Сила Болливуда Сингама против суперов

Глава 1

Глава 1: Тот, кто упал с неба, или Треснувший значок

Нью-Йорк. Город, который даже в самом начале пятого сезона «Пацанов» не пытался притворяться живым. Он был похож на дорогой труп в костюме от Армани — снаружи лоск, внутри разложение. Башня Vought, чёрный стеклянный фаллос, пронзающий серое небо, служила идеальным надгробием для здравого смысла. Где-то в подземных коммуникациях города, в норе, пропахшей потом, кровью и обречённостью, Билли Бутчер кашлял чёрной жижей в кулак и смотрел на флакон с временным V-24, как самоубийца смотрит на спусковой крючок. Эм-Эм, единственный, кто ещё пытался сохранить остатки морального компаса, спорил с ним хриплым шёпотом. Хьюи, с глазами человека, который видел слишком много, проверял новостные сводки, где Солдатик, сияя фальшивой улыбкой, открывал очередной детский центр своего имени. Киммико точила нож, а Французик готовил какую-то бурду на походной плитке, бормоча проклятия на французском в адрес всего человечества. Это был их мир. Мир циничный, жестокий и безнадёжный, балансирующий на грани полного коллапса.

И именно в этот мир, в этот конкретный момент всеобщего напряжения, когда пружина сжималась до предела, реальность дала трещину. Не метафорическую, а самую что ни на есть физическую. На окраине Квинса, в промзоне, где даже бродячие собаки носили бронежилеты, воздух всколыхнулся, как вода в стакане из «Парка Юрского периода». Запахло жасмином, сандалом, порохом, выхлопными газами тук-тука и чем-то неуловимым, что можно было описать только как «концентрированный пафос». С тихим, почти деликатным «пуф» пространство разверзлось, и на гору мусора, эффектно взмахнув полами форменного кителя, приземлился мужчина.

Он приземлился на одно колено, выставив вперёд раскрытую ладонь, словно сдерживая невидимый щит. Его форма цвета хаки была безупречна, хотя по логике вещей должна была быть измазана в содержимом мусорного контейнера. Фуражка сияла глянцем. На плече красовалась нашивка с надписью на хинди. А усы... Усы были такими, что, увидь их Солдатик, он бы немедленно объявил их угрозой национальной безопасности первого уровня.

Мужчина поднялся, отряхнул несуществующую пыль с колена и огляделся. Его тёмные глаза, обычно излучавшие спокойную уверенность танка, на мгновение сузились в недоумении.

— Что за... место? — пробормотал он на хинди.

Баджирао Сингам, легендарный офицер Индийской Полицейской Службы, не понимал, где он. Минуту назад он преследовал особо опасного преступника в окрестностях Мумбаи. Тот, кажется, активировал какую-то древнюю, запрещённую технику побега, или, может, Сингам просто слишком сильно топнул ногой во время погони. Такое бывало. Но результат был налицо: вместо знакомых трущоб и криков «чей чай, брат?» его окружали ржавые контейнеры с надписями на английском, странные машины без колёс и группа подростков с баллончиками краски, застывших с открытыми ртами. Их лица были смесью ужаса и восторга. Они только что видели, как человек упал с неба и остался жив. Для Нью-Йорка это было, в общем-то, событием вторника, но конкретно этот человек был... другим.

Сингам глубоко вдохнул. Воздух был холодным, пах бензином, мусором и чем-то ещё — едва уловимым запахом разложения, который не могла скрыть даже городская вонь. Запах страха. Запах тотальной несправедливости.

— Странно, — подумал он. — Архитектура чужая, вывески на английском, но этот запах... Он универсален. Где бы ни был закон в опасности, он пахнет одинаково.

Он сделал шаг к подросткам. Те синхронно отшатнулись.

— Не бойтесь, — произнёс он, стараясь смягчить свой громоподобный голос. Его английский был правильным, но с густым, напевным акцентом. — Я — полицейский. Где здесь ближайший участок?

Подростки переглянулись. Тот, что посмелее, с граффити «Fuck Vought» на спине куртки, указал дрожащим пальцем куда-то в сторону Манхэттена.

— Т-там... 21-й участок. Миль десять. Но, чувак, ты кто? Ты с Луны свалился? Ты чего в этом цирковом прикиде?

Сингам проследил за его пальцем, проигнорировав вопрос о прикиде. Его форма была не цирковой, а официальной. Оскорбление формы каралось у него лично по более строгой шкале, чем оскорбление матери.

— Десять миль? Пешком далековато... — он нахмурился, оценивая свои возможности.

Он подошёл к ближайшей ржавой опоре эстакады, на которой висела покорёженная табличка «No Loitering». Металл толщиной в несколько сантиметров. Сингам, не прилагая видимых усилий, взялся за край таблички и отогнул его, как лист бумаги, проделав идеально ровное отверстие. Подростки издали сдавленный писк. Сингам же, удовлетворившись осмотром, сделал вывод. С местными материалами можно работать. Значит, и с местными бандитами — тоже.

Но сперва — участок. Он закрыл глаза, концентрируясь. То, что он называл «чутьём на справедливость», работало как GPS-навигатор, запрограммированный на поиск гнили в системе. На севере, далеко, он ощутил это. Сгусток бюрократии, апатии и продажности, притворяющийся оплотом порядка. 21-й участок. Он не знал, что это Нью-Йорк, не знал, что такое Vought, и уж точно не знал, кто такой Хоумлендер. Он знал только одно: там, на севере, беззаконие свило себе гнездо. И это гнездо необходимо разорить.

До города он добирался самым прямым из известных ему способов. Траектория его передвижения была бы не под силу ни одному снаряду. Прыжок с эстакады на крышу товарного поезда, с поезда — на попутный тягач, а потом — бег по крышам. Он бежал, перепрыгивая с дома на дом, и его шаги были так легки, что не тревожили даже спящих голубей. Город внизу разворачивался перед ним чуждой, пугающей картиной. Огромные, мигающие экраны транслировали рекламу. «Попробуйте Compound V — для здорового поколения!», «Солдатик: Герой, которого вы заслужили», «Хоумлендер. Потому что мы нуждаемся в чуде». Сингам не понимал, что это за наркотик и кто эти ряженые, но его передёргивало от фальши в их улыбках. Ряженые, рекламирующие наркотики. Позор.

Когда он, наконец, толкнул дверь 21-го участка, солнце уже садилось. Грязные окна преломляли свет, окрашивая всё внутри в болезненно-жёлтый оттенок. Его прибытие осталось незамеченным ровно секунду. А затем наступила тишина.

Внутри царил тот самый бардак, который можно наблюдать в любой точке мира, где закон давно и прочно куплен. Капитан, мужчина с лицом бульдога и галстуком, заляпанным соусом от хот-дога, орал в телефонную трубку. Его голос вибрировал от жадности и страха одновременно.

— … Да мне насрать, что у него рейтинг одобрения выше, чем у Бога! Он разорвал таксу! На глазах у детей! Десятки свидетелей! Нет, мэр звонил не мне, он звонил вам!.. — на том конце провода явно упомянули имя Хоумлендера. — Так, стоп. При чём здесь Хоумлендер? Вы что, хотите, чтобы он сюда явился?.. Нет! Нет, я не хочу, чтобы он сюда являлся! Хорошо. Без звука. Я понял. Замяли.

Он бросил трубку и вытер пот со лба. Рядом два патрульных вяло оформляли пожилую женщину, которая, судя по её рассказу, стала свидетелем «аморального поведения» со стороны Солдатика в Центральном парке. Копы не записывали, они ржали.

— … И он говорит, старуха, «я покажу тебе арийское превосходство»...

— Да ладно! Прямо так и сказал?

— Зуб даю. А она ему: «Милый, да у меня тромбы старше тебя». Вот орёт-то было!

В обезьяннике блевал человек в рваном костюме супера.

Сингам застыл в дверях. Это было... хуже, чем он мог себе представить. Хуже, чем самый продажный участок в самом глухом районе. Здесь не просто брали взятки. Здесь разлагался сам дух закона. Офицеры смеялись над потерпевшими, капитан покрывал убийц, а форма была такой же грязной, как и их души.

Он сделал шаг в центр зала. Его тяжёлые ботинки звонко цокнули по линолеуму. Это был звук, который не вписывался в местную акустику. Слишком чёткий. Слишком уверенный.

Первым его заметил детектив МакГрегор. Здоровенный, красномордый, с вечной щетиной и взглядом человека, который решил все свои проблемы кулаками ещё в средней школе.

— Опа! — гаркнул он. — Что за клоун? Это что, Хэллоуин? Ты кто такой, блядь? Из какого цирка сбежал?

Сингам не понял и половины его слов, но тон уловил безошибочно. Тон хама, уверенного в своей безнаказанности. Он окинул МакГрегора взглядом с ног до головы.

— Я — Баджирао Сингам. Полиция. Индия. — медленно и чётко произнёс он. — А вы, судя по вашему внешнему виду и манере речи, — позор этой формы.

Он говорил без злобы. Констатировал факт. Как врач говорит больному о диагнозе. Но именно это спокойствие взбесило МакГрегора больше любой насмешки. В его картине мира какой-то индус в костюме Аладдина не мог так с ним разговаривать.

— Ты... что? — он навис над Сингамом, источая запах перегара и дешёвого дезодоранта. — Ты, блядь, попутал, йог? Ты вообще понимаешь, куда ты попал? Это тебе не твой Му́мбай! Здесь я — закон!

— Нет, — спокойно ответил Сингам, даже не отступив на шаг. — Закон — это правосудие. А ты — то, что написано на стене. Плесень.

Этого МакГрегор стерпеть уже не мог. Он замахнулся. Огромный, как окорок, кулак понёсся в лицо Сингаму. И в этот момент случилось то, что навсегда разделило жизнь 21-го участка на «до» и «после».

Баджирао Сингам увидел несправедливость. Наглую, прямую, физическую. И законы физики — местные, чужеродные, американские законы физики — тихо извинились и вышли из комнаты. Время замерло. Пылинки в воздухе остановились, а крик капитана растянулся в низкий, утробный вой.

Сингам не стал уклоняться. Это было бы слишком просто. Он сделал встречное движение. Ладонь, раскрытая, словно крыло хищной птицы, описала короткую, но невероятно эпичную дугу и встретилась с приближающимся лицом МакГрегора.

ШЛЁП.

Звук был такой, будто лопнула гигантская, перезрелая дыня. Но МакГрегор не упал. Он полетел. Фирменный «сингхамовский слэп» придал его телу ускорение, которому позавидовал бы истребитель. Детектива весом в сто двадцать килограмм оторвало от пола, пронесло через весь зал, он снёс стойку регистрации (дерево и пластик разлетелись, как карточный домик), пробил гипсокартонную стену и врезался в кофейный автомат в соседней комнате. Фонтан горячего кофе, молока и искр окатил его бесчувственное тело.

Тишина. Звенящая, абсолютная. Человек в обезьяннике икнул и потерял сознание от ужаса. Капитан уронил трубку. Слышно было, как из неё доносится далёкое «сэр? сэр?». Молодой коп медленно поднял руки.

Сингам поправил фуражку, которая идеально сидела на голове, не сдвинувшись ни на миллиметр. Он осмотрел дело рук своих и остался недоволен. Слишком много шума, слишком мало воспитательного эффекта. Он взглянул на свою ладонь, затем на дыру в стене.

— Здесь всё такое... хрупкое, — заметил он с лёгким разочарованием. Он ожидал более серьёзного сопротивления от местных хулиганов в форме.

Капитан наконец обрёл дар речи. Его мозг, привыкший к звонкам от юристов Vought, отказывался обрабатывать увиденное. Человек только что голой рукой отправил его самого сильного бойца в нокаут и в другую комнату.

— Огонь! — завизжал он, срываясь в фальцет. — Это супер! Открыть огонь! Стреляйте на поражение!

Загрохотали выстрелы. Полдюжины копов, которые очнулись от ступора быстрее остальных, разряжали свои табельные пистолеты в Сингама. С такого расстояния они не могли промахнуться.

И они не промахивались. Пули летели точно в цель. Но в миллиметре от тела Сингама они... останавливались. Не отклонялись, не отскакивали от невидимого поля. Они просто замирали в воздухе, словно увязнув в невидимой патоке. Свинец сминался, сплющивался в лепёшки и с тихим звоном падал на пол.

Сингам не понимал, что происходит. Он не знал, что такое Compound V, и никогда не слышал о суперах. В его мире полицейские не стреляли в полицейских без крайней необходимости. Поэтому он сделал единственный логичный для себя вывод.

— Они все под наркотиками? — подумал он, глядя на оружие в руках своих коллег. — Этот город... он болен. Глубоко болен. Их нужно срочно привести в чувство. В чувство закона!

Стрельба стихла. Патроны кончились. Копы смотрели на горку сплющенного свинца у ног незнакомца с чистейшим, незамутненным ужасом. Для них он был супером. Возможно, каким-то новым, особо опасным видом. Тем, кого прислали конкуренты Vought? Или сам Хоумлендер решил поразвлечься с переодеванием?

— Вы закончили? — спросил Сингам всё тем же спокойным, но теперь гулким, как колокол, голосом. — Тогда приступим к лечению. Первый урок.

Он исчез. Просто пропал из поля зрения, оставив после себя лишь лёгкий запах жасмина и пороха. А в следующую секунду начался «сеанс групповой терапии» по методу Сингама.

Первый коп получил удар основанием ладони в солнечное сплетение и вознёсся к потолку. Второй был аккуратно закручен в воздухе и брошен в шкаф с документами, который взорвался фонтаном бумаг. Третьего Сингам просто взял за шкирку и выбросил в окно, как котёнка. Тот приземлился в мусорный бак с характерным грохотом и стоном.

Это была не драка. Это был ураган в человеческом обличье. Он двигался, как бог танца, и каждый его жест был отточен до совершенства. Удары ногами с разворота, молниеносные захваты, толчки, не требующие усилий. Сингам не использовал оружие, только руки и ноги. Он не убивал, он «воспитывал». Переломы, вывихи, ушибы — это были его аргументы в споре о природе закона.

Через минуту всё было кончено. Семнадцать человек. Семнадцать взрослых, вооружённых мужчин лежали на полу, на столах, висели на люстре в актовом зале. Стоны боли и ужаса сливались в единый хор. Капитан, единственный, кого не тронули, стоял, вжавшись в стену, и тихо молился всем богам, которых знал. Его брюки были мокрыми.

Сингам выдохнул и поправил воротник. Он подошёл к столу, на котором валялась пыльная табличка с девизом участка: «Служить и Защищать». Он поднял её, протёр рукавом и положил на видное место. Затем поднял с пола фуражку одного из копов, осмотрел значок. «NYPD». Нью-Йорк. Он не знал этого города. Но это не имело значения.

Он повернулся к капитану, который медленно сползал по стене. Глаза Сингама горели внутренним огнём праведной ярости.

— Я не знаю, в какой город я попал, — медленно, чеканя каждое слово, произнёс он. — Не знаю ваших имён, ваших богов и ваших демонов. Но я знаю одно. Закон. Он един для всех. Наручники сжимаются одинаково и в Мумбаи, и в этом вашем... Нью-Йорке.

Он обвёл рукой разрушенный участок, стонущих людей на полу.

— То, что вы устроили здесь, — это не закон. Это преступление в форме. И я буду вашим наказанием. С сегодняшнего дня. Пока вы не научитесь снова служить и защищать.

Капитан что-то пискнул, но Сингам его уже не слушал. Он подошёл к разбитому окну и посмотрел на городской пейзаж. Он видел грязь, серость и бесконечные рекламные щиты с надписью «Vought». Он не знал, что это за корпорация, но одно её название вызывало у него инстинктивное отвращение, как у собаки, чующей крысу.

Он глубоко вдохнул воздух, полный токсинов и страха, и его зычный голос разнёсся по всему участку, перекрывая стоны и далёкие сирены:

— Закон — это я!

Так, с этого самого момента, началась легенда. Легенда о человеке, который упал с неба, не знал, куда попал, но был абсолютно уверен в главном: его работа — наводить порядок. И он начал её делать. Прямо сейчас.

Глава 2

Глава 2: Треснувшая витрина, или Первый урок для богов

На то, чтобы навести подобие порядка в 21-м участке, у Баджирао Сингама ушло ровно сорок семь минут. Для человека, который в одиночку разгромил весь личный состав и попутно провёл капитану краткий, но крайне эмоциональный курс лекций о сути полицейской службы, это был весьма скромный результат. Сингам, однако, был недоволен. Он стоял посреди зала, уперев руки в бока, и хмуро озирал свои владения.

Картина напоминала полевой госпиталь после бомбёжки. Те копы, что могли стоять, ковыляли между опрокинутыми столами, собирая рассыпанные бумаги. Те, что не могли, тихо стонали в углу, дожидаясь скорой, которую Сингам лично вызвал, строго наказав фельдшеру «оказать помощь даже этим заблудшим душам, ибо закон милосерден». Дыра в стене, оставленная телом МакГрегора, зияла напоминанием о силе воспитательного слэпа. Кофейный автомат был мёртв. Капитан сидел в своём кресле с видом человека, который увидел Бога, и Бог оказался индусом в фуражке, требующим имбирного чая.

— Здесь грязно, — произнёс Сингам, и его голос заставил вздрогнуть даже раненых. — Закон не может жить в грязи. Закон требует чистоты. Физической. Моральной. Дисциплинарной.

Он подошёл к стене, на которой висела доска с ориентировками. Большинство листовок были посвящены не грабителям и убийцам, а «незаконному использованию образа супергероя» — жалкие дела о копирайтах от Vought. Сингам одним движением смёл их все на пол.

— Позор. Вы ловите художников, но отпускаете убийц, потому что у них есть адвокаты и рейтинг одобрения? Это не полиция. Это цирк.

Он взял со стола маркер и крупными, печатными буквами, способными пробить сетчатку, вывел на доске: «СЛУЖИТЬ И ЗАЩИЩАТЬ. НАРУШИТЕЛИ БУДУТ НАКАЗАНЫ. БЕЗ ИСКЛЮЧЕНИЙ. ДАЖЕ ЕСЛИ ОНИ ЛЕТАЮТ».

Молодой коп, которого Сингам ранее отправил за чаем, вернулся, дрожа как осиновый лист. В его руках был картонный стаканчик из ближайшей индийской забегаловки. Он поставил его на стол перед Сингамом, боясь даже дышать.

Сингам взял стакан, вдохнул пар. Поморщился.

— Имбиря мало. Кардамон старый. Но для первого раза сойдёт. — Он сделал глоток, и его взгляд немного смягчился. — Твоё имя, офицер?

— М-Мартинес, сэр. Офицер Мартинес. Я на стажировке...

— Мартинес. Ты единственный, кто выполнил приказ. Это похвально. Ты будешь моим... временным помощником. Рассказывай. Что это за город? Кто здесь главный преступник?

Мартинес, двадцатитрёхлетний парень с лицом испуганного хорька, сглотнул. Он не знал, как объяснить. Сказать «Хоумлендер»? Этот псих в фуражке решит, что он шутит. Или, что хуже, не решит.

— Ну... сэр... — начал он, заикаясь. — Тут такое дело... У нас... есть корпорация. Vought International. Она... ну... владеет супергероями.

— Владеет? — брови Сингама поползли вверх. — Герои — это рабы? Или товар? У них что, крепостное право?

— Нет, сэр, не совсем. Они... они как звёзды. У них контракты. И они ловят преступников. Иногда. А иногда... ну... — Мартинес запнулся, вспомнив отчёты о случайных смертях, которые им приказали игнорировать.

— Продолжай. — Голос Сингама был подобен раскату грома.

— Иногда они сами... как бы... ну... убивают людей. Не специально. Или специально. Но их покрывают. Vought всё заминает. А самый главный... — Мартинес перешёл на шёпот, словно боялся, что его услышат через стены. — Самый главный — Хоумлендер.

Сингам поставил стакан. Его глаза превратились в две ледяные иглы.

— Хоум... лендер. Кто он?

— Он... самый сильный. Он может всё. Летает быстрее звука. Лазеры из глаз. Его вообще ничего не берёт. И он... он неуравновешенный, сэр. Он может убить кого угодно, и ему ничего не будет. Его боятся даже президенты.

В участке стало очень тихо. Раненые перестали стонать. Все слушали. Все знали, о ком речь. Имя Хоумлендера произносили редко, словно имя дьявола, чтобы не призвать его ненароком.

Сингам молчал ровно пять секунд. Он осмысливал информацию. Человек. Летает. Стреляет лазерами. Неуязвим. Убивает безнаказанно. В его картине мира, построенной на чётких принципах, такой фигуре было только одно определение.

— Значит, просто бандит с большими возможностями и маленькой совестью, — резюмировал он. — И всё его боятся. Настолько, что даже имя произносят шёпотом. Позор.

Он резко встал. Его стул отъехал назад, проскрежетав по полу.

— Мартинес. Ты сказал, он летает. Где его логово?

Тут уже побледнел даже капитан. Он наконец-то обрёл дар речи и подал голос из своего угла, дрожащий, но полный животного ужаса:

— Ты... ты сумасшедший. Ты не понимаешь. Хоумлендер — это не бандит. Это стихийное бедствие. Его нельзя арестовать. Его вообще нельзя... трогать! Он один уничтожит весь город!

Сингам медленно повернулся к нему.

— Капитан. Ваша трусость — главная причина того, что этот «стих-йное бедствие» до сих пор на свободе. Трус в кресле начальника опаснее сотни вооружённых преступников. Вы боитесь бурю? Я сам — буря. А теперь ответьте. Где. Его. Логово.

Капитан, поняв, что спорить бесполезно, ткнул пальцем в окно, за которым, переливаясь в сумерках, возвышался чёрный шпиль Башни Войт.

— Там... Башня Vought. Это их штаб-квартира. Если он в городе, он, скорее всего, там. Но ты туда даже на порог не попадёшь. У них охрана круче, чем в Пентагоне.

Сингам подошёл к окну. Он смотрел на башню, и в его груди закипала ярость. Ярость чистая, благородная, не замутнённая страхом. Огромный чёрный монумент безнаказанности. Логово, где «суперы» прячутся за корпоративными адвокатами, пока их жертвы лежат в моргах.

— Они возомнили себя богами. Они построили храм своему эго. И вы, стражи порядка, служите в этом храме алтарными мальчиками.

Он щёлкнул каблуками и развернулся к выходу.

— Я иду туда. Провести инспекцию.

— Сэр! — взмолился Мартинес. — У вас даже оружия нет! И... и вы не знаете, куда идти! Их там десятки, и они все с этими... с Compound V!

— Моё оружие, Мартинес, — это вот это, — Сингам постучал себя пальцем по виску, а затем развернул ладонь и звонко хлопнул ею по столу. Толстая дубовая столешница пошла трещинами. — И вот это. А что до Compound V... если это наркотик, я заставлю их пройти реабилитацию. Принудительно.

И прежде чем кто-либо успел что-то сказать, он вышел из участка. Дверь за ним хлопнула, оставив полицейских в оглушительной тишине. Мартинес перекрестился. Капитан начал набирать номер на новом телефоне. Только на этот раз он звонил не юристам Vought. Он звонил в ближайший бар, чтобы заказать доставку виски. Ящик.

Путь до Башни Vought был для Сингама сродни путешествию по вражеской территории. Он шёл пешком, игнорируя такси и общественный транспорт. Ему нужно было прочувствовать город, вдохнуть его болезнь, чтобы понять, как лечить. И картина вырисовывалась безрадостная. Каждый второй рекламный щит кричал о суперах. «Пейте Turbo Rush, энергию настоящих героев!» «Смотрите новый фильм с Ультралайт!» «Солдатик — за традиционные ценности!» Повсюду — плакаты с Хоумлендером, где он, сияя неестественно-белозубой улыбкой, обнимал детей или поднимал американский флаг. Но под этими плакатами, в переулках, люди прятали глаза. Никто не улыбался.

Сингам шёл и видел: наркоманы в подворотнях, торгующие какими-то синими ампулами (V-24, о которых он, конечно, не знал, но запах химии чуял за версту). Он видел женщину, рыдающую над разбитой витриной своего магазина — местные хулиганы разнесли её, потому что она отказалась платить «за крышу». А на стене магазина красовался тег с подписью «The Deep was here». И ни одного патруля. Ни одной сирены.

Он подошёл к женщине. Та испуганно отпрянула, увидев странного человека в форме.

— Не бойтесь, мать. Кто это сделал? — спросил он мягко, но с металлом в голосе.

— Это... это люди Глубины, — прошептала она, вытирая слёзы. — Супер, который с рыбами. Его банда. Они говорят, это их район. Я не заплатила, и они... Заявление? Нет, не надо. Полиция ничего не сделает. Они боятся. Я не хочу, чтобы меня нашли мёртвой, как ту семью с Бронкса.

Сингам сжал кулаки. Глубина. Ещё одно имя. Ещё один бандит. Он положил руку на плечо женщине и посмотрел ей прямо в глаза. В этом взгляде было столько уверенности, что она невольно перестала плакать.

— Я разберусь. Полиция, которую они боятся, уже здесь. Идите домой. А к утру я лично позабочусь о том, чтобы этот... Глубина... извинился перед вами. И оплатил ремонт.

Он пошёл дальше. Его шаги стали тяжелее. Гнев клокотал в нём, но он умел направлять этот гнев в нужное русло. Он не взрывался бессильной яростью. Он аккумулировал её в броню и оружие.

Когда он вышел на площадь перед Башней Vought, зрелище поразило даже его. Огромный, футуристический небоскрёб из чёрного стекла и стали, окружённый идеально подстриженным газоном. Вход был похож на портал в другой мир: сверкающий, стерильный, охраняемый не просто секьюрити, а людьми в тактической броне с эмблемами Vought. Повсюду камеры, сканеры, вооружённые дроны, патрулирующие периметр. У главного входа стояла статуя Хоумлендера из бронзы — героическая поза, развевающийся плащ. К подножию статуи кто-то робко положил увядший букетик цветов.

Сингам ступил на идеальный газон. Немедленно раздался вой сирены, и к нему со всех сторон бросились охранники — человек десять в полном обмундировании, с автоматами наперевес.

— Стоять! Частная территория! На землю, лицом вниз! Руки за голову! — заорал главный, направляя винтовку прямо в грудь Сингаму.

Сингам даже не замедлил шаг. Он шёл прямо на них, и его спокойное лицо пугало охранников больше, чем любой крик.

— Частная территория? — произнёс он, его голос перекрывал вой сирен. — Закон не имеет границ. Арест преступников может производиться в любом месте и в любое время.

— Последнее предупреждение! Стреляем на поражение! — заорал начальник охраны, бледнея под своим шлемом. Он уже слышал странные, обрывочные сообщения из полицейского сканера о «психе в смешной форме», который разнёс 21-й участок. Но до конца не верил.

— Попробуйте, — коротко ответил Сингам.

Загрохотали автоматные очереди. Десятки, сотни пуль устремились в одинокую фигуру на газоне. Эффект был... нулевым. Сингам продолжал идти, и пули, словно испугавшись его праведной ауры, меняли траекторию, огибали его и уходили в землю или в небо. Некоторые он просто смахивал ладонью на ходу, как надоедливый дождь.

Охранники в панике отступали. То, что они видели, было невозможно. Это не было похоже на способности Хоумлендера или Солдатика. Те просто игнорировали урон. Этот же... этот управлял реальностью вокруг себя, словно дирижёр.

Когда Сингам подошёл вплотную к первому охраннику, тот, обезумев от ужаса, попытался ударить его прикладом. Сингам перехватил оружие, сжал ствол, и сталь смялась в его пальцах, как воск. Он отбросил бесполезный теперь автомат в сторону, взял охранника за грудки и поднял над землёй одной рукой.

— Где Хоумлендер? — спросил он.

— Н-на... наверху, — прохрипел охранник, указывая трясущейся рукой на шпиль башни. — 99-й этаж. Пентхаус. Но ты... ты не войдёшь. Там... там Солдатик. И...

Сингам аккуратно поставил его на землю и пошёл ко входу. Главные двери из пуленепробиваемого стекла были заблокированы. Он не стал искать обходных путей. Он просто выставил вперёд ладонь и толкнул. Стекло толщиной в десять сантиметров, способное выдержать ракетный удар, пошло рябью, трещинами, и с оглушительным звоном осыпалось дождём сверкающих осколков.

В холле его уже ждали. И на этот раз это были не простые охранники. Это была команда быстрого реагирования Vought, усиленная суперами второго эшелона. Три человека в ярких, нелепых костюмах, явно только что оторванные от съёмок какого-то реалити-шоу. Один — здоровяк с каменной кожей, второй — парень, с кончиков пальцев которого срывались электрические разряды, и третья — женщина с кошачьими зрачками и когтями, как бритвы.

— Эй, фрик! — крикнул Электрошок (так значилось на его нашивке). — Ты ошибся дверью! Сейчас ты узнаешь, что бывает с теми, кто наезжает на Vought! Тебя порвут на куски, и это покажут в вечерних новостях как теракт!

Сингам встал в свою фирменную стойку: ноги на ширине плеч, руки чуть разведены в стороны, подбородок вздёрнут.

— Теракт? Вы — террористы, запугавшие целый город. А я — полиция. И я кладу конец вашему беспределу. Прямо сейчас.

Первым атаковал Каменный Кулак. Он понёсся на Сингама, как разогнавшийся носорог, каждым шагом выбивая искры из мраморного пола. Сингам не двинулся с места. Он ждал, пока эта живая скала приблизится на расстояние удара.

— Слишком медленно, — констатировал он.

В тот момент, когда гигантский каменный кулак должен был размозжить ему голову, Сингам сделал шаг в сторону и нанёс один-единственный удар. Тычок двумя пальцами в точку, которая у обычного человека находится чуть ниже грудной клетки. Каменного Кулака отбросило назад с такой силой, что он пробил собой три стены и скрылся из виду, оставив в перекрытиях дыру идеальной формы. Он был без сознания.

— Следующий, — сказал Сингам, даже не запыхавшись.

Женщина-Кошка и Электрошок переглянулись и атаковали одновременно. Она прыгнула на Сингама сзади, целясь когтями в шею. Он пустил в него мощный электрический разряд, способный зажарить быка. Сингам сделал пируэт, достойный балетной премьеры. Одной рукой он поймал Женщину-Кошку за шкирку в воздухе, используя её же инерцию, и с разворота метнул прямо в Электрошока. Та, беспомощно кувыркаясь, врезалась в своего напарника. Разряд угодил в неё же. Раздался визг, запах палёной шерсти, и оба супера рухнули на пол, конвульсивно подёргиваясь в луже искр.

Бой занял меньше минуты. Сингам перешагнул через поверженных врагов и направился к лифту. Но войти в него он не успел. Двери лифта открылись сами, и из них вышел человек.

Точнее, это была ожившая статуя. Идеально вылепленное лицо, квадратная челюсть, светлые волосы, уложенные в причёску времён Второй мировой. Форма — смесь военного кителя и супергеройского костюма. На груди — нашивка с орлом и звездой. Аура высокомерия была такой плотной, что её можно было потрогать. Солдатик собственной персоной.

Он лениво оглядел разрушения в холле, усмехнулся и перевёл холодные голубые глаза на Сингама.

— А это что за цирк? — процедил он. В его голосе слышался металл и старая, плохо скрываемая ненависть ко всему, что не вписывалось в его картину мира. — Vought теперь нанимает клоунов из Бангладеш?

Сингам впервые за вечер на мгновение замешкался. Не от страха. От возмущения.

— Бангладеш? — переспросил он, и его усы грозно дрогнули. — Я из Индии. Моя страна — колыбель цивилизации, а не место, откуда родом твои плохие манеры.

Солдатик расхохотался. Это был лающий, неприятный смех.

— Индия. Колыбель цивилизации. Ага. Я там был. В 43-м. Там до сих пор в коровье дерьмо наступают. Ты вообще понимаешь, куда ты вломился, коричневый? Это мой дом. Здесь живут боги. А ты — насекомое, которое сейчас раздавят.

Сингам сделал шаг вперёд. Воздух между ними наэлектризовался. Это была дуэль взглядов. Старая школа против новой. Пафос против цинизма. Искренняя вера в закон против непоколебимой веры в собственную исключительность.

— Я слышал о тебе, — сказал Сингам. — Ты носишь маску раскаявшегося героя. Но под маской — та же гниль, что и в остальных. Ты не бог. Ты — преступник, который слишком долго был на свободе.

— Я — Солдатик, — прошипел тот, и его глаза вспыхнули. — Я убил больше людей, чем ты видел за всю свою никчёмную жизнь. И я сделаю это снова. Прямо сейчас.

Он сорвался с места с невероятной скоростью. Удар, который должен был снести Сингаму голову, тот заблокировал предплечьем. Блок получился таким жёстким, что ударная волна выбила все оставшиеся стёкла в холле. На пол обрушился дождь из стекла. Сингам не сдвинулся ни на дюйм. Солдатик же с удивлением обнаружил, что его рука онемела, словно он ударил не человека, а монолитную алмазную плиту.

— Что?! — вырвалось у него.

— Ты быстр. Но твоя техника ужасна. Много гнева. Мало дисциплины. — произнёс Сингам, и его голос звучал как лекция в академии. — Урок второй. Контроль.

Он перехватил запястье Солдатика, вывернул его классическим болевым приёмом и, используя инерцию противника, швырнул его через весь холл. Солдатик, вращаясь, врезался в свою собственную статую, которую только сегодня установили в центре зала. Бронзовый истукан треснул и рухнул, погребая под собой оригинал.

Секунда. Две. Солдатик взревел от ярости, разбрасывая обломки. Его форма была порвана, на лице красовалась царапина. Он был в ярости. Он не привык получать, он привык причинять. И то, что какой-то выскочка посмел его коснуться, да ещё и прочитать лекцию, взбесило его до предела.

— ТЫ ПОКОЙНИК! — заорал он.

Но прежде чем он успел атаковать снова, динамики под потолком ожили. Спокойный, ледяной голос, усиленный акустической системой, разнёсся по всему разрушенному холлу:

— Солдатик. Стоять.

Солдатик замер на полушаге. Его лицо исказилось гримасой ненависти. Сингам поднял голову. На балконе второго этажа, глядя на них сверху вниз, стоял человек. Он был в тёмно-синем водолазном костюме, который обтягивал его торс, как вторая кожа. Плащ отсутствовал. Он выглядел уставшим, но его глаза горели холодным, расчётливым огнём безумца. Хоумлендер. Он выглядел именно так, как в начале пятого сезона: триумфатор без иллюзий, король, которому наскучило его королевство. Рядом с ним, нервно сжимая папку, стоял президент Vought — трясущийся человечек в дорогом костюме.

Хоумлендер спрыгнул вниз. Приземлился он бесшумно, словно кот. Он медленно обошёл Сингама по кругу, разглядывая его с холодным любопытством учёного, изучающего новый вид таракана.

— Солдатик. Оставь нас. Ты позоришься, — бросил он даже не оборачиваясь.

Солдатик заскрежетал зубами, но подчинился. Он кипел от унижения, но знал: сейчас, в начале пятого сезона, Хоумлендер снова на коне, и его власть абсолютна. Он отступил в тень, сверля Сингама взглядом, полным обещания мучительной смерти.

Хоумлендер остановился прямо перед Сингамом. Он был выше ростом и пытался давить этим.

— Баджирао Сингам, — произнёс он, и каждое слово звенело льдом. — Мои люди очень быстро собирают информацию. Я знаю, кто ты. Я знаю, что ты сделал в участке. И я знаю... что ты ничего не знаешь. Ты — просто заблудившийся герой из чужой сказки.

Он наклонил голову.

— Ты забавный. Серьёзно. Ты думаешь, что можешь прийти сюда и «арестовать» меня? Меня? Я — Хоумлендер. Я могу испарить тебя за долю секунды. Я могу поднять твой участок в стратосферу и сбросить его на головы твоих родственников в твоём драгоценном Шивапуре.

Сингам выдержал его взгляд. Он не чувствовал страха. Только глубочайшее, вселенское разочарование. Перед ним стоял не бог. Перед ним стоял сломанный человек с глазами обиженного ребёнка и силой атомной бомбы. Самое опасное сочетание.

— Ты угрожаешь моим родственникам? — тихо спросил Сингам. — Это очень плохая идея.

— Это констатация факта, — усмехнулся Хоумлендер. — Но я добрый. Я дам тебе шанс. Ты уйдёшь отсюда. Снимешь эту нелепую форму. И будешь работать на меня. Мне нужны такие... уникальные экземпляры. Ты будешь моим личным... ручным слоном. Будешь наказывать тех, на кого я укажу. Это ведь то, что ты любишь, да? Наказывать.

Он протянул руку, явно ожидая, что Сингам пожмёт её.

Сингам посмотрел на протянутую ладонь. Затем снова на Хоумлендера. В его голове пронеслась мысль, быстрая и ясная: этот человек предлагает ему стать соучастником преступления. Предлагает ему продать честь. Он только что угрожал его семье. Законы физики снова начали скулить в углу, умоляя не втягивать их в это.

— Ты предлагаешь мне сделку? — голос Сингама зазвучал на низких, рокочущих частотах. — Ты, преступник, чьи руки по локоть в крови, предлагаешь мне, офицеру закона, стать твоим слугой?

Хоумлендер убрал руку. Улыбка сползла с его лица. Он не привык, чтобы на его предложения отвечали вопросом.

— Ты делаешь ошибку, Сингам.

— Нет. Я исправляю ошибки. Твои ошибки. — Сингам сделал шаг навстречу, так что теперь они стояли лицом к лицу. — Я не знаю, что такое Compound V. Я не знаю, как ты получил свою силу. Но я знаю, что такое долг. И мой долг — остановить тебя.

Хоумлендер улыбнулся снова. На этот раз в его улыбке не было ничего, кроме предвкушения убийства.

— Ну всё, ты меня утомил.

Его глаза вспыхнули алым. Два лазерных луча, способных резать сталь, как масло, ударили прямо в лицо Сингаму. Время замерло. Пространство вокруг них исказилось от жара. Бетонный пол плавился.

Сингам не уклонился. Он выставил вперёд ладонь. Это был жест, останавливающий движение. Лазеры ударили в раскрытую ладонь и... остановились. Тепловые лучи такой невероятной мощности, что ими можно было сверлить планету, застряли в морщинах на ладони индийского полицейского, словно солнечные зайчики. Лицо Хоумлендера исказилось сначала от недоумения, а затем от шока. Он усилил напор, его глаза засветились ещё ярче. Сингам стоял, как скала. Пар валил от его ладони, но сама рука была невредима.

— Достаточно, — тихо произнёс Сингам.

Он сделал это. Сделал то, что никто и никогда не делал с Хоумлендером. Он не просто блокировал атаку. Он сжал пальцы в кулак, и лучи, словно будучи физическим объектом, схлопнулись, погасли, оставив после себя запах озона. А в следующую секунду, прежде чем Хоумлендер успел перезапустить свой главный калибр, Сингам нанёс ответный удар.

Это был не слэп. Это был классический апперкот. Кулак, вложенный в удар от самого плеча, прочертил идеальную вертикальную дугу и впечатался точно в подбородок Хоумлендера.

Звук был такой, будто столкнулись два континента. Ударная волна вынесла оставшиеся стёкла в радиусе мили. Машины на парковке замигали аварийками. Пол под ногами Хоумлендера треснул, и он, «величайший супергерой в мире», человек, который никогда не знал физической боли, оторвался от земли и улетел. Он пробил потолок, пробил следующий этаж, ещё один, ещё, и ещё. Его тело, словно пуля, выпущенная из пушки, прошило Башню Vought насквозь, оставляя в перекрытиях зияющие дыры, и исчезло в ночном небе, оставляя за собой инверсионный след из собственного изумления.

Сингам опустил кулак. В холле воцарилась гробовая тишина. Солдатик в своём углу побледнел так, что его кожа стала почти прозрачной. Президент Vought на балконе лишился чувств и рухнул на руки охране. Где-то вдалеке, над Атлантикой, раздался запоздалый, полный ярости и унижения рёв.

Сингам поправил фуражку, которую на этот раз всё-таки слегка сбило ударной волной. Он посмотрел в дыру в потолке, затем на свою ладонь, которой только что остановил энергию, способную испарить город.

— Третий урок, — произнёс он в пространство, и его голос был слышен каждому оставшемуся в живых обитателю башни. — Никто не выше закона. Даже боги. Особенно боги.

Он повернулся к выходу. Его дебют в этом безумном мире состоялся. Он сделал предупредительный выстрел. Теперь начнётся настоящая война. И он был к ней готов.

---

Продолжение следует...

Глава 3

Глава 3: Эхо взрыва, или Неловкая тишина перед бурей

Новости о том, что произошло в Башне Vought, не заставили себя ждать. Они не просочились — они взорвались, как бомба в центре информационного поля. К утру следующего дня весь Нью-Йорк, а за ним и вся страна, гудели, как растревоженный улей. Заголовки кричали наперебой: «КТО ОН? ТАИНСТВЕННЫЙ СУПЕР АТАКУЕТ VOUGHT!», «ХОУМЛЕНДЕР УНИЖЕН: КАДРЫ ИЗБИЕНИЯ В БАШНЕ!», «НОВАЯ УГРОЗА ИЛИ НОВЫЙ ГЕРОЙ?». Рейтинги новостных каналов взлетели до небес, эксперты всех мастей захлёбывались слюной, строя теории заговора. Vought, конечно, пытался всё замять, но очевидцев были сотни, а дыра в башне — объект, который сложно спрятать под ковёр.

Но пока мир сходил с ума, в захудалой норе, спрятанной глубоко под городом, в заброшенном бомбоубежище, переоборудованном под штаб, реакция была совершенно иной. Команда «Пацанов» не верила своим глазам.

Билли Бутчер сидел на продавленном диване, уперев локти в колени, и в сотый раз пересматривал запись с камер наблюдения Vought, которую Французик чудом выудил из их сети до того, как серверы легли. На экране старого монитора зацикленно проигрывался момент: Хоумлендер, король мира, летит вверх тормашками, пробивая потолок, словно тряпичная кукла. Бутчер был бледен, и это было заметно даже сквозь его вечную нездоровую серость. Вены на его висках пульсировали. Он не знал, радоваться ему или срочно искать новое оружие пострашнее.

— Что это за херня? — прохрипел он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Что это за... йог-ниндзя-суперкоп? Это какая-то подстава. Это точно подстава Vought.

— Не похоже, Билли, — отозвался Эм-Эм, стоя у стола и раскладывая распечатанные скриншоты. Его лицо было мрачнее тучи, но в глазах теплился огонёк. Огонёк, которого не было уже очень давно. Огонёк надежды. — Ты посмотри на рожу Солдатика. Ты посмотри на Хоумлендера. Эти уебки не играют. Они реально охуели. И этот парень, Сингам... он сделал это голыми руками.

— Голыми руками, — хмыкнул Французик, нервно потирая переносицу. — Он остановил лазер. Лазер, Билли. Своей ладонью. Я изучил физику. Это невозможно. Даже с Compound V это невозможно. Я не знаю, что это. Может, он — следующий шаг эволюции? Или пришелец? Или...

— Или он просто ёбнутый, — закончила Киммико, не отрывая взгляда от экрана. Она не стала подписывать слова жестами. Она просто констатировала факт. Сумасшедший, с её точки зрения, был единственным объяснением для того, кто добровольно полез драться с Хоумлендером.

Хьюи Кэмпбелл сидел на стуле, поджав ноги, и кусал ноготь. Он был в каком-то ступоре. В его голове не укладывалось увиденное. Он видел, как Невидимку взорвали изнутри. Он видел смерть Соловушки. Он видел настоящую, неприкрытую, кровавую мощь суперов. И тут появляется человек в форме офицера индийской полиции, читает мораль и отправляет Хоумлендера в полёт в стратосферу.

— Ребята, — тихо сказал он. — А что, если это... ну... наш шанс? Может, он тот, кто нам нужен?

Бутчер резко встал. Диван жалобно скрипнул.

— Не будь идиотом, Хьюи. Таких, как он, не бывает. Это какая-то аномалия. Или ловушка. Vought вполне мог создать кого-то, кто прикинется «борцом за справедливость», чтобы выманить нас. Мы — единственные, у кого есть яйца реально бороться. И мы должны быть готовы. Мы не знаем, что ему нужно. Может, он завтра пойдёт убивать таких, как мы.

— Билли, он же полицейский, — возразил Эм-Эм. — По крайней мере, так говорят. Он разнёс 21-й участок. Выгнал оттуда всю коррумпированную мразь. Он помог лавочнице, которую трясла банда Глубины. В новостях крутят интервью с каким-то пацаном из Квинса, который видел, как он... появился. Из воздуха. Он не продукт Vought, Билли. Он вообще не отсюда.

В комнате повисла тишина. Все смотрели на Бутчера. Тот постоял, сверля взглядом застывшее на экране лицо Сингама — яростное, праведное, с этими невозможными, нелепыми, великолепными усами. Затем Бутчер провёл ладонью по лицу.

— Ладно. Значит, так, — сказал он наконец. — Мы найдём его. И поговорим. Но если он хоть на секунду мне не понравится, я лично всажу ему в башку заряд V-24. Даже если для этого придётся подойти вплотную.

Сам Баджирао Сингам в это время находился в 21-м участке и, вопреки ожиданиям, не планировал новых грандиозных разборок. Он занимался тем, что считал основой основ: наведением порядка.

Участок было не узнать. За ночь Мартинес, воодушевлённый примером и страхом, успел организовать уборку. Дыра в стене была прикрыта листом фанеры. Кофейный автомат заменён на новый (из личных средств капитана, реквизированных Сингамом «на нужды правосудия»). Доска с ориентировками сияла чистотой, и на ней красовалась одна-единственная листовка: портрет Хоумлендера с подписью «РАЗЫСКИВАЕТСЯ ЗА МНОЖЕСТВО УБИЙСТВ. ОСОБО ОПАСЕН».

Капитан сидел в подсобке и плакал.

Сингам, облачённый в свежевыглаженную форму, стоял посреди главного зала и проводил инструктаж. Личный состав, поредевший, перебинтованный, но вытянувшийся по струнке, слушал его с выражением священного ужаса на лицах.

— Запомните, — говорил Сингам, и его голос звенел под сводами участка, — полицейский — это не каратель. Полицейский — это защитник. Слабого. Обиженного. Того, кто не может дать сдачи. Если вы видите нарушение — реагируйте. Неважно, кто нарушитель. Хоумлендер. Глубина. Мэр города. Закон не различает лиц.

— Сэр! — подал голос один из офицеров. — Но... Хоумлендер. Вы его ударили. Это было круто. Но вы не убили его. Он вернётся. И он будет в ярости.

Сингам подошёл к нему. Офицер сжался, ожидая слэпа. Но Сингам просто положил ему руку на плечо.

— Вернётся. И это хорошо. Мне нужно будет снова с ним поговорить. С глазу на глаз. Без лишних ушей.

— Поговорить?! — вырвалось у Мартинеса. — Сэр, он же уничтожит полгорода!

— Не уничтожит. Я ему не позволю. А теперь — за работу. Мартинес, сводку происшествий за ночь. Что у нас с Глубиной?

Мартинес схватил планшет и начал читать. Происшествий было много, но Сингама интересовали два. Первое: несколько свидетелей видели, как Хоумлендер приземлился где-то в лесах Пенсильвании. Второе: агентура донесла, что команда Бутчера, «The Boys», активизировалась и, по слухам, ищет встречи с ним, Сингамом.

— Бутчер... — задумчиво произнёс Сингам. — Человек, который борется с суперами их же методами. Око за око. Я читал досье. Он отчаялся. Отчаяние — плохой советчик.

Он ещё не решил, что делать с этой информацией, когда двери участка распахнулись, и внутрь вошёл человек.

Это была Эшли Барретт. Новая, назначенная самим Хоумлендером президент Vought. Она выглядела так, будто прожила тысячу лет за одну ночь. Дорогой брючный костюм был помят, волосы, собранные в тугой пучок, выбивались неопрятными прядями, а глаза, спрятанные за дизайнерскими очками, бегали, как у загнанной лани. За ней следовали два юриста — стандартные безликие акулы в серых костюмах.

— Мне нужен главный! — заявила она с порога голосом, полным истерического визга, замаскированного под начальственную строгость. — Кто здесь Баджирао Сингам?

Все присутствующие синхронно указали на Сингама. Эшли подошла к нему, поправила очки и попыталась взять себя в руки. Она видела запись. Она сто раз пересмотрела момент, когда её единственный козырь, её страх и её защита, улетел в небо от удара этого человека. И теперь она стояла перед ним.

— Мистер Сингам! — затараторила она. — От лица Vought International я требую... то есть, я хочу... предложить вам сотрудничество! Ваши действия вчера были... эм... нестандартны. Но мы видим в вас огромный потенциал. Мы готовы предложить вам контракт. Фильмы, реклама, ваша личная франшиза! «Сингам: Правосудие без границ»! Мы проведём ребрендинг! Ваши усы станут символом нового поколения! Вы будете богаче, чем царь Соломон!

Сингам выслушал эту тираду с каменным лицом. Затем поднял руку, и Эшли тут же замолчала, словно наткнувшись на невидимую стену.

— Женщина. Ваша компания — рассадник заразы. Вы выращиваете монстров, а потом продаёте их детям как игрушки. Вы предлагаете мне контракт. Взятку. За моё молчание и мою честь.

— Это не взятка! — взвизгнула Эшли. — Это бизнес! Вы не понимаете! Хоумлендер в ярости! Он уничтожит вас! Он сотрёт этот участок в порошок! Только Vought может вас защитить! Подписав контракт, вы станете одним из нас, и он не посмеет...

— Он не посмеет? — перебил её Сингам. В его голосе зазвенела сталь. — Я не прячусь за спинами корпораций. Я не продаю свою форму. Передайте вашему Хоумлендеру, что я жду его. Здесь. В любое время. А теперь...

Он сделал шаг вперёд. Эшли и юристы инстинктивно отшатнулись к двери.

— Вон из моего участка. И передайте Глубине, что у него есть ровно двадцать четыре часа, чтобы явиться с повинной и оплатить ремонт магазина на Восточной Тридцать Четвёртой. В противном случае я сам приду за ним. И возьму его «крышу» в качестве вещественного доказательства.

Эшли, пятясь и бормоча что-то о «судебном иске» и «международном скандале», ретировалась. Дверь за ней захлопнулась. В участке снова стало тихо. Мартинес тихо выдохнул. Капитан из подсобки издал сдавленный стон и, кажется, допил последнюю каплю виски.

Сингам повернулся к карте города на стене. Он знал, что война только начинается. Хоумлендер не простит унижения. Vought не простит разбитых окон и упущенной прибыли. Бутчер не будет сидеть сложа руки. Слишком много сил, слишком много хаоса. Но в одном он был уверен абсолютно точно.

В комнате без окон, но с бесконечными мониторами, показывающими кривые рейтингов и новостные ленты, Хоумлендер парил в нескольких дюймах над полом. Он был не в своём пентхаусе. Он был в Убежище. Месте, о котором не знал никто, кроме него и пары самых доверенных (и запуганных) техников. Стены здесь были укреплены адамантием или чем-то подобным. Сейчас они были покрыты инеем от его дыхания.

Он не просто кипел от ярости. Он был оскорблён на самом фундаментальном уровне. Вся его философия, его картина мира, в которой он был неуязвимым богом, центром вселенной, рухнула от одного удара. Удара, который он не смог предвидеть. Лицо горело. Не физической болью — её почти не было. Горело унижением. Этот... этот индус с усами, как у цирковой мартышки, смотрел на него не со страхом, а с осуждением. Как учитель на провинившегося школьника.

— Сингам... — прошептал Хоумлендер, и мониторы в комнате пошли рябью помех. — Ты — ошибка. Сбой в системе. И я сотру тебя. Я не просто убью тебя. Я заставлю тебя смотреть. Я сожгу этот крысятник, который ты называешь участком. Я найду твоих родных. Я уничтожу всё, что ты любишь. А потом... я вырву твоё сердце и съем его. Медленно.

Он опустился на пол. Его лицо исказилось в гримасе холодной, расчётливой ненависти. Крики и истерика закончились. Теперь остался только холодный расчёт. Он знал, что лобовая атака не сработает. Этот человек блокирует лазеры. Он быстрее, чем Солдатик. Значит, нужен другой подход. Нужны союзники. Нужна хитрость. Нужна самая грязная, подлая, бюрократическая война, которую только может вести Vought, и одновременно — поиск его слабого места.

— Что ты такое? — снова прошептал он в темноту. — Откуда ты взялся?

И в этот самый момент в убежище поступил сигнал. Солдатик. Он был в бешенстве, но, как ни странно, не из-за избиения. Его аналитики раскопали кое-что.

— Хоумлендер, — прохрипел он в коммуникатор. — Ты не поверишь. Мы просканировали место его появления. Там, в Квинсе. Там остаточный энергетический след. Это не портал Vought. Это не V-24. Спектральный анализ показывает... это даже не наша реальность.

Хоумлендер медленно поднял голову. Его глаза вспыхнули алым, но на этот раз в них был не гнев, а глубочайший, хищный интерес.

— Другая реальность?.. — повторил он. — Значит, ты не просто ошибка. Ты — чужой. И от тебя можно избавиться.

Сингам в это время стоял на крыше своего нового участка и смотрел на городской пейзаж. Он не знал о планах Хоумлендера. Не знал о технологиях Vought. Он просто делал свою работу. Внизу, на улице, мальчик запускал воздушного змея, и тот зацепился за фонарь. Сингам, не задумываясь, легко спрыгнул с крыши, приземлился рядом с мальчиком, одним прыжком достал змея, вернул его ребёнку, потрепал его по голове и под пронзительный вой сирен и крики «Это он! Тот самый!» так же легко запрыгнул обратно.

Он не знал, что за ним уже следят. Несколько пар глаз. Команда Бутчера в фургоне с тонированными стёклами, припаркованном за углом. Хьюи смотрел на эту сцену с открытым ртом.

— Билли, ты видел? — прошептал он. — Он спас змея.

Бутчер ничего не ответил. Он просто смотрел. И в его взгляде читалось сложное уравнение, где переменными были «потенциальный союзник», «непредсказуемая угроза» и «последняя надежда». Уравнение никак не складывалось.

Ночь опустилась на Нью-Йорк. Тяжёлая, душная, полная скрытых угроз. В участке горел свет. Там Баджирао Сингам, один в кабинете, пил чай и перечитывал Уголовный кодекс штата Нью-Йорк, делая пометки на полях. Он готовился к завтрашнему дню. К допросу свидетелей, к патрулированию, к возможной атаке. Он был готов ко всему. Кроме одного. Кроме того, что он сам, сам того не ведая, стал центром паутины, которую плели Vought, Бутчер и Хоумлендер. Паутины, которая грозила затянуть в себя весь мир. Но как говорил один его старый друг, «Сингам не боится пауков. Пауки боятся Сингама». И это было правдой.

---

Продолжение следует...

Глава 4

Глава 4: Глубина падения, или Воспитание морского гада

Солнце над Нью-Йорком взошло алое, словно подбитый глаз. Город просыпался в лихорадочном, нервном возбуждении. Вчерашние события обсуждали все: от биржевых брокеров в Уолл-стрит до бездомных в Центральном парке. Вирусное видео с улетающим в небеса Хоумлендером побило все рекорды по просмотрам. Мемы с Сингамом, дающим пощёчину Солдатику, заполонили интернет. Хэштег #SinghamSlap стал мировым трендом.

Но для Кевина Московица, более известного миру как Глубина, это утро было отвратительным по совершенно другой причине. Причиной был сухой, официальный, но от этого не менее terrifying звонок от Эшли Барретт, которая истерично визжала в трубку о каком-то «психе в фуражке», который требует, чтобы он, Глубина, «явился с повинной».

Глубина сидел в своём роскошном пентхаусе с видом на океан. Огромный аквариум во всю стену, заполненный экзотическими рыбами, переливался холодным голубым светом. Сам он, в своём неизменном зелёно-оранжевом костюме, больше напоминал выброшенную на берег камбалу, чем супергероя. Его правая рука сжимала бокал с дорогим виски. Левая нервно теребила жабры на шее.

— Явиться с повинной? — пробормотал он, обращаясь к осьминогу по имени Амброзиус, который лениво шевелил щупальцами в аквариуме. — Ты слышал, Амброзиус? Какой-то урод хочет, чтобы я заплатил за ту лавку с побрякушками. Это же мой район! Это традиция! Это бизнес!

Осьминог, казалось, пожал щупальцами. Он много чего слышал за эти годы: истерики, планы, мольбы. Он был единственным существом, которому Глубина мог излить свою тёмную, переполненную комплексами душу. И Амброзиус знал правду. Кевин Московиц был трусом. Жалким, тщеславным, вечно нуждающимся в одобрении трусом, чья «крутизна» держалась исключительно на силе и статусе, подкреплённых Vought. Но теперь Vought, судя по тону Эшли, была в панике.

— Нет. Я никуда не пойду, — решительно заявил он, делая большой глоток виски. — Я — член «Семёрки»! Я супергерой! Я не буду унижаться перед каким-то... копом. Если он хочет войны, он её получит. Я вызову своих ребят. Мы покажем ему, что значит связываться с Королём Морей!

Он нажал кнопку на своём коммуникаторе.

— Тим? Это Глубина. Собирай всех. Да, экстренный сбор. У нас ЧП. Нет, не в океане. На суше. Вооружённый мятеж. Встречаемся у доков через час.

В доках, в заброшенном пакгаузе, который Глубина арендовал для своих мутных делишек, собралась его «армия». Это было жалкое зрелище. Два десятка отморозков с битами и арматурой, несколько бывших мелких суперов, выгнанных из Vought за профнепригодность, и пара грузовиков с контрабандным товаром. Это была не армия. Это была банда, которая привыкла терроризировать лавочников и мелких дилеров, а не сражаться с тем, кто в одиночку вынес Хоумлендера.

— Парни! — Глубина взобрался на ящик, чтобы казаться выше и значительнее. — Наш авторитет под угрозой! Какой-то ряженый мент объявил мне войну! Мы покажем ему, кто здесь хозяин! Мы устроим засаду! Когда он сунется в наш район, мы обрушим на него всю нашу ярость! Vought оценит. Хоумлендер оценит. Я лично прослежу, чтобы каждый из вас получил премию. И... и, возможно, я дам вам погладить Амброзиуса!

Последнее предложение энтузиазма не вызвало. Бандиты переглянулись. Они тоже видели видео. И перспектива встретиться с человеком, пробившим Хоумлендером пол-башни, их не очень вдохновляла. Но деваться было некуда. Глубина платил, а другой работы для людей с их «послужным списком» не было.

Сингам, тем временем, заканчивал утреннее совещание в участке. Он стоял у доски, на которой теперь красовался подробный план района, подконтрольного Глубине, с фотографиями пострадавших магазинов и показаниями свидетелей, которые Мартинес, краснея от усердия, собирал всю ночь.

— Итак, — подытожил Сингам, обводя взглядом свой притихший личный состав, — преступник, известный как «Глубина», не только не явился с повинной, но и, по данным агентуры, собирает свои силы для оказания сопротивления закону.

— Сэр! — подал голос Мартинес. — Разрешите идти с вами? Я... я готов!

Сингам посмотрел на него. Парень дрожал, но в его глазах горел тот самый огонь новообращённого, который Сингам ценил больше всего.

— Нет, Мартинес. Это операция высокого риска. Ты нужен здесь. Защищать участок. И гражданских. Если я не вернусь...

— Сэр! Вы вернётесь! — почти выкрикнул Мартинес.

Сингам едва заметно улыбнулся — движение настолько редкое, что капитан, подглядывавший из подсобки, чуть не подавился.

— Разумеется, вернусь. Это был риторический пример. Итак, я иду один. Это не вопрос силы. Это вопрос символа. Преступник должен видеть: Закон — это не абстрактная угроза. Закон — это я, стоящий у его порога.

Он развернулся и решительным шагом вышел из участка. Солнце висело высоко, заливая Нью-Йорк безжалостным светом, который не оставлял теней и не давал спрятаться.

Доки встретили его запахом соли, ржавчины, гниющей рыбы и преступного умысла. Сингам шёл медленно, чеканя шаг, по главной дороге между складами. Его появление не осталось незамеченным. Из темноты пакгаузов на него смотрели десятки испуганных глаз. Тишина была тяжёлой, звенящей. Он вышел на открытую площадку перед главным пакгаузом и остановился. Руки за спину. Подбородок вздёрнут.

— ГЛУБИНА! — Его голос, усиленный идеальной акустикой доков, прогремел, как выстрел из пушки. — Именем закона! Выходи с поднятыми руками! Твоя преступная деятельность окончена!

В ответ из дверей пакгауза высыпала армия Глубины. Два десятка человек с оружием, арматурой и самодельными щитами. Они выстроились неровной линией, нервно переминаясь с ноги на ногу. И наконец, из-за их спин, стараясь держаться как можно дальше от передовой, вышел сам Глубина. Он поправил свой костюм и попытался придать своему голосу угрожающие нотки. Получилось плохо.

— Эй, ты! Йог! Ты ошибся адресом! Это частная территория! И мой район! Здесь закон — это я! Проваливай, пока я не скормил тебя акулам!

Сингам медленно обвёл взглядом эту армию тьмы. Жалкие, запуганные люди. На лицах ни убеждённости, ни отваги. Только стадный инстинкт и страх перед своим главарём. Глубоко больная социальная структура.

— Я вижу перед собой не воинов. Я вижу жертв. Вас обманули. Вам сказали, что сила — это власть. Что страх — это уважение. Ложь. Посмотрите на вашего лидера. Он прячется за вашими спинами. Он готов пожертвовать вами, чтобы спасти свою рыбью шкуру.

Некоторые бандиты нервно переглянулись. Слова Сингама, подкреплённые его репутацией и этой его непоколебимой аурой, действовали сильнее любого оружия. Они проникали в самые тёмные уголки души и выжигали там плесень сомнения.

Глубина почувствовал, что инициатива утекает от него, как вода сквозь пальцы.

— ХВАТИТ БОЛТАТЬ! — завизжал он. — МОЧИТЕ ЕГО!

И банда, повинуясь скорее инерции, чем приказу, ринулась в атаку. Это было ошибкой. Фатальной.

Сингам не сдвинулся с места. Он ждал, пока первый ряд атакующих приблизится на расстояние удара. А затем началось то, что позже, в отчётах свидетелей, назвали «Танцем Правосудия». Сингам не дрался. Он дирижировал хаосом.

Первый амбал с бейсбольной битой замахнулся на его голову. Сингам перехватил биту, вырвал её, словно тростинку, и одним движением завязал стальной ствол в узел. Бандит, глядя на свои пустые руки, получил лёгкий щелчок в лоб и отлетел в мусорный контейнер. Второй попытался ткнуть его ножом. Сингам взял лезвие двумя пальцами, смял его в шарик и отправил в полёт, сбив с ног третьего, который целился из пистолета. Выстрелы гремели, но пули, как всегда, бессильно падали к его ногам, сплющенные и жалкие.

Он двигался среди них, как акула в стае сардин. Захваты, броски, подсечки. Каждое его движение было экономным, смертоносным и невероятно эпичным. Он подбрасывал людей в воздух, ловил за шкирку и аккуратно складывал штабелями в стороне. Он использовал их же оружие, чтобы обезвредить их же товарищей. Через тридцать секунд всё было кончено. Два десятка человек лежали на бетонном полу доков, оглашая окрестности стонами и мольбами о пощаде.

На ногах остался только Глубина. Он стоял, парализованный ужасом, его жабры судорожно открывались и закрывались, а в глазах плескалась чистейшая, незамутнённая паника. Он был один. Его армия пала. Его власть рассеялась как дым.

Сингам, даже не запыхавшись, поправил фуражку и направился к нему. Каждый его шаг отдавался в голове Глубины похоронным звоном.

— Итак, остались только мы. Преступник и закон.

Глубина попятился, споткнулся о какую-то корягу и шлёпнулся на задницу. Он закрыл голову руками.

— Не бей! Пожалуйста, не бей! Только не по лицу! У меня съёмки через неделю! Это всё Эшли! Это Vought! Они сказали, что это мой район! Я просто делал бизнес! Я не хотел никого обидеть! Особенно ту старуху с магнитиками!

Сингам остановился. Он смотрел на это жалкое зрелище сверху вниз, и в его груди боролись два чувства: отвращение и жалость. Враг оказался не титаном, а слизняком.

— Ты — позор, — произнёс он голосом, полным холодной стали. — Ты носишь титул героя, но ведёшь себя как последний трус и бандит. Ты обижаешь слабых. Ты паразитируешь на страхе. Ты — раковая опухоль на теле общества.

Он наклонился. Глубина зажмурился, приготовившись к легендарному слэпу. Но его не последовало. Вместо этого Сингам схватил его за шкирку и легко, словно котёнка, поднял в воздух. Глубина болтался в его руке, как мешок с дерьмом, жалкий и беспомощный.

— Но я не буду тебя бить. Пока. Ты пойдёшь со мной. Ты публично извинишься перед каждым, кого ты ограбил. Ты оплатишь весь ущерб. До последнего цента. И ты расскажешь мне всё, что знаешь о планах Vought и Хоумлендера.

Он развернулся и понёс свою добычу к выходу из доков. Впереди его ждала триумфальная процессия через весь город, обратно в участок. Он хотел, чтобы все видели: Закон работает. Даже на суперов. Особенно на суперов. Это был бы идеальный план. Но, как часто бывает, у судьбы были свои сценарии.

Он не успел сделать и десяти шагов, как воздух над доками разорвал свист. Тяжёлый, металлический, стремительный. Сингам инстинктивно отпрыгнул назад. В то место, где он только что стоял, вонзился... нет, не снаряд. Человек. В тяжёлой броне, с глухим шлемом, скрывающим лицо, и огромным ранцем за спиной. Но самым примечательным было вооружение. Вместо рук у него были две многоствольные авиационные пушки. Никакой плоти, только металл и стволы.

— Твою мать, — прошептал Глубина, узнав его. — Это... Железяка? Они послали за мной Железяку?

Из-за угла ближайшего склада вышли ещё двое. Первый — тот самый Электрошок, которого Сингам вырубил в башне. Он всё ещё выглядел помятым и злым. Второй был новым лицом. Женщина в чёрном обтягивающем костюме, с чёрными же волосами и глазами, горящими алым, как у Хоумлендера, но слабее. Она парила в нескольких дюймах над землёй.

— Это не за тобой, придурок, — усмехнулся Электрошок, кивая на Глубину. — За ним. Хоумлендер передаёт привет.

Женщина, которую в досье Vought называли Леди-Лазер, выставила вперёд ладонь, и из неё ударил луч. Не в Сингама. В Глубину. Удар пришёлся точно в грудь. Глубина, всё ещё висящий в руке Сингама, дёрнулся и обмяк. Его костюм задымился. Он потерял сознание. Леди-Лазер не убила его, просто отключила.

Сингам аккуратно опустил бесчувственное тело на землю и выпрямился. Его глаза потемнели. До этого он проводил воспитательную работу. Теперь это было убийство свидетеля. Это была война. И он был в самой её гуще.

— Вы совершили большую ошибку, — произнёс он. Ветер, до этого лёгкий бриз, внезапно стих. В доках воцарилась давящая, предгрозовая тишина.

— Заткнись, — прошипел Электрошок. — Железяка, он твой!

Солдат с пулемётами вместо рук сделал шаг вперёд. Многоствольные пушки начали вращаться, издавая нарастающий, хищный вой.

Сингам не стал ждать. В этом мире не было времени на долгие монологи, когда перед тобой ожившая мясорубка. Он сорвался с места быстрее, чем камеры могли зафиксировать. Железяка открыл огонь. Доки взорвались грохотом. Град крупнокалиберных пуль, способных разорвать танк, обрушился на позицию Сингама. Но Сингама там уже не было. Он двигался зигзагами, невероятными, ломаными траекториями, которые не вписывались в законы инерции. Он бежал по стене склада, оставляя за собой следы от пуль.

— Где он?! — заорал Электрошок, пытаясь отследить цель.

Сингам возник прямо перед ним. Электрошок успел только пискнуть, прежде чем классический «сингхамовский слэп» отправил его в долгий полёт через все доки. Он пробил деревянную стену, пролетел сквозь кучу рыболовных сетей и скрылся в волнах залива.

Леди-Лазер атаковала сверху. Лучи из её глаз и рук полосовали землю, плавя бетон. Сингам отпрыгнул, блокируя один из них ладонью, как и в прошлый раз. Но она была умнее. Она не пыталась пробить его защиту. Она пыталась его ослепить, создать хаос. И пока Сингам отвлёкся на неё, Железяка зашёл с фланга. Он выстрелил не из пушек. Из его плеча вылетела ракета «Стингер».

Сингам увидел её краем глаза. Времени на раздумья не было. Он не мог блокировать её ладонью — взрыв всё равно задел бы Глубину, лежащего без сознания. И он сделал единственное, что пришло ему в голову. Он поймал ракету. Двумя руками. Прямо в воздухе. За мгновение до детонации.

Время для него остановилось. Он держал в руках смерть. Он чувствовал её жар, её вибрацию, её злую, разрушительную энергию. И эта энергия была... неправильной. Не как честный динамит. А что-то грязное, неестественное, отдающее тем самым Compound V.

— Достаточно, — прошептал он.

Он не бросил ракету. Он не отшвырнул её в сторону. Он сжал ладони. Не в молитвенном жесте, а в жесте абсолютного контроля. И ракета... погасла. Электроника отключилась, взрывчатое вещество перестало быть взрывчатым, а топливо испарилось без следа. Это была демонстрация силы совершенно иного порядка. Сингам не просто игнорировал физику. Он приказывал реальности, и та подчинялась.

Железяка замер. Даже сквозь глухой шлем было видно, как его плечи опустились в неверии. Леди-Лазер перестала стрелять и в ужасе уставилась на Сингама.

Сингам разжал ладони, и безвредный теперь кусок металла и проводков упал к его ногам. Он поднял голову и посмотрел на Леди-Лазер. Его взгляд был страшнее любого её лазера. Взгляд праведного гнева.

— Передайте своему хозяину. Я иду. И в следующий раз я не буду так милосерден. А теперь — убирайтесь.

Он не кричал. Он сказал это тихо. Но каждое слово упало, как камень в воду, оставляя круги страха. Леди-Лазер, не дожидаясь повторения, схватила Железяку за шкирку (насколько это было возможно) и взмыла в воздух, уносясь в сторону Башни Vought. Доки снова погрузились в тишину, нарушаемую лишь плеском волн и отдалёнными стонами незадачливых бандитов.

Сингам подошёл к Глубине. Тот всё ещё был без сознания, но дышал. Сингам снова поднял его, взвалив на плечо. Сегодня было много уроков. Урок для бандитов. Урок для Vought. И урок для него самого. Враг не просто силён. Враг хитёр и не гнушается ничем. Они пытались убить свидетеля, чтобы замести следы. Значит, Глубина знает что-то важное. И он это расскажет.

Медленным, размеренным шагом, неся на плече бесчувственного супер-преступника, Сингам двинулся обратно в город. Солнце клонилось к закату. Его тень на стенах складов была длинной и чёткой. Тень человека, который не сломается. Тень Закона. И где-то в тёмном, спрятанном от всего мира убежище, Хоумлендер, наблюдая за провалом своей карательной группы через дрон, сжал кулак с такой силой, что адамантиевый подлокотник его кресла треснул. План А провалился. Оставался план Б. Самый грязный. Самый личный.

---

Продолжение следует...

Глава 5

Глава 5: Тень Шивапура, или Нож в сердце героя

Процессия возвращения Сингама в участок вошла в историю Нью-Йорка. Очевидцы, снимавшие происходящее на телефоны, позже рассказывали, что это было похоже на сцену из какого-то безумного эпоса. Впереди, чеканя шаг, шёл Сингам — его форма цвета хаки сияла в лучах заходящего солнца, фуражка была надвинута на глаза, а на лице застыло выражение абсолютного, непоколебимого спокойствия. На его плече, словно мешок с картошкой, висел бесчувственный Глубина, его некогда грозный костюм был порван и испачкан, а жабры жалко подрагивали.

За ними, на почтительном расстоянии, ковыляла разгромленная армия Глубины — те, кто мог идти. Те, кто не мог, остались ждать скорую в доках. Но те, кто шёл, двигались с видом побитых собак, опустив головы и не смея поднять глаз. Они не были арестованы в привычном смысле этого слова. Они были... перевоспитаны. И теперь сами, добровольно, шли сдаваться.

Перед входом в участок собралась огромная толпа. Журналисты, зеваки, фанаты, просто неравнодушные граждане. При виде Сингама толпа взорвалась. Крики «Singham! Singham!» заглушили даже вой полицейских сирен. Мартинес, стоя на крыльце, едва не плакал от гордости. Капитан, выглядывая из окна, думал о том, как быстро можно уволиться по состоянию здоровья.

Сингам остановился у входа, повернулся к толпе и к камерам. Он снял с плеча Глубину, всё ещё бессознательного, и поставил его на ноги, придерживая за шкирку, как котёнка.

— Жители Нью-Йорка! — прогремел его голос. — Я обещал вам правосудие. И я его приношу. Этот человек, злоупотреблявший своей силой и статусом, предстанет перед законом. И это только начало. Каждый, кто думает, что он выше закона, пусть запомнит этот день. Закон достанет всех!

Толпа взревела. Это была не просто поддержка. Это был катарсис. Люди, запуганные десятилетиями безнаказанности суперов, впервые увидели, что систему можно сломать. Что есть кто-то, кто не боится.

Глубину, наконец, привели в чувство и под конвоем Мартинеса и ещё двух новообращённых офицеров отправили в камеру предварительного заключения. Сингам, проигнорировав журналистов, прошёл внутрь участка. Он ждал главного. Допроса.

Допрос проходил в подвальном помещении участка, которое Сингам лично проинспектировал и приказал «привести в соответствие с нормами гуманности, но строгости». Никаких ржавых труб и крыс. Чистый стол, два стула, лампа. На столе — стакан воды и чашка крепкого чая для Сингама. Сам Сингам сидел напротив Глубины, который, кажется, уменьшился в размерах раза в два. Его самоуверенность испарилась, остался только мелкий, трясущийся от страха человек, чья связь с рыбами сейчас ограничивалась разве что запахом.

— Итак, Кевин Московиц, — начал Сингам, и звук его голоса заставил Глубину вздрогнуть. — Давай поговорим. Откровенно. Как мужчина с мужчиной. Как полицейский с преступником, у которого есть шанс на искупление.

— Я всё скажу! Всё! — затараторил Глубина, обливаясь потом. — Только не бейте! Это всё Эшли! Нет, это всё Хоумлендер! Нет, это всё моя мама! Она никогда меня не любила! Она хотела, чтобы я стал дантистом, а я стал супергероем, и она сказала...

— Стоп. — Сингам поднял ладонь. — Меня не интересует твоя мать. Меня интересует Хоумлендер. Ты — член «Семёрки». Ты знаешь его планы. Рассказывай.

Глубина сглотнул. Он боялся Хоумлендера до усрачки. Но Сингам был здесь, прямо перед ним, и он был реальнее и страшнее любого далёкого гнева. Он начал говорить, сбивчиво, глотая слова, плача и оправдываясь, но он говорил.

Он рассказал о том, что Хоумлендер после своего фиаско в Башне находится в бункере. Что он в ярости. Что он созвал всех лояльных ему суперов — не только «Семёрку», но и всяких отморозков из закрытых проектов Vought. Что он одержим идеей уничтожить Сингама не просто физически, а морально. Сломать его, растоптать, показать всему миру, что он, Хоумлендер, всё ещё бог.

— Он... он говорил про ваш участок. Он хочет его сжечь. Но это не главное. Главное — он хочет найти вашу семью. Ваших родных. В Индии. Он говорил что-то про «портал» и про «передать привет». Я не знаю деталей! Я правда не знаю! Я просто слышал!

В этот момент дверь в комнату допроса с грохотом распахнулась. Вошёл Мартинес, бледный как полотно. В его руке дрожал планшет.

— Сэр... — прошептал он. — Вам нужно это увидеть. Прямой эфир. Канал VNews.

Сингам взял планшет. На экране шёл репортаж. Журналистка с фальшиво-сочувствующим лицом стояла на фоне знакомого Сингаму до боли пейзажа. Храм Шивы. Базарная площадь. Вывески на хинди. Шивапур. Его родной Шивапур.

— «...повторяем для наших зрителей, — тараторила журналистка. — Невероятные кадры приходят из далёкой Индии. Всего час назад небольшой городок Шивапур стал объектом атаки. Неизвестный супер, предположительно, связанный с группировкой Баджирао Сингама, совершил нападение на мирных жителей. Очевидцы утверждают, что видели лазерные лучи и разрушения, характерные для... Хоумлендера. Власти пока не комментируют. Vought International выражает соболезнования и готовность помочь...»

На экране замелькали кадры: горящий рынок, кричащие люди, разрушенная стена храма. И над всем этим — фигура. Фигура в плаще, парящая в воздухе. Фигура, стреляющая лазерами из глаз.

Сингам застыл. Его лицо, всегда выражавшее абсолютную уверенность, превратилось в маску из льда. Это была подстава. Чудовищная, циничная подстава. Хоумлендер не мог быть в двух местах одновременно. Это явно был Солдатик или кто-то ещё, переодетый в его костюм, сгенерировавший лазеры с помощью технологий Vought. Или, что ещё хуже, Хоумлендер действительно нашёл способ открыть портал в его мир.

Но для всего мира это выглядело иначе. Для мира это был теракт Сингама против Хоумлендера, на который Хоумлендер «ответил» в Индии. Или наоборот: «безумный полицейский» привёл войну в свой родной город.

На планшете высветилось сообщение. От анонимного адресата. Текст: «Сингам, это только начало. Твой город заплатит за твою дерзость. А потом заплатишь ты. Х.»

В комнате повисла тишина. Глубина, увидев лицо Сингама, тихо заскулил и сполз под стол. Мартинес стоял, не зная, что делать. Капитан из своего угла смотрел на это с чувством мрачного удовлетворения — он знал, что добром это не кончится.

А потом Сингам заговорил. Его голос был тихим, но от него пошли трещины по штукатурке.

— Мартинес.

— Д-да, сэр?

— Подготовь самолёт. Я лечу в Индию. Немедленно.

— Но сэр... это же, наверное, ловушка. Хоумлендер хочет выманить вас из Нью-Йорка. Здесь начнётся хаос...

— Я знаю. — Сингам посмотрел на него. В его глазах была не ярость, а какая-то вселенская, ледяная скорбь. — Это ловушка. Но мой народ в опасности. Моя семья в опасности. И я не оставлю их. Даже ради всего этого города.

Он встал. Стул под ним треснул и развалился.

— Свяжись с Бутчером. — Это прозвучало как гром среди ясного неба. — Я знаю, что его люди следят за мной. Передай им... передай, что Сингам просит их присмотреть за городом. В долг. Я верну этот долг. С процентами.

Мартинес от удивления открыл рот, но спорить не посмел. Сингам, не оборачиваясь, вышел из комнаты допроса. Его шаги были тяжелы, как удары молота.

Через час он стоял на крыше участка. Внизу, на посадочной площадке, уже готовили вертолёт. Мартинес, рискуя получить выговор, связался с Эм-Эмом по зашифрованному каналу. И теперь весь штаб «Пацанов» гудел, обсуждая неслыханное предложение.

— Он что, серьёзно? — Бутчер мерил шагами комнату, как тигр в клетке. — Он просит нас присмотреть за его сраным участком? Мы что, няньки?

— Он просит присмотреть за городом, Билли, — поправил его Эм-Эм. — И ты сам понимаешь, что будет, если он улетит. Vought воспользуется этим. Хоумлендер устроит резню.

— Это его проблема! У нас своя война!

— Билли, — в голосе Хьюи прозвучало что-то новое. Твёрдость. — Он поймал Глубину. Он ударил Хоумлендера. Он единственный, кто заставил этих ублюдков бояться. Если мы ему не поможем, мы потеряем всё.

Бутчер замолчал. Он смотрел на экран, где транслировались кадры из Шивапура. Он видел горящие дома, плачущих детей. Видел ту же боль, которую сам испытывал каждый раз, когда думал о Бекке. И это решило дело.

— Ладно, — хрипло произнёс он. — Мы подстрахуем его. Но если этот йог не вернётся через двое суток, я лично сожгу его участок и скажу, что так и было. Готовьтесь. У нас будет жаркая ночка.

Сингам, стоя на крыше, не знал об этом разговоре. Он смотрел на восток, туда, где за горизонтом, за океаном, лежала его родина. Его сердце разрывалось. Он поклялся защищать этот город. Но его родной город, его Шивапур, сейчас горел. И он должен был выбирать. Он выбрал Шивапур. Потому что закон начинается с защиты тех, кого ты любишь. Иначе какой это закон?

Винт вертолёта начал вращаться, поднимая ветер. Сингам в последний раз обвёл взглядом Нью-Йорк, замерцавший вечерними огнями. Он обязательно вернётся. И когда он вернётся, он принесёт с собой не просто правосудие. Он принесёт возмездие. Такое, какого этот мир ещё не видел. А пока — вперёд, навстречу буре. Джей Хинд.

С этими мыслями Сингам прыгнул в вертолёт, который тут же взмыл в небо и взял курс на аэропорт, где его уже ждал частный самолёт, реквизированный у одного из подставных лиц Vought. Война перешла на глобальный уровень. И никто не знал, чем она закончится.

---

Продолжение следует...

Глава 6

Глава 6: Возвращение в Шивапур, или Пепел и обещание

Частный самолёт, реквизированный Сингамом у одной из подставных фирм Vought, летел над Атлантикой на скорости, значительно превышающей все разумные пределы. Пилот, молодой парень по имени Радж, вызвавшийся добровольцем после того, как увидел репортаж о разгроме Башни Vought, вцепился в штурвал побелевшими пальцами. Он никогда не летал так быстро. Он вообще не был уверен, что самолёт способен на такое. Но когда Сингам положил ему руку на плечо и сказал: «Сынок, скорость не нарушает закон, когда закон за штурвалом», самолёт, казалось, сам рванулся вперёд, словно поверив в эту нехитрую мантру.

В салоне Сингам сидел в кресле, выпрямившись как струна, и смотрел в иллюминатор. Внизу проносились континенты, океаны, горные хребты, но он ничего не видел. Перед его глазами стояли кадры из репортажа VNews: горящий храм Шивы, кричащие люди, фигура в плаще, изрыгающая лазеры. Он знал, что это подстава. Он знал, что Хоумлендер или его приспешники сделали это намеренно, чтобы выманить его из Нью-Йорка. Но знание не облегчало боль. Там, в Шивапуре, жили люди, которые знали его с детства. Его мать. Его старый друг Джайкант Шикри, ставший честным адвокатом. Мальчишки, которым он когда-то помогал запускать воздушных змеев, совсем как тому мальчику в Нью-Йорке.

Он закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Внутри него клокотала ярость такой силы, что он сам боялся её выпустить. Ярость — плохой советчик. Этому его учил отец. Ярость застилает глаза, и ты перестаёшь видеть невиновных. Но сейчас, в этом стальном гробу, несущем его через полмира, он позволил себе одну слабость. Он позволил себе пообещать. Не себе. Небу. Богам. Предкам. Всем, кто слушал.

— Я найду того, кто это сделал. И когда я найду его... я не просто арестую его. Я покажу ему, что значит гнев закона. Гнев закона, который он сам пробудил.

Радж вздрогнул в кабине пилота. Приборы на секунду сошли с ума, альтиметр показал, что они находятся на высоте стратосферы, хотя они летели ниже облаков. Затем всё успокоилось.

В это же время в Шивапуре царил ад.

Городок, обычно утопающий в зелени, пыли и криках уличных торговцев, был окутан дымом и отчаянием. Рынок, сердце города, выгорел дотла. Ряды с тканями, специями, сладостями — всё превратилось в пепел. Храм Шивы, древний, построенный ещё прадедами нынешних жителей, лишился одной из башен. Она рухнула, пробив крышу главного зала, и теперь монахи разбирали завалы, надеясь найти уцелевшие святыни.

Местный полицейский участок, маленький, всего на десять офицеров, был в осаде. Толпа жителей, напуганных, разгневанных, требовала ответов. Почему на нас напали? Что мы сделали? Где защита? Начальник участка, пожилой инспектор Гхош, старый друг и наставник Сингама, пытался успокоить людей, но его голос тонул в криках.

— Успокойтесь! — кричал он, срывая голос. — Мы связались с Дели! Армия уже в пути! Это был теракт! Мы найдём виновных!

— Какая армия?! — орал кто-то из толпы. — Это был супер! Вы не справитесь с супером! Где Сингам?! Он уехал в Америку и забыл нас! Он теперь защищает их, а нас бросают!

Гхош замер. Он знал Баджирао. Знал, что тот никогда не бросит свой народ. Но факт оставался фактом: Сингам был далеко. А город горел.

Внезапно толпа затихла. Не потому, что кто-то их успокоил. А потому, что все услышали звук. Давно забытый, но знакомый до мурашек. Звук джипа. Старого, армейского джипа «Махиндра», который с рёвом нёсся по главной улице, подпрыгивая на ухабах и поднимая клубы пыли. За рулём сидел человек в безупречной форме цвета хаки. Его фуражка сияла даже сквозь слой дорожной грязи. Его усы были подобны флагам победы. Баджирао Сингам вернулся в Шивапур.

Как он добрался так быстро, не знал никто. Самолёт приземлился в военном аэропорту за двести километров, но Сингам, видимо, преодолел это расстояние со скоростью, не предусмотренной ни одним транспортным средством. Джип он, судя по армейским номерам, реквизировал по дороге у какого-то генерала. И теперь он въезжал в родной город, и его лицо было подобно грозовой туче.

Джип остановился на площади перед участком. Сингам вышел, и толпа, секунду назад готовая разорвать полицию на части, замерла. Женщины начали причитать. Мужчины вытянулись. Инспектор Гхош, старый, уставший, заплаканный, сделал шаг навстречу. Сингам молча подошёл к нему и заключил в объятия. Крепкие, мужские. Толпа ахнула. Сингам не был склонен к публичным проявлениям чувств.

— Дядя, — тихо произнёс Сингам на хинди. — Прости, что опоздал.

— Ты приехал, — прошептал Гхош. — Ты приехал...

Сингам отпустил его, повернулся к толпе. Его голос, всегда громоподобный, сейчас был тих, но слышен каждому.

— Мои братья и сёстры. Мой народ. Я знаю, что вы чувствуете. Боль. Гнев. Страх. Я чувствую то же самое. Тот, кто это сделал, думал, что он нападёт на беззащитных и останется безнаказанным. Он думал, что я далеко. Он ошибался. Закон не знает расстояний. Закон не знает усталости. И Закон — здесь.

Он обвёл рукой разрушения.

— Клянусь вам. Я найду того, кто это сделал. Я приведу его сюда. И он ответит за каждую слезу, пролитую в этом городе. За каждую каплю крови. За каждый камень, выпавший из стен нашего храма. Это — моя земля. И я не отдам её на поругание.

Толпа взревела. Но это был не гневный рёв. Это был рёв надежды. Легенда возвращалась в свои права.

Первым делом Сингам направился к храму Шивы. Он прошёл мимо разрушенной башни, мимо оплавленных камней, на которых до сих пор оставались следы лазерного огня. Он коснулся рукой древней стены, закрыл глаза. Он как будто слушал камни. И камни рассказывали ему свою историю. Они помнили жар. Они помнили страх. Но они помнили и кое-что ещё. Запах. Запах, которого не было у Хоумлендера. Запах Compound V, но с примесью... старого одеколона и нацистской идеологии. Солдатик. Это был Солдатик.

— Солдатик... — прошептал Сингам, и его кулаки сжались. — Ты осмелился осквернить храм Шивы. Ты перешёл все границы.

Рядом с храмом стоял дом его матери. Старый, но крепкий, с внутренним двориком, где росло манговое дерево. Сингам вошёл, и его сердце сжалось. Во дворе, на стуле, сидела его мать — Амма. Маленькая, седая женщина с глазами, полными стали. Она не плакала. Она ждала. Увидев сына, она поднялась и медленно подошла. Сингам склонился, чтобы коснуться её ног, как положено по традиции. Но она подняла его за плечи и заглянула в глаза.

— Ты пришёл. Я знала, что ты придёшь. Я сказала им всем: «Мой сын — Сингам. Он прилетит быстрее ветра».

— Амма... Ты цела? Тебя не ранили?

— Они стреляли своим огнём в храм. Я была внутри. Я не пряталась. Я стояла перед лингамом и читала мантру. Их огонь обошёл меня стороной. Шива защитил меня. Но другие... другие пострадали. Рамеш, сын торговца. Маленькая Прия, дочь учителя. Они в больнице.

Сингам выпрямился. Теперь он знал имена. Имена жертв. Это делало его гнев ещё более личным.

— Я найду их, Амма. И накажу.

— Я знаю. Но будь осторожен. Этот враг... он не такой, как другие. Он не боится смерти. Он сам — воплощение смерти. Ты должен быть не просто сильным. Ты должен быть мудрым.

Сингам кивнул. Он провёл с матерью час, помог по хозяйству, расспросил соседей. Затем он отправился в больницу. Там он посетил каждого пострадавшего. Рамешу, парню, который получил ожоги лазером, он сказал: «Ты — герой. Ты вынес из огня свою сестру. Твоё имя будет вписано в историю Шивапура». Маленькой Прии, которая потеряла ногу, он пообещал: «Ты будешь танцевать. Я тебе обещаю. Я лично прослежу, чтобы Vought оплатил лучших врачей». Он не раздавал пустых обещаний. Он записывал каждое в свой блокнот. И каждая запись была векселем, который он собирался предъявить к оплате.

После этого он направился на пепелище рынка. Там, среди обугленных балок и остатков товаров, он начал собственное расследование. Инспектор Гхош и его люди, вооружённые лишь палками и допотопными винтовками, следовали за ним, как ученики за гуру.

— Здесь он приземлился, — произнёс Сингам, указывая на воронку в центре площади. — Видите, следы? Это не Хоумлендер. Он приземляется мягче. А этот продавил бетон, как мешок с цементом. Тяжёлый. Слишком уверенный.

— Но лазеры... — возразил Гхош.

— Технология. Я видел таких, как Железяка. Vought может дать лазеры кому угодно. Но стиль. Стиль не подделаешь. Посмотрите на траекторию разрушений. Он стрелял не хаотично. Он стрелял именно в те места, где могло быть больше всего людей. Это не запугивание. Это наслаждение. Это Солдатик. Он любит убивать.

В этот момент его телефон, тот самый, что реквизировал в участке, зазвонил. Номер был скрыт. Сингам ответил.

— Слушаю.

— Сингам! — Голос на том конце был хриплым, напряжённым. Бутчер. — Ты как там, у себя в Болливуде? Порядок навёл?

— Бутчер. Я занят. Говори быстро.

— Я тебе не мальчик на побегушках, йог. Но у меня для тебя новости. Мы засекли сигнал. Тот супер, которого ты вырубил, Глубина, раскололся. Он сдал нам схему. Хоумлендер действительно нашёл способ открывать порталы. Нестабильные, но достаточные, чтобы заслать команду в твою Индию. Солдатик там не один. С ним отряд зачистки. Пять рыл. Все — отморозки из закрытых проектов.

— Имена. Мне нужны имена.

— Записывай: Железяка, он же Дэниел Рот. Леди-Лазер, она же Сара Кейн. Шёпот — телепат и пси-террорист. Гравитрон — может управлять гравитацией. И главный у них — Солдатик. У них приказ: уничтожить всё, что ты любишь. Сровнять Шивапур с землёй. А потом заманить тебя в ловушку и убить. Это самоубийственная миссия, Сингам. Хоумлендеру плевать, выживут они или нет. Ему нужно сломать тебя.

— Спасибо за информацию, Бутчер. Это ценно.

— Эй, погоди. Ты что, собираешься драться с ними в одиночку? Там пятеро, и они не идиоты, как Глубина. Они обученные убийцы. Я могу... мы можем прислать подмогу. Киммико, Французик, они смогут...

— Нет, Бутчер. — Голос Сингама был мягок, но непреклонен. — Это мой город. Моя земля. Моя битва. Я должен пройти её сам. Иначе какой я защитник? Но я не забуду твоей помощи. Когда я вернусь, мы поговорим. Как союзники. А пока... берегите мой участок. И моего капитана. Он, кажется, допил последний виски.

— Чёртов псих, — пробормотал Бутчер, но в его голосе не было злобы. — Ладно. Не сдохни там.

Сингам повесил трубку и посмотрел на горизонт. Солнце садилось за холмы, окрашивая небо в цвета шафрана и крови. Пять суперов. Пять профессиональных убийц. И Солдатик, старый нацист, который, кажется, ждал этого момента с нетерпением.

Сингам сжал кулаки. Он знал, где они прячутся. Бутчер скинул координаты. Заброшенный форт на холме, в двадцати километрах от города. Форт, построенный ещё англичанами, а теперь превращённый в логово зла. Он пойдёт туда. Один. Как всегда. Потому что Закон не нуждается в армии. Закон — это он.

Он повернулся к Гхошу.

— Инспектор. Эвакуируйте людей из восточных кварталов. Ближе к центру. Будет шумно.

— Баджи... ты уверен? Их пятеро. Может, вызвать армию?

— Армия будет эвакуировать людей. Это их задача. Моя задача — наказать виновных. Не мешайте мне, дядя. И молитесь. Не за меня. За них.

С этими словами Сингам сел в свой джип и рванул с места, поднимая столб пыли. Солнце окончательно скрылось за горизонтом. Над Шивапуром взошла луна — огромная, красная, словно предвестник великой битвы. Где-то вдалеке, в заброшенном форте, Солдатик смотрел на экран, транслирующий картинку с дрона, и улыбался своей холодной, жестокой улыбкой.

— Он едет, — произнёс Солдатик, обращаясь к своим подручным. — Прямо в нашу ловушку. Какая предсказуемость. Приготовьтесь. Сегодня мы покажем этому индусу, что бывает с теми, кто бросает вызов высшей расе.

Суперы вокруг него зашевелились, проверяя оружие и способности. Они не боялись. Они были машинами для убийств. Но они не знали одного. Они не знали, что в джипе, который мчался к ним сквозь ночь, сидит не просто полицейский. Там сидит сама справедливость. А справедливость, как известно, неумолима. И беспощадна.

---

Продолжение следует...

Глава 7

Глава 7: Прибытие

Ночь над Шивапуром была неестественно тихой. Даже цикады, обычно наполнявшие окрестные холмы своим стрекотом, замолкли, словно чувствуя приближение бури. Дорога к заброшенному форту вилась серпантином между скал, уходя всё выше в горы. В свете фар старого джипа «Махиндра» мелькали стволы баньянов, похожие на скрюченные пальцы, и древние, позеленевшие от времени статуи божеств, молчаливо взирающие на мир.

За рулём сидел Баджирао Сингам. Он не включал музыку, не слушал рацию. Он вёл машину в абсолютной тишине, и его лицо было подобно граниту. Праведный гнев, который клокотал в нём весь день, не исчез — он кристаллизовался, превратившись в нечто более холодное и опасное. В абсолютную решимость. В челюсти, которая сомкнётся на горле врага и не разожмётся, пока не свершится правосудие.

В двадцати километрах отсюда, в форте Бхангарх — древней крепости, о которой местные жители слагали страшные легенды, — его ждали. Пятеро. Пятеро элитных убийц Vought, вооружённых самыми смертоносными способностями, которые можно купить за деньги корпорации. И во главе их — Солдатик, живое воплощение всего, что Сингам ненавидел: высокомерия, жестокости и безнаказанности.

Сингам знал, что это ловушка. Он знал, что форт, скорее всего, напичкан минами, датчиками и сюрпризами. Он знал, что враг изучил его тактику. Знал, что Солдатик подготовил что-то особенное, что-то такое, что, по его мнению, сможет пробить даже его защиту. И ему было всё равно. Потому что когда Закон идёт на войну, он не прячется. Он входит через парадную дверь. Даже если этой дверью служат крепостные ворота, за которыми ждёт смерть.

Форт Бхангарх вырос перед ним внезапно — огромная, чёрная на фоне звёздного неба каменная громада, увенчанная зубчатыми стенами и полуразрушенными башнями. Единственная дорога вела к массивным железным воротам, которые, как ни странно, были распахнуты настежь. Приглашение. Вызов. Солдатик хотел, чтобы он вошёл. Солдатик хотел драмы. Что ж, он её получит. Но не такую, какую ждёт.

Сингам остановил джип в сотне метров от ворот. Он вышел, поправил фуражку, одёрнул китель. Достал из кобуры свой табельный револьвер — старый, воронёный, с рукоятью, истёртой до блеска. Проверил барабан. Шесть патронов. Против пятерых суперов. Он усмехнулся. Один патрон даже лишний. Затем он положил револьвер обратно в кобуру и застегнул её. Сегодня он не будет стрелять. Сегодня он будет говорить. Языком, который понимают все. Языком силы.

Он сделал шаг вперёд. И в этот момент мир изменился. Законы физики, которые всегда почтительно расступались перед ним, на этот раз просто рухнули на колени. Потому что Сингам больше не сдерживался. Он дал волю той силе, которую обычно держал в узде. Силе Болливуда. Чистой, абсурдной, эпичной. И ночь над Шивапуром стала свидетелем того, чего не видел никто и никогда.

Вокруг Сингама начал подниматься ветер. Не простой ветер — ветер из другого мира. Он пах жасмином, порохом, сандалом и патриотизмом. Он нёс с собой ритм — невидимые барабаны забили где-то на грани слышимости, задавая темп. Каждый шаг Сингама сопровождался ударом, и земля под его ногами начала вибрировать. Мелкие камни на дороге заплясали, подпрыгивая в такт. Пыль закручивалась в спирали, образуя за его спиной нечто похожее на нимб, подсвеченный лунным светом.

Он шёл медленно. Не потому, что не мог быстрее. А потому, что Закон не суетится. Закон приближается неумолимо, и от этого приближения у преступников должна стынуть кровь в жилах. И она стыла.

На стенах форта, скрытые в тенях, засели снайперы из местных наёмников Vought. Они видели цель. Они получили приказ стрелять, как только он окажется в зоне поражения. И вот — он в зоне. Они нажали на спусковые крючки. Пять винтовок выплюнули смерть. Пять пуль калибра .50, способных пробить броню вертолёта, понеслись к цели.

Сингам не остановился. Он даже не посмотрел в их сторону. Он просто поднял левую руку, не прерывая шага, и сделал жест — такой, каким отгоняют надоедливую муху. Пять пуль в полёте смялись, сплющились и упали на землю, как перезрелые ягоды. Снайперы не поверили своим глазам. Они выстрелили снова. И снова. Шквал огня обрушился на одинокую фигуру, идущую по дороге. Сингам продолжал идти, и пули теперь просто... огибали его. Они меняли траекторию, оставляя в воздухе светящиеся следы, словно метеоритный дождь, который обтекает невидимый щит. Это было красиво. Это было ужасающе. Один из снайперов выронил винтовку и начал читать молитву.

На башне, над воротами, стоял Железяка. Его многоствольные пушки, те самые, что разнесли доки в Нью-Йорке, были нацелены прямо на дорогу. Его механический мозг, усиленный имплантами, просчитывал траектории, скорость, поправку на ветер. Он видел, что пули не берут цель. Поэтому он выбрал другое оружие. Ракеты. Две ракеты «земля-земля» вылетели из его плечевых установок и устремились к Сингаму, оставляя за собой огненные хвосты.

Сингам не замедлил шага. Он поднял правую руку, вытянул два пальца — указательный и средний, — и перерезал ими воздух перед собой. Две ракеты, не долетев до него десяти метров, развалились на четыре идеально ровные половинки. Они рухнули по бокам от дороги и взорвались, подняв фонтаны земли и пламени, но не задев его ни единым осколком. Железяка, если бы у него было лицо, сейчас выражал бы крайнюю степень недоумения.

Сингам подошёл к воротам. Перед ним, преграждая путь, стояли Гравитрон и Леди-Лазер. Гравитрон — огромный, квадратный мужчина, похожий на ходячий сейф. Он вытянул вперёд руки, и воздух вокруг Сингама загустел. Сила тяжести увеличилась в десять, в двадцать, в сто раз. Асфальт под ногами Сингама пошёл трещинами и начал проседать. Любой нормальный человек превратился бы в кровавую лепёшку. Сингам даже не согнулся. Он поднял ногу, сделал шаг. Другой. Третий. Каждый шаг был как удар молота по наковальне, и земля содрогалась. Гравитрон напрягся, вены на его лбу вздулись. Он увеличил гравитацию до предела. Бесполезно. Сингам шёл вперёд, словно не замечая его усилий. Закон нельзя придавить к земле.

Леди-Лазер атаковала сверху. Её лучи, способные резать сталь, ударили в грудь Сингаму. На этот раз он не стал блокировать их ладонью. Он просто выпятил грудь вперёд, как будто принимая награду, и лазеры, ударившись о его китель, отразились обратно в небо, рассыпавшись веером алых искр. Форма на нём даже не обгорела. Она сияла, словно только что выглаженная. Леди-Лазер вскрикнула от неожиданности и отпрянула.

Тогда вперёд выступил Шёпот. Он не атаковал физически. Он вторгся в разум. Грязный, липкий телепатический удар, призванный вызвать самые глубинные страхи. Перед глазами Сингама встали видения: горящий Шивапур, плачущая мать, разрушенный храм, Хоумлендер, держащий в руках его значок. Шёпот хихикнул в его голове: «Ты ничтожен. Ты опоздал. Твоя мать умрёт. Твой город сгорит. Ты не сможешь...»

Сингам на мгновение закрыл глаза. Шёпот обрадовался, думая, что сломил его. Но когда Сингам открыл глаза снова, в них горел такой огонь, что Шёпот физически отшатнулся, хотя стоял в двадцати метрах, спрятанный за колонной.

— Ты думаешь, что мои страхи — моя слабость? — произнёс Сингам, и его голос прозвучал не снаружи, а прямо в голове у Шёпота, сметая его собственный голос, как ураган сметает шёпот ветра. — Мои страхи — это моя броня. Потому что я смотрю им в лицо каждый день. И я побеждаю их. А ты... ты просто шум.

Шёпот закричал. Его собственный телепатический удар отразился обратно, усиленный в стократ. Он схватился за голову, из его носа и ушей хлынула кровь, и он рухнул на колени, потеряв сознание. Один готов.

Сингам прошёл сквозь арку ворот во внутренний двор форта. Здесь его ждал Солдатик. Он стоял в центре двора, скрестив руки на груди. Его костюм был безупречен. Его улыбка — холодна и высокомерна. Но в глазах, где-то в глубине, металось сомнение. Он только что видел, как его элитный отряд был нейтрализован одним лишь... прибытием.

— Эффектно, — процедил Солдатик. — Очень эффектно. Болливуд, мать его. Сколько спецэффектов. Думаешь, это впечатляет? Я видел настоящую войну, Сингам. Я убивал людей ещё до того, как твой папаша слез с дерева.

Сингам остановился в десяти метрах от него. Ветер, который кружил вокруг него всю дорогу, стих. Барабаны замолкли. Остались только двое. Закон и Беззаконие. Сингам и Солдатик.

— Ты пришёл в мой дом, Солдатик. Ты осквернил мой храм. Ты ранил мой народ. Ты угрожал моей матери. За это есть только одна цена.

— И какая же? — усмехнулся Солдатик. — Арест? Лекция? Пощёчина? Я не твой Глубина, йог. Я — Бен. Солдатик. Я неуязвим. Твой слэп меня не возьмёт. А вот мой кулак, — он поднял сжатый кулак, — возьмёт всё, что у тебя есть. Я буду бить тебя, пока ты не сломаешься. А потом я спущусь в твой город и закончу то, что начал.

Сингам ничего не ответил. Он просто начал расстёгивать кобуру. Солдатик напрягся, ожидая, что тот выхватит револьвер. Но Сингам отстегнул кобуру вместе с поясом и аккуратно положил её на камень у стены. Затем он снял фуражку. Положил сверху.

— Ты не понял, Солдатик. Это не арест. Это не лекция. И даже не пощёчина. — Он поднял глаза, и воздух вокруг него начал плавиться от жара его гнева. — Это — наказание. Ты хотел увидеть мою силу? Без сдерживающих факторов? Без правил? Ты её увидишь. Я даю тебе шанс. Ударь первым. Потому что когда ударю я... ты уже не встанешь.

Солдатик зарычал. Он не привык к такому. Он сам всегда был самым страшным. Он сорвался с места со скоростью звука, преодолев разделявшее их расстояние за тысячную долю секунды. Его кулак, способный пробить гору, обрушился на лицо Сингама.

И встретил пустоту. Сингам сделал шаг в сторону. Не уклонение. Просто шаг. Но такой быстрый и такой точный, что Солдатик пролетел мимо, как разъярённый бык. Его кулак врезался в каменную стену форта, пробив в ней дыру размером с автомобиль. Он обернулся, и в его глазах впервые мелькнуло что-то похожее на неуверенность. Сингам стоял на прежнем месте. Как будто ничего не произошло.

— Я же сказал. Бей первым. Я жду.

И Солдатик начал бой.

Он обрушил на Сингама всю свою вековую ярость. Удары, каждый из которых мог бы убить взвод солдат, сыпались градом. Он использовал свою суперскорость, чтобы атаковать со всех сторон одновременно. Он рвал камни из стен и швырял их, как снаряды. Двор форта превратился в зону боевых действий. Но Сингам... Сингам танцевал. Он не блокировал удары — он просто не позволял им коснуться себя. Он двигался в ритме, который слышал только он. Солдатик бил слева — Сингам был уже справа. Солдатик бил сверху — Сингам был снизу, подсекая его опорную ногу лёгким движением, от которого гигант пошатнулся. Это был не бой. Это был урок. Урок смирения.

— СТОЙ НА МЕСТЕ! — взревел Солдатик, брызжа слюной. Он больше не был хладнокровным убийцей. Он был разъярённым берсерком, теряющим контроль. Он выхватил из-за пояса свой щит — тот самый, из вибраниума или его аналога, — и метнул его, как диск, целясь Сингаму в шею.

И вот тут Сингам остановился. Впервые за весь бой он перестал двигаться. Он поднял левую руку и поймал щит. Прямо в воздухе. Край щита, острый как бритва, замер в миллиметре от его ладони. Сингам сжал пальцы. Вибраниум, или что это было, застонал. По щиту пошли трещины. Солдатик отступил на шаг. В его глазах, впервые за многие десятилетия, появился страх. Настоящий, животный страх.

Сингам сдавил щит двумя руками. И сломал его. Пополам. Две половинки символа американского фашизма упали к его ногам, жалко звякнув. Сингам поднял глаза на Солдатика. И тот увидел в них свою смерть. Не физическую — моральную. Полное, абсолютное уничтожение всего, во что он верил.

— Я думал, что ты — воин. Ты — всего лишь хулиган с суперсилой. Ты не знаешь дисциплины. Ты не знаешь чести. Ты — пустышка. А теперь... урок окончен.

Сингам сделал шаг вперёд. Теперь он атаковал. И это было подобно извержению вулкана. Первый удар — апперкот в корпус, согнувший Солдатика пополам. Второй — коленом в лицо, разбивший его идеальный нос. Третий — основанием ладони в грудь, от которого супер-нацист пролетел через весь двор и врезался в алтарь древнего храма, находившегося внутри форта, разнеся его в щепки. Солдатик попытался подняться. Он ещё не был сломлен. Он вытер кровь с лица и достал своё последнее оружие. Радиационныц излучатель из груди Тот самый, которым он жег Шивапур.

— Я УБЬЮ ТЕБЯ! — заорал он и выпустил импульс

Импульс ударил Сингама в грудь. Сингам не остановился. Он шёл сквозь луч, и луч рассекался о его форму, разлетаясь искрами, не причиняя вреда. Сингам подошёл вплотную. Он взял шлем Солдатика, сжал её в своей ладони, и она превратилась в бесполезный кусок металла. Затем Сингам схватил Солдатика за грудки, поднял над головой и швырнул на землю. И наконец — наконец! — он нанёс тот самый удар. Свой фирменный, коронный, тот, что ждал своего часа с самого первого дня в этом мире.

Сингхамовский слэп.

Но не такой, как раньше. Это был не просто шлепок. Это был концентрированный гнев всего Шивапура. Боль каждой матери, плач каждого ребёнка, молитва каждого монаха. Ладонь Сингама, казалось, засветилась изнутри, когда она описала идеальную дугу и встретилась со щекой Солдатика.

Звук был такой, будто раскололся колокол. Ударная волна разнесла оставшиеся стены форта. Вспышка осветила небо на десятки километров вокруг. Солдатика оторвало от земли и унесло в ночь, через холмы, через джунгли. Он пролетел двадцать километров и рухнул на главной площади Шивапура, прямо у ног инспектора Гхоша и толпы жителей, которые ждали исхода битвы. Он был без сознания. Его форма была порвана, лицо опухло, а на щеке красовался чёткий, идеально очерченный след ладони. След Правосудия.

Сингам остался в разрушенном форте один. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Он только что в одиночку победил пятерых суперов. Он отомстил за свой город. Но он не чувствовал радости. Только усталость. И решимость. Это была лишь первая битва. Война ещё далека от завершения. Он подошёл к стене, поднял свою фуражку и револьвер. Надел. Застегнул. Затем вышел из разрушенных ворот, сел в свой джип и медленно поехал обратно в Шивапур. Восстановление. Судебный процесс. Возвращение в Нью-Йорк. Дел было много. Но эту ночь он запомнит навсегда. Ночь, когда Закон показал, что у него длинные руки. И очень, очень тяжёлая ладонь.

---

Продолжение следует...

Глава 8

Глава 8: Суд народа, или Правосудие по-шивапурски

Рассвет над Шивапуром был окрашен в цвета шафрана и золота. Солнце поднималось из-за холмов, разгоняя ночную мглу, и его первые лучи коснулись главной площади города — той самой площади, где всего несколько часов назад произошло событие, которое местные жители уже начали передавать из уст в уста как легенду. Легенду о том, как их Баджирао в одиночку сокрушил армию демонов и сбросил их предводителя к ногам народа.

Солдатик всё ещё лежал там, куда его швырнула невидимая рука правосудия. Его тело, облачённое в остатки некогда величественного костюма, распласталось на каменных плитах площади. Он был жив — Сингам рассчитал удар с ювелирной точностью, чтобы наказать, но не убить, — но находился в глубоком беспамятстве. Его лицо, обычно выражавшее презрение ко всему живому, сейчас было жалким: распухшая щека с идеальным отпечатком ладони, разбитый нос, запёкшаяся кровь на губе. Вокруг него, на почтительном расстоянии, собралась толпа. Сотни людей — торговцы, монахи, крестьяне из окрестных деревень, учителя, врачи, дети. Они стояли молча. Они смотрели на поверженного тирана, который ещё вчера сеял смерть и ужас на их улицах.

Инспектор Гхош стоял в первом ряду, сжимая в руках винтовку — старую, винтажную «Ли-Энфилд», которая вряд ли могла причинить вред суперу, но сейчас была символом. Символом того, что закон, даже самый слабый и устаревший, всё ещё стоит на страже. Он не знал, что делать дальше. В его практике не было протокола для ареста супер-нациста, упавшего с неба.

И тогда послышался звук мотора. Старый джип «Махиндра», покрытый пылью и царапинами после ночной гонки, медленно въехал на площадь. Толпа расступилась, освобождая дорогу. Джип остановился. Из него вышел Баджирао Сингам. Он был таким же, как всегда: форма выглажена, фуражка идеально сидит, усы — как флаги победы. Но те, кто знал его хорошо, заметили лёгкую тень усталости в глазах. Тень, которая исчезла, как только он увидел свой народ, ждущий его.

Он подошёл к Солдатику, лежащему на земле. Остановился. Посмотрел на него сверху вниз. Затем поднял взгляд на толпу.

— Жители Шивапура, — произнёс он, и его голос разнёсся над площадью, подхваченный утренним ветром. — Этот человек — тот, кто принёс огонь в ваш дом. Он думал, что он бог. Он думал, что он выше закона. Он ошибался. Закон — это не здание. Не форма. Не свод правил в пыльной книге. Закон — это вы. Ваша воля. Ваша вера в справедливость. И поэтому я спрашиваю вас сейчас: что нам делать с этим преступником?

Толпа загудела. Такого не было никогда. Чтобы полицейский, наделённый всей полнотой власти, спрашивал у народа, как поступить? Это было неслыханно. Но Сингам стоял и ждал. Он действительно хотел услышать их голос.

Вперёд вышел старый монах из храма Шивы. Его одежды были в саже, руки дрожали, но голос был твёрд.

— Баджирао, сын наш. Этот человек осквернил храм. Он стрелял в лингам Шивы. По нашим законам, осквернитель святыни должен быть казнён. Так гласят древние тексты.

По толпе прошёл ропот. Кто-то одобрительно закивал. Кто-то, наоборот, отвёл глаза. Затем вперёд протиснулась женщина. Сингам узнал её — это была мать маленькой Прии, девочки, потерявшей ногу во время атаки. Женщина была в простом сари, её глаза были красны от слёз, но она говорила чётко:

— Нет. Смерть — это слишком легко для него. Он должен жить. Жить и видеть, как мы восстанавливаем наш город. Жить и знать, что он проиграл. Я хочу, чтобы он сидел в тюрьме и каждый день смотрел на фотографию моей дочери, которая учится ходить заново. Пусть это будет его наказанием.

Снова ропот. Теперь уже смешанный. Кто-то поддерживал мать, кто-то — монаха. Вперёд вышел Рамеш, тот самый парень, который вынес свою сестру из огня. Его руки были забинтованы, но держался он прямо.

— Я не хочу мести, — сказал он тихо, но его услышали все. — Я хочу, чтобы правда вышла наружу. Чтобы все в мире узнали, что сделал этот человек. И его хозяева. Пусть над ним будет суд. Открытый, честный. Пусть весь мир увидит, что даже суперов можно судить.

Сингам слушал каждого. Его лицо было бесстрастно, но в душе он отмечал каждое слово. Это была демократия в чистом виде. Суд народа. Панчаят — древний институт сельского правосудия, который он помнил с детства. И он принял решение.

— Я услышал вас, — сказал он. — Смерть — это не правосудие. Это месть. А Закон — это не месть. Закон — это порядок. Поэтому мы сделаем так. Мы устроим суд. Здесь, на этой площади. Сегодня. Пусть каждый, у кого есть что сказать, скажет. А потом... мы отправим его в Дели. Там его будут судить по законам Индии за преступления против человечности, терроризм и осквернение святынь. И весь мир увидит: никому не позволено безнаказанно проливать кровь на нашей земле.

Толпа взревела. Это был крик не ярости, а одобрения. Люди хлопали, женщины улюлюкали, мужчины салютовали. Инспектор Гхош вытер слезу. Старый монах, подумав, кивнул — он признал мудрость такого решения. Мать Прии заплакала, но это были слёзы облегчения.

Солдатик в это время начал приходить в себя. Его веки дрогнули. Он застонал. Попытался пошевелиться и обнаружил, что его руки и ноги связаны толстыми цепями — теми самыми, которыми обычно крепили грузы на рынке. Он дёрнулся, но его сила, казалось, покинула его. Может быть, дело было в травме. Может быть — в особой атмосфере этого места. Но цепи держали.

— Что... что это? — прохрипел он, оглядывая толпу мутным взглядом. — Где я? Что вы со мной сделали, уроды?

Сингам подошёл и присел рядом с ним на корточки. Его взгляд был спокоен, но в глубине зрачков плясало пламя.

— Ты — в Шивапуре, Солдатик. В городе, который ты пытался сжечь. И сейчас эти люди будут тебя судить. Не я. Они. Потому что правосудие — это не моё личное дело. Это дело народа.

Солдатик расхохотался. Это был смех безумца, загнанного в угол, но всё ещё пытающегося сохранить лицо.

— Суд? Меня? Да вы кто такие? Кучка грязных... Вы не имеете права! Я — Солдатик! Я — член «Семёрки»! Vought вытащит меня отсюда через час! И тогда я лично...

— Vought далеко, — оборвал его Сингам. — И даже если бы они были здесь, это ничего бы не изменило. Ты на индийской земле. А на нашей земле действует наш закон.

Он встал и кивнул Гхошу. Тот дал команду, и несколько крепких мужчин подняли Солдатика, усадили его на грубо сколоченную скамью перед храмом. Импровизированная скамья подсудимых. Солдатик пытался вырываться, но его мышцы не слушались. Он был сломлен — физически и морально.

Начался суд. Это было нечто среднее между деревенским сходом, заседанием Верховного суда и театральной постановкой. Сингам взял на себя роль обвинителя, но он не давил. Он вызывал свидетелей. Первым выступил монах. Он подробно описал, как Солдатик вошёл в храм, как он смеялся, стреляя по статуям, как кричал что-то про «высшую расу». Затем вышла мать Прии. Она принесла с собой фотографию дочери — до атаки, танцующей в национальном костюме. Она показала её толпе, показала Солдатику. Тот отвернулся. Затем Рамеш показал свои ожоги. Затем старый часовщик рассказал, как Солдатик разнёс его лавку, которая кормила три поколения его семьи.

Солдатик сидел молча. Он не каялся. Он смотрел на всё это с маской презрения, но маска дала трещину. Он не привык быть в положении обвиняемого. Он привык быть карающей дланью. А тут — эти люди, которых он считал ничтожествами, смотрели на него не со страхом, а с осуждением. И это выбивало его из колеи сильнее любых ударов.

В полдень Сингам взял слово для финальной речи. Он вышел в центр площади, и толпа затихла.

— Мы выслушали всех. Мы увидели боль. Мы увидели слёзы. Мы увидели мужество. Этот человек, — он указал на Солдатика, — называет себя героем. Но герой защищает. Герой жертвует собой. А он — убийца. Трус, прячущийся за силой, дарованной ему корпорацией. Он — позор для всех, кто носит форму, даже такую.

— Но мы не будем уподобляться ему. Мы не будем убивать. Мы не будем пытать. Мы поступим так, как велит закон. Он будет передан федеральным властям. Его будут судить в Дели. И я лично прослежу, чтобы приговор был справедливым. Но есть ещё одно наказание, которое он понесёт прямо сейчас.

Сингам подошёл к Солдатику. Тот поднял голову и посмотрел на него с вызовом, смешанным со страхом.

— Ты будешь смотреть, — сказал Сингам. — Ты будешь смотреть, как мы восстанавливаем наш город. Ты увидишь, что твоя ненависть не сломала нас. Ты увидишь, как мы сильны не суперсилой, а духом. А потом ты отправишься в камеру, где проведёшь остаток своих дней. И каждый день ты будешь вспоминать этот суд. И знать, что ты — ничто.

Он повернулся к Гхошу. Тот уже держал в руках старый фотоаппарат.

— Сделай снимок, инспектор. Этот снимок облетит весь мир. Пусть все знают: Правосудие существует.

Гхош нажал на кнопку. Вспышка. Кадр: Баджирао Сингам стоит, положив руку на плечо связанного Солдатика. За ними — разрушенный храм и толпа жителей. Этот снимок действительно облетит весь мир. Через час его опубликуют все крупнейшие агентства. Аналитики Vought придут в ужас. Хоумлендер, увидев его, разнесёт ещё одну стену в своём бункере. Бутчер, увидев его, хмыкнет: «А йог-то не промах». Но это всё будет потом.

А сейчас Сингам помог организовать разбор завалов. Он лично взял лопату и начал расчищать площадь. Жители, вдохновлённые его примером, присоединились. К вечеру площадь была чиста. Храм, хоть и повреждённый, был открыт. Монахи зажгли лампады. Мать Прии молилась о выздоровлении дочери. Солдатика под конвоем отправили в окружную тюрьму — старую, построенную ещё британцами, но надёжную. Там, в камере, он наконец остался один. И тишина, давившая на него, была страшнее любого крика.

Ночью Сингам стоял на крыльце дома своей матери. Амма вынесла ему чай — с имбирём, кардамоном и материнской любовью. Он пил маленькими глотками, глядя на звёзды. Завтра ему нужно было возвращаться в Нью-Йорк. Он знал, что там, за океаном, назревает буря. Бутчер держит оборону, но его сил надолго не хватит. Хоумлендер жаждет реванша. А Vought, несомненно, попытается провернуть какую-нибудь новую грязную операцию. Но сегодня он был дома. Сегодня он видел, как его народ, его земля, его корни дали ему сил. Он был готов. Закон вернётся. И горе тому, кто встанет у него на пути.

---

Продолжение следует...

Глава 9

Глава 9: Вакуум власти, или Танцы на пепелище

Пока Баджирао Сингам вершил правосудие в Шивапуре, Нью-Йорк стремительно погружался в хаос. Отсутствие Сингама, этого странного, нелепого, но чертовски эффективного стража порядка, ощущалось так же остро, как отсутствие кислорода в задымлённой комнате. Vought, поначалу затаившийся после унизительного разгрома в Башне, быстро понял, что главный источник их головной боли временно отсутствует. И они начали действовать.

Эшли Барретт, президент Vought International, находилась в своём кабинете на 99-м этаже. Она нервно мерила шагами пространство перед панорамным окном, из которого открывался вид на город, медленно погружающийся в вечерние сумерки. Её лицо, обычно скрытое за маской корпоративного спокойствия, сейчас было искажено гримасой, средним арифметическим между паникой и злобой. В руке она сжимала стакан с виски, который уже не помогал.

Напротив неё, развалившись в кресле, сидел Хоумлендер. Он не парил, не сверкал глазами, не угрожал. Он был пугающе спокоен. Его поза была расслабленной, но в этом расслаблении чувствовалась сжатая пружина, готовая распрямиться в любой момент и разорвать всё вокруг. Он смотрел на Эшли, как кот смотрит на мышь, — с ленивым, почти гастрономическим интересом. Рядом с ним стояла Леди-Лазер — единственная из отправленного в Индию отряда, кто сумел избежать позора и вернуться (Железяку и остальных взяли в плен, Шёпот всё ещё лежал в коме, а о судьбе Солдатика и Гравитрона было известно из унизительного снимка, который уже украшал первые полосы).

— Эшли, — произнёс Хоумлендер голосом, от которого стёкла в кабинете едва заметно завибрировали. — Я недоволен. Солдатик — идиот и неудачник, но он был моим идиотом. А теперь он — посмешище. Наша лучшая ударная группа разгромлена каким-то индусом в пижаме. Как ты это объяснишь?

— Это... это временные трудности, — залепетала Эшли. — Солдатик действовал по своему плану. Мы его не санкционировали. Но пока Сингама нет в городе, у нас есть окно возможностей! Мы можем вернуть контроль. Я уже запустила протокол «Чистый горизонт». Наши люди на улицах. Полиция, которая осталась лояльной нам, саботирует приказы из участка Сингама. К утру мы вернём себе инициативу!

— Мне плевать на инициативу, Эшли. Мне нужен Сингам. Мёртвый. Или, что ещё лучше, сломленный и униженный, ползающий у моих ног. Я хочу, чтобы весь мир увидел, как я вырву его сердце. И я хочу, чтобы это произошло здесь. В Нью-Йорке. На моей территории.

Он встал. Кресло под ним жалобно скрипнуло. Он подошёл к окну.

— Солдатик провалился, потому что он — тупая машина для убийств. Сингам силён не физикой. Он силён своей... верой. Своей идиотской, неуместной, пафосной верой в закон. Поэтому мы ударим по его вере. Мы покажем ему, что его закон здесь — ничто. Мы превратим город, который он пытался защитить, в ад. Такой ад, что когда он вернётся, он увидит только пепел. И тогда он сломается. А потом я его убью. Медленно.

Эшли сглотнула. Она не привыкла к таким речам даже от Хоумлендера. Что-то изменилось. Раньше он был просто психопатом, жаждущим обожания. Теперь это было нечто иное. Холодная, расчётливая, лютая ненависть. Сингам задел его за живое. Задел то, чего Хоумлендер сам в себе не подозревал: его чувство всемогущества. И теперь он был готов на всё, чтобы восстановить своё подорванное эго.

В подвальном помещении, которое команда «Пацанов» гордо именовала «штаб-квартирой», атмосфера была ненамного спокойнее. Билли Бутчер сидел на своём продавленном диване, положив ноги на ящик с амуницией, и пересматривал на ноутбуке запись «суда Шивапура». Он смотрел, как Солдатика, этого векового нацистского ублюдка, сажают на скамью подсудимых перед толпой крестьян. Видел кадры с горящим храмом и раненой девочкой. Слышал речь Сингама. И, вопреки всему своему цинизму, чувствовал что-то похожее на... удовлетворение? Нет. Скорее, уважение. Чёртово, неожиданное, неудобное уважение к этому ряженому копу из параллельной вселенной.

— А он не промах, — пробормотал Бутчер, делая глоток виски из фляжки. — Реально устроил суд. Не замочил, не покалечил. Посадил. Я бы так не смог.

— Потому что ты — не он, Билли, — отозвался Эм-Эм, сидя за столом и разбирая сводки. — Ты привык решать проблемы через край. А он... он играет по-другому. И знаешь, это работает. Я мониторю полицейскую волну. Половина участков в городе просто встала. Копы, которых Сингам «воспитал», реально пытаются работать. Другая половина, те, что крышует Vought, пытаются саботировать, но боятся.

— Пусть боятся, — хмыкнул Бутчер. — Страх — это хорошо. Но ненадолго. Vought уже начал свою игру. Я слышал, их юристы готовят ордер на арест Сингама за «международный терроризм». Они хотят объявить его врагом государства. А пока его нет, на улицы выпускают своих ручных суперов. Грабёж, рэкет, запугивание. Они хотят показать, что без Сингама город — их собственность.

— И что мы будем делать? — спросил Хьюи, нервно постукивая пальцами по столу. — Мы обещали Сингаму присмотреть за участком. Но мы не можем разорваться на весь город!

— Не ссы, Хьюи, — Бутчер мрачно усмехнулся. — Мы не будем присматривать за городом. Мы устроим им весёлую ночку. Эм-Эм, что там с картой? Где самые горячие точки?

Эм-Эм развернул на столе карту города, усеянную красными точками.

— Вот здесь, в Бронксе, банда Глубины, которая уцелела, пытается вернуть контроль. Без Глубины они — просто отморозки с битами, но их много. Здесь, в Квинсе, видели какого-то нового супера из «Семёрки». Кажется, Огненный Вихрь — тот, что вечно на вторых ролях. Он поджигает машины и требует дань с бизнесов. А здесь, в центре, прямо напротив Башни Vought, их юристы устроили митинг. Агитируют за «возвращение порядка» — то есть, за военное положение и отстранение гражданской полиции в пользу частной армии Vought.

— Значит, так, — Бутчер встал, хрустнув суставами. — Киммико, Французик — вы на Бронкс. Разберитесь с рыбьими прихвостнями. Да пожестче. Пусть знают, что даже без Сингама у города есть защитники. Хьюи, Эм-Эм — вы на Квинс. Этого Огненного нужно нейтрализовать. Не убивать, если сможете — Сингаму это не понравится. Но вырубить основательно. А я...

— А ты? — напрягся Эм-Эм.

— А я пойду на митинг. Послушаю, что они там говорят. И, возможно, задам пару вопросов. Очень громких.

Митинг на площади перед Башней Vought был в самом разгаре. Огромная сцена, установленная прямо на том месте, где ещё недавно Сингам ловил ракету. Флаги Vought, огромные экраны, транслирующие лозунги: «ВЕРНИТЕ ПОРЯДОК!», «СИНГАМ — УГРОЗА МИРУ!», «СУПЕРЫ — НАША ЗАЩИТА!». На сцене стоял Эшли Барретт, облачённая в строгий брючный костюм. Рядом с ней — несколько юристов и пара второстепенных суперов в ярких костюмах, выполняющих роль массовки. Толпа перед сценой собралась неоднородная. Были реальные сторонники Vought, подкупленные или запуганные. Были просто зеваки, пришедшие на бесплатное шоу. И было много журналистов, жаждущих сенсации.

— …И поэтому я обращаюсь к вам, жители Нью-Йорка! — вещала Эшли в микрофон, её голос звенел от напряжения. — Этот самозванец, Баджирао Сингам, не имеет никаких законных полномочий! Он — иностранный агент, преступник, объявленный в международный розыск! Его действия привели к дестабилизации обстановки, жертвам и хаосу! Только Vought, только наши герои могут вернуть городу стабильность! Мы требуем от властей немедленно ввести чрезвычайное положение и передать полномочия по охране правопорядка нашим...

Договорить она не успела. Из динамиков внезапно раздался истошный вой, заставивший толпу присесть и закрыть уши. Затем вой прекратился, и над площадью разнёсся хриплый, с отчетливым кокни-акцентом голос, усиленный не хуже, чем у Эшли:

— Дамы и господа! Простите, что прерываю этот балаган. Меня зовут Билли Бутчер. И у меня есть пара слов к этой милой леди на сцене. А точнее, к её боссу.

Толпа зашумела. Все начали озираться. Эшли побледнела. Она знала, кто такой Бутчер. Камеры заметались, пытаясь найти источник звука.

— Эшли, солнышко, — продолжал Бутчер, сидя где-то в фургоне неподалёку с ручным микрофоном и взломанным передатчиком. — Ты говоришь о стабильности. Но давай-ка покажем твоим зрителям, что такое стабильность по-войтовски.

Огромные экраны на сцене, которые только что транслировали лозунги Vought, внезапно погасли, а затем на них появилось видео. Видео, которое Французик смонтировал из утёкших архивов. Кадры из лабораторий, где испытывали Compound V на младенцах. Запись с камер наблюдения, где Хоумлендер лазерами рассекает толпу протестующих. Кадры «несчастных случаев», замолчанных Vought: люди с выжженными глазами, разрушенные дома, семьи, плачущие над телами. И интервью. Интервью той самой матери из Шивапура, которая показывала свою дочь. Эм-Эм связался с инспектором Гхошем и получил запись её показаний на суде. Женщина говорила на хинди, но субтитры шли на английском.

Эшли замерла на сцене, открыв рот, как рыба. Юристы засуетились. Суперы из массовки не знали, что делать. Толпа начала роптать уже по-настоящему. Кто-то крикнул: «Это правда?!» Другой подхватил: «Позор!» Третий запустил в сцену пустой банкой из-под газировки. Четвёртый — камнем.

— Ты хочешь порядка, Эшли? — голос Бутчера стал жёстче. — Вот тебе порядок. Это — правда. Страшная, кровавая, мерзкая правда о твоей корпорации. И пока Сингам воюет за нас в Индии, я буду здесь. И буду показывать эту правду каждый день. Потому что Закон — это не только кулак. Закон — это ещё и правда. И её у вас, суки, больше нет.

Экран погас. Бутчер отключился. На площади воцарился хаос. Митинг, так старательно организованный, разваливался на глазах. Люди расходились, обсуждая увиденное. Журналисты бросились к юристам Vought, забрасывая их вопросами. Эшли сбежала со сцены под прикрытием охраны, кипя от ярости и унижения. Камеры снимали её позорное отступление.

Вечером того же дня в штабе «Пацанов» царило мрачное удовлетворение. Киммико и Французик вернулись из Бронкса, помятые, но довольные. Банда Глубины была рассеяна, их главарь арестован (уже местными копами, которые решили, что лучше сотрудничать с командой Сингама, чем попасть под его горячую руку). Хьюи и Эм-Эм нейтрализовали Огненного Вихря, использовав старый добрый огнетушитель и электрошокер. Супера упаковали и отправили в 21-й участок, где Мартинес лично оформил его в камеру, чувствуя себя героем.

— Ну что, неплохая работа, — сказал Бутчер, разливая виски по грязным стаканам. — Мы показали, что можем кусаться даже без нашего болливудского дружка. Vought сегодня получил по зубам.

— Это ненадолго, — предостерёг Эм-Эм. — Хоумлендер в ярости. Он просто так не отступит. Мы только разозлили его сильнее.

— Знаю, — кивнул Бутчер. — Но у нас есть одно преимущество. Сингам возвращается завтра утром. И когда он вернётся... О, я бы дорого заплатил, чтобы увидеть лицо Хоумлендера. Потому что наш индийский ураган узнает, что тут творилось в его отсутствие. И тогда начнётся настоящий ад. Так что давайте отдыхать, парни. Завтра будет жаркий день.

Где-то вдали, над Атлантикой, уже летел самолёт. В его салоне сидел Сингам, просматривая на планшете новости о том, что произошло в Нью-Йорке за время его отсутствия. Митинг, разоблачение, атаки суперов. Его лицо оставалось бесстрастным, но пальцы, сжимавшие планшет, слегка побелели. Он знал, что его возвращение будет не мирным. Но он был к этому готов. Закон возвращается. И Закон будет говорить громко.

---

Продолжение следует...

Глава 10

Глава 10: Пришествие

Самолёт, несущий Баджирао Сингама обратно в Нью-Йорк, начал снижение над Атлантикой ранним утром. Солнце, едва показавшееся из-за горизонта, заливало водную гладь расплавленным золотом. Для обычного пассажира это был бы просто красивый рассвет. Для Сингама это было знамение. Цвет шафрана — цвет его родины, цвет рассвета, цвет самого правосудия — расстилался перед ним, указывая путь.

Пилот Радж, который за эти дни превратился из простого лётчика в преданного последователя, обернулся к салону.

— Сэр, мы входим в воздушное пространство США. Диспетчеры запрашивают подтверждение... И ещё, сэр, — его голос дрогнул, — нас пытаются перехватить. Два истребителя F-35. Они требуют, чтобы мы изменили курс на военную базу. Говорят, у них ордер на ваш арест.

Сингам медленно поднялся с кресла. За время полёта он не спал ни минуты, но его глаза были ясны, как у человека, проведшего ночь в глубокой медитации. Он подошёл к кабине и выглянул в лобовое стекло. Действительно, два хищных силуэта, сверкая на солнце, заходили на сопровождение. Их радиопередатчики транслировали одно и то же сообщение, повторяющееся как заезженная пластинка:

— «Борт семь-дельта-один, вы нарушили воздушное пространство Соединённых Штатов. Немедленно следуйте за нами на базу Эндрюс. В случае неподчинения будет открыт огонь. Повторяю: в случае неподчинения будет открыт огонь. Это приказ министерства обороны, санкционированный лично президентом по запросу Vought International...»

— Vought, — произнёс Сингам, и в его голосе было столько льда, что стёкла кабины, казалось, заиндевели. — Они добрались даже до ваших военных. Это плохо. Для военных.

Он взял микрофон рации. Радж с ужасом смотрел, как его пассажир собирается говорить с истребителями, вооружёнными ракетами «воздух-воздух».

— Пилоты американских ВВС, — заговорил Сингам, его акцент стал заметнее, но голос звучал с той особой, резонирующей частотой, которую не мог заглушить никакой треск эфира. — Я — Баджирао Сингам. Полиция. Я возвращаюсь в свой участок для продолжения службы. Ваш ордер на арест — незаконен. Он подписан коррумпированными чиновниками, купленными преступной корпорацией. Я не признаю его.

В эфире повисла пауза. Затем снова тот же голос, но теперь с нотками неуверенности:

— Борт семь-дельта-один... Это не просьба. Это приказ. Если вы не подчинитесь, мы будем вынуждены...

— Вы будете вынуждены что? — перебил Сингам. — Стрелять в безоружный гражданский самолёт? В полицейского, который возвращается после защиты своего народа? Вы давали присягу, пилоты. Кому? Народу или Vought? Вспомните свои клятвы. И пропустите меня. Потому что если вы откроете огонь... — он сделал паузу, и в эфире что-то щёлкнуло, словно само пространство напряглось, — ...я буду вынужден защищаться. А я не хочу причинять вред тем, кто просто запутался.

Пилоты F-35 переглянулись в своих кабинах. Они видели запись из Башни Vought. Они видели, как этот человек голыми руками ломал ракеты. И они, как любые разумные люди, не горели желанием проверять, что будет, если он применит ту же технику к их истребителям.

— Борт семь-дельта-один... вас понял. — Голос пилота дрогнул. — Следуйте своим курсом. Мы... мы доложим о технической неисправности. Удачи, сэр.

Истребители отвернули в сторону и исчезли в утренней дымке. Радж выдохнул с такой силой, что чуть не порвал ремни безопасности. Сингам положил микрофон на место и вернулся в кресло.

— Садись в аэропорту Кеннеди, Радж. Как планировали.

— Сэр... а если там нас будет ждать целая армия?

— Значит, мы проведём смотр войск.

Самолёт зашёл на посадку. И когда шасси коснулись взлётной полосы, Сингам уже знал: его возвращение не будет тихим. Потому что его ждали. Не только враги. Его ждал город.

Аэропорт Кеннеди был оцеплен. Два десятка полицейских машин, фургоны SWAT, броневики и даже пара вертолётов, кружащих в небе. Все подразделения, лояльные Vought, стянулись сюда, получив приказ: «Задержать опасного международного преступника любой ценой». Командовал операцией лично капитан 21-го участка, который после отъезда Сингама немедленно вернулся к своим старым привычкам и заключил сделку с Эшли Барретт: он сдаёт Сингама, а Vought закрывает глаза на его прошлые грехи и даёт повышение.

Капитан стоял за бронированным щитом, с мегафоном в руках, и нервно потирал вспотевшую лысину. Рядом с ним суетились офицеры, проверяя оружие. Атмосфера была наэлектризована до предела. И когда дверь самолёта открылась, и на трап вышел Сингам, воцарилась мёртвая тишина.

Он спускался медленно. Ступенька за ступенькой. Каждый его шаг был подобен удару невидимого барабана. На нём была всё та же форма цвета хаки, всё та же фуражка, сияющая глянцем, всё те же усы, гордо топорщащиеся навстречу опасности. За ним, стараясь держаться как можно незаметнее, семенил Радж с небольшой дорожной сумкой.

Капитан поднёс мегафон к губам:

— Баджирао Сингам! Вы арестованы! Именем Соединённых Штатов и лично президента! Сдайте оружие и ложитесь на землю лицом вниз! В случае сопротивления будет открыт огонь на поражение!

Сингам остановился у подножия трапа. Он обвёл взглядом армию, выставленную против него. Двадцать машин. Пятьдесят стволов. Два вертолёта. Один капитан-предатель. Он улыбнулся. Это была улыбка человека, который смотрит на детей, играющих в солдатиков.

— Капитан, — произнёс он, и его голос, не усиленный никакой техникой, был слышен каждому на лётном поле. — Я оставил вас командовать участком. Я надеялся, что вы усвоили урок. Но вы снова здесь. С оружием в руках. Против своего же начальника. Это очень... недисциплинированно.

— Заткнись! — взвизгнул капитан, брызжа слюной. — Ты не начальник! Ты никто! Ты преступник! Огонь!

И они открыли огонь. Все разом. Винтовки, дробовики, снайперские комплексы. Шквал свинца обрушился на одинокую фигуру. Радж упал на колени за спиной Сингама, закрывая голову руками. Но Сингам стоял. Он поднял левую руку, выставив раскрытую ладонь вперёд, и пули, все до единой, замерли в воздухе, образовав стену из сплющенного металла. Они висели, вращаясь в лучах утреннего солнца, словно рой застывших пчёл.

Офицеры прекратили стрельбу. Кто-то выронил оружие. Кто-то начал молиться. Сингам сжал пальцы в кулак, и стена из пуль с грохотом осыпалась на бетон, образовав перед ним идеально ровный бордюр из свинца.

— Вы закончили? — спросил он. — Тогда урок. Урок номер один для всех, кто забыл.

Он исчез. Не было никакого перехода. Вот он стоял — вот его нет. А в следующую секунду он возник в самой гуще полицейских. И началось. Это не было избиением. Это был танец. Танец абсолютного превосходства. Он двигался между машинами, и каждый его жест был точен, как удар скальпеля. Он не ломал костей. Он ломал технику. Удар ладонью по капоту — и двигатель глохнет. Щелчок пальцами по стволу — и винтовка разваливается на части. Лёгкий толчок в плечо офицера — и тот отлетает на десять метров, приземляясь в мусорный контейнер.

Через минуту всё было кончено. Двадцать машин превратились в груду металлолома. Пятьдесят офицеров лежали на бетоне, оглушённые, обезоруженные, но живые и даже без серьёзных травм. Вертолёты, видя происходящее, предпочли ретироваться. Капитан стоял в центре этого разгрома, в окружении поверженных подчинённых, и его мегафон валялся у ног. Сингам подошёл к нему.

— Вы отстранены от должности, капитан. За превышение полномочий, сотрудничество с преступной организацией и попытку ареста старшего по званию. Мартинес временно займёт ваш пост.

— Мартинес? — прохрипел капитан. — Он же стажёр!

— Он — честный человек. Этого достаточно. А теперь извините, мне нужно в участок. Там, я слышал, накопилось много работы.

Сингам повернулся к нему спиной и пошёл к выходу с лётного поля. За ним, всё ещё дрожа, последовал Радж. За ним, поднимаясь с земли и отряхиваясь, потянулись некоторые офицеры, которые уже начинали сомневаться в правильности своего выбора. Легенда возвращалась в город. И город это чувствовал.

Но настоящее шоу началось, когда Сингам въехал в Манхэттен. Пока он разбирался с полицией в аэропорту, весть о его возвращении разнеслась по всему Нью-Йорку со скоростью лесного пожара. Мартинес, получив сообщение от Раджа, не стал сидеть сложа руки. Он взял на себя командование остатками лояльного состава и организовал... эскорт. Почётный эскорт. Не из протокола — из уважения. Из веры.

И вот, когда старенький джип «Махиндра», который Сингам конфисковал у какого-то генерала в Индии и каким-то чудом уместил в багажном отсеке самолёта, выехал на улицы Бронкса, его встретили. Впереди, расчищая дорогу, ехали два полицейских мотоцикла. За ними — патрульная машина с мигалками. Ещё две — сзади. Это были те самые копы, которых Сингам «воспитал» в свой первый день. Они больше не хотели быть продажными. Они хотели служить.

Но самое удивительное было не это. Удивительными были люди. Жители Нью-Йорка вышли на улицы. Тысячи людей стояли вдоль дороги, по которой ехал Сингам. Они махали руками. Они кричали его имя. Они держали самодельные плакаты: «SINGHAM — НАШ ГЕРОЙ», «ЗАКОН ВЕРНУЛСЯ», «VOUGHT, БОЙСЯ!». Кто-то бросал под колёса джипа цветы — розы, лилии, просто полевые букеты. Кто-то запускал в небо фейерверки, рискуя получить штраф. Кто-то просто стоял и плакал, потому что впервые за долгое время почувствовал, что справедливость возможна.

Сингам ехал медленно. Он не махал в ответ, не позировал для камер. Он смотрел вперёд, но его глаза потеплели. Эти люди не были его народом по крови. Но они стали его народом по духу. Они поверили в него. И он не имел права их подвести.

Когда кортеж подъехал к 21-му участку, Сингам увидел то, что заставило даже его на мгновение остановиться. Крыльцо участка было украшено гирляндами из бархатцев — точно такими, какие вешают на праздники в Индии. Это явно постарались местные индийские общины. На ступенях стоял Мартинес, вытянувшись по струнке и сияя так, будто получил Нобелевскую премию. Рядом с ним стояли Эм-Эм и Хьюи, выглядевшие немного смущёнными, но довольными. А в дверях, прислонившись к косяку, стоял Билли Бутчер с неизменной фляжкой в руке.

Сингам вышел из джипа. Толпа взревела. Мартинес отдал честь.

— С возвращением, сэр! За время вашего отсутствия участок функционировал в штатном режиме! Задержано четырнадцать нарушителей, предотвращено три ограбления, нейтрализован один супер-поджигатель. Личный состав ждёт дальнейших указаний!

Сингам подошёл к нему и положил руку на плечо.

— Ты хорошо поработал, Мартинес. Очень хорошо. Я горжусь тобой.

Мартинес покраснел и, кажется, стал на несколько дюймов выше. Сингам перевёл взгляд на Бутчера. Тот отсалютовал фляжкой.

— Ну что, йог, как там в Индии? Солдатика на кол посадили?

— Посадили в тюрьму. Суд состоится через месяц. Но это лишь один бой. Война продолжается.

— Это точно. Пока ты там наводил порядок, наш общий друг Хоумлендер совсем с катушек слетел. Он жаждет твоей крови. И он что-то задумал. Что-то большое.

— Пусть задумывает. Закон готов. А теперь прошу меня извинить, у меня много работы.

Он повернулся к толпе, которая всё ещё не расходилась, и его голос разнёсся над улицей:

— Жители Нью-Йорка! Я вернулся. И я остаюсь. Никто — ни Vought, ни Хоумлендер, ни сама смерть — не заставит меня покинуть этот город. Мы вместе начали эту борьбу. И вместе мы её закончим. Победой закона. Победой справедливости. Джей Хинд! И да благословит Бог Америку!

Толпа взорвалась. Такого рёва одобрения этот старый, обшарпанный участок не слышал никогда за всю свою историю. И где-то там, наверху, в своём бункере, Хоумлендер смотрел прямую трансляцию. Его лицо было спокойно. Слишком спокойно. Он ждал этого момента. Он знал, что Сингам вернётся. И теперь, когда враг был на его территории, он мог начать свой генеральный план. План, который должен был уничтожить не просто Сингама. План, который должен был уничтожить саму идею закона. Финальная битва приближалась. И оба противника были к ней готовы.

---

Продолжение следует...

Глава 11

Глава 11: Последний рубеж

Три дня. Три долгих, напряжённых, звенящих от ожидания дня минуло с момента триумфального возвращения Сингама в Нью-Йорк. Три дня город жил в странном, лихорадочном ритме. Днём на улицах царил порядок, какого эти кварталы не видели со времён, вероятно, голландских поселенцев. Патрули, состоящие из новообращённых копов и добровольцев из числа гражданских, дежурили на каждом углу. Преступность, та, что помельче, затаилась в норах, как тараканы при свете. Крупная рыба, связанная с Vought, тоже притихла, но это была тишина не капитуляции, а затишья перед бурей.

Ночью же город становился другим. Ночь принадлежала страху. Страху, который методично, словно хирург скальпелем, насаждал Хоумлендер. Он не нападал в открытую. Он действовал тоньше, чем раньше. Его голос, усиленный неизвестной технологией, транслировался по всем частотам ровно в полночь. Он не угрожал. Он обещал. Обещал «очищение». Обещал «новый рассвет». Обещал, что «предатели, посмевшие пойти против своих защитников, ответят за всё». И каждое его слово падало на город, как слой ядовитого пепла.

Сингам за эти три дня не спал почти совсем. Он превратил свой кабинет в оперативный штаб. Карта города на стене пестрела пометками: места возможных атак, маршруты патрулей, координаты убежищ. Мартинес, осунувшийся, но всё ещё полный решимости, стал его правой рукой, координируя действия участка. Связь с командой Бутчера, налаженная через Эм-Эма, работала как часы. Бывшие враги стали, если не друзьями, то надёжными союзниками перед лицом общего апокалипсиса.

На третий день, на закате, когда солнце снова окрасило Башню Vought в зловещий багровый цвет, на город опустилась особая тишина. Не та, что бывает ночью. Тишина абсолютная. Птицы замолкли. Сирены стихли. Даже ветер, казалось, задержал дыхание. И в этой тишине раздался голос. Усиленный в тысячу раз, транслируемый с каждого экрана, из каждого динамика, из каждого телефона в городе.

— Жители Нью-Йорка. Добрый вечер.

Хоумлендер. Он стоял на вершине Башни Vought, и его фигура, подсвеченная прожекторами, была видна всему городу. На нём не было его обычного костюма. Только чёрный, обтягивающий комбинезон без эмблем. Никаких флагов, никаких звёзд. Только он и его ярость. Его лицо было спокойным, но глаза горели тем самым, хорошо знакомым алым огнём.

— Последние недели были... тревожными. Среди вас появился чужак. Самозванец. Он носит чужую форму и говорит о каком-то законе. Он посеял смуту в ваших умах. Он заставил вас усомниться в ваших героях. В ваших защитниках. Во мне. Это печально. Но это можно исправить. Сегодня я даю вам шанс. Один-единственный. Принесите мне голову Баджирао Сингама. К полуночи. И я прощу этот город. Если же нет...

Он сделал паузу, и его губы растянулись в улыбке, от которой кровь стыла в жилах.

— Если же нет, я сотру этот город с лица земли. Квартал за кварталом. Улицу за улицей. Я начну с ваших домов и закончу вашими детьми. У вас есть три часа.

Трансляция оборвалась. Город взорвался. Крики, плач, сирены. Началась паника. Толпы людей бросились прочь, пытаясь покинуть Манхэттен, но мосты и тоннели оказались перекрыты — не полицией, а силовыми полями, установленными Vought. Город превратился в западню. В клетку, где гладиатор поставил ультиматум: или смерть одного, или смерть всех.

В участке царила гробовая тишина. Все смотрели на Сингама. Он стоял у окна, глядя на Башню, на этот чёрный обелиск, ставший алтарём безумия. Затем он повернулся. Его лицо было спокойно. Решимость, которая всегда была его броней, сейчас сияла в нём, как пламя.

— Мартинес. Свяжись с Бутчером. Скажи, что план «Эвакуация» отменяется. Мы не можем вывести людей. Значит, мы пойдём в атаку.

— Сэр... — голос Мартинеса дрожал. — Вы же не собираетесь... сдаваться ему?

— Нет. Я собираюсь принять бой. Это то, чего он хочет? Он хочет драки? Он её получит. Но на моих условиях. Я пойду к Башне. Один. А вы... вы будете защищать людей. Если я не вернусь...

— Сэр, не говорите так!

— Если я не вернусь, Мартинес, — Сингам положил руку ему на плечо, и впервые в его голосе прозвучала теплота, — знай, что ты был лучшим офицером, которого я видел в этом городе. Продолжай служить. Продолжай защищать. Закон — это не я. Закон — это ты. И все, кто верит.

Он развернулся и вышел из участка. На крыльце его уже ждали. Команда Бутчера в полном составе. Сам Бутчер, мрачный как туча, сжимал в руке флакон с V-24. Киммико проверяла кастеты. Французик бормотал молитвы на французском. Хьюи и Эм-Эм стояли плечом к плечу. И даже Глубина, выпущенный под честное слово, жался в сторонке с базукой, явно не понимая, как он здесь оказался.

— Йог, ты реально собрался идти туда один? — Бутчер шагнул вперёд. — Это самоубийство. Он разорвёт тебя. А потом разорвёт город.

— Я знаю, на что иду, Бутчер. Это мой долг.

— К чёрту твой долг! Мы идём с тобой. Вместе. Мы — Пацаны. Мы сражаемся с суперами. Это наше дело. Ты можешь быть Законом, но мы — Наказание. И сегодня Закон и Наказание пойдут рука об руку.

Сингам посмотрел на него. Долгий, пристальный взгляд. Взгляд, в котором читалось уважение. Затем он кивнул.

— Хорошо. Идём вместе. Но слушаться моих приказов. Это не просьба.

— Ладно, чёрт с тобой. Командуй.

Процессия, которая двинулась к Башне Vought, была странной и величественной одновременно. Впереди шёл Сингам. Его шаги были размеренны, как ход метронома. Рядом с ним — Бутчер, чьи глаза горели тем же лихорадочным огнём, что и у его врага. За ними — вся команда: Эм-Эм с дробовиком, Хьюи с электрошокером, Киммико, Французик, Глубина. А за ними — толпа. Сотни, тысячи жителей Нью-Йорка, которые, увидев, что их герой не сдаётся, решили идти за ним. Они не были вооружены. У них были плакаты, цветы и вера. И эта вера была сильнее любого оружия.

У входа в Башню их ждали. Все оставшиеся суперы Vought, лояльные Хоумлендеру. Леди-Лазер, восстановившая силы. Электрошок, всё ещё помятый после прошлой встречи. Железяка с новыми, ещё более мощными пушками. Шёпот, мрачный и сосредоточенный. И десятки других, чьих имён никто не знал — пушечное мясо, которое Хоумлендер бросил на убой, чтобы задержать неизбежное. Живой щит.

— Стоять, — скомандовал Сингам. — Это моя битва. Вы ждите здесь. Если я не справлюсь... тогда вступайте.

— Сингам! — крикнул Хьюи. — Мы...

Но Сингам уже шёл вперёд. Навстречу армии суперов. Бутчер скрипнул зубами, но остановил остальных.

— Ждём. Он знает, что делает. Наверное.

Армия Vought атаковала. Лазеры, молнии, ракеты, телепатические удары — всё это обрушилось на одинокую фигуру, идущую к дверям Башни. Сингам не остановился ни на секунду. Он прошёл сквозь этот ад, как нож сквозь масло. Леди-Лазер была выведена из строя одним точным ударом в солнечное сплетение. Электрошок, попытавшийся ударить его током, был отправлен в полёт через всю площадь. Железяка, выпустивший все свои ракеты разом, с ужасом наблюдал, как Сингам ловит каждую из них, сминает в шар и отправляет обратно — не в него, а в небо, где они взрываются праздничным фейерверком. Шёпот, попытавшийся проникнуть в его разум, закричал и рухнул без сознания — его собственная тьма, отражённая сиянием души Сингама, сожгла его изнутри.

Через пять минут всё было кончено. Площадь перед Башней была усеяна телами поверженных суперов. Сингам, даже не запыхавшись, подошёл к дверям. Они были заперты. Он выбил их одним ударом ноги. И вошёл в логово зверя.

Хоумлендер ждал его в главном зале. Том самом, где когда-то состоялась их первая встреча. Только теперь зал был пуст. Никакой мебели, никаких украшений. Только бетонные стены и он. Он парил в воздухе, скрестив руки на груди. Его глаза горели алым. Вокруг него воздух плавился от жара его ярости.

— Ты пришёл, — произнёс он. — Я знал, что ты придёшь. Ты такой предсказуемый, Сингам. Герой. Мученик. Ты готов умереть за этот жалкий муравейник?

Сингам встал в центре зала. Он посмотрел на Хоумлендера не снизу вверх, а как на равного. Как на преступника, которого пришло время судить.

— Я пришёл не умирать, Хоумлендер. Я пришёл, чтобы остановить тебя. В последний раз. Сдайся. Признай свою вину. Предстань перед судом. Это твой единственный шанс на искупление.

— Искупление? — Хоумлендер расхохотался. Это был смех безумца, эхом разносящийся по пустому залу. — Мне не нужно искупление! Я — бог! А боги не каются перед скотом! Ты отнял у меня Солдатика. Ты унизил меня перед всем миром. Но сегодня я верну всё. Я убью тебя. Медленно. А потом я вылечу наружу и сожгу твой участок. Твоих друзей. Твою мать в её жалком городишке. Я уничтожу всё, что ты любишь. И когда от твоей памяти останется только пепел, я воссоздам этот мир по своему образу. И никто не посмеет мне перечить!

Он атаковал. Со всей своей чудовищной, нечеловеческой скоростью и силой. Его удар, способный пробить континентальную плиту, обрушился на Сингама. Но Сингам блокировал его. Блок получился таким мощным, что ударная волна выбила все стёкла в башне и обрушила крышу. Бетонные перекрытия рухнули вниз, но двое бойцов, сцепившихся в смертельной схватке, даже не заметили этого. Они провалились сквозь этажи, круша сталь и камень, и вылетели на верхнюю смотровую площадку. Оттуда — в небо.

Они дрались в воздухе над городом. Хоумлендер использовал всю свою мощь: лазеры, скорость, физическую силу. Он наносил удары, каждый из которых мог бы сравнять с землёй Эмпайр-стейт-билдинг. Сингам принимал их. Он блокировал, уклонялся, перенаправлял энергию. Его форма дымилась, но он не сдавался. Он отвечал. Его удары были подобны грому. Каждый раз, когда его кулак встречался с телом Хоумлендера, в небе раздавался раскат, и супер-тиран отлетал назад. Впервые в своей жизни Хоумлендер чувствовал не просто сопротивление. Он чувствовал, что проигрывает.

— ПОЧЕМУ?! — взревел он, когда очередной слэп Сингама отправил его в штопор, и он едва не врезался в статую Свободы. — ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ЛОМАЕШЬСЯ?! ТЫ — ЧЕЛОВЕК! ТЫ — НИЧТО!

Сингам догнал его в воздухе. Схватил за горло и швырнул обратно, на руины Башни Vought. Хоумлендер рухнул на бетонную плиту, пробив её своим телом. Он лежал, тяжело дыша, его костюм был разорван, лицо — в крови. Сингам приземлился рядом. Он возвышался над поверженным врагом, и его глаза, всегда горевшие праведным гневом, сейчас светились скорбью.

— Ты спрашиваешь, почему я не ломаюсь, — произнёс он тихо, но его голос был слышен сквозь вой ветра и грохот разрушающегося здания. — Потому что я — не один. Ты дерёшься со мной, но за мной стоит закон. За мной стоит правда. За мной стоят все те, кого ты унижал, калечил, убивал. Их души дают мне силы. Ты — бог одиночества. А я — голос народа. И народ нельзя сломать.

Хоумлендер смотрел на него снизу вверх. В его глазах, всегда полных высокомерия и жестокости, сейчас было что-то новое. Страх. Животный, липкий, всепоглощающий страх. Страх перед неизбежным. Перед Законом, который оказался сильнее его.

— Убей меня, — прохрипел он. — Ну же. Чего ты ждёшь? Докажи, что ты такой же, как я. Убей меня и стань героем.

Сингам наклонился. Он взял Хоумлендера за грудки и поднял над землёй. Их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга.

— Нет, — сказал Сингам. — Я не такой, как ты. Я не убийца. Я — полицейский. И мой долг — не убивать преступников, а передавать их в руки правосудия. Ты будешь жить, Хоумлендер. Ты будешь сидеть в камере до конца своих дней. И каждый день ты будешь видеть через решётку мир, который ты пытался поработить. Мир, который больше не боится тебя. Мир, который живёт по закону. Это и будет твоим наказанием. Жить, зная, что ты — ничто.

Хоумлендер закричал. Это был крик не боли, а чистого, незамутнённого отчаяния. Крик существа, чья картина мира только что рассыпалась в прах. Он попытался в последний раз активировать лазеры, но Сингам просто положил ладонь ему на лоб, и энергия погасла, не успев вырваться. Сингам развернулся и понёс его вниз, к подножию башни.

Там, на площади, уже собралась огромная толпа. Люди, которые шли за ним. Команда Бутчера. Полиция. Журналисты. Весь мир смотрел прямую трансляцию с дронов. И когда Сингам вышел из руин Башни, неся на плече бесчувственное тело Хоумлендера, над площадью воцарилась тишина. А затем — взрыв. Взрыв ликования. Такого крика радости, облегчения, слёз счастья этот город не знал никогда.

Сингам положил Хоумлендера на землю перед Мартинесом.

— Офицер Мартинес. Арестуйте этого человека. За многократные убийства, терроризм, попытку геноцида и сопротивление закону. Поместите его в камеру особого содержания. До суда.

Мартинес, с трясущимися руками, защёлкнул наручники на запястьях Хоумлендера. Тот был без сознания. Его лицо, даже в отключке, было искажено гримасой неверия. Бутчер подошёл и пнул его ногой.

— Вот так, сука. Закон и порядок. Мать его.

Сингам повернулся к толпе. Он поднял руку, и крики стихли. Все ждали, что он скажет. Речь. Победную речь. И он сказал. Но это была не та речь, которой ждали.

— Люди Нью-Йорка. Сегодня мы победили. Но эта победа — не моя. Она ваша. Вы поверили в закон. Вы встали на его защиту. Вы показали, что справедливость — не пустой звук. Помните этот день. Помните, что никакая сила, никакие деньги, никакие суперспособности не могут сломать народ, который верит в правду. Берегите эту веру. Храните её. И передайте детям. Потому что закон — это не я. Закон — это вы. Все вы. И пока вы верите, Закон будет жить. Джей Хинд.

Он снял фуражку и поклонился. Толпа взревела. И над Нью-Йорком, над разрушенной Башней Vought, над людьми, плачущими от счастья, взошло солнце. Солнце нового дня. Дня, в котором справедливость восторжествовала. Баджирао Сингам, легендарный индийский полицейский, попавший в чужой мир и ставший его героем, стоял и смотрел на город, который он спас. Его работа здесь была закончена. Но он знал, что где-то там, за горизонтом, есть ещё несправедливость. И пока она есть, Сингам будет на посту. Потому что Закон не уходит на пенсию. Закон просто ждёт следующего вызова.

КОНЕЦ