Шелк, пахнущий кровью

Шелк, пахнущий кровью

Желание сократить долгий путь сыграло с Шекичем злую шутку. Места вокруг Керака не попадали на злорадные языки любителей посмаковать чужое горе, потому как разбойников и всякой нечисти не встречалось здесь уже очень давно. Понятное дело: после завершения войны с Нильфгаардом лет десять край полихорадило, как и все изъеденные войной земли, но затем вполне закономерно успокоилось — существовали и более привлекательные для разбойников торговые маршруты, и более интересные для хищных гадов земли. А здесь-то и сражений толком никаких не было, откуда тут трупоедам всяким взяться…

Совершенно незаметно, потому как очень плавно, лес затих. Постепенно ушли все те звуки, которыми полнится летний лес: крики и перепархивания птиц, кваканье лягушек у проток или болот, стрекот насекомых. Хотя нет, насекомые не исчезли. Исчезли комары. А вот мухи появились. Даже несведущий в лесной охоте Шекич чувствовал, что мух в нормальном лесу быть не должно, они больше к выгребным ямам тянутся. Но, видимо, кто-то сделал себе в чаще такую яму. И этот кто-то был сейчас впереди.

Вдоль обочины дороги стали появляться кусты орешника и рябиновые деревья, а сама дорога все более ощутимо пошла под уклон. Ну, мало ли, просто дорогой давно не пользовались. Так и сказала та девушка на окраине деревни. Собственно, именно она и подсказала ему этот обходной маршрут.

Шекич решил прекратить путь к возможным неприятностям и потянул поводья. Пара кобыл, запряженных в его крытую повозку, встала, и тишина придвинулась к нему еще ближе.

Он сидел и тщетно пытался выцепить из облепившей тишины хоть что-то, что поможет ему определить угрозу, но улавливал лишь позвякивание сбруи.

Поначалу в этой тишине не было ничего особенного, и спустя полминуты Шекич медленно слез с повозки и прошел несколько шагов вперед, чтобы перестать слышать лошадей. Тишина не сделалась меньше, в ней не прибавилось звуков, но Шекич почувствовал, что он уже не один. Казалось, опасность должна исходить спереди, но давление чьего-то взгляда он чувствовал спиной. Оттуда же и стали доноситься шумы. Весьма странные, похожие на звук топота многих копыт конницы, несущейся карьером через чащу напрямик на него. Он понимал, что никакая конница через такой бурелом не пройдет, да и нечего ей здесь делать.

Лошади испуганно заржали, кусая трензеля и выпучивая глаза, дергали упряжь, готовые сорваться. Шекич подбежал к повозке, быстро залез на козлы и вынул тщательно перевязанный веревкой сверток. Дернув завязку и сорвав мешковину, он достал короткий меч с небольшой гардой. Когда полтора года назад Шекич подбирал этот меч на зарастающем кустами поле среди позеленевших костяков, никак не мог подумать, что возникнет надобность применить его в бою. А вот же и возникла. Никаким воином он, разумеется, и в помине не был, но комель раскалывал с одного удара, да и в разборках на кулаках с другими членами купеческой гильдии редко давал спуску. Понимая, что меч ему никак не поможет, он все-таки выставил его вперед.

Тем временем топот прекратился. Шекич начал уже было думать, что либо ему это все померещилось, либо лихо пронесло стороной, как со всех сторон раздалось негромкое, но отчетливое шипение. Такой звук бывает, когда вспарывают брюхо умершей от заворота кишок корове. Судя по всему, сейчас с шипением тоже был связан какой-то газ. Приторно-сладкий, пахнущий патокой и фруктовой брагой. От него резко стала тяжелой голова, у стоящих рядом лошадей подогнулись колени и они упали на землю как подкошенные. Шекич не хотел сдаваться так просто, и, пытаясь привести себя в чувство, заорал, бесцельно размахивая мечом из стороны в сторону. Голова кружилась, к горлу подступала тошнота. Понимая, что конец близок, он пытался как-то добраться до нападавших, поэтому из последних сил побежал в сторону лесной стены. Ставшее в тот миг оглушительным, шипение резко оборвалось, внезапно в лицо Шекичу кто-то бросил белоснежную шелковую шаль, а сам он как будто налетел на острый сук, и сознание окончательно покинуло его.

Солнце вышибало искры бликов на серебряном медальоне с изображением головы змеи. Медальон раскачивался на цепочке, носящий его ведьмак школы Змеи раскачивался в седле, борясь с подступающей дремотой. Не то чтобы он не был любителем природы. Скорее наоборот. Люди приносили шум и беспокойство, и чем больше людей, тем больше беспокойства. А ведьмак Мигаэль любил тишину и в безлюдных пространствах видел гораздо больше гармонии и порядка, чем в городских толпах. Но средства к существованию ведьмакам давали именно люди. Большие скопления людей не только порождали болезни, но и привлекали всяких охочих до человеческого мяса существ, и порой не желавшие быть сожранными люди предпочитали потратить деньги на ведьмака, а не на выпивку и девок в корчме. А бывало и так, что кметы в порыве сэкономить монету-другую сбивались в толпу, вооружались кто чем попало и шли супротив чудища. Правда, результатом таких походов чаще всего была куча трупов и, как следствие, корм для тех самых чудовищ. Ну а больше всего кормежки находили трупоеды на местах сражений, ибо ничто не порождает столько чудовищ, как война.

Но сейчас редкие для окрестностей Керака места сражений давно уже позарастали ольхой и осиной. Кое-что из снаряжения нужно было починить, какие-то ингредиенты для эликсиров — купить, на все это нужны были деньги, а для их получения — ведьмачий заказ. Поэтому сейчас Мигаэль стремился ближе к городу.

По дорожной колее шел вполне себе четкий след колес груженой телеги, ведомой парой лошадей. И след хороших подков, и прямой след ободьев выдавал не полуразбитую кметскую колымагу, а купеческий фургон. Дорога уходила в понижение, лес становился гуще, воздух — влажнее, что указывало на близость воды, будь то речка или болото. Колея была пусть и старой, но торной, значит, впереди была переправа.

Окончательно забравшись в низину, дорога сменилась старой гатью. Обступила вокруг освежающая прохлада, а густая тень плотных крон дала отдых глазам. Следы арахноморфов Мигаэль заметил почти сразу. Трудно их было не заметить. Точнее, трудно не заметить ведьмаку. Эти следы не были какими-то ужасающими, годными для многолетних страшилок, постоянно обрастающих выдумками при бесчисленных пересказах в тавернах. Они были оставлены специально для таких же гадов, обозначая охотничью территорию: на стволе неохватного вяза в месте расхождения ветвей виднелись короткие глубокие следы, словно гигантская желна решила поискать добычи в здоровом стволе, а на самих ветвях висели хлопья белоснежной ваты. И запах. Обычный человек совершенно точно ничего бы не заметил. Жарким летом, да еще у воды лес полнится самыми разными запахами. Но этот приторно-сладкий запах, напоминающий безумную смесь пива, жженой карамели, подгнившей кураги и мочи, врезался в память Мигаэля еще в период обучения, когда их заставляли определять вид чудовища по запаху вытяжек в склянках темного стекла. Рвало от долгих часов таких занятий очень немногих — ведьмачьи мутации в большинстве случаев уничтожали рвотный рефлекс и формировали устойчивость ко всякого рода ядам, чем славилась школа Змеи.

Для арахноморфов близость воды не была типичной, более того, они ее избегали, ведь избыточная влажность приводила в негодность одно из главных их оружий — паутину. Поэтому ведьмак сделал вывод, что была какая-то особенная причина, заставившая этих кровожадных паукообразных изменить привычкам. И, возможно, это была тварь куда более серьезная. Редкие нападения арахноморфов совершенно точно никак не волновали глав Керака. В квартальных отчетах местной канцелярии жертвы таковых проходили по скупой графе «нападения разбойников и прочих». Увеличивать расходы на городской гарнизон из-за этого никто не собирался, а «прочие» явно подразумевали вызов ведьмака. Но нечто, прогнавшее арахноморфов с их старых гнезд, могло переубедить бюрократов. Это можно было бы подать как существенную угрозу государственным обозам и почтовой службе. И если нильфгаардский гонец потеряется в лесах у Керака, то главам города в лучшем случае придется работать золотарями в самых грязных кварталах пригородов, но что более вероятно — подергать пару минут ногами в яростном желании дышать на радостных глазах толпы своих бывших подданных.

Влажная земля бережет следы гораздо лучше сухой, поэтому тележный след, еле заметный на поросшем соснами суглинистом спуске, в низине можно было бы увидеть даже ночью. Судя по неосыпавшимся четким краям, колесо выдавило здесь след около суток назад и наверняка уже поскрипывало по булыжникам городской мостовой. Поэтому Мигаэль очень удивился, увидев стоящий у кустов орешника купеческий фургон. Устраивать привал и тем более ночевать в болотистой низине пришло бы в голову только умалишенному, каковых среди состоявшихся купцов не водилось. Деяние человеческих рук исключали и разорванные постромки, и переломленное словно о колено дышло, и торчащее из грязи нелепо загнутым пальцем лошадиное копыто.

— Вот уж действительно оставили рожки да ножки, — проворчал себе под нос ведьмак.

На земле у фургона почти не было видно никаких следов борьбы, как будто что-то сверху просто вырвало лошадей из постромков. И человека. От него остались следы. Он явно был напуган и побежал. В страхе человеку свойственно совершать совершенно нерациональные вещи. Вместо того чтобы прятаться, он начинает громко и воинственно кричать и размахивать заточенным железом в попытке не сколь побороть угрозу, сколь побороть страх внутри. И если страх побороть ему и удается, то вот угроза находит его гораздо быстрее. Так сделал и этот купец. На козлах фургона осталась пахнущая оружейной смазкой холстина, в которой много месяцев спокойно лежал меч. В последней попытке спасти свою жизнь купец явно решил воспользоваться тем, чем он никогда не занимался — фехтованием. Но редко какой купец хорошо фехтовал, обычно для охраны себя или караванов нанимая опытных воинов. Иногда даже и ведьмаков, но позволить себе это могли лишь особо богатые купцы, ведь, во-первых, далеко не каждый ведьмак за такое дело возьмется, а во-вторых, выставленная за такую услугу цена по силам ой как не многим.

Отбежавший от своего фургона купец явно был в отчаянии. Он не знал, кто ему угрожает и откуда. Следы его ног рассказывали, что тот поворачивался в разные стороны. А потом побежал. Рывком, быстро, насколько позволило тело. Но недалеко. Рядом с местом, где следы человеческих ног заканчивались, на земле словно взбалмошный юнец разбросал новиградскую сахарную вату. На самом деле это была легкая, словно офирский шелк, паутина. И были другие следы — арахноморфа.

Тварь оказала ведьмаку услугу, протащив жертву по земле, а не поднимая ее на деревья, по которым обычно они и передвигаются. Поэтому проследить цепочку следов до громадного вывороченного ствола не составило труда.

Обычно арахноморфы живут рядом со своей паутиной. Она для них и оружие, и защита. Но не гнушаются пользоваться и естественными укрытиями — пещерами, дуплами, выворотнями. Иногда Мигаэль встречал гнезда арахноморфов в давно брошенных полуразрушенных крепостях. Тут был вполне обычный случай: в огромной яме от большого упавшего дерева, чьи корни создавали дополнительное укрытие, валялось с десяток веретен из паутины. И маловероятно, что внутри коконов было что-то иное, кроме остатков добычи. Купец из фургона был одним из этих свертков.

Хотя это была, по сути, яма с трупами, никакого запаха не было, так как гнить было просто нечему. Яд паука представлял уникальную смесь самых разных компонентов с целым букетом воздействий, главным из которых было вовсе не сопротивление жертвы — паутина прекрасно исключала любые ее движения. Попав в кровь, яд за очень небольшой промежуток времени расщеплял все ткани тела до однородной желеобразной массы, погружая при этом саму жертву в сладостный сон. Малые дозы яда входили в состав ведьмачьих эликсиров, используемых для анабиоза и сильного обезболивания. Из-за этих свойств школа Змеи частенько наведывалась в гости к арахноморфам разжиться склянкой-другой яда, желательно вместе с железой. А такие визиты требовали от «гостей» тщательного изучения повадок «хозяев».

Ворошить коконы Мигаэль не стал, смысла в этом не было никакого. Обдирать трупы не входило в его привычки, но вот чего он точно не ожидал, так это услышать слабый стон от одного из коконов: одна из недавних жертв арахноморфов была еще жива. Не медля, Мигаэль ножом разрезал паутину и разорвал руками оболочку. Кажущаяся невероятно тонкой, словно высококачественный шелк, паутина была очень прочной, выдерживая как немалый вес туши паука, так и попытки жертвы освободиться.

Освободив верхнюю часть туловища, Мигаэль усадил его, прислонив к стенке ямы. Вид у того был не из лучших — бледный, с темными кругами под глазами, изо рта тянулась струйка слюны. Ведьмак встал, вылез из ямы и подошел к своей лошади. Порывшись немного в седельных сумках, он достал большую бутылку из темно-желтого стекла. В ней было универсальное противоядие, годное для употребления людьми (обычные ведьмачьи зелья в лучшем случае людям не помогали, а в худших — убивали, иногда довольно быстро). Применять его приходилось довольно часто, ведь люди травились не только из-за неосмотрительности при сборе грибов или бедности при употреблении порченого мяса. Встретить мужа, которому надоела жена и он присматривается к молодухе из соседней деревни, или девушку, которая ждет не дождется родительского наследства, можно было стабильно раз в несколько месяцев. Но вот применять зелье против яда арахноморфов приходилось впервые, до этого момента ни одной выжившей жертвы Мигаэль не встречал.

Влив человеку в рот мутноватой жидкости из склянки, ведьмак стал ждать какого-то результата. Он наступил быстро. Человек закашлялся, хрипло закричал, замахал руками перед лицом. Потом внезапно распахнул глаза и уставился на Мигаэля, после чего его вырвало. Утеревшись локтем, он прохрипел:

— Курва, понятия не имею, что со мной произошло — не помню ни хрена! И тебя не помню, но, во имя Лебеды, дай воды, коль она у тебя есть!

Мигаэль протянул ему свою флягу.

— Что помнишь последнее? Кто на тебя напал?

— Напал?! Хм… С чего бы? Я перебрал медовухи, кажись… Хотя, — человек задумчиво посмотрел на свои ноги, еще завернутые в белоснежный шелк, — может, и напал кто. Ни малейшего понятия, что со мной было и где я сейчас. Вот это что, например, такое?! — Мужчина яростно стал плохо слушающимися пальцами пытаться стянуть с себя остатки кокона.

— Паутина. На тебя напали арахноморфы. И то, что ты сейчас со мной разговариваешь — большое чудо.

— Паутина?! Арахно… чего?! Бандюганы-извращенцы, что ли?

— Не надейся. Пауки. Большие пауки. Посмотри на свои ногти. Видишь, почернели. Это значит, что пальцы отмирать начали. Тебя ужалили, в крови полно яда. Ты должен был умереть и стать обедом для пауков, но почему-то не сделал этого.

Не особо церемонясь, Мигаэль быстрыми движениями отодвинул ворот купца и осмотрел его шею. Найдя два посиневших места укусов с обеих сторон у основания шеи, ведьмак разрезал остатки кокона на ногах у человека.

— Ты говоришь, что перебрал с выпивкой? А что ты пил? Обычно арахноморфы на алкоголь никак не реагируют…

— Да не помню я. Что последнее пил? Хм… Да эту, как ее, «Силу Дракона»!

— Мне это ничего не говорит. В таверне какой?

— Да какой таверне? Настойка это, чтобы член стоял. Из зубов дракона. Уж не знаю, чего в нее кладут, но вкус скорее не как у зубов, а как у драконьева дерьма. В Оксенфурте делают. Но работает, зараза…

— А, ну да, — хмыкнул ведьмак, — «из зубов дракона, из глаз водной бабы». Гонят ее краснолюды, смешивая махакамский спирт с эстрагоном и женьшенем. Значит, именно она тебя от яда и спасла. Видения сладостные были?

— Издеваешься? Кошмары были всякие. Как вспомню — так блевать опять тянет.

— Ясно. Ладно, давай выбираться отсюда. Скоро закат, а арахноморфы спокойно могут и до темноты напасть. На тебя ведь днем напали?

— Да чтоб я помнил.

Мигаэль подхватил его за руки и потянул вверх.

— Встать-то у тебя вряд ли получится. Но ползти точно сможешь. Как тебя зовут, это-то ты помнишь?

— Помню. Шекич. Купец из Вызимы.

Подхватив купца за подмышки, Мигаэль резким рывком вытащил его из ямы. Идти самостоятельно тот не мог, но хотя бы стоять худо-бедно получалось. Кое-как затолкнув Шекича в седло, Мигаэль взял лошадь за поводья и отвел ее за фургон. Затем накинул поводья на выступавший шест фургонного навеса, вынул округлый тканевый сверток из седельной сумки и почти бегом вернулся к гнезду. Обычный для школы Волка пламенный знак Игни в школе Змеи почти не использовался — ведьмаки этой школы отдавали предпочтение Аарду, доводя его иногда до невероятно разрушительной мощи воздействия. Поэтому добывать огонь приходилось, как и обычному человеку — огнивом. От ловко выбитой искры зашелестел короткий шнур, пропитанный горючим маслом, и ведьмак тотчас бросил сверток в гнездо, стремительно метнувшись назад. Через пару мгновений жахнуло и полыхнуло белым, обдав Мигаэля упругой волной сухого жара с отчетливым запахом земляного масла. Подбежав к лошади, ведьмак подхватил поводья и скорым шагом повел лошадь со скорчившимся в седле купцом прочь из низины.

— Ты приехал с юга. Там есть какая-то деревня? — Про брошенный фургон Мигаэль решил пока не напоминать.

— Да, есть, — поморщился Шекич. — Быструхи, будь она неладна…

— А чем тебе там насолили? — Обернулся на едущего в седле купца Мигаэль.

— Да, девка там одна…

— Ну, понятно, — ухмыльнулся ведьмак.

— Да что тебе понятно?! Девка мне этой дорогой путь-то срезать и подсказала. Коль не она — меня б тут не было.

— Хм, — покачал головой ведьмак. — Всякое бывает… На вот, держи. Сделай пару глотков и запей потом водой из фляги, — Мигаэль протянул купцу склянку с противоядием.

— Фу, курва, — поморщился, проглотив зелье, Шекич, — ну и мерзость! Мне бы проспаться хорошенько.

— Проспаться — это верно. И воды пить как можно больше. За этим и идем.

Так и шли. Шекич качался в седле, ведьмак шагал впереди. Дорога петляла по лесу, медленно поднимаясь в горку. Деревья сменились на более светлые, пространства стало побольше. На полянке у липовой рощи сгрудились ульи, за перелеском виднелась желтизна гречишных полей. Малозаметная дорога, по которой шли ведьмак с купцом, ворвалась в торную тележную колею. Если не знать, где свернуть, то и за дорогу-то не посчитаешь — так, урожай по страде вывозить с поля. Но Шекич свернул, на свою беду послушав совета той загадочной девушки…

Вдали показался хутор, к которому петляла тропинка. За ним вдалеке показалась пара домов еще одного хутора. За небольшим мостком через ручей начиналась полноценная деревня, на дорогу выходили окна домов, где-то с заборами, на столбики которых были надеты треснувшие глиняные кувшины. Перед ведьмаком прошлась стая гусей с видом важности новиградской стражи. Людей было не много, но кто был, обращали внимание на необычных визитеров. Мигаэль заметил вышедшую на дорогу из проулка между двумя амбарами девушку, куда-то явно спешившую, которая встала как вкопанная и вытаращилась на них с Шекичем. Правда, потом спохватилась и прыснула обратно.

Трактир в деревне был. И был откровенно дрянным. Но выбирать не приходилось. Никаких комнат для гостей тут, разумеется, не было. Гости, ежели таковые вообще оказывались в этом керакском захолустье, спали либо на лавках, либо на соломе у большого камина. Мысленно поблагодарив арахноморфов за то, что те не обдирают своих жертв, Мигаэль радовался виду туго набитого поясного кошеля Шекича. За три золотых флорена весь трактир, конечно, было не купить, но трактирщик с большим энтузиазмом уступил Шекичу свою комнату, обязался кормить и регулярно приносить горячей воды в достатке. Ведьмак завел лошадь под навес, распорядился у того же трактирщика насчет фуража и закинул мешок с нехитрыми пожитками и седло с сумками в комнату к купцу. Как раз в этот момент лоснящийся улыбкой трактирщик принес две миски пшенной каши и две большие кружки, в одной из которых было пиво, а в другой…

— Вода?! Ополоумел?! Чтобы я, вызимец, воду словно холоп пил?

Трактирщик опешил, но быстро и привычно перевел ответственность на другого:

— Так ведь это, мастер ведьмак приказал: хмельного и жирного не давать. Грозился зарезать. А я ведь это, совсем не хочу того-этого, зарезанным быть, значится, извиняйте!

Последние слова он уже лепетал, быстрыми мелкими шажками пятясь спиной к двери. Ведьмак резко встал и закрыл у него перед носом дверь, успев поймать в его глазах облегчение и благодарность.

— Никто тут не ополоумел, купец. Повторю, что ты жив по счастливой и таинственной случайности. Если бы не твой хер и «зубы дракона», тебя, быть может, уже съели. Ты первый, кто остался в живых в стадии кокона. После укуса арахноморфа выжить тяжело, но можно, если быстро принять противоядие и обработать раны. Но в твоем случае яд уже полностью распространился по телу и, судя по твоим почерневшим ногтям, начал действовать. Твое пойло лишь замедлило процесс.

Купец сглотнул, уставившись на свои ногти:

— Приятно быть первым, тем более благодаря своему херу, — попытался пошутить он. — Хочешь сказать, что я подохну?

— Не хочу. Я из школы Змеи, а мы опытны во всяких ядах. Я даю тебе противоядие, довольно сильное для человека. От ведьмачьих противоядий тебе станет очень хорошо, но очень ненадолго. Поэтому изволь выполнять те требования, которые я тебе даю ради твоего же здоровья.

Шекич потупил взор и несколько раз молча кивнул.

— Ну, вот и отлично, — Мигаэль сел за стол. — Сейчас поем, а потом пройдусь по деревне. Очень меня интересуют те, по чьей вине ты на той злополучной дороге оказался.

— Да мне девушка про нее сказала.

— Что за девушка?

— Не знаю. Дом у нее рядом с тем мостиком через ручей. Я и спросил-то всего лишь, как до Керака покороче добраться, а она и сказала про поворот с главной дороги в полях. Мол, дорога старая, со времен войны с нильфами никто не пользуется, ибо идет по гати, а гать чинить надо. Ну, я и поверил… А что, мастер, думаешь, специально она меня так?

— Думаю я много чего, — перемешивая деревянной ложкой кашу, сказал Мигаэль, — да не все твоего ума касается. Но проверить не мешало бы. Поэтому сиди тут тихо. Если они и впрямь за фургоном твоим охотились, то новость о твоем спасении их явно не обрадует, могут и добить попытаться. Пиво, кстати, здесь не ахти какое, так что не расстраивайся.

Шекич схватил ложку и начал судорожно перемешивать кашу, изредка поднимая взгляд на ведьмака.

— В общем, сиди пока здесь, — сказал купцу Мигаэль. — А я пока за старостой этой дыры пошлю. Составим бумагу, что я тебя спас, потом в гильдии твоей предъявлю. Ну а после хочу навестить ту девушку, про которую ты мне рассказал.

Трактирный служка забрал грязную посуду и сбегал за старостой — усатым лысеющим крепышом. Под строгим руководством ведьмака составили акт, Шекич поставил свою печать, староста, шевеля губами, все перечитал и поставил следом свою. Мигаэль скрутил бумагу и убрал в специальный тубус к другим свиткам. Поняв, что ни выпивки, ни жратвы не намечается, кмет удалился. Ведьмак приказал Шекичу запереться изнутри, да тот и не возражал — ему снова стало хуже. Дав купцу очередную порцию эликсира, Мигаэль вышел из комнаты.

Деревня была самой что ни на есть обыкновенной. Такая же, как и в сотнях других деревень, наглухо разбитая тележная колея, такие же свиньи в лужах и коровьи желудки на окнах. И такие же обыкновенные жители. Они смотрели на него исподлобья, старались уйти с дороги, избегали.

Ведьмаков не любили, потому что боялись. Боялись, как и всего другого, непонятного и чуждого. Мужик мог не бояться подхватить какую хворь от соития с неделю не мытой бабенкой (а и что? Живут же с этим, и долго!), а оную бабенку ничуть не пугала угроза родным мужем в подпитии быть забитой насмерть поленом (а и что? Всех бьют!), но ведьмак — это мутант, выродок и злыдень, которого непонятно как твердь земная на себе носит.

Мигаэль никогда не расставался с мечами. Не потому, что всегда был готов к бою. Готов-то он был всегда, но мечи тут ни при чем — как говорится, «хоть с мечом, хоть просто так…» и дальше очень нелестное про ведьмака и наносимые им уродства. А вот коли украли бы, то мороки было бы без края. Слышал он как-то рассказ про ведьмака школы Волка, у которого оба меча по его неосмотрительности украли. Так вот такого приключения себе он точно не желал. Поэтому два меча привычно и уютно расположились за спиной.

Дом, в котором жила та самая девушка, заметно выделялся своей добротностью и опрятностью. Спрашивать про его хозяйку у того же старосты или других жителей ведьмак не стал, чтобы не возбудить подозрений и ненароком не вспугнуть. Так что род занятий девушки оставался пока для него тайной, но было точно понятно, что она не простая холопка.

Мигаэль бесшумно подошел к входной двери и прикоснулся к ней подушечками пальцев — так он мог ощутить вибрацию от живого существа, будь оно в доме. Живое в доме было, и не одно. Что-то мелкое, скорее всего, мыши, копошилось под крышей на горище. Одно более крупное — определенно, кошка — мерно дышало в хате. Запах ужа в коморе он почувствовал, как только подошел к двери. Человека в доме не было. По крайней мере, живого человека.

Быстро обойдя дом, ведьмак зашел на двор. Обычной коровой тут в прямом смысле и не пахло. В небольшом аккуратненьком загончике квохтало с дюжину пестрых куриц, в сарайчике рядом хрумкали свекольным листом вполне упитанные кролики.

Дверь в заднюю часть дома легко подалась. Смазанные петли выдавали либо хозяйскую мужскую руку, либо — что менее вероятно — знакомство девушки со способами снижения сопротивления трущихся поверхностей.

Открытая дверь дохнула на ведьмака целым букетом запахов, из которого самым ярким были лекарственные травы.

«Травница, — подумал Мигаэль. — Теперь понятно.»

Хорошая (то есть умелая и опытная) травница гарантированно получала гораздо больше дохода, чем любая крестьянка. Но обычно, сравнивая доходы, забывают и про долгий период обучения, и про постоянный поиск, сбор и подготовку ингредиентов.

Вдоль стен стояли сундуки. Открывая один из них, Мигаэль ожидал увидеть сложенные платья или ряды склянок. Но увидел совершенно иное: в сундуке, переложенные толстой просмоленной ветошью, лежали кольчуги. Хорошие, тонкого плетения. В другом сундуке тоже. В третьем действительно оказались склянки с махакамским «фламмер-ойлом». Вспыхивала эта дрянь от контакта с воздухом и горела, даже если заливать водой. Оружия он не нашел, либо оно было тщательно спрятано. Везде под потолком сушились венички трав, на полках вдоль стен стояли пузырьки и банки с содержимым самых разных цветов. Что плавало внутри, Мигаэль решил не рассматривать. Его внимание привлек один маленький пузырек темного стекла с тщательно притертой пробкой, от которого явственно несло вытяжкой железы арахноморфа.

Со стороны улицы раздались шаги, ведьмак поспешил выйти через заднюю хату, пригнувшись, обежал дом и постучался во входную дверь.

Открыли ему не сразу, продолжая возбуждать нехорошие подозрения. И да — открыла та самая девушка. Вполне приятная на вид, с распущенными волосами, что было недопустимо для замужних холопок, но допустимо для травниц и прочих хуторных отшельниц, которые, по убеждениям крестьян, поголовно общались с разного рода нечистью.

— День добрый, пан.

Мигаэль отметил и твердый взгляд темных глаз, и слегка отдающий сталью голос.

«Потрепала жизнь девку-то», — подумал он.

— Витаэ, пани. Я ведьмак. Есть у меня к тебе пара вопросов. Я могу войти в хату?

— Прошу.

Ведьмак вошел, картинно осматриваясь и делая вид, что он в сенях впервые.

— Ты ведь травница, верно?

— Верно, то всякий знает.

— А зовут тебя как?

— Камрин.

— А меня — Мигаэль. Богато живешь, Камрин.

— Так не задаром же. Лечу, кто попросит, скотину вот тоже пользую, разродиться помогаю.

— А в сундуках что? Приданое? — Мигаэль кивнул на сундуки с кольчугами.

— Не, то — плата от клиентов. Не все деньгами могут. Кто-то и товаром отдает. Аж с Керака, бывает, приезжают, купцы-то. Кто по мужской части слаб оказывается. Ты же не с этой проблемой пришел, верно?

— Верно, Камрин. Я по поводу арахноморфов.

Девушка вздрогнула, что не ускользнуло от внимания Мигаэля.

— Ты ведь знаешь, о чем я? — Ведьмак решил взять неожиданностью. — У тебя вон и вытяжка их желез имеется. Кстати, а зачем она тебе?

Камрин потупила взор.

— Я травами занимаюсь, — тихим голосом проговорила она. — Их во всем лесу искать приходится. А еще — грибы, трупы, ягоды, минералы. Вытяжки. Из всего чего только можно. Из тварей — в том числе. Из ядовитой железы арахноморфа можно и сильное обезболивающее сделать, которое роженице не даст умереть, и противоядие от его же укусов. А если голову его выварить — то…

Ведьмак не дал ей закончить.

— Камрин, повторюсь, я — ведьмак. Из школы Змеи. Яды — одна из главных специализаций нашей школы. Я по запаху могу определить многие вещества, экстракты и вытяжки, которые есть в этой комнате. И вообще, многое из того, что лежит в сундуках. — Решил немного пустить пыли в глаза Мигаэль. — И эта вытяжка — не из ядовитой железы, а из семенной. Ты приманиваешь их, посылаешь на дорогу купцов, а затем — обираешь их товар. От укуса арахноморфа не спасают никакие кольчуги, даже самой тонкой выделки. Их запах я прекрасно чувствую. — Соврал он не моргнув глазом.

— Как?.. Как?.. Впрочем, да. Ты же ведьмак. Но — нет. Я никого не приманиваю и никого не обираю. Я хожу в лес за ингредиентами, знаю все возможные тропы. Если ты про того несчастного купца, которого ты привез в трактир, то — да, это я рассказала ему про короткий путь до Керака. Но я сама им пользуюсь, когда хожу торговать в город. Та дорога безопасна.

— Уже нет. Там гнездо арахноморфов.

— Где?! Рядом с деревней? — Если девушка и играла, то очень умело. Позавидовал бы любой новиградский театр.

— Нет, рядом со старой гатью. Бывай, Камрин.

Мигаэль развернулся и оставил Камрин в сенях. Быть может, она и не врала, что в сундуках — плата каких-то керакских купцов за возможность вновь ощутить давно утраченную мужскую силу (только зачем деревенской травнице дорогие кольчуги и огненное масло?). А быть может, и нет. Но если в этом случае не было связи с нападениями арахноморфов, то это его не касалось. Дела людей — это дела людей, даже если эти дела связаны с убийствами.

Придя в трактир, Мигаэль застал купца в весьма плохом состоянии. Того не раз, судя по всему, вырвало, причем последние разы прямо себе же на грудь. Он лежал в беспамятстве. То ли это было следствием побочного действия эликсиров, выгонявших яд из крови, то ли яд уже нанес организму человека непоправимый ущерб. В любом случае дело было не очень.

Дав Шекичу понюхать едкой соли из маленькой металлической баночки и приведя его в чувство, Мигаэль влил в него очередную порцию эликсира, чертыхаясь про себя на свою забывчивость купить ингредиенты у Камрин. Бутылочка с зельем заканчивалась, нужно было варить новую порцию. Для этого Мигаэль планировал собрать травы и надеялся найти нужные минералы в ходе предстоящих поисков причины появления арахноморфов в неположенном для них месте.

Шекич худо-бедно пришел в себя, приподнялся на локте и закашлялся. Снизу из общей трактирной залы ему вторил другой кашель, куда более заливистый.

— Черт тебя дери, ведьмак. Видно, недолго мне осталось.

— Что ты чувствуешь? Чувствуешь жжение внутри?

— Да чтоб мне… Мутит невыносимо, и голова болит. Бывало, сивухи какой переберешь, так вот точно таким же порядком, только раз в сто крепче. Эт вот от твоего пойла вся нелегкая! А еще жратвы мне не даешь!

— Мое пойло, купец, не дало отправиться тебе к праотцам. И, скорее всего, не даст.

— Мда, — с сомнением покачал он головой. — Ну, будь по-твоему. За благодарностью не станет, все бумаги я подписал, в гильдии предъявишь…

— Завтра снова днем один побудешь. Никакой еды, запомни! Обычный пресный хлеб и много теплой воды. Заваривай травки вот из этого мешочка — они помогут выгнать остатки яда из крови.

— А, дери тебя! — Проворчал Шекич и бухнулся обратно на кровать.

Кашель снизу прекратился, зато послышались звуки драки. Засыпать под такое ведьмак не любил, равно как и под любые другие звуки, сопровождавшие скученные людские поселения. Он предпочитал померзнуть у костра, завернувшись в попону, нежели слушать все то, что постоянно продуцировали люди. А продуцировали они, кроме шума, еще много всякого неприятного для ведьмака. Но сейчас дело касалось работы, которая приносила какой-никакой доход, позволявший ему полгода прекрасно (пусть и весьма скромно) зимовать в замке школы Змеи в кряжах на границе с Махакамом.

Пробудился Мигаэль в отработанной годами манере. Никто не смог бы понять, что он проснулся. На его лице не дернулся ни один мускул, не шевелились под закрытыми веками глаза. Но ведьмак не спал, изучая звуки и запахи вокруг, равно как и определял время суток и погоду за стенами.

Взращенная до максимума чувствительность к запахам была одной из целей производимых мутаций в школе Змеи. Сейчас, помимо типичных для трактира подобного уровня запахов, ему не давал покоя один. Камрин обошла не один раз вокруг здания — стойкий запах вытяжек и экстрагированных масел, которые вечным ореолом сопровождают травников, аптекарей и многих целителей, забирался сквозь щели между досками.

«Зачем-то она меня искала, — подумал Мигаэль. — Интересно, зачем?»

Из близкого к селу леса протянулись к жилищу бледные языки тумана, словно тянувшиеся к теплу живых тел. Им предстояло извечно заведенным порядком пасть под яростными клинками солнечного тепла. Но это будет днем, а день даже еще и не думал начинать разгораться.

Не тратя времени на завтрак и решив поесть уже по возвращении, Мигаэль выверенными действиями быстро оседлал коня и выехал в сторону темневших полей. Мелкий моросящий дождик застал ведьмака уже рядом с дорогой на старую гать.

Среди деревьев серым пятном проглядывал фургон Шекича. Мигаэль подъехал к нему, слез с лошади и привязал поводья к тележной решетке. Искать следы на истоптанной копытами земле было бесполезно, поэтому ведьмак пошел к тому месту, где закончилась безумная пляска следов — к белеющему лошадиному скелету. Белел, правда, только кусок черепа, который успели подчистить истинные могильщики лесных чащ — черные вóроны. Остальная туша была покрыта шкурой с редкими темно-алыми пятнами, прогрызенными и проклеванными. Обычного смрада гниения не было почти совсем, так как не было основного ингредиента гниения — крови. Арахноморф высосал кобылу досуха.

«Значит, был голодный, — подумал Мигаэль. — Это хорошо. Арахноморфы оставляют кровь гнить в трупе только когда откладывают в него яйца. Пришлось бы сейчас еще и с потомством бороться…»

Следы арахноморфа нашлись. От высосанного трупа к гнезду вела цепочка приметных вмятин. Походив около гнезда, ведьмак нашел и следы, ведущие к гнезду из окрестного леса. Выбрав самый плохо читавшийся, а значит, и самый старый след, ведьмак пошел по нему. Через полчаса продираний через ежевику и крапиву он вышел на крохотную поляну, образованную стволом упавшего дерева. В яме, оставленной корнями выворотня, валялся сморщенный серый комок. Тронув его носком сапога, Мигаэль понял, что это — часть туловища арахноморфа. Присев на корточки и внимательно приглядевшись, ведьмак разглядел следы жвал арахноморфов. Да, эти паукообразные не гнушаются ни падалью, ни каннибализмом, но нападать на здорового собрата никогда бы не решились, а вряд ли бывший ныне лишь бесформенной кучкой хитина арахноморф был старым, немощным и больным. Значит, его задрал кто-то другой. Более зубастый и ядовитый.

Стараясь разглядеть следы жвал подробнее, Мигаэль наклонился еще ближе, и в этот момент дернулся медальон на его шее, отмечая наличие следа сильной магии. Резко отпрянув, Мигаэль поднялся с корточек и быстрым шагом пошел обратно к фургону. Решив не подвергать более свое средство передвижения риску нападения арахноморфов, ведьмак отвязал лошадь и повел ее к обнаруженным останкам. Там он достал из тюка сумку и, присев рядом с куском арахноморфа, раскрыл ее. В ней в специальных кармашках лежали стеклянные пробирки, блестящие инструменты и маленькие металлические баночки. Мигаэль достал большой медальон, похожий на иссиня-черный ядовитый зуб змеи. Подержав его с минуту над останками и не дождавшись какой-либо реакции, он убрал его обратно.

«Тварь была убита не чародеем, ибо магический след принадлежит кому-то, чья магия естественна и стихийна», — подумал он.

С такими мыслями ведьмак взял спиртовку. Знак Игни, как и любой из ведьмачьих знаков, требовал концентрации, поэтому он попросту воспользовался огнивом. Затем открыл маленький флакончик, миниатюрным пинцетом извлек из него крупинку прозрачного кристаллика и положил его в пробирку. Туда же отправилась насыпанная специальной серебряной ложечкой щепотка ярко-розового порошка. Пламя, в которое Мигаэль опустил пробирку, было почти незаметным. Осторожно и аккуратно поворачивая пробирку в пламени, ведьмак дождался расплавления ее содержимого в однородную массу и появления специфического запаха, очень напоминающего что-то среднее между запахом роз и подгнившего чеснока.

Закрыв горелку стеклянным колпачком, Мигаэль всунул металлическую трубку и потянул за тонкий стержень, выходивший из противоположного конца, медленно втягивая жидкость из пробирки. Опустошив пробирку, ведьмак отложил ее в сторону, поднес трубку к останкам арахноморфа и начал выдавливать жидкость на хитин, добившись более-менее однородного тонкого слоя. Дальше оставалось только ждать, занимаясь чисткой инструментов и их уборкой в сумку. Уложив инструментарий в седельную сумку, Мигаэль достал незамысловатую снедь, которую прихватил из трактира перед своим отъездом. Он уселся на траву рядом с предметом своего исследования и, пережевывая вяленые овощи, подумал, что, видимо, не зря простой люд зачастую почитает ведьмаков его школы за алхимиков. Впрочем, приходилось признавать, что некоторые ренегаты в самом деле выдавали себя за алхимиков, имея недурные в оной науке познания. Чем и пользовались и сколачивали вполне себе недурной капитал.

Мигаэль грустно ухмыльнулся и отправил в рот кусок сухаря и пару кругляшей вяленых помидоров. Ренегаты. Их хватало в каждой ведьмачьей школе. И про каждую школу ходили свои слухи. Например, «котов» считали за отличных наемных убийц, а «змеи» слыли превосходными отравителями и диверсантами, способными пробраться сквозь любые ограждения и охранения. Как первый, так и второй пример были настолько же близки к правде, насколько таковым был бы бред сумасшедшего. Все мнимые знатоки ссылаются на какой-то тайный и сакральный внутрицеховой ведьмачий кодекс, которому обязаны следовать ведьмаки всех школ, а нарушившие его и становились теми самыми ренегатами, отступниками от священного кодекса. Но никакого кодекса, да и вообще единого свода правил не существовало ни в одной из школ. Что уж говорить про общие для всех законы? Едиными были правила, обычные для всех здоровых людей, главным из которых было не причинять зла без очевидной на то причины. Но беда (и главная проблема всех ведьмаков) была в другом. Ведьмаками становились через сложный процесс мутаций. Телесных, прежде всего. Именно они позволяли быть устойчивым к самым сильным ядам, не чувствовать потери большей части крови и превосходно регенерировать все ткани, иметь стремительную реакцию, опережавшую существ постконьюкции, для аннигиляции (умное и любимое чародеями слово, за научностью стыдливо вуалирующее брызжущее кровью и гноем вульгарное определение ведьмачьего ремесла) которых ведьмаков и создавали. Эти мутации позволяли видеть в темноте, обходиться без воды и пищи и впадать на недели в летаргический сон. Но были и мутации психические. Не каждое сознание живого человека соглашалось с потерей той самой человечности, о которой сказано так много, но понято так мало. Такие ведьмаки могли убивать без причины просто потому, что никогда не осознавали и не чувствовали разницы между жизнью и убийством. А убийство — это то, что превосходно делали все ведьмаки.

Выждав положенный срок и отправив в рот последний кусок снеди, Мигаэль оглядел останки арахноморфа. И увидел то, что меньше всего хотел — в некоторых местах нанесенный ведьмаком реактив вступил в реакцию с оставшейся слюной того, кто и убил эту паукообразную тварь, и образовал ярко-желтые, словно пижма, пятна. А такую реакцию вызывала слюна того, с кем Мигаэль хотел бы встречаться меньше всего. Слюна вампира. Хвала Мелитэле, можно было уверенно исключить разумных высших вампиров — они никогда не позарились бы на арахноморфа. Впрочем, если это не какой-то вампир-извращенец.

Мигаэль вылил на покрытого желтыми пятнами и пахнущего розами и гнилым чесноком арахноморфа содержимое спиртовки, щелкнул огнивом, стремительно отпрянув назад. Невидимое бездымное пламя начало яростно распространять вокруг волны жара. Через несколько мгновений на проплешине выжженной травы белела лишь кучка золы.

«Итак, вампир, — подумал Мигаэль. — Максимально неприятно.»

Вампир — всегда максимально неприятно. Заказы на вампиров поступали редко. Умные вампиры не нападали на людей и их скот в одном и том же районе, а сытые вампиры были весьма склонны впадать на месяцы в анабиоз. Умного вампира тяжело выследить, умный вампир — старый. Другие не выжили. А значит, он и опытный. А значит, просто так ведьмаку свою работу сделать не даст. В итоге в ходе подготовки охоты на вампира уходило много денег на покупку ингредиентов и снаряжения, причем разные мастера жили в разных местах, и разъезжать между ними тоже выходило весьма накладно. Поэтому простым селянам цены ведьмаков были не по карману, даже если они продались бы всей деревней офирцам в рабство, и заказы на вампиров поступали либо от чародеев и алхимиков, которые использовали для своих целей самые разные части тел этих монстров, либо от состоятельных виноделов, где пробудившийся от вековой летаргии вампир мог стать серьезной угрозой для дальнейшего существования винодельни.

От нее странно пахло. Обостренное ведьмачьей мутацией почти до предела обоняние Мигаэля говорило, что что-то с этим человеком не так. Нет, не говорило. Кричало. От этого человека исходила какая-то холодная опасность, как от чего-то стихийно-нечеловеческого. Этим человеком была женщина.

Некий поэт, написавший «Полвека поэзии», без сомнения утверждал, что все женщины стихийно-нечеловеческие, и каждая из них представляет опасность. Обычный человек не почувствовал бы ничего необычного в изысканном шлейфе запахов, окружавшем ее. Она пахла цитрусами и лавандой. И полынью. Но был еще один почти совершенно незаметный запах — так пахнет скальпель.

Скальпель был. Он лежал на столике в лекарской, куда Мигаэля привел ее хозяин, лекарь Аполий. Рядом со скальпелем лежало тело женщины, из-за которой он и появился в Туссенте. Этой женщиной была графиня де Моринталь, урожденная Саринез из Помероля, жена графа де Моринталя.

Граф Симон де Моринталь владел немаленькой винодельней, где многие поколения его предков производили такие марочные вина, как «Грация» и «Ж’адор». Именно из-за смерти своей супруги граф де Моринталь приказал вызвать ведьмака. Его супругу убили, и граф был уверен, что это сделал вампир.

Злые языки судачили, что причиной вызова дорогостоящего профессионала были вовсе не сокрушения по поводу семейной утраты, но желание избежать репутационного ущерба, ведь винодельня, где орудует вампир, отпугивает работников и покупателей.

Доказательств того, что жертву убил вампир, взявшийся за заказ ведьмак Мигаэль нашел ровно два. Оба находились на расстоянии нескольких пальцев друг от друга и были похожи как две капельки крови.

— Это сделал вампир, — произнес Мигаэль. — Вот доказательства.

Мигаэль аккуратно повернул голову графини в сторону и показал два крохотных красных пятнышка на ее шее.

— Вот эти две крохотные ранки?! — Удивленно воскликнул граф. — Разве вампир не разрывает своих жертв?

— А с чего вы тогда решили, что ее убил именно вампир? — Спросил Мигаэль.

— Мастер Аполий… — Кивнул граф на стоящего рядом лекаря.

— Да, — встрепенулся он. — Она… Она была совершенно обескровлена. Но никаких ран, кроме этих двух маленьких. Вообще я склонен считать, что это насекомые. И глаза у нее до сих пор как у живого человека.

— Низшие вампиры, — произнес Мигаэль. — Такие, как экимма или гаркаин, нападают как звери и действительно разрывают жертву. А ее убил катакан. У него полые зубы, которые вонзаются глубоко, и через них он и высасывает всю кровь и лимфу. Глаза не стекленеют из-за антикоагулянта в его слюне. Я думаю, вам понятно, о чем я говорю, мастер Аполий. К слову, медики в Оксенфурте давно грезят научиться синтезировать такой же, ведьмаков постоянно нанимают на катакана охотиться, да пока безрезультатно…

— Почему? Почему именно она? — В глазах графа стояли слезы.

— Тут, милорд, никогда нельзя сказать наверняка. Каждый может стать жертвой такого зла, как вампир. Для защиты от такового зла и существуем мы, ведьмаки. Для этого нас и создавали. Но нас мало, а не все люди готовы платить нам за проделанную работу, поэтому мы иногда приходим уже после страшного свершившегося горя, когда нас зовут устранять корень проблемы.

Мигаэль врал. Графиня де Моринталь погибла из-за своего мужа. Под новые склады требовались новые площади, и часто для постройки новых погребов использовали пещеры, которыми были столь богаты карстовые породы округи Боклера. Умелые гномы-маркшейдеры из Махакама успешно прокладывали удобные тоннели к пустотам, соединяя их галереями со складами на поверхности. Но иногда в глубоких кавернах удары кирки пробуждали от многовековой спячки самых разных существ. Часто такими были именно вампиры. Очень редко — высшие. Среди соратников Мигаэля ходили рассказы про ведьмака школы Волка, с какой-то целью пробудившего Скрытого — высшего вампира такого уровня, с которым не сравнились бы все высшие вампиры Туссента вместе. И остался жив. Что это были за цели и как ему удалось выжить, Мигаэля не особо интересовало, по правде говоря, он не слишком верил подобным историям.

— Что касается платы за твою работу, ведьмак, то мы уже все обсудили, — судя по явным жестким ноткам в голосе графа, Мигаэлю удалось задеть его за живое. — Я готов ее заплатить, но только по завершению и предъявлению доказательств.

Мигаэль ничего не ответил, сделав вид, что всецело занят осмотром тела графини. Хотя смотреть там было уже не на что.

— Гм. Если я вам более не нужен, то позволю себе вас покинуть. Ведьмак, ты знаешь, где меня найти. В имении охрана будет предупреждена насчет тебя, так что приходи в любое время суток.

Мигаэль посмотрел на графа и медленно поклонился.

— Сударь Аполий, — вежливый кивок в сторону лекаря. — Всего хорошего.

Не дождавшись ответного поклона со стороны Аполия, граф резко развернулся и скорым шагом покинул инфермерию. Немного погодя за ним вышли и Мигаэль с лекарем.

— Осмелюсь уточнить, мэтр ведьмак, — тихим голосом сказал Аполий, — что госпожа была не первой жертвой кровососа. Было еще две до нее. Мужчины, средних лет. Без хронических болезней. Разве что к вину тянулись, ну дак это у всех тут. Так, о чем я? Ах, да. Ну, так граф стал уже бояться, что новых работников нанять не получится, коль скоро про вампира слух разнесется, но смерть жены… В общем, вот вы и здесь, мэтр.

— Вот я и здесь, — себе под нос пробурчал Мигаэль. — А где убили графиню, мэтр лекарь?

— А господин граф разве не сказал?

— Не успел.

— Ага. Так это не на новых складах, где те двое погибли, случилось.

— Где же тогда?

— А вот прям у них в имении и случилось.

— Что-то новое. Катакан пробирается в здание и не начинает жрать всех направо и налево, довольствуясь только одной жертвой. А графиня почему таковой оказалась? Катакан был донельзя вежлив и в дверь учтиво стучался, а она открывать пошла?

— Уж и не знаю. Токмо нашли графиню поутру в своей кровати. Сперва думали — удар, оттого за мной и послали. А я уже и раны от укуса нашел, и понял, что ее обескровили. Ну и подумал, что это вампир. Там уже и граф за ведьмаком послал, и вот…

— …и вот я здесь, да-да. Далеко усадьба от тех новых погребов?

— Миль десять будет. И места все обжитые — либо виноградники, либо дома и хозяйства работников. Есть пара ручьев, что в Сансретуру впадают. Вот вдоль них перелески тянутся. Но из каких-либо чудовищ там разве что архиспора или эхиопс после дождливого лета где и вылезет. Но их быстро гвардейцы из Боклера или ближайшего гарнизона горшками с махакамской горючей смесью закидывают. Все отработано так, что корневища догорают меньше чем через сутки после обнаружения. Кровосос не смог бы через такие населенные земли незамеченным пробежать.

— Мало ты знаешь про вампиров, Аполий, — покачал головой Мигаэль. — Какой-нибудь гаркаин или экимма в самом деле ломились бы напролом, выгрызая коров и людей без разбора. И прятались бы днем в Блессюре, Марцесенте или Кароберте. Но мы имеем дело с катаканом. А он запросто может и в Боклере купцом-бакалейщиком прикинуться — не отличишь. Что его побудило именно графиню своей жертвой избрать и как его теперь выследить — ума не приложу. Влюбился он, может?

— Влюбился?!

— Аполий, не забывай, что мы говорим о существе постконьюкции, с совершенно иной физиологией. Как они испытывают влечение и как размножаются, все еще остается загадкой. Катакан мог заприметить графиню, когда она объезжала с мужем виноградники. Надо будет спросить, не была ли она незадолго до своей гибели на тех новых складах.

— Тут я тебе не помощник.

— Что ж, тогда бывай, Аполий.

— Бывай, Мигаэль.

Нет, ведьмак не кривил душой, рассказывая лекарю, что катакана сложно уничтожить. Но прежде чем дело дойдет до уничтожения, его предстояло выследить. А это было самым сложным. Катаканы разумны. Они могут общаться с людьми, могут быть невероятно хитрыми и расчетливыми. Мигаэль встречал в хрониках своей школы, что были известны случаи сотрудничества людей и катаканов на криминальной почве банального разбоя. Чем в итоге закончилось такое сотрудничество, не указывалось, однако ведьмак слабо верил в позитивный исход вроде «и жили они долго и счастливо». Понять их логику человеку невозможно, поэтому невозможно предугадать действия катакана. Можно лишь постараться выявить алгоритм, если таковой вообще существует. А то, что катакан проделал путь в десять миль от мест первых жертв до места убийства графини де Моринталь, говорило либо об очень сложных мотивах вампира (а значит, выявить их, скорее всего, не получится), либо об их полном отсутствии (а значит, выявлять нечего и вампир действует хаотично и непредсказуемо).

В любом случае, Мигаэль уже принял заказ и заключил пусть и устный, но договор. Его нарушение означало бы для Мигаэля весьма вероятную потерю Туссента как потенциального поставщика будущих заказов. Отказаться от выполнения заказа ведьмак мог теперь только предъявив весомые доказательства. Одним из гарантированных способов было бы убийство ведьмака самим катаканом. В конце концов еще ни один ведьмак ни одной из существующих ведьмачьих школ не умер своей смертью. Такая уж у ведьмаков скверная жизнь. Которую они, ко всему прочему, и не выбирали вовсе, будучи результатом пресловутого Предназначения.

Опросив графа де Моринталь еще раз в более спокойной обстановке, Мигаэль получил уточненные подробности места убийства первых двух жертв. Теперь нужно было туда наведаться и попробовать найти место, где катакан находился в спячке. Вполне вероятно было обнаружить там какие-то дорогие для бестии вещи, которые можно было бы использовать как приманку. Затем нужно было понять, где лучше проводить бой с катаканом, оборудовать место ловушками и многочисленными самострелами. Параллельно с этим нужно наварить немалое количество яда, для чего придется собирать и покупать ингредиенты по всей округе. Его собственное снаряжение подрастрепалось и перед битвой с таким серьезным противником, как высший вампир, требовало ремонта. Необходимые мастера были в Боклере, но у Мигаэля не было необходимых денежных средств. Значит, для их получения придется выполнить пару-тройку заказов у виноделов в округе навроде очистки полей от археспор или уничтожения гнезда арахноморфов. Условленная за уничтожение катакана награда представляла прекрасную мотивацию для приложения всех этих усилий.

Для проживания ведьмака граф де Моринталь выделил маленький одноэтажный домик с потрескавшейся облетающей побелкой и простым крытым крыльцом. Сам домик состоял из крохотной комнатки с лежанкой и тумбочки со стоящей рядом с ней табуретом. На похожий на дупло чердак вела лестница, приставленная к лазу под коньком крыши. Как объяснил низенький работник в широкополой соломенной шляпе и с длиннющими усами, в этом домике в летнее время жил сторож, отгонявший охочих до сбора созревающего дармового винограда деревенских.

Теплые летние туссентские ночи не требовали ни печи (которой не было и в помине), ни костра, а в дополнительном освещении при столь ярких, как над долиной Сансретуры, звездах ведьмак и не нуждался.

Сняв перевязь с мечом и перенеся с лошади седельные сумки в домик, ведьмак стянул сапоги, давая отдых ногам. Открыл простую, но немаленькую глиняную бутыль с красным вином, разломил хрустящий хлеб, нарезал сочных сахарных помидоров, выложил на тумбочку с десяток яблок, достал головку рассольного сыра.

Ночь была полна шорохов. Меж деревьев паслась его лошадь, переступая копытами. Мигаэль слышал, как она трясет загривком и хвостом, отгоняя надоедливых комаров. На поле, словно кусочки пепла от сожженных писем, уснули мотыльки. Где-то очень далеко бежал журчащий на камнях ручей, мягкие порывы теплого ветра приносили из деревни запахи дыма и еды, голоса людей, крики пьяных разборок и стоны любви. Это было дыхание Туссента.

— Здравствуй, ведьмак.

От нее странно пахло. Обостренное ведьмачьей мутацией почти до предела обоняние Мигаэля говорило, что что-то с этим человеком не так. Этим человеком была женщина. Он не услышал ее шагов. И это заставило его медленно встать и потянуться за мечом.

— Ты не успеешь ничего сделать, поверь. А я совсем не хочу тебе зла.

Некий поэт, написавший «Полвека поэзии», без сомнения утверждал, что все женщины стихийно-нечеловеческие, и каждая из них представляет опасность. У этой женщины были длинные огненно-рыжие волосы и аристократичное лицо с тонкими чертами. Говорила она глубоким бархатным голосом, необычно низким для женщины. Но главное — это глаза. Это были глаза существа, которому уже много лет. Очень много. Глаза не человека. Существа не из этого мира.

— Ты ведь ведьмак, верно? — Спросила женщина.

Мигаэль медленно кивнул.

— И тебя нанял граф де Моринталь, чтобы найти и уничтожить катакана, который убил его жену, — по тону голоса женщины было непонятно, спрашивает ли она.

— С чего ты решила, что это сделал катакан?

Женщина ухмыльнулась. Ухмылка вышла очень скверной.

— Меня зовут Ориана.

— Мигаэль.

Обычный человек не почувствовал бы ничего необычного в изысканном шлейфе запахов, окружавшем ее. Она пахла цитрусами и лавандой. И полынью.

— У меня к тебе дело, Мигаэль.

— Слушаю.

— Я категорически не заинтересована в успехе твоей охоты на катакана.

— Это с чего еще? Не любишь ведьмаков? Или людей?

— Дослушай меня, пожалуйста, — голос Орианы стал еле заметно строже. — Нет. Людей я… скажем так, люблю. А ведьмаки меня не волнуют. До тех пор, пока не встанут у меня на пути. В общем, Мигаэль. Прекрати свою охоту. Не волнуйся, я гарантирую, что твоя репутация не пострадает — все будут абсолютно уверены в том, что катакан уничтожен и сделал это именно ты. Что до награды — я дам тебе ровно вдвое обещанной Кристианом платы.

— Кристианом?

— Да. Кристианом де Моринталь. Графом.

— А если я откажусь от твоего предложения?

— Ну, тогда мне придется тебя убить, — без видимого сожаления пожала плечами Ориана. — Хотя, повторюсь, я совершенно не хочу тебе зла. Много лет назад я имела удовольствие общаться с ведьмаком, и об этом общении у меня хорошие воспоминания.

Запах цитруса и лаванды начинал сводить с ума.

— Ты так уверена в своих силах, Ориана?

— А ты все еще ничего не понял? — Усмехнулась она. — Это я послала катакана убить эту женщину. Жену графа. Я одна хочу обладать Кристианом. До поры… Я вампир, Мигаэль. Одна из старейших в Туссенте. И тебе меня ни за что не одолеть даже подготовленным к такому бою. Но если ты начнешь бой прямо сейчас, то через мгновение мне на помощь явится и искомый тобой катакан, и многие экиммы, фледеры и гаркаины, обитающие поблизости. Но и тогда твоя репутация не пострадает, ведь все будут считать, что это весомое и гарантированное доказательство того, что ты не нарушил ведьмачий договор, пусть и устный.

Запах цитруса, лаванды и полыни щекотал ноздри.

— Ты следила за мной. Читала мои мысли.

— Решай, ведьмак. Или ты бросаешь этот заказ и спокойно покидаешь Туссент богатым, либо ты становишься настырным глупцом, но всего лишь на пару мгновений, ведь потом ты умрешь. Решай быстрее — летние ночи столь коротки.

— Хреновый выбор в пользу меньшего зла, при этом совершенно не ясно, где оно будет. Но что я понимаю точно, это что мне против всех вас не выстоять.

— Я не ошибалась в твоей сознательности, Мигаэль.

— Да иди ты к утопцам с твоей сознательностью! Лучше ответь на один вопрос.

— Слушаю.

— Для чего тебе граф? Разве ты не можешь его просто… гм… выпить, как катакан высосал его жену?

— Ну, нельзя же сводить все только к еде, ведьмак! — Ориана ухмыльнулась. Ухмылка вышла очень озорной. — Он нравится мне. Не как еда, как человек. Не думаю, что ты поймешь.

Цитрус, лаванда и полынь затмевали сознание.

— Наверное, я тебя разочарую, но я тебя понимаю. Мы вообще являем собой прекрасный пример, противоречащий расхожим мнениям.

— Не очень понимаю тебя, ведьмак.

— А я так надеялся на твою сообразительность! Думай быстрее, ведь летние ночи столь коротки. В помощь твоим размышлениям могу предложить вино. Вполне неплохое. Для людей. И ведьмаков.

— Я, пожалуй, соглашусь обновить свои приятные впечатления от общения с ведьмаками, пусть и предыдущие были совершенно иного рода. Выноси свое вино, Мигаэль. Не хочется входить в твою конуру, когда над головой такие звезды.

Цитрус, лаванда и полынь заполнили все, как звезды заполнили ночное небо над спящим Туссентом.

Летние ночи столь коротки. На утро Мигаэль погрузил на лошадь два увесистых мешка монет и уехал скорым шагом по рассветному туману.

«Нильфгаард». Надпись была нанесена красной краской на белой стене большого дома в заброшенной деревне. А самым большим домом, как водится, была корчма. То, что деревня была заброшена, было видно издалека. Между близко стоящими домами все было густо переплетено паутиной. Пахло арахноморфами. Так пахнет в осином гнезде — несвежей вяленой рыбой. В деревне было очередное гнездо этих инсектоидов. Соваться сейчас туда «с лету» Мигаэль не стал, решив сообщить обо всем старосте в Быструхах. Если будет у того желание — пусть тогда наймет его на уничтожение этого гнезда, а в альтруизм ведьмак играть не любил. Всерьез рисковать жизнью, уничтожая большое скопление инсектоидов разного возраста и размера (а маленькие и молодые особи более ядовиты), а потом объяснять жителям близлежащих сел, какая опасность им грозила, и доказывать, что таковая была уничтожена именно им, ведьмаком Мигаэлем, и в итоге чуть ли не вымаливать хоть какую-то плату в надежде окупить часть ремонта снаряжения и восполнение эликсиров. Нет, такой вариант развития событий его определенно не устраивал.

Судя по надписи, деревня была заброшена аж с самой войны. И вряд ли арахноморфы здесь кого-то убили. Скорее, просто использовали пустующие строения для своего обитания.

Мигаэль прикинул в уме, что за время его нахождения в окрестностях Керака он спас купца гильдии, за что потребует вознаграждение в представительстве оной по предъявлению официально составленной бумаги. В городской администрации Керака он заявит об обнаружении вампира и предложит свои услуги для его «аннигиляции» (любил он вставлять это научное словечко, услышанное в пригороде Оксенфурта от пьяного студента), а по возвращении в Быструхи постарается раскрутить старосту на заказ на уничтожение гнезда арахноморфов в этой заброшенной деревне. Вот так, «по крупице истины приближаясь к Абсолюту», как говорил пророк Лебеда, ведьмак рассчитывал заработать если не на всю зимовку, то на скромное существование до того, как снег закроет перевалы.

Лес расступался, стали заметны холмы, кое-где расчерченные пашнями, а где-то оставленные отдыхать и зарастающие мелким кустарником. У подножий некоторых холмов виднелись скалистые выступы каменного фундамента, словно коренной зуб прорезал десну. Как таковой дороги или тропы ведьмак не нашел, поэтому решил пробираться к распаханным полям с колосящимся урожаем, рассудив, что поля посещаются крестьянами, а значит, от них идет торная дорога в Быструхи, где Мигаэль рассчитывал быть уже к вечеру.

Внезапно из высокого разнотравья на Мигаэля выпрыгнул какой-то темный комок, ощетинившийся выставленным жалом короткого меча. Расчет был выполнен верно — клинок должен был войти ведьмаку в область сердца. И вошел бы, но нападавший не учел, что потенциальная жертва была ведьмаком, к тому же школы Змеи. Одной из главных мутаций ведьмаков этой школы была стремительная реакция, позволявшая им специализироваться на борьбе с чудовищами не только самыми ядовитыми, но и самыми быстрыми. Поэтому летящий со скоростью ветра клинок пронзил лишь воздух в том месте, где мгновение назад был Мигаэль. Как только нападавший, оказавшийся двуногим гуманоидом, одетым в темно-зеленое, мягко приземлился на ноги, его встретила комбинация знаков Аард и Игни, мгновенно сбившая его с ног и поджегшая одежду. Мигаэль быстро опознал противника: это был «скоя’таэль». Точнее, была. Эльфийка стонала, сплевывала кровью и ошарашено водила вокруг безумным взором, но жизни ее ничего не угрожало. Разве что только ресницы и брови были ощутимо подпалены.

Ведьмак сорвал с пояса бомбу «Сперма дракона», которая при взрыве разбрасывала горячие брызги белого фосфора в радиусе десяти шагов, а из-за спины снял стреляющий веером арбалет. На больших дистанциях стрельбы он действительно превращался в «игрушку», как подобное оружие презрительно именовали ведьмаки других школ и разного рода суровые вояки, бравые «лыцари» и прочие «мастера меча». Однако веер из семи отравленных болтов мог одним выстрелом уничтожить противника и серьезно ранить второго, если он находится рядом. Но нападавшие не спешили. Видимо, оценили ведьмака как серьезную опасность.

Мигаэль ждал. Его противники были разумными существами, нужно было хотя бы постараться понять их мотивы. Эльфийскую речь ведьмак не знал, поэтому решил обозначить себя хотя бы на всеобщем.

— Послушайте! Нам нет смысла продолжать бой! Я не человек, а ведьмак, и в дела людей не встреваю.

Поначалу никакой реакции не было. Но спустя какое-то время заговорила напавшая эльфка. Ей явно стало лучше, она медленно поднялась на ноги и, пошатываясь, пошла к нему.

— Посмотрите на него, не встревает он в дела людей! Да ты работаешь на их подачки!

— Потому как меня таковым создали! И вам это прекрасно известно. Если у вас есть необходимость в ведьмачьей работе — оформим заказ, и я буду работать за твои… гм… подачки.

— А неплохая идея, ведьмак! — Эльфка подошла к нему совсем близко, не мигая глядя в глаза. От нее пахло дикой розой и жасмином, но больше — паленым волосом и конским потом. — Мешок драгоценных камней — и ты вырезаешь все Быструхи. Как тебе такой заказ, а? Не смутит, что те камни будут в перстнях, а некоторые — так и вообще на отрезанных пальцах? — Спросила эльфка, ухмыльнулась, обнажив острые зубки, совсем непохожие на человеческие, и вызывающе вскинула голову.

— Я не выполняю заказы на убийства разумных созданий. Для меня нет разницы между троллем и человеком.

— Тут ты прав, мутант. От любого человека смердит за версту не лучше, чем от тролля.

Эльфийка резко сменила тон на серьезный и стала говорить тише, без вызова в голосе.

— Да, ведьмак. Ты такой же человек, как и остальные… Эй, вы, там! Выходите! — Прокричала она в заросли, обернувшись через плечо.

Из невысоких кустов вышло девять эльфов, тоже одетых в зеленые одежды разной степени потрепанности. В руках у них были длинные луки, за плечами — полные стрел колчаны. Мигаэль подумал, что если бы эльфийка не остановила нападение своей бригады, то, несмотря на веерный арбалет, бомбы и знаки, в конечном счете «белки» все равно бы завалили его.

— Слезай с лошади, ведьмак, — сурово произнесла эльфийка. — Поговорим.

— О чем? — Спросил Мигаэль, спрыгнув на землю. — О том, что я воняю как тролль?

— Можно и об этом, если тебе угодно, — эльфка присела на землю. Рядом с ней село еще трое. Шестеро остальных эльфов бесшумно разошлись по округе, мгновенно скрывшись из виду. — Но позже. Сначала расскажи нам, что ты здесь делаешь.

— А что, по-твоему, — спросил Мигаэль, присаживаясь напротив, — может делать ведьмак? Собирать грибы или охотиться на оленей? Ты не представилась, кстати.

— Ведьмак может охотиться. На белок, например. Рианна. Имена остальных тебе знать не обязательно.

— Да мне и твое знать не обязательно. Но есть приличия.

— Нет никаких приличий! Все смел Час Презрения! Не важно, как давно это было, и что ты не имеешь ни малейшего понятия, о чем я говорю, ведьмак-без-имени. Но давно уже нет никаких приличий, норм и законов, кроме меча…

— Мигаэль, — прервал Рианну ведьмак. — Меня так зовут. Ведьмак школы Змеи.

Рианна медленно кивнула, глядя ему прямо в глаза.

— Конкретно на этом поле я занимаюсь поиском следов того, кто выгнал арахноморфов из их изначального гнезда. Эти паукообразные стали нападать на людей. Вам это на руку, поэтому кто иной и подумал бы на вас, но я более склонен считать, что это сделал вампир.

Рианна вздрогнула.

— Вампир?! — С сомнением сказала она. — В наших краях?

— Да, и не надо думать, что я не заметил, что тебе что-то об этом известно. Если вампира на арахноморфов натравили вы, то лучше бы вам сообщить мне, где он находится. Вампиры не поддаются одомашниванию и не становятся ручными. Так что сделать из него идеальное оружие террора никак не выйдет.

Рианна долго смотрела на ведьмака. Потом она и трое сидевших начали переговариваться тихими голосами. После чего Рианна и другие эльфы встали. Ведьмак встал тоже.

— Мы видим пауков. Постоянно. Их много в этом лесу. И еще. Не знаю, можно ли тебе доверять. Мои братья, — Рианна кивнула на трех эльфов, — утверждают, что нельзя. Но я доверяю. У нас есть союзник в деревне. Девушка-травница. Она натравливает пауков на купеческие караваны. Это дает нам средства к существованию, еду, снаряжение. Но вампир… Нет, мы к этому совсем не причастны. Как видишь, мы откровенны с тобой. Подожди нас здесь, Мигаэль. Не волнуйся, это не долго.

Ведьмак пожал плечами, подошел к лошади, поправил седло, постромки и удила, погладил лошадь по шее. Лошадь изо всех сил демонстрировала, что всецело занята выискиванием более сочного клевера, но было заметно, что на самом деле ей нравится. Ведьмак услышал приближающиеся эльфьи шаги и обернулся. Через несколько секунд из кустов вышла Рианна.

— Пойдем со мной, Мигаэль. Я расскажу тебе про твоего вампира.

Мигаэль взял лошадь под уздцы, потянул от лужайки и пошел за эльфийкой. Продирались они через какие-то невероятные кущери, представляющие непреодолимые для всего живого заросли ежевики, чередующиеся с крапивой, малиной и борщевиком. Кое-где были видны почерневшие от солнца, дождей и времени остовы домов — значит, когда-то давным-давно здесь жили люди.

У особо колючих кустов ведьмак заметил свежие деревянные планки изгороди. Так «белки» избавляли себя от необходимости постоянно расчищать тропу и вместе с тем помогали ежевике, шиповнику и крапиве разрастаться еще сильнее, усиливая защитный зеленый заслон.

После пяти минут плутаний между зелеными колючими стенами копыта ведьмачьей лошади звонко застучали по белому мрамору. Заросли уступили место взметнувшимся к небу колоннам. Ясно было, что это развалины строения огромных размеров. Мигаэль заметил у поросшей мхом и увитой плющом стены стоящих эльфов, за спинами которых был постамент, укрытый белой тканью. Рианна остановилась перед постаментом и повернулась к ведьмаку.

— Ты уже наверняка понял, Мигаэль, что это развалины эльфийского дворца. Да, здесь было одно из наших крупных и значимых для нас поселений. Не Шаэрраведд, конечно… хотя уверена, что тебе это название ничего не говорит, как и другим людям. В общем, мы нашли вход в подземелья дворца. Мы надеялись найти там сокровища нашего народа, столь необходимые нам для покупки еды и оружия, снаряжения и одежды. Наш предводитель вошел туда со своим младшим братом. Они оба были опытными воинами, и они в самом деле нашли там сокровища.

Рианна замолчала, уставившись на носки своих сапог.

— Так, и что же в этом плохого, что они нашли эти сокровища? — Недоумевал Мигаэль.

— А то, что нашли они и свою смерть! — Выкрикнула Рианна. — Мы нашли их тела рядом с грудой драгоценностей, растерзанные и выпотрошенные, спустя двое суток после того, как они вошли внутрь. Вот они, перед тобой.

Эльфийка жестом ладони указала на пьедестал за спинами эльфов.

— И после того, как ты рассказал причину своего появления, мы просим избавить нас от этого вампира. Тогда мы с чистой совестью сможем похоронить их на костре. Что до платы… — Рианна на мгновение замолчала, — то можешь взять сокровищ столько, сколько сможешь увезти.

— Так вот, значит, как, — ведьмак не спрашивал. — Братья полезли в подземелья в поисках сокровищ, а нашли еще и впавшего в вековую летаргию вампира, который сначала разодрал их, а потом выбрался на поверхность и согнал с гнезд арахноморфов, а те в свою очередь подошли к человеческому жилью и стали нападать на людей.

Рианна молча смотрела на ведьмака. Другие эльфы тихо переговаривались.

— Тела осмотреть вы мне не дадите, верно?

— Верно. Но поверь — там почти нечего рассматривать.

— Я попробую решить этот вопрос, Рианна. Но мне нужно подготовиться. И я ничего не гарантирую, ведь мне до сих пор окончательно не известно, что это за тварь.

— Все ясно, Мигаэль. Пойдем в лагерь.

Лагерь располагался в одном из уцелевших помещений эльфийского дворца. Видимо, это был какой-то полуподвальный погреб, поэтому высоких стен у него не было, но они были массивные. Обрушаться там было нечему. Эльфы положили сверху ветви лапника, от чего погреб превратился в большой зеленый холм. Эльфийские кони бродили между колоннами, благо все развалины по периметру были окружены все той же растительной изгородью.

Ведьмак выбрал себе место в углу поближе к выходу, расседлал кобылу и сложил седло с сумками под крышу, отпустив животное пастись. Увидев проходящего мимо эльфа, Мигаэль попытался задать ему вопрос, но тот сокрушенно пожал плечами, демонстрируя непонимание всеобщего языка.

Сначала Мигаэль решил изучить вход в подземелье. Встретив по пути Рианну, он уточнил, что с их вожаком беда случилась десять дней назад. А нападение на купца по его расчетам произошло дней пять назад. Он учел и тело арахноморфа, в котором обнаружил следы слюны вампира. Частые нападения на сравнительно небольшой территории указывали на то, что вампир голодный, только-только вышедший из спячки. С одной стороны, такой вампир был более истощенным и медлительным, а с другой голод делал его более агрессивным.

Сокровища в эльфийских руинах были обязательно. И совершенно необязательно, что это золото и драгоценные камни. Часто в больших по площади развалинах эльфийских городов или дворцов встречались прекрасные образцы оружия и доспехов, редкие магические артефакты, за которые, пусть и нерабочие, чародеи и алхимики готовы были отвалить немалый куш. Поэтому Мигаэль не верил до конца в то, что его ждала награда в виде обычного «человеческого» золота и камней, но надеялся на что-то менее броское алчным глазам мародеров, эльфийских или человеческих.

Изначально на месте входа было вентиляционное отверстие из подземных этажей дворца. Потом оголовок завалило обломками стен, и это на века спасло подземелья от проникновений. Скоя’таэли, видимо, раздобыли где-то чертежи этого дворца, так как целенаправленно расчистили вентиляционный оголовок. Узкое отверстие вентиляции было расширено, и внутрь спустили веревочную лестницу. Сначала Мигаэль спустил тюк с необходимым для охоты на вампира снаряжением, а затем спустился и сам.

Лаз продуха сперва шел прямо, но затем повернул под прямым углом. Отвязав свой тюк от веревки, Мигаэль на корточках пополз вперед, волоча его за собой. Ход описывал огромную плавную дугу большого диаметра, вероятно, обходя какой-то подземный зал. Это могло быть все что угодно — от очистных сооружений до резервуаров с питьевой водой. В любом случае, перспектива сражаться с вампиром в таких подземельях радужной никак не выглядела. В стороны отходили другие вентиляционные отверстия, либо заваленные камнями, либо очень маленькие. Когда в лицо ощутимо пахнуло подземной затхлостью, ведьмак понял, что окончание хода поблизости. Так и оказалось. Чернота впереди сменила оттенок, и глаза ведьмака различили ровные прямоугольные края прохода. Мигаэль попытался найти следы когтей вампира, очевидно, прыгавшего снизу и цеплявшегося за камень, но все было в росчерках молотка, которым забивали стальные крючья, крепившие очередную веревочную лестницу.

Очень осторожно и стараясь не производить ни малейшего шума, ведьмак потянул лестницу на себя. По весу выходила немалая длина. Он смотал лестницу, привязал к ее нижнему концу тюк, начал медленно спускать. Уже ступая на лестницу, Мигаэль подумал, что самый выгодный для нападения вампира момент был бы сразу после его спуска. Поэтому, разглядев внизу свой баул, он подобрался и, раскачавшись, прыгнул в сторону от лестницы. Приземлился бесшумно, несколько раз перекатился через бок, присел на одно колено, выставив в обе стороны короткие мечи.

И почему ведьмаков на пафосных гравюрах изображают с длинными волосами и длинным мечом? В длинных немытых волосах (а где и как ты их помоешь на осенних дорогах, к примеру?) заводятся вши, а длинным мечом не помашешь в стесненных пространствах гнездовищ самых разных гадов. Длинными мечами более пользовались ведьмаки школ Грифона или Мантикоры, специализировавшиеся на шарлеях, големах, элементалях и горгульях. Бои с такими бестиями проходили не в узких кавернах и позволяли ведьмакам этих школ пользоваться тяжелыми мечами, которые те раскручивали всем телом в диких стремительных пируэтах.

Готовый к бою напружинившийся ведьмак в огромном подземном пространстве кроме растекавшегося отзвука своего приземления не слышал более ничего. Он встал с колена, убрав один из мечей за спину, отвязал тюк со снаряжением и раскрыл его. Достал и закрепил пояс, на котором была и ловчая сеть, и сразу несколько бомб. Сзади к поясу пристегнул пару веерных арбалетов со специальными болтами из серебра, внутри которых была хрупкая капсула с противовампирской эссенцией. Пора было начинать искать вампира, пока тот не нашел его первым.

Чем являлся тот зал, в который попал ведьмак, было непонятно. Он походил одновременно и на храм, и на сокровищницу. Золото местами в прямом смысле звенело под сапогами. Столь большие пространства не были идеальным местом для битвы с таким стремительным противником, как вампир — он мог набирать скорость, устраивая молниеносные атаки, также стремительно исчезая. В общем, заставлял играть по своим правилам и в таких случаях быстро выходил из игры победителем.

Искать следы эльфов долго не пришлось. В одном месте пол зала был словно подметен безумным уборщиком. Но, даже не будучи опытным в чтении следов, можно было понять, что на этом пятачке разыгралась внезапная битва. Один из эльфов явно был ранен. Об этом говорили небольшие темные пятнышки, слабо заметные обычному человеческому глазу, даже если бы путь освещался несколькими яркими факелами. Через десяток шагов была найдена стрела, в мелких зазубринах наконечника которой застрял микроскопический кусочек кожи. Эльф, конечно же, стрелял метко и попал, но вампир был быстрее и смог увернуться, дав себя только оцарапать.

Следы и кровь вывели ведьмака в более замкнутое помещение. Вдали чернел еще один проход, откуда чувствовалось еле заметное движение воздуха. В дальнем углу комнаты, уставленной сундуками с драгоценными камнями (часть сундуков была забита ими так плотно, что те не закрывались), чернело на полу большое пятно. Квадратная колонна рядом имела свежие следы когтей. Около стены лежали две стрелы — эльфы стреляли вдвоем. Но безрезультатно. Вампир все же их настиг, и черное пятно представляло с его точки зрения пролитые брызги вина при нетерпеливом открывании бутылки.

В тщетных попытках найти хоть какие-то следы, указывающие на конкретный вид вампира, Мигаэль присел у пятна на полу и разглядел рядом с большим черным пятном совсем маленькое невзрачное пятнышко — каплю крови раненого вампира. Ведьмак достал предусмотрительно взятый пузырек с универсальным определителем. Он менял цвет в зависимости от вида вампира. Мигаэль купил его в Оксенфурте пару лет назад и не был уверен, что случится оказия использовать его по назначению, а вот поди ж ты…

Растекшись по пятну, индикатор не реагировал ровным счетом никак, но потом на его поверхности проступила белесая пена и раздалось еле слышное шкворчащее шипение, само пятно стало расползаться, перемешиваясь с индикатором и меняя цвет на ярко-зеленый.

«Экимма!» — мысленно воскликнул ведьмак.

За своими исследованиями он так увлекся, что услышал быстро приближающиеся легкие шаги лишь в самый последний момент. Он резко развернулся, сорвав из-за спины один из арбалетов, и, не вставая с колен, разрядил в приближавшегося вампира. Экимму отбросило назад, из ран, оставленных вонзившимися болтами, повалил дымок, сама тварь жутко заорала.

Ведьмак вскочил и ударил знаком Игни. Экимме это не понравилось, но она нашла силы резко броситься вперед, не особо разбирая дороги и беспорядочно размахивая перед собой длинными когтистыми лапами. Ведьмак воспользовался ее минутной дезориентированностью, отошел вбок и позволил вбежать в комнату, сам же вышел из нее, разрядив в спину экимме второй арбалет. Экимму снова бросило, она не устояла на ногах и повалилась на пол как раз примерно в том месте, где нашли свой печальный конец братья-эльфы.

Мигаэль швырнул в орущую и шипящую экимму бутыль махакамской огненной смеси. Бутыль разбилась о череп экиммы и смесь растеклась по вскакивающей твари. Она издала мощный рык и взяла разбег на стоящего у выхода ведьмака. Он дождался, когда вампир почти подбежит к проему, и сложил пальцы в Игни еще раз. Как и любой повторно используемый знак, этот вышел ощутимо слабее и в иных обстоятельствах был бы абсолютно бессмысленным, но поджечь махакамскую смесь на шкуре экиммы он смог. В результате из комнаты в основной зал вылетел ревущий огненный шар, который Мигаэль успел полоснуть мечом, когда тот пронесся мимо.

Физиология вампиров до сих пор окончательно не изучена и не ясно, за счет чего они ориентируются в пространстве. Но даже покрытая пламенем экимма чувствовала, где находится постоянно меняющий местоположение ведьмак. Сбивая с морды пламя лапами, она приближалась к нему. Оставленный им порез на шкуре вампира быстро зарастал.

Мигаэль побежал по кругу, не давая вампиру выйти на прямую линию броска. Понимая, что пытаться вымотать вампира бесполезно, и дождавшись, когда линия между ним и вампиром окажется между двумя колоннами, он замер, держа в одной руке меч, а другой вынув из пояса ловчую сеть. Экимма взвыла, разбежалась на стоящего ведьмака и почти уже достала его, когда тот резко метнулся за колонну, одновременно выбрасывая на вампира сеть. Экимма, с разбега влетевшая в сеть, быстро в ней запуталась и снова повалилась на пол. Мигаэль подлетел к ней и нанес несколько колющих ударов вторым мечом, который предварительно смазал в масле против вампиров. Видя, что тварь почти выпуталась и разорвала сеть, ведьмак метнул в нее еще одну бутыль махакамской смеси. Сил концентрации на третий Игни уже не было, да и план был другим.

Дождавшись, когда экимма сбросит с себя сеть, ведьмак метнул в нее «Сперму Дракона», целясь в верхнюю часть тела. Белый фосфор, являющийся основным компонентом этой бомбы, мгновенно начал выжигать глубокие раны на морде, шее и груди монстра. Ведьмак метнул вторую бомбу, которая при ударе о грудь вампира подожгла и махакамскую смесь, покрывавшую его тело. Вся в дымящихся и светящихся ярким светом ожогах от белого фосфора и полыхающая яростным пламенем экимма заорала и заметалась по залу. В ее взрыкиваниях, переходящих от низких утробных к визжащим, стали слышны слова какого-то чуждого всем разумным существам языка. Ведьмак кружился вокруг экиммы, чиркая ее быстрыми выпадами обоих мечей. Весь пол зала покрылся брызгами вампирской крови. Мигаэль дождался, когда вампир попытается достать его лапой, резко упал на одно колено под выброшенную в его сторону когтистую лапу, вытягиваясь вперед в выпаде, и перерезал мышцы и сухожилия на одной из ног. Выйдя из выпада, он удовлетворенно заметил падающую обугленную экимму. Она елозила по полу, суча тремя лапами, жутко орала и рыгала. Ведьмак достал еще одну сеть, накинул ее на вампира, после чего быстро зарядил оба веерных арбалета и сразу же выстрелил в голову экиммы. Она издала долгий пузырчатый хрип, ее движения замедлились, а потом и вовсе прекратились. Но Мигаэль знал, что этого недостаточно. Он подошел к голове, засунул в пасть твари бомбу «картечь» и отбежал. Взрыв разнес голову по залу, оставив слабо подергивающееся дымящееся туловище.

Отдохнув с четверть часа, Мигаэль привязал веревки к сети, в которой находилась вампирская туша, и залез по лестнице в вентиляцию, затем потянул сеть за собой наверх. После ковыряний в вентиляции он вытащил ее на поверхность, передав ожидавшим у входа эльфам, и приказал готовить большой костер, а сам полез обратно за честно заработанной наградой.

Не особо зарясь на обилие золота и памятуя о том, что «белкам» оно нужнее, он все же забил седельные сумки драгоценными камнями под завязку. Потом Мигаэль отправился на более глубинные уровни подземелий. Тот коридор, где чувствовалось слабое движение воздуха, окончился тупиком с выходом еще одной вентиляционной шахты. Но придирчивые поиски обнаружили чуть более свежую кладку в боковой стене, скрывавшую узкий потайной ход. Пройдя с полсотни шагов в полусогнутом состоянии, ведьмак вышел в зал с высоким потолком, терявшимся в темноте. Ввысь уходили гладкие стены. На противоположной стороне помещения чернела трещина выхода. А посередине зала на ровном блестящем и казавшемся экстрактом темноты камне лежал меч в истлевшей мешковине. Нигде и никогда ведьмак не видел ни такого металла, ни такой выделки. Определенно, меч ковали эльфийские кузнецы не под звездами этого мира.

Любопытства ради Мигаэль сунулся в ведущий дальше коридор, который достаточно быстро окончился в большой каверне, явно проточенной водой подземной реки — ее шум доносился из пропасти снизу. Оттуда же ведьмак уловил слабый хитиновый запах и еле слышное цикадное потрескивание сколопендроморфов. Решив попусту не искушать судьбу, ведьмак забрал меч и поднялся наверх.

На поверхности Мигаэль появился уже поздно вечером. К его появлению эльфы соорудили громадный костер, в основании которого лежало обложенное бревнами и бочонками с махакамской огненной смесью («белки», по-видимому, израсходовали весь свой запас) тело экиммы, поверх которого были сложены сухие поленья, а на вершине лежало два тела — вожака бригады и его младшего брата.

Перед церемонией каждый из эльфов подошел к Мигаэлю, взял его за руку и сказал что-то, глядя ему в глаза.

— Они рассказывают о том, какими были братья, тому, кто убил их убийцу. Так надо. Для того чтобы память о них жила вечно и везде, а не только в нашей бригаде и нашей семье. Ведь они… были и моими братьями.

— Значит, теперь ты — лидер бригады, Рианна?

— Значит, теперь я… — сказала Рианна и опустила голову.

Костер занялся быстро и ладно. Уютное нежное тепло быстро сменилось яростным жаром. А потом лопнули бочонки со смесью, и стало казаться, что плавятся камни.

Как говорят низушки, летний рассвет приходит быстро, и иногда ему удается отвесить подзатыльник закату. Ведьмак оседлал лошадь, вскочил в седло, кивнул часовым и поехал по направлению к дороге на деревню. К дороге вела маленькая тропка среди терновых кустов и вход на нее был совершенно незаметен с тракта. Ведьмак проехал выход с полей, по которому вез спасенного Шекича, и доехал до хаты травницы. Разбудив ее стуком пальцев по стеклу, дождался ее появления на пороге и без приглашения вошел.

— День добрый, Камрин.

— Добрый, пусть пока только утро, к тому же весьма раннее.

— Я нашел тех, кто согнал арахноморфов. И я знаю про тебя. Я встретил «белок», они тебя сдали. Не пугайся, мне нет до этого дела и я никому об этом не скажу. Дела людей — это дела людей. Объясни лишь только свою цель. Тебя обижали люди?

Травница долго молчала, потом медленно прошлась по горнице.

— Обижали? Хм. А как ты думаешь? Сначала мне очень «повезло» с мужем, который либо пил, либо бил. Бил так, что наша… моя дочка родилась мертвой. Я устала это терпеть и убила его. Обижали ли одинокую женщину, которой негде жить? Спроси это у тех же купцов, которые силой добивались меня, надеясь на «честную плату» за миску похлебки и ночевку в хлеву. А потом я встретила бригаду Даратрина. И «белки» были первыми, кто уважал меня как живое существо.

Камрин на мгновенье замолчала.

— Да, я натравливала пауков, — Камрин подняла взор на Мигаэля, — на богатых купцов. Выслеживала их, иногда даже в Кераке, где я, как уже говорила, торгую травами и эликсирами. Подкарауливала обоз на выезде и разбивала пару ампул о повозки. А пары ампул вытяжки из половых желез более чем достаточно. Но я делала это не для себя. Я полюбила Даратрина, и он ответил мне взаимностью. Я добывала для них золото, чтобы им было что есть. А теперь… Наверное, ты должен убить меня за пособничество бандитам, но с тем купцом я ничего не делала, я просто подсказала ему дорогу.

Камрин отвернулась и заплакала. Ведьмак сначала молчал, а потом просто понял, что говорить не о чем. Осталось только последнее.

— Камрин. Я уже сказал, но повторю: мне нет дела до разборок между людьми и эльфами. Но твоего возлюбленного, Даратрина, больше нет. Его убил вампир, которого он вместе со своим братом разбудил от вековой летаргии, забравшись в поисках сокровищ в древние эльфийские руины. Этот же вампир согнал со своих гнездовищ арахноморфов, и те напали на купца. Я убил вампира. И мы похоронили Даратрина минувшей ночью.

Камрин медленно повернулась.

— Тогда мне больше нечего здесь делать, ведьмак. С твоим появлением жизнь перестала иметь смысл.

Спустя какое-то время общего молчания Камрин сказала:

— Наверное, я уйду в бригаду… Здесь мне делать точно нечего.

— Воля твоя, Камрин. Желаю тебе удачи. Окончание одного может быть началом другого.

— Ступай, ведьмак. Желаю тебе найти свое Предназначение.

Шекича было не узнать. У трактира Мигаэля встретил совсем другой человек — бойкий, волевой, хваткий. Он со дня на день собирался выехать на своем фургоне в Керак.

— Эво оно как, значит, то был вомпер! Мда. Ну, а ты, значит, эту тварь изничтожил?

— Не волнуйся, и в мыслях не было требовать награду с тебя.

— А ты в альтруисты заделался, я погляжу? Ну и ну, что-то новенькое для вашего брата!

— И не надейся. Предъявлю в городском совете, — соврал ведьмак. Рассказывать про «белок» он не собирался.

— А, ну и замечательно. А то хочешь — поехали со мной охраной до Керака, ну или дальше? Такие знатные профессионалы мне всегда нужны!

— Нет, купец. Я с людьми не работаю. «Коты» иногда в наемники идут, но не «Змеи».

— Зря. Оплатой не обидел бы, — соврал купец. Как и всегда, когда касалось оплаты.

— Бывай, купец. Чтобы дорога была с достатком, а убыль стороной обходила.

— Бывай, ведьмак. Удачи на Пути!

Дорога ровно ложилась под копыта спокойно идущей лошади ведьмака. При выезде из Быструх Мигаэль отметил, что на двери хаты травницы висел аккуратный замок, а окна были плотно закрыты ставнями.

На дальних хуторах стелился по полям печной дым. По кустам ирги и черноплодки с непрекращающимся стрекотом перепархивали сороки и крикливые сойки. Доехав до начинавшейся в полях тропки к старой гати, где он спас Шекича, ведьмак заметил на горизонте набухшие ливнем грозовые тучи, словно громадные синие горы, и подумал, что неплохо было бы успеть добраться до Керака до начала бури.

Почетный член купеческой гильдии Керака купец Шекич ехал в сопровождении двоих нанятых работников забирать свой фургон со старой гати. Он вспоминал свой путь со спасшим его ведьмаком и радовался как изначальному спасению, так и дальнейшему выздоровлению и финальному разрешению всей ситуации. Жаль было только лошадь, чей скелет белел у деревьев. В голове уже прокручивались предстоящие торговые сделки, с ухмылкой представлялся и отдых. Помимо мыслей о свежем пиве и кровяной колбасе, Шекич подумал, что неплохо было бы наведаться в один из керакских борделей.

Внезапно один из ехавших рядом с купцом людей резко развернулся в седле и всадил стилет в грудь Шекичу по самую гарду, провернув рукоятку несколько раз. Купец захрипел, на губах выступила кровавая пена. Он пытался что-то сказать, вытаращившись безумными глазами на убийцу, пытался его схватить, но вместо этого только упал с лошади. Убийца с напарником без лишних слов повернули коней и, сорвавшись в карьер, скрылись в лесу.

Уже на следующий день отправленные обеспокоенным старостой Быструх кметы притащили фургон купца с его телом. При личном присутствии старосты и писаря, кои были единственными представителями официальной власти в деревне, крестьяне вскрыли фургон. Товар нужно было точно описать — староста дорожил и репутацией, и своим местом, поэтому мародерства не терпел.

Основу товара составили дорогие ткани, а именно невероятно тонкий шелк. Разобрав все тюки, ушлые мужики обнаружили в днище фургона тайник, открыв который увидели сложенные в аккуратные пучки стрелы, перевязанные пахнущей смазкой мешковиной мечи, кинжалы и лезвия протазанов. В деревянных коробочках лежали бланки официальных документов и оттиски печатей, в самом краю стопкой стояли пачки листовок. Уже начавший что-то подозревать староста убедился в правоте своих страхов после прочтения одной из таковых листовок — они призывали к свободной Темерии и приглашали вступать в партизанское движение. Последними достали два тщательно сложенных темерских флага.

То, что купец на самом деле вез оружие темерским партизанам, старосте уже было понятно. Непонятно было, что делать с теми тюками, на которые положили труп Шекича при перевозке — тонкий, словно паутина, шелк в них пропитался кровью.

Флейта Светлячков

Осень приходить не спешила. Стояла спокойная теплая и почти безветренная погода, типичная для месяца Халимата1, перестали донимать комары да мухи, и лишь в утренней предрассветной темноте слышались отзвуки морозной поступи пока еще далекой зимы — тогда луга и опушки укутывались белоснежными перинами густого тумана, который разгоняло пробуждавшееся уже значительно позднее Солнце. Урожай по полям и огородам давно был убран, и наступила столь же долгожданная, как и только что минувшее лето, пора отдыха.

Жестянщик Рондибальд Тук шел из родного Байуотера на встречу со своими старыми друзьями — Седриком Дудстоном из Лонгботома и Генрибадоком Бобровником из Оатбартона. С Генрибадоком они должны были встретиться у Трехудельного Камня, а с Седриком — уже чуть дальше, в Воробьином Гнездышке.

Если учитывать, что хоббиты — страшные домоседы и с опаской относятся к любым проявлениям «приключений», то цель их встречи насторожила бы очень многих как по эту сторону Холма, так и по ту. Еще летом Рондибальд (для друзей — Рон, иногда — Рональд) решил после всех хлопот с полями и огородами пойти в Пригорье поискать работы до весны. Зимние тишина и спокойствие из года в год ему уже порядком поднадоели, да и возможность неплохо подзаработать была вполне серьезной причиной для не особо дружившего с выращиванием гречихи и репы хоббита.

Друзья поддержали Рона далеко не сразу — было выпито много пинт за обсуждением всех обстоятельных «за» и «против». В итоге попытать счастья в Пригорье согласились пойти лишь двое.

Семья Генрибадока (или просто Генри) занималась производством невероятно чистого дегтя. И он так пришелся по душе пригорянам, что скупали они его абсолютно весь. Куда уж шло такое количество — кто его знает. Какие-то приятно пахнущие зелья, бывшие в большой популярности в Минас-Тирите, в округе никто не делал. Но поговаривают, что хитрые пригоряне просто фасовали часть дегтя из бочек по маленьким банкам и продавали в Аннуминасе. И бочками этот деготь продавали, и лодки смолили. Бобровники не то чтобы слыли богачами, но уж для Северного Удела были семьей вполне себе с достатком.

Про Дудстонов никому, кто разбирается в делах Шира, рассказывать бы не пришлось. Этот древний род Трубопыхов (как их часто называют) славился на весь Шир тем, что их легендарный первопредок Тобольд вырастил знаменитый на все Средиземье лист трубочного зелья. И, как говорится, пошло-поехало. Бочонки с высушенным листом разъезжались из Лонгботома так далеко, что никого не удивить было южноудельскими ароматами в таверне в Южном Гондоре, где и умбарцы с харадцами частыми гостями были.

По правде говоря, Рон преследовал еще одну цель в походе в Пригорье. Уже года три как он стал делать из обрезков жести вистлы2. Потом навострился играть на них и медленные задумчивые мелодии для «посидеть с трубочкой», и зажигательные — под танцы в «Золотом Драконе». В общем, в Пригорье Рон надеялся найти желающих как прикупить себе «флейту за пенни»3, так и позвать Рона поиграть на них на пирушке. Генри с Седриком шли с надеждой найти новых клиентов для их семейных предприятий. Ну и с другом за компанию все веселее.

Когда и кто именно поставил почти в центре Сузы Трехудельный Камень — никто не знает. Одно известно — это было очень давно. Возможно, это было еще во времена танов Марчо и Бланко или чуть позже. Не сказать, чтобы он был громадным — камень как камень. Бока замшели. Никаких знаков на нем не было, но и так было понятно, что это именно Камень Трех Уделов — прямо перед ним сходились три дороги, ведущие на три разные стороны. Рон пришел по дороге, ведущей с севера. По его размышлениям выходило, что примерно в это же время по этой же дороге должен был прийти и Генри, но, видимо, они где-то разминулись.

Никакого жилья непосредственно у самого Камня не было, хотя странно — было бы неплохо построить хоть и небольшой, но уютный и удобный постоялый двор у столь приметного места: куда как удобно было бы назначать тут встречи! Другое дело, что редко какому хоббиту придет в голову назначать встречи вдали от дома, да еще и сразу с несколькими хоббитами из других уделов (вот уж небывалое дело!). Тем не менее вдали виднелась крыша небольшого приземистого домишки с аккуратной изгородью — все остальное пряталось за разросшейся иргой и черноплодкой. Там-то, у старика Кото Хвата и должны были встретиться друзья.

Рон подошел к изгороди, отворил никогда не видевшую краски калитку, которая вопреки его ожиданиям не издала никакого обычного в таких случаях скрипа, и по красноватым камешкам тропинки прошел через огород к двери. Дверь по хоббитанским обычаям заперта не была, но внутрь заходить он не стал — с заднего двора доносился запах крепкой «Южной Звезды».

На скамейке, прислонившись к стене и глядя на распростертые вдалеке Зеленые Холмы, сидели старик Хват и Генри, явно соревнуясь как в круглости, так и в размерах выпускаемых ими колец дыма. Заметить его заметили, но принципиально не стали отвлекаться от столь важного занятия, и Рону не оставалось ничего иного, как присесть рядом и достать свои трубку и кисет.

Засиделись они до обеда. Поели хлеба с медом, поблагодарили старика Кото, ну и пошли в сторону Воробьиного Гнездышка, надеясь успеть до вечера в мало кому известный трактир «Черезхолм» — там варили прекрасное пиво на растущем только в Зеленых Холмах хмелю.

Зеленые Холмы давно полюбились Рону. Являя собой естественную границу с Южным Уделом, Холмы для большинства хоббитов были чуть ли не выше и круче самых высоких Мглистых гор (которых, разумеется, никто отродясь не видывал). В Северном Уделе холмы не были для Генри в диковинку, но там зимой мог и снег выпасть на радость детворе, катающейся в такие дни на старых тазах с горок, а таких холмов с виноградниками на южных склонах и посадками хмеля на северных там, конечно же, не было. Кое-где по склонам холмов кучерявились небольшие рощицы, часто встречались ряды ульев.

Генри с Роном дошли по дороге от Трехудельного Камня к первому перекрестку и повернули на восток — на запад дорога шла к Тукборо. С Седриком они должны были встретиться уже в Воробьином Гнездышке, до него из Лонгботома шла торная дорога, а вот им предстояло идти по менее используемому пути. Дорога перевалила через холм и спустилась в небольшую уютную долину, побежав между хуторками пасечников и виноделов. Была и еще одна дорога — прямо в Лесной Чертог на окраине Лесного Угла, но она шла сильно севернее места встречи.

Встретить какие-то приключения в самом центре Шира в то время можно было разве что только в сильный ливень — запросто поскользнуться на травянистом склоне холма или просто в дорожной грязи. Но вот случиться чему-то страшному и по-настоящему опасному было совершенно невозможно. Наслаждаясь спокойствием родной земли и осенним теплом, друзья шли по дороге. Над многими домами вился дымок — край Холмов славился хмелем и медом, поэтому варили здесь и пиво, и медовуху. У яблоневых и грушевых садов большими прессами давили сок для сидра.

В Воробьиное Гнездышко к трактиру «Черезхолм» друзья подошли уже в разгар осеннего заката. Здание трактира находилось у подножия холма, за которым уже начинался Лесной Угол. Проголодавшиеся и уставшие, Рон и Генри последний фурлонг4 прошли скорым шагом, почти ввалившись в открытую настежь дверь. Трактир не был известен за пределами Гнездышка, только особо рьяные знатоки и ценители хоббитанского пива знали про особое сочетание местных сортов хмеля и солода да про возможность попробовать несколько видов меда. В зале по вечерней поре народу почитай что и вовсе не было — в «Зеленом Драконе» или «Ветке Плюща» в это время места было бы уже не найти, разве что только на улице, а здесь за массивными деревянными столами редкие фермеры кто небольшими группками, а кто и в одиночку спокойно сидели с большими глиняными кружками и тарелками. По залу плыл запах печеной картошки, жареного мяса, кориандра и, конечно же, трубочного зелья — до Лонгботома шла прямая дорога, да и сами жители нет-нет да и высаживали пару-тройку грядок «для себя».

В дальнем от входа углу за небольшим отдельным столом сидел вполне себе уважительно выглядевший хоббит. На первый взгляд — ну точно купец или богатый фермер, преуспевающий в выращивании трубочного зелья, винограда, яблок, либо всего сразу. Так оно, в общем-то, и было — Седрик хоть сам пока еще только был представителем успешного семейного дела, но уже вовсю пробовал себя в поисках новых покупателей и организации поставок. Собственно, ради этого он и согласился идти с Генри и Роном в Пригорье — так-то любящего уют родного имения домоседа вытащить на посещение праздника в Хоббитоне или Мичел Делвинге было затруднительно, не то что до Пригорья заставить идти.

Генри с Роном голодными волками набросились на тушеную капусту, маринованные грибы и разваристую картошку, запивая все это еще теплым темным пивом. Рот у обоих был занят гораздо более важными делами, чем разговоры о насущном, а Седрик никуда не спешил и никого не торопил. Позже дошло время и до развязывания кисетов и набивания трубок, когда они вышли на улицу и уселись на одну из больших скамеек, расставленных около трактира как раз для желающих посидеть с трубочкой на свежем воздухе, благо летней жары сейчас уже не было.

— А хорошо все-таки вот так вот: достойный отдых после достойного пути! — начал беседу порядком размякший Рон. — Давно я так далеко не хаживал. А ты, Седрик, поди дальше Воробьиного гнездышка так и вообще не заходил, м?

— Почему не заходил? Я со своими не раз в Пригорье бывал. Правда, не помню уже ничего толком — давно это было, — Седрик задумался, замолчав на несколько мгновений, — но вот в этот раз и воспоминания обновлю, и дело свое уже наконец начну, а то поглядывать косо начали: виданное ли дело — Дудстон, а и не торгует?

Хотя Седрик и напускал на себя деловитость и решительность, видно было, что за этим кроется пусть и слабая, но все-таки боязнь. Собственно, она таилась в сердцах всех троих. Рон не унимался.

— Генри, ну ты-то точно из своей глуши никуда не выбирался! Хотя мы с тобой и в Хоббитон ходили, и в Делвинге бывали… Слушайте, так это получается я что ли самый домосед из вас?! Ну дела-а-а…

Молчащий Генри глядел вдаль, попыхивал трубочкой и всячески делал вид, что тема разговора вроде как и вовсе его не касается.

Рону явно было мало тех пинт, что он уже изничтожил, да и на улице уже стало прохладно, а в трактирном зале у камина полились песни… В общем, друзья вернулись за стол, заказав себе еще по пинте и заодно большую тарелку чесночных гренок. За окнами догорел закат, и цепочки холмов, убегающих вдаль к Хоббитону, утонули в ночи. За трактиром начинался Лесной Угол и оттуда веяло осенними запахами — сухим дубовым листом, прелой травой и хвоей, грибами. Но в зале все было наполнено крепкими ароматами сидра и трубочного зелья, а доски пола начали ходить ходуном от нехитрой, но задорной пляски фермеров, которые расселись кто с гармошкой, кто со скрипкой у камина. На стуле сидел бородатый хоббит с бубном, на котором он выбивал быстрые трели, лихо вращая кистью руки с зажатой колотушкой. Рядом не отставал рыжеватый коротышка с парой слегка изогнутых дощечек в одной руке, которыми он выводил трескучие ритмы. Подсел к музыкантам и Рон с флейтой. А Генри с Седриком даже выступили как запевалы в паре песен… В общем, было хорошо.

Настолько хорошо, что в уже наступившей темноте Рона потащило на улицу.

— Ну вот и куда ты пошел, потрудись объяснить! — Генри держался лучше других и поэтому сильнее Седрика пытался образумить Рона. А Седрик, казалось, вообще ничего уже не понимал, и шел просто так — потому что шли другие.

— А вот и ладно! Если мы хотим заниматься серьезными делами, то и вести себя должны по-серьезному! Время еще не ночное, дороги здесь хорошие, до Лесного Чертога до полуночи точно дойдем!

— Время-то как раз уже самое что ни на есть ночное! Не ровен час — забредем в какой овраг, как выбираться-то будем?!

— Не извольте волноваться, сударь мой Бобровник! Уж кто-кто, но ты-то должен знать толк в лесных дебрях, но на крайний случай я всех и выведу! — Рональд не унимался, даже ускоряя шаг, Генри с Седриком невольно тоже старались идти быстрее, и постепенно скромные огни Гнездышка затерялись среди деревьев.

Дорога и впрямь была хорошей. Нет, не мощеной, разумеется, но добротно проторенной, с вырубленными кустами по бокам. Да и сам лес, пусть и уже погрузившийся в темноту, не внушал страха непролазных чащоб. Дорога вежливо огибала лесные холмы, была ровной и удобной даже для хмельной прогулки осенней ночью. Друзья дошли до небольшого каменного мостика через шустрый звонкий ручеек, и тут Рон наконец решил передохнуть.

— Этот парень, — кивнул Рон на журчащий под мостком ручеек, — впадает в Амбарный ручей. А дорога ведет в Лесной Чертог. Ходил я как-то по ней пару весен назад. Так что, как и обещал, к полуночи точно на месте будем!

Ободренные и вроде успокоившиеся, да еще и навеселе хоббиты последовали за Роном. Он решил «срезать напрямик» между очередными петлями лесной дороги — от нее в заросли бузины уходила небольшая тропка. Шли они по ней, шли, да только на дорогу не вышли. И то ли устали, то ли уже подхватили у Рона разудалый настрой, но обратно поворачивать не стали — благо тропа из-под ног никуда не пряталась. Ко всему прочему еще и светлячки стали освещать путь.

Тропка петляла между кустами и стволами деревьев, многие из которых было не обхватить всем троим хоббитам, вились над тропой светлячки. Идти было легко — под ноги не попадались никакие корни или камни, воздух освежал прохладой.

— Если не замедлимся, то через полчаса будем подходить к Чертогу, — Рон уверенным шагом шел впереди. За ним шли Генри и Седрик. Не привыкший к долгим прогулкам и более всех уделивший внимание трактирной кухне в Гнездышке Дудстон явно мечтал о полноценном отдыхе.

И тут друзьям дыхнуло в лица влажным и почти холодным воздухом — тропа выбежала на небольшую поляну. Продолжения тропы на той стороне видно не было. По краям тропы в буйных зарослях болиголова мелькали огоньки светлячков.

— Ну и куда нам дальше? — Генри явно не был доволен как порывистым решением срезать путь, так и тем, что они заблудились и к полуночи в Лесной Чертог уже вряд ли попадут.

Рональд намеревался что-то ответить, даже открыл для этого рот, но не успел. Зато вытаращился во все глаза на противоположную сторону поляны и указал пальцем на что-то, что его так внезапно удивило.

— Смотрите, там кто-то есть! Вон, у деревьев! Это кто-то из громадин!

Действительно, у края леса неподвижно стояла высокая фигура. Спустя несколько мгновений она стремительно и совершенно бесшумно стала приближаться к хоббитам. Остатки хмельного веселья вмиг унеслись из их голов — давно они не испытывали такого страха! За пару ярдов до них фигура замедлилась, и хоббиты услышали легкие шаги. Не в силах побежать или закричать, они просто наблюдали.

Да, это был кто-то из громадин, вернее — из людей. Гораздо выше хоббитов. Человек был одет в простой дорожный плащ цвета коры дуба, а в руке была обычная палка-посох. Лицо было скрыто капюшоном. Подойдя к хоббитам и остановившись, человек заговорил. Голос у него был глубокий и мягкий.

— Прошу прощения, если невольно напугал вас своим внезапным появлением! Уверяю вас, не имел в помыслах и толики дурного! Если вы заблудились, то я с радостью готов помочь и проводить вас на торную дорогу — до нее, правда, порядочно…

Человек откинул капюшон, и хоббиты поразились глазам незнакомца — невероятно глубокого синего цвета с еле заметными золотистыми прожилками. Складывалось ощущение, что светлячки отражались в них, как и свет невидимых из-под густых древесных крон звезд. А может это сами глаза испускали его?.. Густые седые брови, правильные черты лица — нет, он был явно не из Бри! А вот кто он и откуда?

— Да мы не то чтобы испугались, — медленно начал Генри, — просто совершенно не ожидали встретить кого-либо в такое время в таком месте.

— А сами-то вы тут как оказались тогда? — с легкой улыбкой спросил человек.

— Мы идем по деловым вопросам в Пригорье, — Рональд словно опомнился и решил вступить в беседу. — Вот, решили немного срезать до Лесного Чертога. Но, видимо, я не там свернул…

— Кто знает, может, как раз наоборот — свернул именно там, где и следовало… Впрочем, предлагаю вам немного передохнуть, а потом продолжить путь до Чертога.

Все вчетвером они прошли чуть дальше по тропе и действительно нашли спрятавшееся среди стволов ее продолжение. Чуть поодаль деревья стояли менее плотно, давая звездам возможность заглянуть под лиственный покров. Хоббиты быстро собрали небольшую охапку хвороста под деревьями и только было пошли собирать дрова и дальше, как на полянке стало чуточку светлее — обернувшись, они увидели, что сидевший на корточках человек уже разжег костерок. То ли кресало у него было какое-то особенное, то ли трут с каким-то хитрым маслом, но огонь вспыхнул буквально за мгновение, а вот как именно — они не разглядели.

Собрав несколько более массивных ветвей и сложив их около разгоравшегося костра, хоббиты уселись у огня напротив человека. Седрик откровенно клевал носом, Генри держался получше, а вот у Рона глаза горели от любопытства.

Старик молчал, глядя в огонь. Пламя отражалось в спрятанных за густыми белоснежными бровями глазах. Или не отражалось, но билось внутри этих глаз?

— А расскажи о себе, пожалуйста! — Рональд не выдержал затянувшегося молчания. — В Шир и так-то люди не часто захаживают, а в последние лет тридцать так и вовсе перестали. Да, и… как тебя зовут?

— Хм, — задумчиво проговорил старец, — представиться-то я вам и забыл… Имя свое я так редко говорю и еще реже слышу, что уже почти и позабыл его. Зовут меня Палландо, и вряд ли вам это имя что-либо скажет.

— А живешь ты где? В Пригорье? — это уже вступил в беседу боровшийся с дремотой Генри. Седрика же окончательно разморило от костра, долгой прогулки и осеннего воздуха — он уронил голову на грудь и даром что не храпел.

— Гм, нет, не в Пригорье. Хотя бывал там, и не раз, даже когда самого Бри еще и не существовало… Ходил с друзьями от берегов Эвендима5 до Рун6… Потом, далеко на востоке, мы вдвоем и остались… немногие, кто знал про нас, стали называть нас «итрин луин»7… Да… Давно это было. Так давно, что уже кажется сном. Впрочем, оставим это!

— На востоке — это у гор что ли? Да, далеко… А в Шир-то тебе зачем? — интерес у Рона не угасал.

— Да, собственно, особо-то и незачем, — слегка развел руками старик. — Один из моих друзей, с которым мы давным-давно не виделись, очень любил этот край и хоббитов, было у него и много друзей среди этого замечательного народа…

— Ой, правда?! А как его звали? — снова не унимался Рон.

— …а теперь я решил навестить эту прекрасную землю, — старец сделал вид, что не услышал вопрос хоббита, — иду вот по своим делам в Башенные Холмы…

Снова в разговор вернулся Генри:

— Башенные Холмы? Честно говоря, у нас в Шире про них толком никто не знает. Вроде говорят, их эльфы построили, но чего там на самом деле…

— Эльфы, они самые, — тихим голосом произнес Палландо.

— А разве остались сейчас еще эльфы в Средиземье? — спросил Рон.

— Остались, да. На востоке как раз и остались. В Лихолесье том же, например. Да и здесь, в Лесном Углу, они тоже бывали часто, но давно это было, давно…

— Эльфы в Шире? — почти одновременно вскричали Рон и Генри, да так, что Седрик встрепенулся и удивленно заморгал глазами.

— Да, и это не удивительно, ведь в далекие времена они жили у Эвендима и у Серых Гаваней, ну и ходили через Шир. А вы так эльфами заинтересовались?

— Не то чтобы эльфами, — замялся Рон, — скорее всего… Мне вот давно кажется, что мир раньше был более насыщенный что ли, словно весенний лес. А сейчас он больше напоминает лес перед заморозками — все листья с деревьев уже облетели, сами деревья спят уже. Вот и ты рассказываешь — Башенные Холмы, эльфы в Шире, озера там разные…

— Вы сами куда путь держите? В большое путешествие отправились?

— Мы втроем, — Рон покосился на вновь заснувшего Седрика, — идем в Бри поискать какую-нибудь работу до весны, новых покупателей. Ну и я еще хочу попробовать свои свистки продавать — вдруг кто тоже к такой музыке потянется?

— Свистки? Хм… А покажи!

Рональд достал флейту, протянул ее старику, но тот кивнул и сказал: «Сыграй». Рон немного подумал, приложил флейту к губам, и над осенним лесом поплыла неспешная мелодия. Играл он не долго, когда закончил, увидел, что Седрик проснулся и смотрит в огонь.

— Ну как? — спросил Рон у старца.

— Хорошо. Светло очень. Все у тебя получится. Делай и играй дальше.

Костер начал прогорать, в угли с одного края отправилось несколько картофелин. Палландо предложил отведать из своей большой фляжки воды «из особого далекого родника» — вода пахла весенней листвой и на вкус была совершенно невероятной: вроде вода как вода, но чудесно мягкая, с какими-то почти незаметными привкусами, словно нотками той же флейтовой музыки. Немного перекусив, хоббиты поняли, что бороться со сном дальше уже не могут, и стали устраиваться в спальные мешки. Старик остался сидеть.

Когда хоббиты уже почти совсем заснули, он вдруг громко произнес:

— Если вам интересно узнавать, каким большим наш мир был или даже есть сейчас, зайдите по дороге в Бри в Старый Лес. Не пожалеете.

Костер горел, было тепло, в кронах высоких деревьев шелестел опадающими листьями легкий ветерок, убаюкивая хоббитов. Так они и уснули.

Утром Рон проснулся от того, что Седрик начал ломать сучья и бросать их в костер, раздувая его. Кроме троих хоббитов, больше у костра никого не было. Ни следа от вчерашнего необычного старика. Друзьям даже показалось, что и не было никого прошлой ночью и все это им почудилось.

Они выглядели весьма помятыми. Тяжелее всего было Седрику, оно и не удивительно — вчера он и перебрал больше других. Никакой посуды у них не было, поэтому о горячем завтраке думать не приходилось.

Сражаясь с головной болью и кое-как собравшись, хоббиты побрели к Лесному чертогу. Начал накрапывать моросящий дождик.

— Нет, ну а все-таки, — внезапно начал Рон, — вот кто он такой?

— Кто? — Генри чувствовал себя лучше всех. Сказывался опыт углежогов и привычка до самых морозов ходить по лесам.

— Да гость наш полуночный.

— Ну, на бродягу простого он точно не смахивает.

— Не смахивает, это точно… — уже самому себе пробормотал Рон.

Тропка вилась среди больших неохватных стволов, переливаясь через массивные узлы корней. Сыпавший с набухших небес дождик наполнил пространство под облетающими кронами влагой и прохладой. Клонило в сон. Спустя полчаса троица дошла до торной дороги, идти стало легче. Дождь не то что не унимался, а превратился из моросящего во вполне себе льющий.

Лесной чертог находился в стороне от основных ширских дорог, поэтому внезапные гости были для него большой редкостью. Да и что им делать в небольшом поселке среди густого леса, все жители которого либо углежоги, либо смолокуры? Поэтому появление путников вызвало удивление у тех немногих, кто вышел на крытые веранды посидеть с кружкой теплого питья и послушать шелест дождевых струй. Вид у прибывших гостей был не особо привлекательный — они промокли до нитки, а вчерашняя гулянка до сих пор продолжала своими последствиями ухудшать настроение.

Трактира как такового в Чертоге, понятное дело, не было. Но был большой одноэтажный дом с низкими окошками, где собирались отдыхающие после работ жители. Туда друзья и направились.

Если в Воробьином гнездышке был пусть и небольшой и весьма скромный, но полноценный трактир с тремя комнатами для гостей, то в Лесном Чертоге был небольшой общий зал с горящим камином и длинные столы со скамьями. Никакой стойки не было, еду и напитки выносили прямо из кухни. А оттуда для трех голодных, промокших и продрогших хоббитов доносились очень привлекательные запахи.

Нет, не сказать чтобы несколько удивленный гостями хозяин предложил им что-то особенное, но для уставших друзей огромная порция вареной картошки с зеленью и печеной рыбой (сказывалась близость Барандуина) оказалась пределом мечтаний. Пиво, разумеется, было. Свежее, но не чета тому, что в «Черезхолме», что уж и говорить про «Зеленого Дракона» или «Ветку Плюща». Одежду разложили на пододвинутые к огню скамьи, сами сели с другой стороны стола. В общем, как-то устроились.

Заночевать им пришлось на лавках, благо они были вполне широки. Под голову подложили высохшую одежду. Рон прямо-таки вдохновился тем, насколько они стали «настоящими путешественниками». Седрик же всем своим видом показывал, насколько ему неудобно и как ему не нравится вариант ночевки на твердой лавке. А вот Генри как будто опять было все равно.

— Северный дух из тебя точно не вышибешь! — устраиваясь на лавке, ухмыльнулся Рон.

— Хм, я как-то с детства привык к такому-то. У нас и постоялых дворов раз-два и обчелся, да и останавливаются там только гости из других уделов. Ну а мы вот больше таким порядком ночуем.

— Порядком? Да какой уж тут порядок? Беспорядок один. На горячий завтрак надеяться опять не следует или все же будет чего? — ворчал Седрик.

— Дудстон, все мы уже поняли, что ты не иначе как в таны заделываешься, важный вон какой! — подколол друга Рон. — Кровать ему подавай! Ничего, потерпи до завтра — уже к вечеру будем в Бри!

Несмотря на неудобства, через четверть часа в зале было слышно мерное дыхание троих хоббитов и спокойное потрескивание дров в камине.

Под утро снова пошел дождь. Прогоревшие дрова в камине пустили в дом осенний мокрый холод, который и разбудил троих друзей. Генри, не долго думая, вышел на улицу и быстро нашел поленницу, откуда притащил охапку дров. Поев поджаренного хлеба с маслом и медом, заедая яблоками и запивая ромашковым чаем, друзья стали собираться в путь. Дождь униматься не желал, поэтому решили надеть взятые Генри из дома североудельские дождевые плащи углежогов — длинные накидки из тонкой кожи с прорезями для рук.

Хотя Лесной Чертог считался небольшим даже по меркам Хоббитании, да и жило в нем совсем немного народу, но раскинулся он по полянам на приличное расстояние: тележная колея дороги с густой желтеющей травой посередине встречалась с уютными хуторами то справа, то слева. Печной дым смешивался с каплями дождя и висел под кронами деревьев, сливаясь с запахом прелой листвы.

— Рон, а ты имеешь представление, куда идет эта дорога?

— Более чем, Сед. По ней углежоги из Чертога возят на телегах бочки с дегтем к Дипхоуллу, где делают кораклы8. Смолить-то их чем-то надо, вот дегтем их и пропитывают. Ну а нам до Баклендской переправы топать. Уж и не знаю, есть ли там плот, но коракл точно найдем!

— Коракл?! Ну уж нет, в коракл вы меня не затащите!

— А чего ты боишься? Вон, Генри тебя, если что, вытащит. Он сам просмолился насквозь!

Генри на это ничего не ответил. Дождь продолжал лить. Густой лес стал постепенно редеть, все чаще сквозь кроны стало проявляться небо, кое-где даже освободившееся от набухших влагой серых непроглядных облаков. Оно предвещало окончание дождя, а также холодную ночь (и может даже заморозки под утро).

Деревьев становилось все меньше, а простора и голубого неба — все больше. Дождь полностью перестал, и еще совсем не зимнее солнце продолжало нести тепло. Уворачиваясь от гигантских дубов и вязов, но перестав продираться сквозь лесные стены, дорога вырвалась на свободу. Словно маленький лесной ручеек, она вливалась в большую судоходную реку — дорогу, идущую из Западного удела, через Йейл в Крепь у берегов Барандуина. Огибая плавные обводы холмов и периодически прячась в перелесках, она спускалась туда, где вдалеке поблескивала гладь воды этой большой реки. На юго-востоке огромным пятном смутно чернел Старый Лес.

Спустя пару часов троица вышла на высокий пологий берег. Дорога спускалась к серебряной ленте реки, где у воды был построен небольшой причал. Привязанные к столбикам, стояли несколько круглых лодок, с высоты берега выглядящих как корзины. Около причала, среди ивовых деревьев, располагался поселок лодочников. Среди дюжины низеньких домиков лежало с десяток лодок в разной степени готовности.

Чуть дальше по дороге располагался городок Крепь, который славился не только как центр Восточного Удела, но больше как место, где уже много лет стоял «Золотой Шесток» — знаменитая на всю Хоббитанию таверна с лучшим в этих краях пивом.

Хваты, заселявшие раскинувшиеся по западному берегу реки плодородные заливные луга — «мари», вполне оправдывали название своего древнего рода, ведущего историю почти с самого основания Хоббитании. Они умело использовали приречное положение, добивались успеха как в торговле, так и в пивоварении (пивом, впрочем, тоже активно торговали как по реке, так и за пределы Хоббитании — вплоть до Бри). Были и особые фамилии, например, Мэггот, заслуживающие особого почтения как уважаемые фермеры и старейшины.

Посовещавшись, решили в Крепь не заходить. Прекрасно зная себя и помня про недавние приключения в Воробьином гнездышке, они смогли устоять от соблазна наведаться в «Золотой шесток», дав при этом обещание как следует уделить внимание пригорянским тавернам. Для того чтобы попасть на Баклендский паром, нужно было не только пройти через Крепь, но и перейти через Амбарный ручей (истоки которого они уже встречали, когда шли из Воробьиного гнездышка ночью через Лесной Угол), а это существенно замедлило бы их продвижение. Поэтому друзья пошли не по широкой дороге, ведущей в Крепь, а по небольшой, спускавшейся к лежащему у реки поселку лодочников.

Хоббиты, жившие в непосредственной близости от большой реки, с ней же свою жизнь и связывали. Река была для них и дорогой, и источником пропитания. Для передвижения и рыболовства строились сколь простые, столь и надежные круглые и похожие на корзины лодки. Для неопытного гребца они были хуже дикого осла — вертлявые и так и норовящие перевернуться. Но опытные лодочники превращали кажущиеся недостатки в достоинства: прежде всего, в маневренность. Для строительства лодок, точнее — для их смоления, в больших количествах использовался деготь. По пути к поселку Генри в подробностях рассказал, как их семья поколениями снабжает лодочников дегтем и как он сам пару лет назад участвовал в перевозке бочек в один из таких речных поселков.

Для большинства хоббитов речники и хоббитами-то зачастую не особо считались. Мало того, что по такой большой воде путешествуют и торгуют по всей реке с кем ни попадя, так и — виданное ли это дело?! — некоторые и вовсе плавать превосходно умеют, даже соревнуются на скорость и дальность.

— И вот вы всерьез полагаете, что мы в такой корзине поплывем? — Седрик с нескрываемым недоверием и начавшим прорываться страхом смотрел на один из стоящих у причала кораклов.

— Ладно уж тебе, Сед, река как река. Хоббиты с давних пор рядом с ней живут, — Рон похлопал друга по плечу. — Палландо рассказывал, что хоббиты вообще с Андуина пришли когда-то…

— С Андуина?! — Скорее возмутился, чем удивился Седрик. — Ну, ты скажешь тоже! Где Андуин, а где Шир? Это ж горы перейти надо, да еще и какие высоченные!

Староста поселка был и главным мастером. Седой, с голубыми глазами и длинными седыми усами. Пожимая ему руку при приветствии, друзья были удивлены каменным мозолям, идущим поперек его крепкой ладони — следами от работы веслом. Проходя по пути к причалу мимо строящихся лодок, мастер указал на одну сильно выделявшуюся — вытянутую, гораздо большего размера, чем другие.

— А это — куррах9, — глубоким басом проговорил он. — На таких мы за Сарнский брод торговать и рыбачить ходим.

Самым трудным в переправе было залезть в саму корзину коракла. Воды Барандуина непосредственно у берега были спокойными, но перспектива тратить время после переправы через реку на просушку радости не приносила.

— Чего ж мы нормально на пароме решили не переправляться-то, а? — Ворчал Седрик. — Никуда залезать не надо, точно не перевернешься, а сейчас мы точно в результате на дне окажемся! Даром что нас как окуней в корзину уже усадили!

Старый мастер с друзьями не пошел. Оно и понятно — занятие не его уровня. Подумаешь — на другой берег коракл перегнать с тремя пассажирами. С подобными делами отправляли начинающих лодочников и плотогонов, сложного в этом ничего не было, разве что только руки в очередной раз рекой потренировать. Вот и отправили с ними молодого хоббита. Быстрый в движениях и как будто слегка напружиненный, он последним ловко запрыгнул в коракл, который до этого придерживал в ожидании, когда все усядутся, оттолкнулся веслом и отправил лодку на стремнину.

Седрик вцепился в прутья коракла и предпочитал пялиться на носки своих ботинок, Генри посматривал по сторонам, но было видно, что ему больше по нраву оказаться на твердой поверхности, зато Рональд вертел головой и смотрел во все глаза. Золотисто-коричневые воды реки, шелестящие у борта лодки, легкий ветерок и запах большой воды опьянили его.

— Интересно, как на море было бы? Там же больше воды, верно? — Спросил Рональд у лодочника.

— Сам-то я на море не был… пока еще. Но вот старшие ходят регулярно. Там и рыбы больше, и поторговать с народом по пути сподручнее. Море, брат, оно другое. Там и лодки другие нужны. Коракл там волной перевернет, а вот куррах — годится. Еще вот в Брередоне интересные лодки делают. Маленькие, легкие, удивительно ходкие. Весла там не такие, как у нас, а с лопастями с двух сторон. И даже перевернувшись, они ухитряются обратно вернуться, веслом под водой шевельнув. Ну, одно слово — чудной народец! Да и будешь чудным, когда Старый Лес под боком… Эх, да чего уж там! — проговорил лодочник и задумчиво замолчал, рассматривая приближающийся берег и поглядывая то вверх, то вниз по течению.

Когда выходили на берег, то всем казалось, что они приняли пинту-другую. Седрик отходил после не очень приятной для себя переправы, Генри отсидел ногу, а Рональд был в опьянении от реки и рассказов про море. Поблагодарив лодочника, друзья отправились в путь.

Бакленд, который, собственно, и начинался от самой реки и до западных границ Старого Леса, хотя и относился к Ширу, но был вотчиной Брендибаков, из рода которых выбирался староста этих земель. В далекие времена эта земля являлась, по сути, большой крепостью (по хоббитским меркам, разумеется): с запада естественной преградой был Барандуин, со всех других сторон стояла Городьба. Да, с большой буквы, ибо была не просто «забором». Старики рассказывали, что давным-давно Старый Лес был угрозой. Для защиты от чего-то (или кого-то), что было в Лесу, и была построена огромная Городьба. В ней для прохода в Лес было устроено несколько ворот. Что именно угрожало Брендибакам и для чего устраивались ворота, уже никто не помнил. В нынешние дни Городьба осталась символом старой эпохи, а все хоббиты — страшные ретрограды.

Изначально (как можно было увидеть на рисунках в семейных Сказах Брендибаков в Бренди-Холле) Городьба была построена из высоких бревен, а ворота устраивались в узких тоннелях под ней. Но сейчас лишь один тоннель сохранился — на дороге, ведущей на юг. Остальные осыпались, оплыли и стали невзрачными мшистыми оврагами.

Вдоль Барандуина от Северных Ворот, где можно было попасть на Восточный Тракт, шла дорога на юг, в деревушку Брередон. Тамошние жители более других сохранили рассказы про чудеса и опасности Старого Леса.

После переправы друзья вышли на ту самую дорогу от Брередона на север. По ней они планировали дойти до Северных Ворот, выйти на Восточный Тракт и спокойно дойти до Бри.

Вечерело. И, хотя идти до Северных Ворот да по торной дороге было всего ничего, но все же решили зайти в Баклберри в местный трактир, а путь продолжить уже утром.

По своим размерам Баклберри в Бакленде был самым крупным поселением. Сам Бренди-Холл вполне напоминал Великие Смиалы в Тукборо. Одним смиалом10 он не был, состоял из нескольких, соединенных ходами, а также из трех десятков домиков разного размера, иногда даже стоящих на разной высоте огромного Бренди-Холма. Редко какой из них был двухэтажный, в основном Брендибаки архитектурно стремились к земле. Круглые окошки уже кое-где загорались приветливым светом, хлопали двери, звенела выставляемая по теплому осеннему вечеру на уличные столы посуда. Перед Бренди-Холлом была большая поляна с раскидистыми дубами. Рядом с одним из них стоял большой трактир с немного округлыми стенами, что придавало ему сходство с пивным бочонком. К нему по вечерней поре чинно сходился народ по маленьким тропкам, центром которых в ближайшей округе был Бренди-Холл. В большой щедро освещенной зале трактира за столами сидели Брендибаки и Хваты. Гомонили голоса, пахло тушеными овощами и мясом. В камине потрескивал огонь.

— Даа, — протянул Генри, усаживаясь за стол с пинтой темного пива, — мы уже не в Шире. Народ здесь другой совсем — вон, чуть ли не каждый в Бри по делам разным ходит, а кто-то даже и в Аннуминас!

— Поговаривают, — с серьезным видом проговорил Седрик, — что именно отсюда первые таны в Шир и пришли. Так что можно сказать, что Бакленд — это самые что ни на есть хоббитские земли.

Генри и Рональд перестали жевать и уставились на Седрика. Первым пришел в себя Рон.

— Вот чего у тебя не отнять, сударь мой Сед, так это того, что ты тихоня, но иногда выдашь так, что хоть стой, хоть падай!

— Ладно уж тебе. Переночуем, а поутру — на тракт и в Бри? — Седрик не подал вида, что ему было приятно вызвать удивление своими познаниями в истории.

— Переночевать-то мы переночуем, разумеется, — Рон барабанил кончиками пальцев по кружке, — да только думается мне, что нам надо завернуть в Старый Лес.

Тут уже удивляться была очередь Седрика и Генри.

— Рон, ты уверен? — Поглядел в глаза другу Генри. — Я ничуть не прочь прогуляться, тем более по лесу, но всякие страшные истории про Старый Лес даже до Оатбартона дошли.

— А ты поменьше слушай страшных историй, тем более «всяких». Ну а ты, Сед, чего скажешь?

— Хотел бы я сам спокойно дойти до Бри и дожидаться вас на месте, занимаясь исследованием местных сортов пива. Но пропадете же вы без меня!

— Да уж, пропадешь с тобой, как же! Тебя и в самом густом лесу издалека видно! — Радостно подколол друга Рональд.

— Знаешь что, Рон? — Насупился Седрик. — Завидуй молча.

Виданное ли это дело — в постоялом дворе был второй этаж! В «коренном» Шире дома строились не ввысь, а вширь, что уж говорить про подземные смиалы. А в Бакленде двухэтажных домов было предостаточно. Но наличие второго этажа не делало их менее уютными, ведь строили их хоббиты. Это же касалось и трактира. Из общего зала прочь от сытных запахов и шумных бесед вела наверх маленькая лесенка, выходившая в длинный коридор, по одну сторону которого открывались четыре двери в комнаты для гостей. В их комнате напротив входа было круглое окно, у которого стоял стол со стульями, а вдоль стен разместились четыре кровати.

Рон подошел к окну и, будучи разгоряченным ужином, распахнул его. В комнату ворвался ночной по-осеннему холодный воздух, в котором уже слышались зимние нотки. Окно выходило на блестевшую вдали под почти угасшем в закате солнцем серебристую ленту Барандуина и запахи большой реки смешивались с запахом печного дыма и опавших листьев. А вскоре комнату наполнил терпкий аромат трубочного зелья. Друзья расселись за столом у окна и наслаждались тишиной и спокойствием осенней ночи. Устраиваясь спать, хоббиты закрыли окно, разожгли камин и завернулись в одеяла.

Утром, протерев запотевшее оконное стекло, вставший раньше всех Генри увидел, что полянка под окном вся была усыпана инеем, который драгоценными алмазами искрился в лучах яркого солнца, а изысканной оправой украшению выступало глубокое бирюзовое небо. Накидав в камин бересты и щепок и раздув угли до появления огня, он спустился вниз распорядиться насчет завтрака. Подняться обратно он не успел — по лестнице чуть ли не кубарем скатились Седрик с Роном. Втроем они взяли у трактирщика большой кувшин кипятка и пошли умываться на задний двор. Простой завтрак из обжаренных в молоке гренок, яичницы с беконом и большого чайника с ромашковым чаем ждал их на обратном пути.

После раннего и быстрого (по хоббитским меркам) завтрака друзья покинули постоялый двор. Миновав распластавшийся по холму Бренди-Холл, на первом перекрестке свернули направо на восток. Крупные смиалы и двухэтажные дома встречаться перестали, уступив место приземистым длинным домишкам с крышей из дерна, стоящим на уютных лесистых хуторках. Дорога стала немного забирать к северу, и друзьям по правую руку открылась вдали темно-зеленая стена Старого Леса, из-за которого показалось восходящее солнце, чьи лучи пробивались сквозь туман. Его белесые языки вытягивались из лесной твердыни, но в конце концов сдались — солнце своим теплом разметало туман и любящей рукой собрало росу с пожухлой травы.

Дорога забралась на небольшой холм, откуда разбегались в стороны тропинки к хуторкам среди яблоневых рощ и ячменных полей со стоящими вязанками соломы. На расстоянии около мили вдали виднелись домики Кривражков, где Рон намеревался зайти в Старый Лес. Седрик же надеялся убедить его в бессмысленности этой затеи — уж очень ему не нравилась идея бродить по дремучим лесам.

Дойдя до Кривражков к полудню, они решили дать отдых ногам и промочить горло в местном трактире, на небольшой площади перед которым дорога и заканчивалась. Был он вполне уютным, назывался «Мшистый Валун». К слову, огромный темно-синий окатанный валун, бока которого покрывала солидная борода из мха, действительно стоял у здания (хотя, скорее, здание было построено рядом с ним). Внутри людей почти что и не было — день был в самом разгаре, а по осенней поре каждый дневной час был на счету, вот все и старались успеть сделать как можно больше дел посветлу, а уж до трактира доходили с закатом.

С кружками, полными сидра, и тарелкой гренок, друзья решили порасспрашивать, как им попасть в Лес. На удивление Седрика, трактирщик не выказал особой заинтересованности, какого гоблина их потащило в чащу, но лишь объяснил, что ворота в Городьбе спокойно отпираются со стороны деревни, а при выходе нужно лишь плотно запереть калитку: старинный гномский замок сам захлопнется.

Спустя полчаса хоббиты шли по Кривражкам в сторону Городьбы. На дальних баклендских выселках дома стояли очень разрозненно, заборов тут уже никаких не было, даже живые изгороди редко высаживали, позволяя в нужных случаях разрастаться терну, шиповнику или ольхе. Часты были дубравы и липовые рощи. Стоящий вдалеке дом увидеть зачастую было просто невозможно из-за плотной зеленой стены, только вечерами сквозь ветви мог пробиться свет из окон. Здесь селились те, кому не по нраву была общинность коренного Шира.

Дом, стоящий на самом краю, привлек их внимание: с большой круглой дверью и такими же окнами, с крышей из дерна. Он стоял вдалеке от других домов, от дорог и троп, огороженный толстой и высокой живой изгородью. Говорили, что старый глава Брендибаков построил его для тех гостей, которым не была по душе теснота Бренди-Холла.

— Вот заработаем в Бри денег — обязательно купим себе этот дом! — Озвучил свою мечту Рональд.

— Да, — протянул Генри, — дом действительно хорош! Но с его хозяевами ты чего делать будешь? Такой дом никто просто так продавать не будет!

— Ну, мы предложим им хорошую цену! — Попытался отшутиться Рон.

Из дома вышел хозяин. Седой, высокий и статный хоббит с длинной трубкой в руке. Пуская изо рта дым, он внимательно посмотрел на хоббитов. До дома было слишком далеко, чтобы просто так вежливо поздороваться — пришлось бы громко кричать, поэтому друзья продолжили путь дальше.

То, что друзья поначалу приняли за стену леса, оказалось на деле как раз именно Городьбой. Огромные, неохватные стволы были покрыты мхом и плющом. С внутренней стороны Городьба подпиралась такими же массивными балками.

— Да-а-а, — восторженно выдохнул Седрик, — вот это Городьба так городьба! Видел я большие заборы, но та-а-а-а-киие! Это ж чего такое должно жить в этом Лесу, чтобы от него такую ограду отстроили?

— Уже мало кто помнит, — тихим голосом ответил Рональд, — но говорят, что сам лес был угрозой.

— Сам лес? Это как? — Удивился Генри.

— Да не помнит уже никто. Старики рассказывают, что деревья вроде как какие-то особенные там встречались.

— Чем особенные-то?

— Да говорю же — не помнит уже никто. Говорят, некоторые особо древние и большие деревья могли оживать и ходить. Вот чтобы они Бакленд не вытоптали, для того Городьбу и построили. А чего уж как там на самом деле — уже никто и не помнит.

— Прям оживали и ходили? — Недоверчиво произнес Седрик. — Не верится. Но не могли же Брендибаки из-за каких-то сказок такую Городьбу построить?! Значит, действительно там что-то было!

— Или есть, — тихо произнес Рональд. Его никто не услышал.

Необходимый тоннель нашли быстро — в него упиралась та почти заросшая каменистая дорожка, что вела от Кривражек среди кустов терна, ежевики и шиповника. Уходя под громадную Городьбу, тоннель заканчивался решеткой из толстых, в обхват руки, прутьев. В самой решетке была сделана дверь на гигантских петлях. Старый замок со странными гномскими рунами на поверхности хоть и использовался мало, но был смазан. Он поддался лишь ощутимому усилию со стороны Рональда. Потом втроем они навалились на дверь. Открылась она медленно, с тихим металлическим скрипом.

— Зачем мы туда идем? — Тихим голосом спросил Седрик как бы сам у себя. Ему никто не ответил. Каждый задавался таким же вопросом.

Закрывать тяжеленную дверь было проще, она как будто закрывалась сама. Скорее всего, была просто так сбалансирована, чтобы не оставлять ее открытой. Словно гигантские часы, щелкнул замок. Друзья повернули головы к выходу из тоннеля. Как хоббиты Бакленда возвращались через этот тоннель — было загадкой, ведь вряд ли кто-то стоял и ждал их с внутренней стороны решетки.

Ходили тут мало, но то, что ходили — было видно. Кустам не давали подступиться непосредственно к тоннелю и тщательно постригали. У выхода были выставлены добротные посохи для удобной ходьбы, под сводом тоннеля висела корзинка с целой охапкой сухого трута на тот случай, если вдруг позабыл взять свой.

Горловина тоннеля выходила на небольшую прогалину. Из земли торчали стрелочки подорожника, а в полсотне шагов начиналась непролазная зеленая стена сныти, крапивы и репея, за которыми серели стволы ольховника. А за ольхами грозно чернела стена Старого Леса.

С прогалины в чащу петляла среди высоченных кустов ежевики слабо заметная тропка. Спелые ягоды размером с виноградину, усыпавшие кусты, всерьез задержали друзей. Но больше этого их замедляла нерешительность — уж очень не хотелось заходить под своды мрачного грозного леса, про который рассказывали столько странных пугающих историй.

— Ну, все! Если мы у каждого куста останавливаться будем, то до темноты выйти из чащи не успеем. А этого бы мне совсем не хотелось.

— Не тебе одному, Рон, — ответил Седрик, — так что ты прав, пошли!

Пройдя с четверть часа по тропе, друзья не увидели ничего из того, что ожидали. Не было жуткой темени и страшных чудовищ, а деревья были самыми обычными. Осенний день разгорался, солнце стремилось успеть воспользоваться все более коротким днем и грело изо всех сил. Птиц хоть и стало меньше, но оставшиеся продолжали наполнять лес щебетом и криками. Шумный треск сорок рядом с Городьбой сменился гортанными вскриками воронов, взмахи мощных крыльев которых можно было иногда услышать над деревьями. Всюду перепархивали веселые щебечущие синицы.

Хоббиты заметно приободрились. Даже бывший напряженным и мрачным Седрик перестал находиться в ожидании каких-то опасностей и начал с любопытством поглядывать на периодически появляющиеся прогалины и полянки.

— Старики рассказывали, — сказал Рон, — что где-то неподалеку когда-то давно была большая поляна, которую почему-то называли Пожарной. Вот с нее идет тропинка на север, на которую нам и надо.

— Где-то, когда-то, почему-то… Одна сплошная определенность, — проворчал Седрик. — Кто ж по той тропинке ходит-то в такой чаще?

— Да тот же трактирщик сказал, что в лес ходят, и частенько. Кто по грибы и ягоды, кто вон, как Генри, уголь выжигает. А, Генри?

Молчаливый Генри покачал головой:

— Что-то я никогда не слышал ни о каких углежогах в Старом Лесу.

— Ну, может, и не в самом лесу, — Рон сорвал большой лист репейника и надел себе на голову на манер шляпы, — но рядом с ним они точно уж есть! Генри, а я похож на вашего брата-углежога или мне лицо углем надо вымазать?

— На дурака ты похож.

— Не обижайся, чего ты? Лучше вот расскажи про вашу работу.

— Не, Рон, у нас леса совсем другие. Этот совсем дремучий и мрачный, от него какой-то невероятной стариной веет. Ты же знаешь, хоббиты в любой лес без особой нужды ходят редко. Охоту мы не жалуем, хотя в юности из лука и пращи ради забавы по старым кувшинам били без промаха. Отец рассказывал, что как-то в особо холодную зиму в наш удел пришли с севера волки. Так все сразу вспомнили позабытые навыки и закидали стрелами и камнями тех так, что их и след простыл!

— Да неужто по грибы да ягоды не ходите? — Удивился Рональд. — Я бы вот сейчас от жареных грибков не отказался…

Седрик согласно закивал.

— Ради грибов и ягод в самую чащу никто не полезет. Болота с трясинами всякими вообще далекой стороной обходим… Вон, кстати, под тем дубом — прекрасный подосиновик! Только куда нам сейчас грибы-то собирать, надо эту прогалину найти уже наконец. Долго до нее еще?

— Я, как и ты, Генри, первый раз здесь. Идем по тропе, и ладно! Кто все-таки по ней ходит, хотел бы я знать? Лесорубы что ли какие?

— Лесорубов как таковых я даже у нас в Северном Уделе не встречал. Наше строительство не требует такого количества древесины, как у людей. Ну а в очагах и каминах используем дрова, заготавливаемые на специальных делянках по опушкам. Там всякие породы навроде березы, ольхи и осины растут. Такие деревья и горят отменно, и рубятся легко, и растут быстро.

— А уголь и деготь? — Спросил Седрик.

— В нашем уделе есть примерно с пяток семей, которые поколениями делают особо качественный деготь, охотно скупаемый в Бри. По семейным преданиям, научили их этому проходившие через Хоббитанию невесть сколько веков назад гномы.

— А гномы тут причем? — Удивился Седрик.

— Гномы — известные мастера в кузнечном деле, — ответил Генри. — Уголь выжигают для своих горнов. Древесный уголь, произведенный гномскими углежогами, дает самый сильный жар и очень долго горит. А дегтем они и кожи пропитывают, и для каких-то одним им известных снадобий выгоняют. Так или иначе, но лесорубов тут быть не должно. Зачем же Брендибаки в этот лес ходят-то, а, Рон?

Тропинка начала петлять по небольшим холмам, поросшим лесом. Иногда она ныряла в сочную зелень травы, но полностью исчезать не собиралась. По крайней мере, до поры. По прикидкам хоббитов, до большой Пожарной прогалины идти им оставалось не более получаса. Солнце уже не просто грело, но пекло. Становилось жарко и душно. Седрик утер ладонью пот со лба и снял кафтан, решив нести его в руке.

Рональд отломил прутик от растущей у самой тропы рябины и принялся размахивать им на ходу. По деревьям прошелся легкий ветерок, зашелестели листья и ветви. Но прохлады это не прибавило, скорее даже наоборот — воздух будто стал еще более душным и тяжелым.

Напустив на себя должную порцию серьезности, Рон ответил:

— Насколько я знаю, Брендибаки в лес ходят, конечно, и часто. Особенно те, кто живет поближе к Городьбе. В Кривражках наверняка каждый второй сюда шастает. Ягод и грибов тут, сам видишь, в изобилии! Некоторые семьи настолько в этом преуспели, что с Афтерлита11 почти целиком переходят на этот источник дохода. Та тропинка с прогалины ими и протоптана, чтобы побыстрее напрямик к Тракту выходить. Хотя Генри прав, дрова в лесу никто не заготавливает и уж тем более на охоту не ходит. Странный, говорят, лес этот. Говорят, что в самых глубоких чащобах еще можно встретить ожившие деревья, умеющие ходить. Даже самые ярые охотники за грибами на ночь тут не останутся… Самое колдовство — оно в сердцевине леса, у Ветлянки. Туда вообще никто ходить не отваживается, кроме жителей Брередона. Но они, я ж говорил, один другого страннее.

— А чего тебя сюда в итоге понесло-то? — Спросил Седрик.

Рон замедлил шаг.

— Помнишь того старика, которого мы по пути из Воробьиного Гнездышка встретили? Так вот он нам и посоветовал сюда сходить. Но я думаю, что он просто подсказал более короткий и удобный путь.

— Знаешь, Рон, — ответил Генри, — уверен, что он совсем не это имел в виду.

— Кто знает? Но и мы не узнаем, если стоять будем! А еще быстрее — до темна из чащ не вылезем! Где уже эта прогалина, самое время ей появиться!

Но она не появлялась. Тропинка петляла по лесу, взбираясь на невысокие холмики и сбегая с них вниз. Страхи, пугавшие хоббитов перед входом в лес, забылись. День был теплым и солнечным. Тропа стала как будто более явной, выпрямившись в линию так, что было видно ее продолжение далеко впереди среди стволов деревьев. Идти стало легче, хотя лес вокруг сделался как будто мрачнее — непролазные ряды близко стоящих тонких еловых стволов создавали самый лучший забор на пути любого живого существа.

Опасаясь того, что они заблудились и потеряли верный путь на Пожарную прогалину, друзья, насколько было возможно, ускорили шаг. Дорожка выбежала на заросшую снытью, крапивой и малиной поляну и совсем затерялась в густой зелени. Срывая оставшиеся на ветвях ягоды и стараясь не ободрать одежду, троица пробралась сквозь нагретые солнцем душные заросли, выйдя к лесу. Тропа почти исчезла, оставшись лишь намеком. А потом и вовсе потерялась, выведя хоббитов к горловине широченного оврага, по которому неспешно петлял среди громадных стволов мелкий ручеек, укрытый раскидистыми лапами ветвей и застенчиво выглядывающий из-под густых бровей папоротника и ресниц осоки.

— Это и есть та самая Пожарная прогалина? — Спросил Генри у Рона.

— Нет. Вроде совсем не она. Да и на прогалину это точно не похоже, — задумчиво глядя по сторонам, ответил Рон.

— Так мы точно до вечера на Тракт не выйдем, — сказал Седрик.

Рон не ответил, расстроенно осматриваясь.

— Рон, мы заблудились. Ро-о-он! Слышишь?! Надо поворачивать обратно, вернемся к Городьбе, — пытался обратить внимание друга Генри.

— Да, пожалуй, надо поворачивать. Как же мы поворот пропустили? — Спрашивая сам у себя, сказал Рон.

— Вовсе не пропускали мы ничего, — ответил Седрик, — просто все заросло уже. Не расстраивайся. Шли мы от силы часа два, столько же на обратную дорогу по своим же, можно сказать, следам и уйдет.

— Ну, ладно. Пошли что ли назад… — Мрачно произнес Рон, опустив голову. — Знал ли об этом Палландо, когда советовал нам в Старый Лес заглянуть?

— Кто? — Удивился Седрик.

— А, тот старик… — За Рона ответил Генри. — Может, он пошутил.

— Все может быть… — Неуверенно ответил Рон.

Но тропы они не нашли. Да, та самая полянка с малиной была на месте. Все так же грело и парило совсем не по-осеннему. Но сколько они ни обходили не особо большую поляну по кругу, никакой отходящей от нее тропы не находили.

— Вот и сходили в лес по грибы да ягоды! А пока только комары да мухи! Мало того, что заблудились, так еще и кровопийцы жужжащие какие-то поналетели. Куда им, осень же уже на дворе? — В возмущении Седрик пытался скрыть вновь пробудившийся страх.

— Я ничего не пойму, тропа-то куда исчезла? Поляна-то та же самая! И по солнцу мы идем верно. Генри, ты-то как опытный в лесных делах, давай, выводи нас!

— Не вижу я тропы. Как будто другой лес. Поляну эту мы проходили точно, но вокруг вся местность другая. Надо по ручью идти. Он к Бранданину12 выведет, а там на север пойдем к Бакленду.

— И то верно! Даже не к Бакленду, а к тому же Брередону. Давно хотел там побывать.

— Ну уж нет. Хотел ты побывать в этом лесу — и вот что из этого получилось. Так что нет — мы идем в Бакленд, — в голосе Седрика появилась почти невозможная для него твердость.

Генри не нашелся что ответить и предпочел идти молча.

Ручей с топким оврагом никуда не делся. Края оврага раскинулись шагов на сто, но даже при такой ширине кроны деревьев, растущих на вершинах этих краев, могли смыкаться в вышине, создавая огромный тронный зал, который пробивавшийся солнечный свет раскрашивал в радующие глаз зеленые тона, разбрасывая блики по углам и не давая поселиться там темноте. Заметить ручеек сразу было невозможно — он петлял по топкому дну оврага из стороны в сторону, как расшалившийся жеребенок, прячась среди громадных кустов папоротника и распространяя вокруг себя приятную освежающую прохладу.

Рассудив, что всякий мелкий ручей обязательно стремится влиться в больший поток, друзья пошли по течению, уповая на то, что оно так или иначе выведет их к Барандуину. Радостно журчащая ленточка воды сначала перемигивалась с редкими прорвавшимися сквозь плотный зеленый купол солнечными лучами, но потом затерялась в топком торжестве осоки, рогоза и слегка шелестящего на слабом ветерке тростника.

Древесный чертог постепенно раскрыл свои объятия над головами путников, и хоббиты увидели синее небо. Сам лес расступился, а деревья будто стали ниже. Ручья уже не было видно, зато появились участки настоящего болота, где приходилось прыгать с кочки на кочку, рискуя свалиться в дегтярно-коричневую воду. Спустя какое-то время болотистый поток встретился с речкой. Она спокойно несла свои воды, петляя по широкой и глубокой речной долине. Вправо и влево вверх вырастали покрытые лесом холмы, да и сама река, извивавшаяся хитрым ужом, была укрыта в зеленом тоннеле. Противоположный берег представлял собой подножие холма, и стволы многих деревьев росли в сторону низкого берега. Рядом лежали упавшие деревья, которых не выдержал склон (и чьи корни не смогли достаточно зацепиться), бывшие на первый взгляд удобным вариантом перебраться на другой берег. Впрочем, до противоположной стороны потока древесного цвета воды было рукой подать. И это явно был не Барандуин.

— Это явно не Бранданин, — заметил Рональд.

— Да уж… — Как будто сам себе пробормотал Генри.

— А что же это тогда? — Уставившись на речку, сказал Седрик.

— Ветлянка, — уверенно сказал Рон.

— Что же это такое-то? Колдовство — не иначе! Как будто водит нас кто-то.

— Так ведь, Сед, с этой-то реки все колдовство Старого Леса, про которое мы до этого говорили, и идет!

— А ты, Рон, будто и рад? Нам теперь по течению до Бранданина идти! Долго ли, не знаешь?

— Не знаю, — кивнул Рональд, — Ветлянка впадает в Бранданин в Брередоне — я вам рассказывал про эту деревню. Вот бы найти какую-то тропку, которую тамошние жители используют. Они-то в лес чаще баклендских ходят.

— Ну, покамест нам все едино по этой реке идти! — Сказал Генри. — Главное, чтобы топь какая не началась, а то назад нам повернуть не дадут!

— Кто не даст? — Опасливо спросил Рональд.

— А кто нас сюда завел, тот и назад повернуть не даст. Уж не про такие ли встречи имел в виду тот твой старик, который сюда присоветовал сходить?

— Спросить бы с него, да как следует, за такие-то советы! — Седрик был сильно расстроен.

— Да глупости все это! — Повысил голос Рон. — Имел он в виду, скорее всего, то, что у нас и приключений-то в жизни никаких не было. Сидели все в Шире, ну ходили пару раз по делам в Бри. А вот чтобы так, с трудностями встретиться, с тайнами древними…

— Выбраться бы нам только отсюда, с тайнами этими древними, — проворчал Седрик.

— Ну, решено! Идем вниз по течению Ветлянки! — Уверенно провозгласил Рональд.

— Решено! Идем.

И пошли. Солнце перевалило зенит и начало по-осеннему быстро клониться к закату. Река спокойно несла свои древесного цвета воды среди берегов, покрытых густыми зарослями. Самого течения видно не было, стремнину не выдавали ни потоки на поверхности, ни журчание. По поверхности плавали лодочки листьев. Русло реки петляло по глубокой долине между лесистых, будто кудрявых, холмов, словно заметало следы. Стесняясь солнца, пряталось в тени склонившихся деревьев. Над водой сидели цапли, в самой воде постоянно были слышны всплески крупной рыбы.

Несмотря на конец Халимата и идущее на закат солнце, было очень тепло — воздух в долине застаивался и прогревался, вольные ветра сюда не заходили. Непривычные к долгим походам хоббиты стали уставать, к тому же сказывалось огорчение от плутания по невесть откуда взявшимся таинственным тропам странного и загадочного Старого Леса. Все чаще и чаще то один, то другой замедляли шаг и все невольно выискивали место, чтобы спокойно отдохнуть.

— Нет уж, ночевать нам рядом с рекой точно оставаться нельзя. Да и как мы заночуем, у нас и палаток никаких нет! — Энергично сказал Рон.

— Давайте хотя бы присядем, что ли? Ноги уже отваливаются!

— Седрик, погляди на Генри! Вот кто ходок хоть куда. Идет себе и не жалуется.

— Если я не жалуюсь, это вовсе не означает, что я устал меньше вашего. Но ночевать здесь я бы тоже не советовал. Уж больно место мрачноватое.

— А в ваших северных лесах разве таких мест нет? — Удивился Седрик.

— Нет, у нас и леса иные совсем. Простора побольше, да и сами деревья другие. А тут — вон, словно сплел кто-то огромное зеленое одеяло и укрыл им эти холмы, а под этим одеялом речка прячется от хозяина этих земель.

— От кого? А кто у этих земель хозяин? Кто-то из Брендибаков, что ли?

— Нет, Рон. Я имею в виду настоящего хозяина. Хочется верить, что есть кто-то из древних времен, навроде эльфов, например. Они же, как-никак, мудрыми были. Я в Тукборо в списке из «Алой Книги» читал, что эльфы и Пастырей Деревьев языку учили. Я не понял особо, что это за народ такой и где они жили, да там вообще много чего непонятного написано, но ведь были же такие пастыри, ты только представь! Может, и у этого леса был Пастырь…

— Ух, Генри, да ты мало того что мечтатель поболее многих, так еще и в ученые подался! Мы тут к нему, мол, «Генри — углежог», а он-то вон, «Алую Книгу» в Тукборо читает вовсю!

— Да какое там, Рон! Углежог я, конечно, — с ухмылкой сказал Генри, — но и колодой быть со-о-всем не хочется, вот и тянет к книгам.

— Это ты, друг, молодец! — Седрик похлопал Генри по плечу. — Но что нам дальше-то делать?

— Вон там, — кивнул Генри на пространство между стоявшими на берегу громадными неохватными ивовыми стволами, — чуть подальше полянка на берегу среди деревьев, под ними и передохнем в тени.

— Да, передохнем с полчаса и пойдем — солнце уже к закату клониться собралось, а нам еще и ночевать здесь придется.

— Нет уж, Рон, — возмутился Седрик, — ночевать в этом лесу я точно не стану! Так что дух переведем — и вперед!

Полянка действительно оказалась приятной. В высокой траве, по которой вдоль берега шли хоббиты, стояла душная жара и парило, а здесь высокой травы не было, кроны огромных ив создавали освежающую тень. Имелся и удобный спуск к воде. Рональду захотелось даже искупаться и освежиться, но Седрик яростно отмел эту идею попусту терять время. Хоббиты уселись на торчавшие из земли древесные корни, которые ветвистыми многосуставными изгибами тянулись к реке. Птиц слышно не было, только в тростниках у противоположного берега монотонно пилили свою песню то ли кузнечики, то ли цикады.

Развернув кисеты и забив трубки, друзья оглядывались вокруг, пуская кольца дыма. По ветвям прошло движение, однако никакого ветра, столь желанного в окружавшей жаре и духоте, не было и в помине. Внезапно хоббиты услышали какой-то странный то ли шелест, то ли шепот. Но более всего он напоминал скрип петель старой двери. И исходил он от самой большой раскидистой ивы. Ее ствол был покрыт корой, изъеденной глубокими морщинами, словно на лице столетнего старца.

— Слушайте, мне одному показалось, что деревья перешептываются?

— Нет, Рон, — ответил Генри, — не тебе одному.

— А нам всем, — подытожил Седрик. — Давайте-ка пойдем поскорее отсюда. Не нравится мне этот Старик-Ива. Вон холм за деревьями поодаль, поднимемся на него, там и воздух уж точно посвежее, и оглядимся хоть, где мы.

От берега с громадной старой ивой просматривалась еле заметная тропка, ведущая на вершину холма, которую словно пытались задавить и скрыть с глаз окрестные деревья. Но она, словно будучи под опекой кого-то очень сильного, упорно сопротивлялась нападкам и продолжала петлять вверх на холм. Зарождающиеся сумерки не оставляли друзьям иного выбора, кроме как пойти по этой тропе, тем более, что холм, во-первых, давал возможность осмотреться, а во-вторых (и это было главным), спасал от гнетущего со всех сторон давления мрачного леса. Да и воздух на холме обещал быть посвежее.

Большие деревья неохотно уступили место кустам и не столь высоким собратьям. Кусты были усыпаны ягодами, а значит и наполнены птичьим гвалтом. Менее всего внимания пернатые уделяли рябине, оставляя гроздья красных ягод до первых заморозков, когда мороз выгонит из плодов горечь. Солнце клонилось к закату. Теплый осенний вечер полнился стрекотом сорок, шелестом опадавших листьев и шепотом речной воды, медленно и скрытно текущей среди ивовых ветвей и корней. Не было давящей летней жары и шагалось легко.

Закат хоббиты встретили уже на вершине холма. Во все стороны бесконечным темно-зеленым ковром простирался Старый Лес. Ветлянка выдавала себя поднимающимся из-за плотных кудрей ивовых деревьев густым молочным туманом, который бесшумно расползался по заливным лугам. В тумане тонули все звуки, лишь изредка от самой воды доносился плеск рыбы. Совсем скоро под белесым покрывалом скрылось подножие холма, и друзья словно очутились на острове, плывущем в белоснежном море под темно-синим небом. В разных направлениях от них виднелись другие такие же островки. Какие-то из них были покрытым густым лесом, другие были такими же, как тот, на котором находились хоббиты. Эти вылезающие то здесь, то там из-под туманного одеяла островки казались частями тела гигантского существа, древнего, словно скальная основа холмов, и замершего в многовековой спячке.

Становилось прохладнее, но мысль спускаться за дровами для костра в туман никому не пришла бы голову. Все понимали, что продолжать путешествие к Тракту сейчас невозможно и что единственным выходом является переждать ночь на холме.

Сев, плотно прижавшись друг к другу и накрывшись плащами, друзья сначала пытались рассказывать бессмысленные истории, а потом просто замолчали, погружаясь в растекающийся гул, слышимый на грани восприятия. Этот гул с древесными потрескиваниями и речными всплесками шел от всего Леса. Хоббиты ощущали странное чувство между страхом и счастьем, чувство сопричастности окружающему, чувство бесконечной вечности.

— Слушайте, друзья, давайте все-таки хотя бы иногда о чем-то говорить, а то я вот-вот с ума сойду? — Первым сдался Седрик.

— Да, у нас такого в лесах точно нигде нет, — Генри специально сделал ударение на «такого». — И мне тоже как-то не по себе. Рон, а сыграй нам что-нибудь?

— И правда, сыграй? — Поддержал друга Седрик.

Рональд, порывшись у себя в торбе, вынул один из своих вистлов. Посидел с полминуты, а потом приложил флейту к губам и заиграл. Медленная, звонкая и переливающаяся мелодия потекла по холмам, отражаясь от перины тумана. Закравшиеся страхи уходили, как будто тугоплавкий лед не находил сил более сопротивляться жаркому солнцу Тримиджа13. А мелодия плыла над ночными осенними холмами Старого Леса.

Словно повинуясь зову мелодии, из леса стали подниматься маленькие точечки света. Они медленно кружили в хаотичном танце, собираясь в стайки. Это были светлячки. Благодаря теплой осени и безветренным лесным долинам они продолжали свои ночные танцы даже в конце Халимата. Или это тоже была магия Старого Леса?

Внезапно Рональду показалось, что песне его вистла откуда-то из бесконечной дали вторит другая песня, исполняемая уже голосом. Он не придал этому значения, ведь ночь, как и весь прошедший день, была полна загадочности. Но голос не смолк, став, как показалось Рональду, несколько громче и ближе.

Рон прервал игру, резким жестом остановив как похвальбу, так и расспросы о причине паузы. Но как он ни вслушивался в темную даль, единственное, что слышал — редкие всплески рыбы в Ветлянке. Хоббит начал играть снова, и спустя несколько секунд пение возобновилось, сделавшись еще ближе и громче. Да так, что это было слышно уже и Генри с Седриком. Оба, вопросительно переглянувшись, попросили Рона перестать играть. Он перестал — прекратилось и пение. Но когда он возобновил игру и возобновилась ответная песня, то стало понятно, что поющий уже совсем рядом.

Рональд решил не прерывать игры, а Генри и Седрик не стали криками звать на помощь, опасаясь возможных опасных последствий таких действий, ведь неизвестно, кем был поющий. В конечном счете, пение смолкло само, в паре десятков шагов. Прекратил играть и Рон.

Из темноты к сидящим на траве хоббитам вышел человек, или человек только с виду. Он был невысоким и коренастым. Руки его явно не боялись долгой тяжелой работы, а ноги были привычны к дальним походам. Круглое лицо с пышной кудрявой бородой излучало доброту. Но главным на его лице были глаза! Даже несмотря на темноту ночи, его глаза светились тем же светом, что и бескрайнее звездное небо. А еще этот человек улыбался, да так, как будто встретил своих старых друзей.

У его широкополой темно-зеленой шляпы с воткнутым в нее синим пером вились светлячки, сияние которых отражалось в его бездонных глазах. Из-под шляпы выбивались кучерявые волосы. На его ногах были коричневые ботинки. Сам он был одет в белую рубашку, брюки цвета свежей травы и синий жилет.

— Кто такие?

Отвечай Тóму без опаски!

В Старый Лес давно не ходят —

Пугают всех их сказки.

Удивившись столь необычной манере задавать вопросы, хоббиты не сразу нашлись что ответить. Но потом заговорил Рон:

— Здравствуйте! Мы — хоббиты из Шира. Идем в Бри через Бакленд.

— А вас Том зовут, верно? — Спросил Генри.

Человек кивнул.

— Меня зовут Рональд. Можно просто Рон. Это Генри и Седрик. Очень рады встретить вас. Большое вам спасибо, что пришли.

Человек прошелся вокруг стоящих хоббитов, весело пританцовывая.

— Приходили вот недавно к Тому до порога.

Злыдень Ива напустить решил морок на дорогу.

Звали Тома малыши —

Помощи искали.

Том им быстро всем помог,

Дальше ускакали.

— Подождите, у вас в гостях были хоббиты? А вы помните, как их звали? — Рональд в своей манере вывалил сразу все вопросы, которые пришли ему в голову.

— Том — он помнит многое

Из того, что было.

Как рождалась и росла

Саурона сила.

Как в Кольцо впечатал он

Злобу, тьму и смерть.

Как огонь глубин сотряс

Всю земную твердь.

Помнит друга своего —

Мэгготом он звался.

В гости днем к нему пошел,

А ночевать остался.

Имена тех малышей

Много где забыли:

Фродо, Сэм, Мерри, Пин

Вчетвером здесь были.

Шли на битву с темным злом

Далеко отсюда.

Не смотри, что ростом мал —

Врагу досталось худо!

— Ничего себе! Нет, мы о таких хоббитах ничего не слышали, но про Кольцо я лично читал. Это же невесть как давно было! А кто ты такой, раз помнишь все это? В наших краях сохранились только рассказы о какой-то таинственной силе, что живет в глубине Старого Леса…

Человек перестал приплясывать, остановился и посмотрел прямо на хоббитов, не прекращая улыбаться.

— Ты же слышал мое имя, вот вам и ответ!

Только в нем лежит причина, и другой тут нет.

Том был прежде теченья воды и роста деревьев. Он помнит первую каплю дождя и первое семечко, упавшее на землю. Он протоптал в этом лесу, который раньше простирался от гор и до гор, первую тропу до прихода всех народов. Он видел, как появляются могучие короли, а затем строятся их мрачные усыпальницы. Том был здесь и когда эльфы пошли на запад, и когда они возвращались в Средиземье. Он помнит мир, когда еще не закруглились море и небо. Он знал времена изначального звездного света, еще не омраченного страхом…

Я — Старейший, Иарвайн Бен-адар.

Хоббиты от удивления даже не заметили, что Том стал говорить нараспев. Его голос и то, про что он говорил, словно загипнотизировали их. Том усмехнулся.

— Что за беда вас, малышей,

В чащобу завела?

Иль заблудились просто вы,

Всего-то и дела?

— Вышли мы из Бакленда, думали к вечеру уже в Бри оказаться, — рассказывал Рон. — Но заблудились и вышли к Ветлянке, а к Тракту попасть не можем. Нам один незнакомец посоветовал зайти сюда, может, вы его знаете?

— А как, говоришь, его звали? — Спросил Том.

— Палландо, — ответил Рон.

— То старый друг!

Я знал его,

Когда младым был мир.

По Средиземью на восток

Он далеко ходил.

— А вы можете помочь нам на Тракт выйти? — Спросил Седрик.

— Конечно, помогу, отчего ж не помочь? Скорей, за мною, малыши!

Прокричав это, Том снова пустился в пляс, да так и побежал по холму, утаптывая густые травы. Даже тяжелый на подъем Седрик обрадовался возможности выйти на дорогу.

Шли они долго. Тропа вилась сквозь густой травянистый ковер, петляя по холмам, утопающим в покрывале тумана. Лес выдавал себя иногда косматыми деревьями, выступающими из белого марева, да изредка доносились глубокие утробные рокочущие звуки, растекающиеся по округе. Том никак не обращал на это внимания да и почти никогда не стоял на месте. Его песня, зачастую лишенная смысла и состоявшая из рифмованных восклицаний, доносилась то спереди (и тогда хоббиты воспринимали ее как путеводный сигнал), то сзади (что хоббитов весьма обескураживало), а то и вообще сбоку. Как Том так быстро менял свое местоположение, да еще и по такой пересеченной местности, хоббиты не понимали. Да и не хотели понимать, ведь слишком много чудес уже случилось, так почему бы не случиться еще одному?

— Получается, — стараясь не сбить дыхание, сказал Генри, — что тот твой старик, Рон, знает Тома? Иначе зачем он посоветовал бы нам пройти через Старый Лес?

— Получается, что знает, — ответил Рон. — Да вот только зачем он нам посоветовал, сказать сложно. Может, чтобы мы с Томом познакомились, а может, чтобы сам Лес увидели. Кто мог сказать точно, что мы Тома встретим, ведь он совершенно случайно на нас набрел?

— Случайно, скажешь тоже! — Возмутился Седрик. — Он же — вон, тьмы не боится… Точнее, боится она его. По холмам скачет, истории одна невероятней другой рассказывает. Одним словом — Хранитель этого края.

— Рон, а как он себя назвал?

— Генри, ты забыл? Том его зовут.

— Нет, другое имя, длинное. Как будто эльфийское.

— А. Да… Нет, этого я не запомнил.

— Эй, посмотрите вон туда! — Вскрикнул Седрик.

Лес становился несколько реже. Туман кое-где рвался, и из-под него проступал не сплошной зеленый древесный покров, а безлесные холмы. А по правую руку вдалеке виднелись вершины более высоких холмов, и на некоторых из них указующими перстами в ночное небо торчали странной изломанной формы каменные столбы. Облака расступились, стала иногда проглядывать луна, и эти столбы осветились тревожным бледно-белым светом.

— Что это такое? — Тихим голосом спросил Седрик.

— Это Могильники, — твердо сказал Рон.

— А ты откуда знаешь? — Спросил Генри.

— Читал. Я много читал про эти края. И не про эти тоже.

— А что это за могильники? В них кто-то похоронен? — Снова спросил Генри.

— Да. В них похоронены Великие Короли Северных Королевств. Я уже и не помню названий этих королевств. Помню только, что это все невероятно давно происходило.

Дальше шли молча. Тропа уверенно бежала вперед, песню Тома почти не было слышно. На востоке небо чуть просветлело, обозначая близкий рассвет. Лес почти закончился, уступив место редколесьям. Воздух посвежел, даже становилось зябко. Грели мысли о скором прибытии в Бри, полноценной еде и отдыхе в тепле у камина.

Фигуру стоящего на тропе Тома хоббиты заметили издалека. Он стоял и смотрел на холмы и Лес, на предрассветное небо. И пел. Что-то протяжное, почти без слов. Это была песня радости и восхваления тому окружающему все сущее чуду, что и называется Жизнью. Песня лилась над миром.

Хоббиты сбавили шаг и подошли к Тому, стараясь не шуметь. Том закончил песню. Не оборвал, а именно закончил.

— Вон дорога та, друзья!

Та, к которой шли вы.

Полосой у горизонта,

Вдоль которой ивы.

Том махнул вперед размашистым жестом. Хоббиты посмотрели в указанном направлении и действительно увидели вдали ниточку Тракта, очерченную деревьями, тянущуюся на восток, где в рассветной дымке угадывались очертания Бри.

Друзья наслаждались чувством удовлетворения от достигнутой с такими сложностями цели и восхищения от невероятной вечной красоты происходящего.

— Вот и все! Пришла пора

Нам теперь прощаться.

Вам — идти до Бри вперед,

Мне — делами заниматься.

— Спасибо тебе, Том! — Воскликнул Рональд. — Спасибо, что помог. Без тебя мы бы точно пропали.

Рональд поклонился, Генри и Седрик последовали его примеру.

— Честно признаться, — сказал Седрик, — я поначалу очень расстраивался и даже злился, что Рон нас в Старый Лес затащил. Но теперь я очень этому рад.

— Так ведь я не сам, как ты выразился, «затащил», а последовал совету Палландо, — ответил Рон. — Мне очень хотелось бы, Том, встретиться еще раз и с ним, и с тобой.

Том улыбнулся и задорно подмигнул.

— Кто знает, какой из светлячков прилетит ночью послушать пение твоей флейты?

Друзья дружно поклонились еще раз, повернулись и начали спускаться с холма навстречу рассвету. Рон обернулся в надежде увидеть на вершине холма фигуру Тома, но холм был пуст, вокруг простирались лишь поля, за которыми темнела линия Старого Леса. Рональд рассмеялся и ускорил шаг, догоняя друзей, идущих к Тракту.