виднелось на горизонте.

Ветка хлестала по окну. Поднявшаяся со стула Элисса гневно взяла топор и без стеснения перед проходящим мимо стражником взялась рубить куст.

– Что вы делаете? – спросил стражник, поднеся факел ближе к её лицу, чтобы разглядеть и узнать, с кем имеет дело.

– Сирень, не сирень, а больше не будешь стучаться в мой дом.

– Мадам?

– Ну что тебе?

– Да ничего… – опешил стражник. – Вы знаете, какой сейчас час?

Элиссе не требовалось этого – в ночном небе ярко светила Секунда.

– Этот куст мне мешает спать.

Стражник постоял ещё с факелом, пока Элисса не завершила свое дело, а после ушел, изредка оборачиваясь.

Смывая грязь и кровь от больших ссадин, колдунья вгляделась в водную муть. Отражение рябило и медленно успокаивалось. На неё из ушата глядело толстое лицо.

У рэдгардки узкая, худая от труда голова, худое тело, легкая фигура.

Последнее купленное платье Элиссы крепко обтягивало её в талии.

С размаху ударив по ушату, разбрызгав воду по полу, бретонка злобно упала возле камина, обжала руками ноги и закачалась в кресле. Ведь всё прекрасно, говорила она, всё у неё есть, и деньги, и золото, и украшения, и дом свой – их даже несколько в Сиродиле – так что же ещё нужно для счастья? Ну подумаешь, нет какой-то колдовской лицензии и все существа с умом больше чем у кошки ясно представляют истинную сущность её магии.

Мысль проявилась сквозь взгляд на размерно живущий огонь. Эта девушка была так честна с собой и другими, так легка в размышлениях, в так проста в обращении со своими грехами, да и считала ли она свои преступления таковыми? И тут же сидит рядом с ней Элисса – “колдунья”, основательница магии чисел, которая ничего не делает и ничем не помогает, кроме дара распылять перед глазами нуждающихся и угнетенных сладкую золотую пыльцу надежд и грёз; и миру, пораженному войной, многого не надо, кроме иллюзий о том, как быстро и успешно жить.

Или просто выжить.

Вся эта честность рэдгардки была холодной, как лёд, и острой, как нож. Этой Руме не нужно было прятать свою правду, отвратительную и мерзкую, она с ней жила и так. Элисса же крутила истину о себе в тонкий лоскут, доводя его до прозрачности. Колдунье не нужна идиотская честность.

– Да кому вообще нужна правда? – хмыкнула она. – Вот кому? Все хотят быть правильными, для того рисуются на каждом шагу. Везде врут, я не одна такая.

В холодное полнолуние, под вопросящий шум о счастье, колдунья чисел надела на себя всё драгоценное - все ожерелья, кольца, бархатные платья и соболиный ворот, парчовые туфли с золотой застежкой, - и с гордым чувством самоубеждения в правильности всего того, что она натворила против других угнетенных и нуждающихся людей, повесилась на деревянной балке.

Это просто скамп

Скамп отчаянно игрался с огненными шарами на потеху скинградской публики.

— Быстрее!

— Ещё быстрее!

— Ну что ты медлишь, скотина? Быстрее шары гоняй!

От скампа и так не пахнет розами, а от дневной жары его совсем разнесло… Люди требовали зрелища, Скинград в последние недели откровенно скучал и нуждался в веселье, и Мари, колдунья и владелица призванного чертёнка, девушка с прекрасными белоснежными волосами, на этом хорошо собирала септимы.

— Быстрее!

— Давай, шевелись!

— Поиграй горящими яблоками!

Скамп, который с месяца Первого зерна не мог вернуться в Обливион — ибо колдунья каким-то фантастическим способом сумела навеки арканить существо, — пыхтел и бросал огненные шары в небо. Кажется, его не волновал ни отпуск, ни отдых, ибо всё это в адском плане Мерунеса Дагона не существовало в принципе. Какая разница, где пашет раб? Стой да пляши — всяко лучше, чем глотать лаву в тёмном царстве…

И было бы счастье Мари безграничным, а её кошель тугим от денег — иначе как ещё покрыть долги за учёбу в академии? — Но госпожа смерть порвала стрелой её грёзы. Метко вылетевший снаряд угодил скампу промеж глаз; задергавшись в конвульсиях, он упал на деревянные мостки, издал вздох и неприятно испустил газы.

Достопочтенная аудитория, многие из которой являлись учеными мужами, на несколько секунд впала в ступор.

— Эм… — промычавшая Мари принялась искать убийцу. — Дендрик, ты что, очумел? Ты что натворил, грязная свинья?

Кузнец спокойно вернул лук опешившему стражнику. Тот ему проворчал:

— Значит так, молодчик, это штраф за… Чёрт побери, Дендрик, ты мне друг и товарищ, но это уже перебор. Ты хочешь попасть на виселицу за такие шутки?

— Не обессудь, — кузнец пригладил волосы, — но это просто скамп.

— Дендрик!!! — девушка визжала на всю улицу.

Толпа обернулась, но кузнец уже исчез, несмотря на неловкую попытку стражника его задержать.

Событие быстро растеклось по мостовым Скинграда, и к ночи в каждой кухне говорили, какой же плохой кузнец Дендрик — убил несчастного демона из Обливиона! Сначала пошли кривотолки: то он убил его топором, поделив голову скампа надвое, то зарезал ножом со спины, пустив кровь на достопочтенные лица ученых мужей и дворян, то и вовсе облил беднягу расплавленным железом.

После этого люди принялись искать в Дендрике худшие, по их мнению, черты личности. Да он всегда такой был, как выяснилось! Вечное дитя. Дурак. Чудак. Ненормальный. «Сомнительная персона». Нежелательный пролетарий в изысканном городе — графстве прекрасного виноделия.

Наконец, скинградцы к утру, когда кувшины опустели и кубки покрылись липкими пятнами былой бурности обсуждений, пришла к выводу, что Дендрик пакостил всем и всегда, и в прошлом за ним было немало грехов, а убив несчастного демона, он переступил черту.

Ровно в девять утра к замку графа двинулась процессия — инициативная группа несла петицию с требованием судить кузнеца.

Помощник графа, однако, быстро уловил винные миазмы возмущенных, поэтому щелчком пальцев использовал заклинание скрытности, растворившись на глазах изумлённых. В ярости люди стали требовать самого графа, поскольку «ситуация безотлагательная, а жизнь бедняги-скампа уже не вернуть». В толпе показалась красивая белизна кудрей: то была Мари, готовая порвать на куски кузнеца, но не за то, что он убил её миньона — ведь всегда можно попробовать раздобыть нового — а в том беспардонном способе, из-за которого её прибыль, возможно, навсегда утеряна.

И кто же будет платить долги за учёбу? Мари требовала крови, и граф решил судить Дендрика за самосуд над существом, принадлежащим по собственности горожанке.

Заседание назначили на вечерний фредас, то есть через четыре дня. За это время добрые люди Скинграда окончательно расчеловечили кузнеца: у него перестали покупать мечи и точить лезвия, его плавильней не пользовались, а у дома устроили помойку из рыбных потрохов и большой кучи цвета детской неожиданности. На всё это Дендрик, прилизывая свои волосы, отвечал нордически — то есть никак.

На суде Мари заняла позицию чисто хозяйственной особы. Она решила не винить за жестокость, но требовала судить за ущерб. Денежное довольствие юной колдуньи пришло в расстройство; из Синода письмо изысканным почерком убеждало немедленно выплатить долги по учёбе. Граф слушал, его помощник записывал.

Кузнец в защиту только и говорил, что происходящее было стыдом. Януса Гассилдора, властвующего Скинградом это удивляло: ведь стоило указать на происхождение скампа и запрет всего даэдрического, как публика бы немедленно переметнулась из лагеря Мари в лагерь кузнеца. «Защитник Скинграда, спаситель города!». Но ни одного намёка на даэдрическую скверну, хмыкнул граф и продолжил слушать.

Хуже всего было то, что инициативная группа горожан возвела почти настоящий культ жертвы скампа: того самого вонючего, хвостатого, мордастого чертёнка, у которого бесконечная ярость сочеталась с неуёмной жаждой крови, уподобляли с жертвенностью святоши… Люди рисовали плакаты, а ещё сделали некое подобие куклы, перед которой рассыпали монеты.

— Я считаю, что постыдно так себя вести, — сказал кузнец.

— Да как? — ученица Синода развела руками. — Ну что такого в магии? Что плохого в моем заработке? Я всего лишь училась быть колдуньей!

— А я не про магию.

— Так говори яснее, дурень!

— Это просто стыд, — повторил Дендрик и рука его потянулась к волосам. — Это просто скамп. Кто-нибудь всё равно бы прикончил его.

От слов про скампа толпа взревела, но норд не показал ни капли сомнения в своей правоте.

— Да что с тобой? В последние полгода ты сам не свой. Стоило мне заарканить скампа, так ты каждый день спрашивал: «Когда это прекратится?»

— Что мне, спрашивать нельзя, что ли? — усмехнулся ответчик.

— Да какое тебе дело, что я колдую?! Заплати мне, я потеряла доходы!

Толпа требовала немедленно осудить негодяя кузнеца, желательно путём отсечения головы. Долгие прения, однако, закончились тем, что Дендрику предоставили штраф в двести септимов: первая сотня за то, что он посмел отобрать лук у стражника, а вторая сотня — за смятение духа горожан и доведение некоторых людей до душевного истощения.

Толпа в тот вечер визжала…

Мари, оскорбленная «судилищем», отправилась ночью по трактирной дороге в Анвил, чтобы сбежать из Сиродила; утренним дозором конник обнаружил её заколотое тело в овраге — всего в ста метрах от пригородной конюшни. Удивительным образом толпа не заметила это убийство, не связала это событие с фактом вчерашнего суда и обвиняемым кузнецом, который вполне мог отомстить девушке; скинградцы охотно говорили про добрые, поистине человечные черты убитого скампа, его добродетели и прекрасную, подлинно мастерскую актёрскую игру на подмостках.

Дендрик вошёл в кузню поздней ночью и заперся изнутри. Угли не тлели, горница молчала. Город впервые за долгое время спал крепким сном.

Грозное тело, знающее непонаслышке тяжесть металла, опустилось на скамью. Играя мышцами рук, кузнец сбрасывал с разума накипь прошедших дней. Казалось бы, всего один выстрел, одна стрела в скампа, а столько помоев вылили на него, столько воя понадобилось выслушать до сегодняшнего дня. Однако кузнец был рад, что всё закончилось — ведь конец одного дела есть начало для другого.

Дендрик прочитал заклинание, и скамп появился в комнате, вызволенный из Обливиона.

— Мужик, ты издеваешься? — недоверчиво пропищал чертёнок.

— Ну наконец-то! — огромные лапы кузнеца с азартом хлопнули. — Впереди много работы.

Скамп недоверчиво смотрел на своего хозяина. Тот указал ему на кузню.

— Разжигай, — вытаскивая из тайника слитки с даэдрическим металлом, кузнец счастливо зашумел мехами, в предвкушении времени, когда ему и его тайным замыслам никто не помешает. — Жги, распаляй пламя. У нас за полгода заказов накопилось…

Потерянный

— Ну как, почесал кулаки? — Одноглазый моряк поскрёб щетину ногтём. — Мне тоже будет рожу пестовать?

Мечник вложил оружие в ножны. Вся ватага лежала у его ног, а стражник, прибежавший на крики с пирса, угрожающе выставил вперёд острие:

— Стой, грязное отродье!

— Стою, — руки мечника показали миролюбивый жест. — Дышать могу?

Моряк сплюнул под ноги. Чайки сидели на канатах и презрительно наблюдали за копошащимися людьми. Жаль, не еда, совсем не вкусная рыба…

— Зачем мою команду побил? — Одноглазый подошел ближе, но тут же получил от стражника предупреждение:

— Эй-эй, ну-ка назад от него, сначала бунтаря в каталашку на месяцок.

— Сколько с него штраф? — спросил моряк.

— Ну…

— Сотня устроит?

Стражник понервничал и согласился. Моряк выплатил штраф за то, что чужак разбил носы его команде. Удивленный поступком мечник спросил:

— За что?

— Да жалко тебя, волчонок.

— Меня жалеть не надо. Я сам кого хочешь пожалею.

Команда ушла на корабль «Любящей девы». Каракка, готовая к отплытию, ожидала своего капитана, но он к любимице не спешил. Его живо заинтересовало, почему угрюмый чужак, имевший явный интерес к службе, вдруг ни с того, ни с сего напал на команду. Поэтому одноглазый позвал его в таверну, где они отсидели всю ночь в разговорах о прошлом.

— Тебе что от меня надо? — волчок взъерошился, когда у него впервые спросили, зачем он пришёл. — Кто нужен? Я не из болтливых.

— А кем ты себя видишь в моей команде? — спросил капитан.

Грязное пиво растеклось по столу, и тавернщик неспеша вытер лужу, едва заметно цокая. Дрогнули свечи от ветра — кто-то вошёл внутрь, и мечник тут же прикоснулся к мечу.

— Ну а кто я? Боец. Что ещё надо?

— У меня полкоманды состоит из бойцов, — капитан оперся об стену. — Все как на подбор, и хоркера задавят, и саблезубому напихают куда надо.

— Да правда, что ли? — улыбнулся мечник.

Помолчав секунду, капитан счёл достаточным ответом только улыбнуться. Расправился этот малец с десятью, не особо вспотев. Но капитана привлекла не эта удаль, не бойцовские навык, а умение подавлять противника мечом, не нанося ему ни одного пореза…

И представлялось, что мечник делает это нарочно — искусством холодного оружия не убивать и калечить, а останавливать и преодолевать. При том, что одноглазый нисколько не сомневался: дай этому человеку причину, и он молниеносно пронзит врагу сердце.

— Так как тебя звать?

— Меня зовут Янус, — ответил мечник. — А тебя, капитан?

— Аквилий, из морской семьи Галленусов.

— Вот и познакомились.

— А какая у тебя фамилия?

— У меня не было семьи, — редгардец жадно выпил. — Не было семьи, всегда сидел в бойцовой яме, сколько себя знаю. Моя семья — это такие же ребята, как я.

— И где они?

— Убиты.

— Кем?

— Тварями из Обливиона. Мы служили в имперском легионе, нас гнали в самую гущу событий, — на секунду показалось, что у редгардца развязался язык, но в мгновение он затих: Вот как-то так.

— Понятно. А у меня семья из купцов, но перебирать монеты не мой удел. Я люблю простор, воду, чистоту… Море меня успокаивает. В Анвиле, городе моряков, и то тянет на сблёв.

Они закусили вяленой говядиной, медленно жевали её и ещё долго выковыривали из зубов. Капитан предполагал, что человек в атмосфере кабака раскроется, даст себя прощупать — ибо кто же возьмёт в корабельную команду чужака с запертой душой и неясными мотивами? Однако мечник вместо этого случайно задел каджита, направившегося на выход; завязалась перепалка, и спутник быстро нахлобучил несчастному и за дерзость, и за смелость подраться с ним.

Усевшись обратно за стол, мечник казался таким спокойным, словно ничего не случилось, только на кожаной куртке остался клок каджитовой шерсти.

— Я всё понял, — сказал капитан.

— А что ты понял? — мечник всё-таки поправил себя: — А что вы поняли, Аквилий?

— Дитя войны. Вот почему я тебя помиловал и не сдал страже. Всё это уже видел, и не раз.

— Хочешь сказать, я бедовый парень? — мечник заметно сник. — Типа непутёвый?

— Тебе не место на корабле, — уверенно заявил капитан.

Это ещё больше убило Януса. Он уже собрался уходить, не прощаясь, но одноглазый остановил его:

— Давай поговорим. Я всё понимаю: тебе кажется, что занимаешься чепухой и растрачиваешь время, но что-то мне подсказывает — ты хочешь получить уши.

Мечник смутился. Впервые за долгое время он ощутил конфуз, от чего неуверенно спрятал руки под столом.

— Уши?

— Да. Тот, кто выслушает тебя.

— Так возьмите на корабль, — сказал с вызовом Янус. — Чего пускать время в расход, когда можно заняться делом?

— Ты не готов к морю, — покачал головой капитан. — У тебя есть все качества для моря: храбрость, сила и смекалка. Море любит человека с такими достатками, но что с твоей душой?

Принесли новую порцию еды, и пена опять пролилась на пол. Тавернщик, кажется, полчаса вытирал грязь, явно подслушивая тайную вечерю. Когда он исчез в погребе, Янус расслабился:

— Ну, может быть, вы правы. Я загнался. Всё, мне некуда идти. Моя служба в легионе окончилась, когда чемпион Сиродила победил Мерунеса. Я даже видел его, вдали правда. Мы шли в отряде по эльфийскому кварталу, уничтожали даэдра — тысячи их. Мне приходилось убивать страшных чудовищ, и только чудо от Талоса уберегло от смерти. Мои друзья и товарищи гибли один за одним, чтобы остановить наступление Обливиона.

Янус макнул кусок хлеба в подливу, подхватывая соус. Капитан слушал охотно.

— А что потом?

— Ты с Секунды свалился? Знаешь про кризис Обливиона?

— Мы были в пути, когда всё началось.

— А, ну в море прятались, — отмахнулся мечник.

— Неправда, — искренне обиделся капитан.

— Неважно. В общем, врата повсюду закрылись, а те чудовища, что остались в Сиродиле, мы убивали в составе рыцарского воинства. Ну, рыцарское — это громко сказано, никто нам титул так и не подарил, как и обещанных земель, хотя платили исправно. Но в этом воинстве мы были один на один со всеми злыми тварями.

Постепенно мечник распалялся, руки его выплыли из-под стола, принялись жестикулировать: «Тут убили, там порезали, здесь добили…» Капитан пытался выудить из истории человека жизнь, а её всё не было, и не предвиделось она вплоть до сегодняшнего дня. Весь путь усыпан костями, вся дорога — под руку со смертью.

Да Янус и сам заметил, что стал рассказчиком, и с азартом заговорил обо всём давно терзающем. Упоминание смерти он избегал: «Человек не умер, а ушёл, покинул нас». И, чем больше мечник говорил, тем больше понимал ту гигантскую пропасть между ним и миром живых, и боль — бесконечную, кровавую, неутешенную, — о которой старался не думать, не размышлять о ней.

Когда Янус подошёл к концу истории своего путешествия до Анвила, выяснилось, что с месяц тому назад последний напарник погиб от когтей даэдрота. Удивительно, но даже тавернщик не заснул за стойкой, выслушав всё до конца! В последней смерти друга у Януса что-то случилось с головой — он принялся убивать всех подряд, но чаще всего только злых.

Он признался, что не знает, сколько крови на подошвах своих сапог принёс в Анвил. Янус не осознает, что всё время искал конфликт — только бы не остаться в одиночестве; он пытается найти спасение, но не знает, от чего. Ему кажется, что он одинок и это для него проблема; но мысли редгардца путанные, ему непонятно, чем же ещё можно заниматься в жизни, кроме как убивать других.

И одноглазый только догадывался, как много людей пострадало от человека, у которого всегда и везде была смерть.

Смерть, смерть, смерть.

В окно бился утренний свет, и мечник наконец замолк. Ему стало и легче, и хуже. Ни о каком корабле он больше не помышлял, ни о каком путешествии в море.

— Да я море ненавижу, — признание вышло само собой, на последнем издыхании искренности.

Капитан это понял и так, едва разглядев юношу.

— Кажется, ты осознал, почему не годишься на службу «Любящей деве»?

— Не очень, — сказал Янус. — Просто мне кажется, что встреча получилась даром богов. Я же всю жизнь был слепым, бродящим в темноте зверьком. А тут… Сколько часов прошло? Никогда мне не давалось поговорить о чём-то, высказать свою беду. Перед братьями по оружию… нет, не то это, понимаешь?

— Конечно, я тебя понимаю. Чужаку проще признаться. К тому же чужак имеет свойство исчезнуть из жизни.

— Так ты меня сдашь?

— Не-а, — лицо моряка скривилось, — зачем мне это? Мы плыли к берегу Анвила, думая, как бы спасти этот мир, а приплыв, выяснили, что прежнего мира уже нет. Всем нам придётся отправиться в путешествие — на корабле испытаний и в море неизведанности.

— Но почему меня тянуло к кораблю, к Анвилу? — не унимался мечник. — Это я сейчас, излив тебе всё, когда накатило, что криком кричи на всех, вспомнил, что всю дорогу шёл как пьяный, обезумевший от всего.

Капитан улыбчиво пожал плечами.

— Ну, я бы сказал… Ох, не знаю, дружище. Возможно, мы в чём-то похожи. Оба нуждались в свободе: я от тирании семьи, а ты — от тирании войны. Но в море тебе хотелось сбежать, а не получить свободу; это неправильное желание, опасное и вредное. Ты только в начале своего пути, и прознать, кем ты был до, и кем стал после, предстоит через дни, недели, месяцы, может годы…

— Понять бы, к чему приспособлен, куда идти, к кому податься…

Они сделали по последнему глотку и уставились в окошко, где розовый рассвет желтел — а затем менялся на чистую прибрежную голубизну. В углу, зажавшись, мирно спал тавернщик.