Шелест упавших листьев

Цветение

Боль живет в ней с самого рождения, с первого вздоха. Проклятое благословение — благословенное проклятие? — Бога Гнили, дремлющего под толщей стоячей воды. Маления дышит через боль, смеется и ходит по святилищу Древа Эрд, а внутри нее расползается алая гниль.

Благословение или проклятие пожирает ее изнутри, разъедая пядь за пядью. Первое пятнышко алеет на груди, как цветок, или, быть может, как бабочка, вплавившаяся под кожу, и Маления рассматривает его с обреченным интересом.

Ее закрывают в отдельных покоях, пряча от чужих глаз — еще одно темное пятно на золотом семейном древе. Алая гниль расцветает на коже, под кожей, в костях, и Маления чувствует ее: словно трепет крылышек сотен тысяч бабочек, запертых внутри ее проклятого тела.

Малению навещает мать, бессмертная богиня, чьи золотые глаза смотрят на все Междуземье, но не видят ее саму. К ней приходит отец, рыжеволосый Радагон, обучая ее еретическому, запретному искусству — огненным молитвам великанов. Каждый день Маления шепчет: «Пламя, очисти меня от скверны», прижимая ладонь к грудной клетке, и вспыхивающий огонь выжигает алую гниль на несколько часов, даруя блаженное безболезненное существование.

К ней приходит старший брат, прекрасный и совершенный Годвин Золотой, утешая и рассказывая забавные истории о драконах, а однажды он приводит своего друга со странным именем Фортиссакс. Его глаза тревожно алые, с оранжевыми переливами, а зрачок узкий и вертикальный, будто у кошек. От Фортиссакса пахнет разогретым камнем и молниями, и он вглядывается в глаза Малении долго — очень долго. Малении кажется, что весь мир замирает, а в жутких, огненных глазах Фортиссакса ревет бесконечный ураган, и когда он отворачивается, покачав головой, Маления чувствует лишь облегчение.

Ее брат-близнец Микелла, вечное дитя, сновидец, приходит к ней чаще других. Он почти живет в ее покоях, и, перебирая ее темно-рыжие, как у их отца, длинные пряди волос, он что-то тихо напевает, погружая Малению в сон, в котором нет боли, в котором алая гниль не разъедает ее тело каждый миг, каждый вздох ее жизни.

Однажды Маления просыпается в цветочном бутоне, а вся комната покрыта наростами алой гнили. Ее тело изуродовано, проклято, благословлено Богом Гнили, что лишь случайно увидел ее во сне, убаюканный песней воды. Молитвы Древа Эрд, которые читает мать, не справляются с гнилью, расползающейся по удаленным покоям, и в глазах Марики Маления видит сумрачную тень — Золотой Порядок не всесилен. Пламя отца — еретическое, запретное, неукротимое — выжигает гниль, и Малению уводят из закопченной, пахнущей дымом комнаты. Ее увозят из столицы, подальше от священного Древа Эрд — чтобы ее проклятие, ее благословение, не коснулось корней, уничтожая Порядок.

Теперь ее дом — Сумрачный замок, принадлежащий роду Марэ. Палач Марэ боготворит принцессу, видя в проклятии — благословение. Алые пятна гнили, цветущие на ее теле, вызывают у него священный трепет, и Маления позволяет себя рисовать и ваять скульптуры, повторяющие ее облик. Марэ выводит в ее честь цветы, распыляющие яд, называет их Мирандой-смертоцветом, и в центре бутона Маления может разглядеть женскую фигуру, напоминающую ее собственную. Палач Марэ — сумасшедший, но здесь, в Сумрачном замке, он ее единственная компания. Слуги чураются ее, боятся смотреть в изуродованное лицо, и однажды Маления слышит за спиной едкий шепот «Гарпия». Она опускает голову, глядя на себя — алая гниль отняла два пальца на ее левой руке, а на ладони правой расползается пятно, похожее на бабочку. Однажды она вся сгниет до костей, рассыплется миллионом бабочек, или, быть может, станет цветком, сеющим смерть, будто безумное творение безумного смотрителя Сумрачного замка. Это ее благословение, это ее проклятие. Она всего лишь воплощение воли Бога Гнили, что в миг рождения коснулся ее разума своим.

Замок пустеет. Слуги, дворяне — все заражаются алой гнилью, и даже сам Марэ носит маску, пряча обезображенное лицо. Маления ходит среди цветов, распыляющих алую гниль и яд, касаясь шевелящихся лепестков гниющими пальцами. Это ее мир?

День, когда в замок приходит слепой мечник, заточивший Бога Гнили под великой рекой, меняет ее жизнь.

— Стоячая вода гниет, — говорит ей мечник, и Маления разглядывает обветренное лицо, гадая, какими были его глаза до того, как их выжгло алой гнилью. — Текучая вода — вот что спасет тебя.

Сумрачный замок окружен водным рвом, и вода в нем уже давно стала затхлой и мертвой.

Мечник не принимает возражений и страхов. Он дает ей свой меч — странный, изогнутый, словно речное течение, и учит Малению танцевать. Учит ее жить. Она повторяет движения через боль, забывая про боль, потому что в какой-то момент меч становится продолжением ее руки. Она взмывает вверх, парит в воздухе, и меч скользит, течет вокруг нее. Алая гниль, ее проклятое благословение, затихает и перестает расползаться по телу, но все еще живет внутри.

— Однажды твои глаза перестанут видеть, — говорит ей слепой мечник, касаясь синей тряпки, которой обмотана верхняя часть его лица. — Не верь им, принцесса. Слушай, осязай — и ты будешь непобедима.

Он учит ее ловить малейшие колебания воздуха, парировать удары, уходить от них, ускользать, и бросаться вперед быстро и неотвратимо. Маления живет и танцует с мечом, повторяя движения своего наставника, находя собственные. Она следит за птицами в небе, следит за каплями воды в воздухе, и рисует свой собственный танец. Однажды она оставляет порез на щеке своего наставника, и тот, опустив меч, почтительно склоняется пред ней.

— Мне больше нечему учить тебя, принцесса, — говорит он на прощание.

В Сумрачный замок прибывает Микелла и, видя разъеденные руки, создает для нее искусные протезы. Малей Марэ, одержимый безумец, однажды выпрашивает у Малении старый, вышедший из строя протез, и уносит в высокую башню, превратив сломанный мусор в реликвию и святыню.

Микелла ищет способы спасти ее, он готов выйти за пределы возможного, изменить сам Золотой Порядок, если потребуется, и Маления опускается перед братом на одно колено, присягая на верность.

Микелла создает иглу из чистого золота, и, погрузив ее в тело, Маления впервые живет без боли. Бог Гнили не видит ее, и его проклятие и благословение стихает. И Маления оберегает покой в Междуземье, именем брата своего карая отступников. Уже никто не называет ее «Изувеченной гарпией», и имя Клинка Микеллы внушает ужас каждому, кто посмеет оспорить власть Золотого Порядка.

Смерть Годвина, возлюбленного старшего брата, что всегда был к ним так добр, ранит сильнее меча, и Маления без колебаний идет следом за Микеллой — тот, обосновавшись в замке Сол, решает пойти еще дальше. Отринуть Золотой Порядок, отринуть мироустройство, что живет в их матери и сковано их отцом. Микелла проклят быть вечным ребенком, но там, у корней Великого Древа, что взрастило на себе Древо Эрд, он обещает ей стать богом и начать новую эру. Эру милосердия, расцвета и любви. Микелла погружается в сон, и в его груди зреет семя нового, Святого Древа, однажды прорастая из спящей плоти. Маления хранит его сон, а вокруг Великого Древа строится город-крепость, в котором находят свой приют все изувеченные и нищие, отвергнутые Золотом и отвергнувшие Порядок.

Священное кольцо разбито, и в груди Малении теперь гниет великая руна, осколок кольца, последний дар ее жестокой матери, ее мятежной матери, решившейся пойти против Великой Воли. Микелла спит, и сон его питает юное, хрупкое пока еще древо, когда Маления уходит в Звездные Пустоши, чтобы сокрушить Радана, как и обещала своему богу, своему брату. Потомки Марики и Радагона грызутся, как взбесившиеся псы над костью, пытаясь стать новым повелителем Элдена, но Маления сражается не ради себя — ради брата. Именем брата. Ибо только Микелла достоин стать новым Богом, что разрушит мертвый, скованный порядок. Золотая игла, чудо ее брата, ее бога, ломается с тихим звоном, когда меч Радана пронзает ее тело, и Маления чувствует силу Бога Гнили. И впервые она не отторгает, а принимает ее. Алая гниль расползается внутри, расцветает, вырывается из ее тела — и взрывается, даря благословенное проклятие, проклиная благословением.

Алая гниль расползается в Звездных пустошах, убивая и уродуя эти земли, а Маления дремлет, видя во сне Бога Гнили. Он чудовищен и непропорционален, его голос — яд, его дыхание — смерть. Но она принимает его дар, его благословение, и внутри у Малении трепещут бабочки.

Однажды алый цветок распустится в третий раз — и тогда она очнется новой Богиней Гнили. Чтобы Микелла Неомраченный начал свою эру изобилия, милосердия и любви, прежний мир должен сгнить до костей — ибо только через упадок начнется возрождение.

Король без королевства

В детстве — хотя он не любил вспоминать те годы, проведенные в темноте катакомб под Лейнделлом, Морготт был уверен, что миропорядок незыблем. Что все сущее будет вечным: Золотой Порядок, кольцо Элден, их храбрый и непобедимый отец — отец, который бесстрашно спускался в катакомбы, чтобы провести время со своими уродливыми, искореженными проклятием сыновьями. В глазах Годфри они были воинами, его плотью и кровью, его гордостью, а что до перекрученных наростов — он слишком долго общался с рыцарями Горнила, чтобы обращать внимание на такую мелочь. Когда Годфри и его воинов изгнали из Междуземья, Морготт пробрался к самому выходу из подземелий, и там, стоя в тени за толстыми, проржавелыми прутьями решетки, он следил за тем, как уходит отец: ни разу не обернувшись, не ссутулив плечи и не дрогнув. Почему мать сделала это? Ради чего?

Через несколько месяцев колокола звенели по всему Лейнделлу, приветствуя нового консорта бессмертной королевы, рыжеволосого Радагона, а Морготт и Мог оставались в темноте, среди других Знамений — забытые, уродливые, черные пятна на безупречной родословной.

Но Золотой Порядок пошатнулся в ту ночь, когда был убит Годвин, их старший брат — их прекрасный златоглазый и златовласый брат, первенец бессмертной Марики и бесстрашного Годфри. И в ту ночь Марика впервые за долгие годы спустилась в катакомбы.

— Вы нужны мне, оба, — сказала она, не ожидая возражений — живой сосуд Великой Воли, привыкший к тому, что мир лежит у ее ног.

— Где ты была, когда мы в тебе нуждались? — Мог холодно смотрел на нее. В своих скитаниях по катакомбам он нашел кровавую звезду, которая разогнала тьму перед его глазами — он и Морготту хотел ее показать, но тот ничего не увидел. Зато Морготт все еще видел благодать и ее мягкие, золотые лучи, тянущиеся вверх, к Древу Эрд.

— Вы — принцы, и ваше место — наверху, — Марика, не обратив внимания на его слова, протянула им два тонких золотых обруча, к которым крепилась полупрозрачная ткань. — Наденьте, и мы выйдем к свету втроем.

Морготт не знал, что делает эта вещица, и заметил недоверчивый взгляд Мога — за столько времени во тьме они отвыкли доверять кому-либо… и, особенно, своей матери.

— Ну же, — нетерпеливо бросила Марика. — Скорее!

Морготт надел вуаль первым — и ничего не почувствовал. Но стоило взглянуть на брата, последовавшего его примеру, как из груди вырвался испуганный и потрясенный вскрик: вместо уродливого Знамения перед ним стоял человек. Златоглазый, с темно-золотыми волосами, такой же красивый, как и Годвин… Мог с таким же потрясением смотрел на Морготта.

— Эти вуали сделал мой сын, Микелла. — Марика пошла по извилистому коридору, ничуть не сомневаясь в том, что ее дети последуют за ней. — Никто не увидит ваши истинные лица, и народ Междуземья примет вас.

— Зачем? — Морготт ковылял за матерью, стараясь успеть за ее быстрым шагом. — Зачем им принимать нас, ведь ты — королева.

Эти слова отдавали ненужной и бессмысленной горечью. Марика бросила на него короткий взгляд через плечо.

— Мне нужно будет ненадолго отлучится. И я хочу оставить столицу в надежных руках.

— А что до наших драгоценных сводных брате и сестре? — голос Мога остался таким же глухим и рычащим. — Микелла и Маления Непобедимая? Разве они не смогут удержать столицу?

— Делай то, что я сказала, сын! — отрезала Марика, выводя их на солнечный свет. Морготт зажмурился — Лейнделл сиял золотом, с ветвей Древа Эрд исходила благодать, и это было слишком ярко для его уставших, привыкших ко мраку, глаз.

Марика привела их во дворец, и тогда Морготт понял, почему бессмертная королева вспомнила о своих уродливых сыновьях: Микелла и Маления тоже были прокляты. Мальчик, которому на вид было лет шесть-семь, обреченный на вечное пребывание в теле ребенка, и девушка, чье тело пожирала красная гниль — они бы не смогли сохранить столицу, случись беда. А из Озерной Лиурнии приходили странные слухи — будто бы Ренни, Лунная Принцесса, исчезла, а может, умерла, что ее брат, Рикард, все чаще отлучался к вулкану Гельмир, что Радан, неутомимый генерал, изучал секреты магии в Селлии, городе, который чудом избежал участи Нокрона и Нокстеллы… Морготт редко видел их отчима, рыжеволосого Радагона, и никогда не видел их вдвоем: Марику и Радагона.

Весь мир содрогнулся, когда под покровом ночи разбилось кольцо Элден. Морготт слышал этот крик, пронесшийся сквозь листья Древа Эрд, это чувство, когда в груди словно загорелось огненное кольцо. Мог ворвался в его спальню среди ночи — без вуали, дарующей человеческий облик.

— Брат, наша мать исчезла! — услышав это, Морготт вскочил на ноги, осторожно поправив свою вуаль. Мог только презрительно сощурил единственный оставшийся у него глаз.

— Сбрось эту нелепую тряпку. Кольцо Элден разбито, наша мать пропала, а вход в Древо Эрд закрыт руной Радагона. Великая Воля больше не посмеет нам диктовать, как жить. Отныне мы не позорные Знамения, мы с тобой — короли Междуземья! Мы выпустим наших собратьев из тьмы и забвения…

— Отец бы не этого хотел, — Морготт покачал головой, и Мог рассмеялся.

— Ты его видишь здесь? Он изгнан, лишен благодати — так забудь про него, этого дикаря из Пустошей. Ты можешь править Лейнделлом, всем Междуземьем — и не притворяться тем, чем ты не являешься. Яви свой облик миру, пусть эти напыщенные аристократы увидят, кого породила их обожаемая королева!

— Нет. Никогда! Отец сражался во имя Золотого Порядка, и я должен его сохранить, — Морготт упрямо отвернулся, глядя на свое отражение. Да, таким был бы его облик, если бы не проклятие огненного бога великанов: сильный, крепкий мужчина, похожий на Годфри в его лучшие годы. Мог махнул когтистой лапой.

— Пытайся. Ты всегда был папенькиным сыночком… Прощай, мой брат. Я не желаю воевать с тобой, но наши другие родичи не так любезны. Но однажды Золотой Порядок падет, и вместо него будет новый бог. И новый консорт. Помни об этом, Морготт.

Быть может, кровавая звезда, увиденная Могом, дала ему способность видеть будущее, но Морготт вскоре убедился в правоте его слов. Потомки Марики и Радагона, словно обезумев, сцепились друг с другом. Радан и Годрик, самый слабый и жалкий потомок Годвина Золотого, напали на столицу, и тогда Морготт впервые снял вуаль. Слухи о короле Морготте, который взял на службу ужасное Знамение Маргита, быстро разнеслись по Междуземью. О коварстве и жестокости Маргита ходили легенды — и больше всего его боялись другие Знамения, переметнувшиеся на сторону Годрика и Радана, желая отомстить столице за годы заточения. Они шептались о том, что уродливый Маргит является из ниоткуда, исчезает в никуда, и что его кривые, зазубренные тесаки покрыты отрубленными рогами Знамений. Маргит обучал искусству других аристократов, которые, скрепя сердце, слушали уродливое Знамение — ведь так повелел их король, прекрасный Морготт, плоть от плоти Марики и Годфри, первого Лорда.

В Звездных пустошах распустился Алый Цветок, превращая эту область в болото красной гнили, пожирающей все живое. Вулкан Гельмир стал оплотом мятежников, одержимых идеей уничтожить Древо Эрд во имя Великого Змея, пожирателя миров. Эльфаэль, святое древо, куда удалился Микелла после того, как кольцо Элден было разбито, подверглось нападению — и только Морготт знал, кто это был, кто похитил Микеллу, пока его сестра, Маления Непобедимая, Маления Гниющая, балансировала на грани жизни и смерти, возвращаясь из битвы в Звездных Пустошах.

Он видел все это, он отражал нападения на Лейнделл, веря, что этого бы желал их отец — и потому что любил Золотой порядок, любил Древо Эрд и этот город, но с каждым взглядом в зеркало он ощущал боль. Вуаль ложности делала его человеком, и аристократы восхваляли его, но когда он перевоплощался в Маргита — точнее, становился самим собой, — в их глазах читалось только отвращение и ненависть. Древо Эрд не пропускало его, надежно запечатанное руной Радагона и колючими шипами королевы Марики. И Морготт закрыл ворота Лейнделла, отключил подъемник Дектуса, разбив печать и надежно спрятав обломки.

Он король без королевства, король-Знамение, король Знамений.

И Морготт снял вуаль, впервые выходя к жителям столицы таким, какой он есть на самом деле — Знамением, чье рождение было проклятием.