Сердце Океана

Глава 1

───── ◉ ─────

Татья звонко хохочет, роняет его в высокое густое разнотравье и усаживается сверху ему на торс.

Солнце играет в блестящих дубовых листьях, но не пробивается под густую крону, оставляя их наслаждаться приятной тенью среди яркого знойного дня. Из глубины леса доносится редкое переливчатое пение птиц, а где-то высоко над землёй ветер перегоняет с места на место куцые полупрозрачные облака.

Далеко за деревней их едва ли кто-то застанет, да даже если и найдутся любопытные бесстыдные глаза, осудить никто не вправе. Жемчуг и серебро мерцают на шее Татьи от редких бликов солнца, пробивающихся сквозь плотную крону, подтверждая всем сомневающимся и завистникам её бесконечную милость по отношению к нему.

– До сих пор поверить не могу, что твой отец так легко на это согласился, – говорит она, скользя нежными пальцами по его лицу в игривой, но довольно невинной ласке.

Слова отца ничего не значат. Даже скажи он твердое однозначное “нет” и брось весомую угрозу, Элайджа бы всё равно позвал её замуж. Отец может бесконечно кривить лицо и ворчать из-за недостаточно выгодной на его взгляд партии: это ничего не изменит. Элайджа в очередной раз напомнит ему о матери, которая едва ли была выбрана по зову разума, а не сердца. Пусть не указывает детям, раз сам никогда не следовал своим же правилам.

– Не согласился бы, его бы ждало то же, что и с Финном. Мне его одобрение не нужно.

Он тянет её ближе, вынуждая полностью лечь на него. Её густые тёмные волосы скользят водопадом вниз, закрывая, отгораживая их от всего остального мира.

Тонкая изящная ладонь замирает напротив его сердца, он чувствует её мягкое чарующее тепло даже сквозь жёсткую, плотную рубаху. На её губах играет лёгкая улыбка, а в глазах пляшут счастливые яркие искры.

– Отдашь мне своё сердце? – игриво тянет она, лукаво щурясь и ритмично пересукивая тонкими пальцами по его груди.

Он улыбается и поднимает руку, чтобы запустить её в мягкие длинные пряди. Они скользят между пальцев словно шёлк из дальних чарующих стран, что иногда получается раздобыть в набегах на богатые селения, расположенные ближе к океану, изредка торгующие с нечасто прибывающими с чужих земель купцами и путешественниками.

– Оно уже твоё, – он осторожно тянет её вниз, чтобы встретиться в нежном ленивом поцелуе.

Солнечные лучи играют меж гладких дубовых листьев, пока они словно дети смеются и играют в траве, позабыв о мире за пределами этой маленькой поляны.

───── ◉ ─────

Старый заброшенный особняк, одиноко стоящий практически посреди леса, расположенный почти в трёх часах езды от оставленного всеми богами городка Мистик Фоллс и другой значительной цивилизации, скрипит и стонет от любого неосторожного движения чужаков, забравшихся внутрь, каждой своей ступенью, каждым перекрытием и всеми петлями на покосившихся дверях и грязных серых окнах.

Сейчас он почти кричит, когда сверхъестественные существа без жалости и промедлений швыряют друг друга в стены, стремительно перескакивают ступени и разрывают мебель в щепки, словно в их руках не благородная прочная древесина, а полупрозрачная бамбуковая бумага.

Это даже не бой. Молодой вампир нападает, но Элайджа не пытается защищаться – нет смысла. Сейчас или чуть позже, но он получит двойника. Не то чтобы это и вправду было так уж необходимо, но последние девяносто лет были довольно скучными, так что он даже не прочь поиграть в эти детские кошки-мышки. Его, пожалуй, забавляет намеренно поддаваться. Тем более, он ещё не придумал, что собирается делать дальше, когда заполучит очередного двойника. Звонок от старых знакомых застал его врасплох.

Длинный деревянный обломок пробивает грудную клетку насквозь, пригвазживая к стене. Темноволосый юный вампир победно усмехается, но лишь на несколько мгновений. Элайджа только немного кривит губы, скорее от досады на пробитое лёгкое, из которого придется откашливать кровь добрых полчаса и испорченный дорогой костюм.

В глазах молодого вампира вспыхивает осознание, и вся спесь слетает с его лица в следующий момент.

– Уходим, быстрее!

Мальчишка выбегает из комнаты на сверхъестественной скорости. С первого этажа слышны его громкие призывы к спутникам поторопиться.

Элайджа на несколько мгновений откидывает голову к стене, прикрывая глаза, и не торопится вытаскивать обездвижевшее его оружие. Пара вампиров и двойник вылетают из заброшенного стонущего особняка, запрыгивают в машину и уезжают, не заботясь ни о чём, кроме необходимости быстрее убраться отсюда.

Как будто он не сможет их догнать при желании. Но это было бы слишком просто и скучно. И, если признаться честно, у него всё ещё нет внятного плана. Даже его сырого наброска, говоря совсем откровенно.

Первородный хватается одной рукой за длинный обломок и одним ровным движением вытаскивает его и из стены, и из собственной груди. Рана мгновенно затягивается, напоминанием о ней остаётся лишь дыра в рубашке и кровавые разводы на ней же. Ровного ритма сердца правда не проявляется. Но его многие века не было и до этого.

───── ◉ ─────

Канаты, удерживающие паруса, натужно скрипят под резкими ночными порывами ветра. На палубе пусто, не считая пары матросов, одурманенных сверхъестественным внушением. Никлаус и Ребекка спят обычным размеренным сном в постелях в комфортабельных сухих каютах, а Финн и Кол – мёртвым, навеянным пеплом древнего дуба, в гробах спрятанных глубоко в тёмном сыром трюме.

Ветер гоняет невысокие волны, будоражит океаническую пену. В мыслях Элайджи, впрочем, не в очередной раз непредсказуемое настоящее, а покрытое пеплом и прахом далёкое прошлое:

– Знаешь, когда моя жизнь подойдёт к концу, мне бы хотелось спать на дне необъятного океана, из-за которого прибыли твои и мои родители. Быть хозяйкой яростных штормов и неизведанных таинственных глубин. Может, там и вправду дремлет Мировой Змей? – шепчет Татья, уложив голову ему на плечо.

Угли в очаге ещё тлеют, но света от них немного, поэтому хижина тонет во мраке. Прошлой ночью над деревней светила полная луна, потому до самой зари все, кто не обречён становиться зверем под её лучами, вынуждены были прятаться в пещерах. Их вызванное страхом и напряжением бдение закончилось, лишь когда на горизонте задребезжали алые солнечные блики.

– Рано мыслить о смерти, – отмечает Элайджа, пропуская её шелковые длинные темные пряди между пальцами.

Волосы её, выпущенные из тяжёлых кос, лежат на светлой ткани постели, извиваясь словно неправдоподобно покорные змеи, как в легендах дальних земель, что рассказывала им Аяна, когда они были ещё детьми. Слишком давно, чтобы упомнить детали.

– Никто, кроме норн, не знает, когда она настигнет нас, – глубокомысленно замечает Татья, поднимая руку, чтобы обвести нежной лаской его лицо.

– Бескрайние воды далеко, – всё же отвечает он, чувствуя, как с её касаниями уставший после долгой бессонницы разум всё сильнее теряется, грозясь совсем потонуть в грёзах.

– Да… – также сонно тихо шепчет она, прижимаясь тёплыми пальцами к его щеке, – Не грузись этим. Просто… На меня что-то нашло. Неважно. Может, мне всего лишь хочется взглянуть на этот бесконечный тёмный океан, о котором рассказывали родители…

Волны тихо разбиваются о нос корабля, заставляя древесину едва уловимо скрипеть. Ветер врезается в широкие паруса, толкая судно всё дальше в сторону тех земель, что в Европе называют Новым Светом. Самодовольным смертным людям, жизнь которых измеряется лишь жалкими несколькими десятками лет, невдомёк, что воинственные жители холодных угрюмых фьордов открыли те берега давным-давно.

Элайджа задумчиво вглядывается вдаль, неосознанно ласково скользя пальцами по глиняным бокам исчерпанного причудливыми рунами сосуда, обвязанного старыми потертыми лентами. Ему мерещится, что гладкая поверхность немного тёплая, а изнутри доносится ровный мерный стук.

Ослеплённый своей раненой гордостью и безмерной яростью отец остаётся где-то на берегах задыхающейся от нещадной жары Испании ни с чем. Вновь его дети бегут от него через океан, теперь, правда, в обратную сторону, спустя семь сотен лет безостановочных смертоносных догонялок по всем уголкам Европы.

Элайджа прикрывает глаза, покачивая в руках увесистый сосуд, а затем всё же резко выдыхает и разжимает пальцы. Амфора соскальзывает через борт и падает в тёмную воду, тут же исчезая в таинственных глубинах.

Он отступает от края на шаг и запрещает себе жалеть об этом решении и рваться в океан следом за ней. Пока нет. Только лишь когда семья отпустит его, он сможет последовать на глубину в её объятия.

───── ◉ ─────

Солнце играет в скудных кронах щербатых деревьев глубоко в лесу в предгорьях Аппалачей. Элайджа задумчиво следит за тем, как крупный чёрный волк стремительными прыжками приближается к нему.

Зверь тормозит и переходит на лёгкий шаг, массивной тушей раздвигая блеклую, немного жухлую траву и редкие кустарники. Оказавшись совсем близко, тело животного начинает искажаться, неестественно выворачиваться и изламываться, пока не превращается в человеческое.

Элайджа хмыкает и подаёт брату не особо увесистую сумку с вещами.

– Как ощущения?

Никлаус отвечает звонким смехом, всё ещё находясь на пике эйфории после ритуала, освободившего его от оков, которые родная мать наложила на него в эгоистичном желании вымарать свой грех перед отцом.

– Потрясающе! Я помню каждое убийство! Сколько это длилось? – гибрид вампира и оборотня быстрым точным движением натягивает на тело кофту, скрывая за тканью множество разнообразных татуировок, хаотично разбросанных по светлой коже.

– Два дня, – Элайджа отвлекается на едва уловимый, совсем тихий щебет птицы где-то вдали и блики солнца среди чахлых листьев, – Надеюсь, твой радостный настрой сохранится и когда ты приведешь наших братьев и сестру в сознание.

– Не сомневайся, – отвечает Никлаус и в следующее мгновение по всему телу старшего первородного от груди разносится колющая резкая боль.

Тонкий серебряный кинжал проходит, кажется, между пятым и шестым ребром слева, чуть под углом вверх, чтобы наверняка задеть мышцу, гоняющую мёртвую кровь по бессмертному организму. Только это бессмысленно.

Элайджа морщится от неприятного ощущения в груди и мыслей об испорченной в очередной раз рубашке. Короткий приступ боли, на мгновение пробежавший по всему телу, заканчивается так же быстро, как и начался.

Гибрид отступает и отпускает рукоять, в какой-то детской капризной обиде скривив губы. Голубые глаза смотрят с возмущением и досадой. Как глупо. Не вина Элайджи, что младший брат в очередной раз забыл о том, что не только для него серебряный кинжал с пеплом белого дуба не представляет угрозы.

Старший вампир легко хватается пальцами за прохладный эфес и без заминки вытягивает оружие, смотря на гибрида с равнодушным разочарованием. Они уже это проходили много лет назад, но Никлаус вновь показал себя бездарным учеником.

– Совсем забыл об этой твоей маленькой особенности, – недовольно признаётся он, передернув плечами и сложив руки на груди в неосознанном жесте психологической защиты.

Элайджа задумчиво оглядывает испачканное лезвие и вытаскивает из нагрудного кармана белоснежный платок, чтобы стереть с бесполезного против него оружия оставшиеся кровавые разводы.

– Тысяча лет, Никлаус. Стоило бы уже запомнить, что пытаться ранить меня в сердце бессмысленно, – равнодушно напоминает он и легко протягивает брату очищенный кинжал, – У меня его нет.

───── ◉ ─────

В темноте всполохи от погребального костра кажутся слишком яркими, а само пламя слишком жарким даже стоя от него слишком далеко. Сухие поленья трещат и это единственный звук, который разрывает тяжёлую густую траурную тишину.

Элайджа, стоя в глубокой темноте среди деревьев, скрываясь от чужих испуганных и скорбных взглядов, неотрывно следит за кострищем, пусть в нём и не видно ни савана, ни даров, что должны были сопроводить мертвеца в последний путь.

Вокруг слишком мало людей. Меньше, чем обычно приходит провожать даже не самых приятных при жизни жителей в этой деревне. Это потому, что пылающее сейчас погребальное пламя – всего лишь первое среди нескольких десятков. Костры будут гореть ещё многие дни и ночи. Отец в своей яри не пощадил невинных и совсем непричастных: женщин, детей, стариков. Пусть первые кровь и пламень и не на его черствой, остывшей совести.

Многие теперь вовсе боятся выходить из дома и при свете солнца, а не только с наступлением темноты или когда медовый диск полной луны сияет над лесом. Кто-то в страхе сбежал глубоко в леса, не догадываясь, что от обострившегося под влиянием запретной магии слуха не спрятаться, даже уйдя на пару лиг от вполовину опустевшего селения.

У костра лишь только родственники и близкие. Взгляд Элайджи скользит по скорбящим искажённых горем лицам и замирает на одном, слишком юном и невинном, самом несчастном среди всех.

Маленькие тонкие детские ручки отчаянно сжимают крупные перемежающиеся между собой жемчужины и серебряные бусины. Это украшение тоже должно было сгинуть в огне, но то ли из бесконечного сострадания, то ли просто по вине недосмотра старших родственников оказалось зажато в пальцах сына покойной.

Элайджа неотрывно следит, как по крупным серебряным бусинам стекают солёные горячие капли, скользят по гладкой поверхности жемчуга и срываются на холодную землю. Он сам не имеет права оплакивать. Не будучи тем, кто залил высокое густое разнотравье кровью той женщины, которую клялся защищать ото всех бед и горестей мира, той, которой клялся отдать своё сердце.

───── ◉ ─────

Стены комплекса отчаянно скрипят, всё освещение в один миг погасло, но двум первородным, единственным присутствующим внутри на данный момент, в горячке яростной отчаянной ссоры едва ли есть какое-то дело до ставшего с годами сентиментальным и сострадательным характера старого здания.

– Мы найдём другой путь, Элайджа!

Брошенный стул пролетает пару помещений сквозь распахнутые двери и разлетается на части, врезавшись в стену. Кирпичная кладка стонет и плачет, но её возмущение остаётся без ответа и какого-либо внимания.

– Другого пути нет, Никлаус, – терпеливо повторяет уже сказанное в начале скандала Элайджа, уворачиваясь от очередного предмета мебели, – Кому-то придется на это пойти, чтобы избавить остальных от страданий и гнёта ненужной жертвы. Мне, тебе или Колу придётся так или иначе сделать этот шаг.

– Жертвовать собой, чтобы уничтожить Пустую?! Я не позволю тебе на это пойти! Пусть лучше это буду я…

– И лишишь Хоуп отца? – старший первородный делает стремительный выпад, отшвыривая брата в сторону дивана, но тот немного не долетает, распластавшись в итоге на холодном каменном полу.

Под потолком разносится отрывистый глухой треск, ступени гудят и скрипят сами по себе и, кажется, даже черепица подвывает, пытаясь призвать хозяев дома к благоразумию.

Никлаус поднимается с пола, морщась от ощущения появляющихся и в то же мгновение затягивающихся гематом. Во внутреннем колодце комплекса стонут петли ставней и мутных окон, гудят металлические пошедшие пятнами ржавчины от времени балки в ограждениях балконов.

– У неё останетесь…

– У неё не будет родителя, Никлаус! Какая разница сколько у неё дядей или тетей? У неё всё ещё будут Финн, Кол, Ребекка и Фрея, Марсель в конце концов, но отец у неё только один! Перестань пытаться сбежать от этого. Ты был прекрасным родителем Марселлусу, почему же сейчас ты всеми силами пытаешься отказаться от родной дочери?

Где-то на втором или третьем этаже заходятся одновременным протяжным скрипом все половицы разом. Элайджа двигается неторопливо, размеренно, казалось бы легко, но Никлаус знает, что брат просчитывает каждый следующий шаг, готовый в любой момент атаковать вновь или увернуться от выпада.

– Я не отказываюсь от неё, я хочу, чтобы она жила в лучшем, счастливом мире, Элайджа!

Гибрид рычит и подбирается тоже, готовый броситься вперёд и отстаивать свою правду даже волчьими клыками и когтями.

– И кто построит этот мир, Никлаус? Кто будет оберегать этот мир и нужен ли ей он будет без тебя в нём, будет ли он для неё лучше и счастливее?

Разом завывают всё трубы, визжат петли на дверях и окнах, дрожат стёкла и плачут половицы. Внутри стен что-то неясное, но, кажется, по-настоящему живое и чувствующее гудит и стонет.

– Помолчи! – одновременно рявкают они, раздраженные сентиментальным характером дома и друг другом.

Громко захлопываются все окна и двери, под каменным полом проходит тяжёлый глубокий гул, отзываются глухим скулежом ступени многочисленных лестниц, а затем всё затихает. Комплекс замолкает, так и не достучавшись до своих хозяев.

– Я не позволю тебе пожертвовать собой! – Клаус вновь обращается к теме ссоры, скалит зубы и блестит золотистыми глазами зверя, – Довольно этого!

Он бросается вперёд, заваливая брата на холодный каменный пол, но тот и не сопротивляется. Элайджа устало прикрывает глаза и просто откидывает голову, не пытаясь больше бороться или спорить с нависающим над ним исходящимся от звериной яри родственником.

– Отпусти меня, Никлаус, – вымученно выдыхает он и открывает веки, чтобы встретиться отрешенным взглядом с вмиг растерявшими всё упрямство голубыми глазами младшего брата, – У тебя есть семья, которую ты любишь, за которую ты готов биться до последней капли крови, которая будет биться за тебя в ответ. Перестань держать меня, отпусти…

– И похорони на дне океана, так, что ли?! – в бессильной злобе он ударяет кулаком по полу над головой Элайджи так, что по камню идут трещины. Перекрытия вновь тихо подвывают в ответ.

– Если учитывается моё мнение, то я бы предпочел Атлантический океан. Чуть севернее Азорских островов, – спокойно отвечает старший первородный, игнорируя протестующий стон петель вновь пришедших в движение дверей.

– Я этого не сделаю! – неверяще выдыхает Клаус, поражённо отшатываясь от брата.

Элайджа вновь закрывает глаза и тяжело вздыхает. Несчастный гул труб и свист черепицы не задевает ничего в его душе.

– Прошу тебя, Никлаус. Отпусти.

───── ◉ ─────

Охотник, оба охотника, на самом деле, неопытны и недальновидны. Юный вампир тоже. Элайдже даже почти смешно от их плохо скрываемого за паршивой актёрской игрой “заговора”.

Ему просто любопытно, что они будут делать, когда их “идеальный” план не сработает. Есть ли запасной вариант? В отличие от Катерины, они, кажется, совсем не заботятся о резервном пути или хотя бы способе эвакуации, в случае провала. Им всем очень повезло, что Елена их так ценит, чтобы назвать практически каждое из имён присутствующих в списке неприкосновенных. Она просто слишком юна и наивна, а сердце её слишком большое и доброе. Рано или поздно это её погубит, если она не научится прятать его за титановой броней и отсекать лишние привязанности. Впрочем, вероятно, если не научится сама – научит жизнь самым болезненным и жестоким образом.

Стол ломится от блюд, гости званого ужина улыбаются: кто искренне, а кто натянуто, даже, кажется, не пытаясь прятаться. Слишком очевидная ловушка, и Элайджа здесь исключительно из принципиального желания пресечь все дальнейшие истеричные, недальновидные и откровенно опасные действия. Это обернётся бедой для них самих, если не прекратится как можно раньше.

Девушка, кажется, единственная из присутствующих, кто не осведомлен об опасном мире сверхъестественного, отлучается ненадолго, и Элайджа задумчиво следит за происходящим. Шестерёнки жалкого, непродуманного заговора приходят в движение.

Разумеется, в плане моментально возникает чехарда, когда горе-заговорщики, ослеплённые своей мнимой всеправотой, выясняют, что исполнителя срочно нужно поменять, ведь для Деймона удар кинжалом будет означать неминуемую смерть. Хотя, признаться честно, Элайджа не уверен в том, как поведет себя древнее оружие, лишь немногим младше тысячи лет, если его основное свойство не сработает. Возможно, у Сальваторе был бы чудесный шанс спастись. Впрочем, это уже неважно.

Наименее опытный из двух присутствующих охотников оказывается наиболее гибким и предприимчивым. Первородный не может не отдавать должное его способности к адаптации в стремительно изменяющихся условиях. Будь он сообразительнее… или думай Деймон головой чаще, умей сопоставлять факты, это всё не выглядело бы столь жалко и глупо.

Тонкий серебряный кинжал входит прямо между пятым и шестым ребром с левой стороны. Элайджа даже не пытается сдвинуться с места или увернуться. Он бы порекомендовал в таких случаях бить чуть вверх, чтобы задеть большую площадь перекачивающей кровь мышцы, но предпочитает оставить все советы при себе. Было бы не очень вежливо в данной ситуации раздавать свои пусть и ценные, но совершенно непрошенные комментарии.

Присутствующие одновременно хмурятся и подбираются, когда понимают, что желанного эффекта добиться не удалось. Первородный даже не вздрагивает от вероломного удара прямиком в сердце. На его лице не отражается ничего, кроме раздражённой насмешки.

Элайджа хмыкает, немного поморщившись из-за короткой вспышки боли, волной прокатившейся на мгновение по всему телу, и без единой заминки обхватывает торчащую из собственной груди рукоять, а затем ленивым неторопливым движением извлекает оружие. Деймон же уже пронзил один раз его грудь насквозь, неужели не догадался, что это точно так же не сработает вновь, даже если поменять оружие?

– Не слишком-то вежливо набрасываться на ничем не обидевшего вас гостя с ножом, – всё же не может не заметить он, вытаскивая из нагрудного кармана платок, чтобы очистить древнее лезвие от осевших на нём бордовой дымкой кровавых разводов, – В качестве компенсации за испорченный костюм и впечатление от ваших действий я рассчитываю оставить этот кинжал себе.

Неудачливые заговорщики хмурятся, но не протестуют и не выражают недовольства. С определенной досадой первородный отмечает про себя, что запасного плана у них нет и, вероятно, таковой не предусматривался даже на этапе задумки этого жалкого перформанса. Какое разочарование. Он надеялся, что хоть эти юные глупцы смогут разогнать его застарелую скуку.

– Он попал точно в сердце… – наконец тихо недоверчиво замечает Джон Гилберт, всё ещё бегая взглядом по лицу первородного вампира, ища подсказку, где же была допущена ошибка.

– Верно, вы всё правильно сделали: это тот самый кинжал и пепел, – легко соглашается Элайджа, снова задумчиво оглядев очищенное серебряное лезвие, - Боюсь только, что сердца у меня нет.

───── ◉ ─────

Тёмные, тяжёлые, гладкие, но жёсткие кудри Катерины пружинят и разлетаются в стороны от бега. Элайджа легко ловит её на одном из поворотов зелёного немного запущенного лабиринта в саду английского замка. Девушка хохочет и откидывает волосы с лица, широко улыбаясь.

Она – не более чем тень. Краткосрочный мираж, приносящий одновременно блаженство и страдания.

Всё в Катерине идентично Татье и всё совершенно не так. В её глазах нет опыта и жизненной мудрости, что появляются лишь у женщин, ведущих свой нелегкий, но вечно обесцениваемый мужчинами быт. В ней нет серьёзности и последовательности, которые есть лишь у зрелых людей. Она наивна и порой недалёка. Это не делает её хуже любой другой безусловно по своему прекрасной женщины в мире, но для Элайджи Катерина – не более чем дешёвая иллюзия, сладко и болезненно бередящая старые глубокие незаживающие раны.

– Неужели в вашем сердце совсем нет места для настоящей чистой любви, мой лорд? – спрашивает она, прикрываясь невинно-любопытным тоном, но всё же почти по-детски капризно, пытаясь добиться от него того, что эгоистично желает услышать, в очередной раз получив холода в его ответах больше, чем рассчитывала.

Он лишь наклоняет голову и усмехается. В Катерине нет ничего, кроме лика, что могло бы заставить пошатнуться его уверенность в решении безропотно отдать века назад свою верность и любовь. Своё сердце.

– Всё место в нём уже неотступно занято, Катерина. Годы назад. И не стоит пытаться тревожить его покой, это ни к чему не приведёт.

Она хмурится и надувает губы, в самом деле всё больше напоминая капризного ребенка. В глазах её стоит это бессмысленное эгоистичное упрямство, что Элайджа часто замечает в глазах младшего брата и которого никогда не видел в точно таких же, но почему-то совершенно иных глазах женщины, которую любит.

Сладкий мираж стремительно тает, рассыпаясь прахом, а в груди под ребрами, как незабвенное, бессмертное напоминание, всё та же умиротворённая тишина.

───── ◉ ─────

Хейли сосредоточенно следит за действиями первородного напротив неё. Он, к несчастью, движется лениво и расслабленно, словно между ними и не бой вовсе. А это бой, тренировочный, но всё же! Однако следующий его шаг всё равно никак не предугадать.

– Всё ещё не хочешь сменить оппонента? – с глумливым участием уточняет Клаус, сидящий недалеко на сваленных в хаотичную кучу спортивных мягких матах.

Хейли только упрямо поджимает губы и раздражённо сдувает с лица выпавшую из хвоста прядь, предпочитая проигнорировать неприкрытую насмешку. Сдаваться так просто она не собирается.

Первородный гибрид на её упёртость только ухмыляется и роняет несколько звонких незамаскированных смешков. Стены комплекса словно вторят своему хозяину перезвоном старых стекол, хотя девушка уверена, что на самом деле это происходит лишь из-за проезжающего по узким полным истории улочкам французского квартала тяжёлого грузового транспорта.

– Зря, любовь моя, в отличие от Элайджи, я умею поддаваться не только когда это выгодно.

Именно этот момент, когда она отвлекается на чужую насквозь насмешливую реплику, выбирает старший Майклсон, чтобы провести атаку. Хейли точным ударом отправляется в недолгий полёт в другую кучу матов у стены напротив. Подло, но безусловно поучительно.

– Много отвлекаешься, – равнодушно комментирует Элайджа и деловито поправляет тейп на запястье, явно испытывая к этому больше интереса, чем к прошедшему бою. Если этот жалкий перформанс вообще можно было так назвать.

– Выбери противника своей весовой категории, – недовольно огрызается девушка, решая не подниматься. В её случае, драться с первородным – всё равно что бодаться со стеной. Но она всё ещё надеется, что когда-нибудь сможет достать его ударом хотя бы вскользь.

– Это можно устроить! – Никлаус неожиданно поднимается со своего места и без заминки становится напротив брата.

Потолок неожиданно натужно скрипит, словно бы намекая хозяину, что идея не блещет остроумием. Первородные не обращают на это никакого внимания, будто бы и не обеспокоившись вовсе проявлением характера старого здания. А вот Хейли тревожно поднимает глаза, мысленно не в первый раз переживая об устойчивости давно не подвергавшейся ремонту конструкции.

Элайджа на дерзкий вызов младшего брата только резко сухо усмехается, неуловимо попав в тональность со скрипом потолка, и даже не меняет расслабленной беспечной позы.

Движения гибрида немного размашистые, стремительные, кажется, даже вовсе непредсказуемые. Из-за сверхъестественной скорости каждая его атака расплывается и смазывается, словно превращаясь в широкие мазки краски на полотне. Однако ни один из ударов не оказывается успешен: старший первородный без труда блокирует каждый выпад, не трудясь даже уворачиваться.

Наконец, Клаус решается на резкий неостановимый рывок, благодаря которому прорывает оборону брата. Сверхъестественный слух улавливает как скрипят чужие рёбра, пропуская между собой выброшенную вперёд ладонь. Этому звуку вторит скептичный гул лестниц, но Хейли в очередной раз отбрасывает странную мысль о характере словно бы действительно живого дома.

Кисть Никлауса погружается в грудную клетку Элайджи, и в первое мгновение, когда мышцы на предплечье начинают движение, реагируя на сжатие пальцев, лицо гибрида озаряется злорадным торжеством, однако в следующий момент на нём проступает почти детская обида, а в глазах вспыхивает досада.

Тем же незамысловатым точным ударом Элайджа отправляет брата туда же, куда не более нескольких минут назад откинул Хейли. Клаус приземляется на спину рядом с ней. Стёкла комплекса снова дрожат, но теперь в смехе над собственным хозяином.

– Тысяча лет, Никлаус…

– Да-да, – он закатывает глаза, – Пора бы уже запомнить, что это бессмысленно, разумеется, – гибрид вскидывает в воздух всё ещё плотно сжатый, однако совершенно пустой окровавленный кулак, – Но знаешь что? Я просто не собираюсь принимать эту твою “бессердечность”, как должное, братец! Когда-нибудь оно у тебя снова вырастет!

───── ◉ ─────

Слабый свет лучин скользит по деревянным стенам, но его не хватает, чтобы разогнать густые тени, свернувшиеся злыми зверями по углам. Темным кружевом вокруг ложатся силуэты десятков амулетов и оберегов, развешанных под потолком. Окна занавешены плотной тканью, скрывая происходящее в одинокой хижине на окраине деревни от лишних глаз.

Впрочем, после беснования отца глаз этих осталось совсем немного, и никто не подумает высунуть нос за порог, пока их семья, проклятая собственными слепотой и глухотой к законам природы, не покинет эти ни в чём не повинные земли в поисках новой крови.

Ведьма задумчиво перебирает сушёные травы, бережно крошит их в ступку и разминает до пыли. Элайджа, сидя на коленях и отбросив рубаху в сторону, перед слабо, но жарко тлеющим очагом, следит за её действиями бесстрастным пустым взглядом.

Женщина ссыпает получившийся порошок в маленький металлический котелок, наполненный водой, кровью возлюбленных, лекарственным цветком, что стал для них жгучем ядом, и густым темным дёгтем и пеплом – тем, что осталось от векового дуба, сожженного их алчностью к жизни и страхом смерти.

Она ровным изящным движением подхватывает наполненную посудину и неторопливо проходит к очагу, чтобы подвесить её над горячими, но постепенно истлевающими углями.

– Ты уверен в своём решении? – умудренная опытом ведьма спрашивает спокойно, ровно, без тени собственного сомнения или неодобрения.

– Да, – он отвечает односложно, не отрывая тёмного взгляда от закипающего на огне ведьмовского варева.

Аяна едва заметно качает головой, но более ничего не спрашивает, лишь отходит к своему столу, чтобы взять с него прямой исчерпанный рунами кинжал. Она окунает оружие обоюдоострым лезвием в котелок и ставит перед Элайджей глиняный высокий сосуд с широким горлом. Внутренняя и внешняя поверхности его тоже покрыты неизвестными письменами и окроплены тем же отваром, что сейчас закипает на огне.

Ведьма поднимает выжидающий взгляд на него, и Элайджа с заминкой передаёт ей другой сосуд. Половина праха из него заполняет зачарованную тару, пока он неотрывно следит за этим тягучим выверенным действом тусклым тяжёлым взглядом.

Аяна тянется к котелку, тканью прикрыв руку, и вытаскивает оттуда раскалившийся кинжал, чтобы протянуть его ему. Раскалённая рукоять обжигает, прожигает кожу, но Элайджа даже не вздрагивает, а лишь твёрже сжимает оружие.

Оставшееся варево из котелка перетекает в железный простой кубок, который ведьма тоже протягивает ему, и он без заминки осушает его, чувствуя лишь огонь, разливающийся по горлу и болезненно стекающий глубже внутрь.

Женщина тяжело вздыхает, но кивает твёрдо. Кинжал без единой заминки пробивает плоть между ребрами, разрезает достаточно, чтобы Элайджа без проблем запустил свободную руку в собственную грудную клетку и одним слитным рывком вытащил надрывно бьющееся сердце.

В глазах в тот же миг темнеет, но он заставляет себя закончить и осторожно опустить извлечённый орган в сосуд. Он отшатывается и падает на локти, чувствуя неправдоподобную нереальную пустоту в груди. Ни пульсации, ни боли, только слабость и покалывание на каждом лоскутке кожи.

Ведьма засыпает оставшийся прах, сердце полностью скрывается под ним, а затем сосуд закрывается крышкой. Аяна читает заклинание на чужом, неизвестном языке тягуче, нараспев. Руны на глиняной таре слабо светятся и затухают, когда она закачивает.

Силы возвращаются к Элайдже, зрение обостряется вновь, в рана на груди затягивается без единого следа. Только в груди теперь глухо. Ведьма поднимает сосуд с пола и переставляет его на стол, берёт расшитые нечитаемыми символами шёлковые ленты и обматывает ими сначала голышко, а затем основную часть, бормоча под нос новые чары.

Закончив и закрепив ленты, она лишь кивает и отстраняется от стола, сцепляя руки в замок на груди и смотря нечитаемым взглядом на сцену перед ней.

Элайджа поднимается на колени вновь и прижимается лбом к зачарованному сосуду. Ему чудится, что тот немного теплый и изнутри доносится ровный мягкий едва уловимый стук. Он облегчённо прикрывает глаза и выдыхает, вжимая пальцы в округлые глиняные бока.

Ведьма молчит ещё некоторое время, а затем всё же спрашивает, но всё так же ровно и бесстрастно, как раньше:

– Стоило ли оно того, мальчик? У тебя впереди вечность, а ты так торопишься расстаться со своей верностью…

– Я дал ей слово, Аяна, – отвечает он, не открывая глаз и не отстраняясь от сосуда, – Я поклялся, что отдам ей своё сердце и не намерен отступать от этого, не намерен нарушать слово, данное женщине, которую люблю. Пусть это и будет… так.

Ведьма вздыхает и неуловимо кивает, кажется, больше самой себе. Ритуал завершён и выбор сделан, хоть это всё и можно обратить вспять.

───── ◉ ─────

Никлаус стоит на смотровой площадке, опершись локтями о металлическое ограждение, и нечитаемым взглядом рассматривает блики на водах озера Пончартрейн. Алые лучи закатного солнца играют на слабых волнах, превращая поверхность в причудливый бессмысленный витраж из случайных осколков от розового до бордового.

Это не Атлантический океан, но где-то на востоке стоит заброшенный Форт Пайк, сторожащий пролив Риголетс, который выходит напрямик в Мексиканский залив. А значит, смотреть на это озеро – в какой-то мере всё равно, что смотреть на не такой уж и далёкий океан.

Хейли подходит к нему со спины, но оробев, замирает, не решаясь приблизиться. Она никак не может разгадать в чём причина созидательно-меланхоличного настроя первородного гибрида. Дни и ночи с его отъезда в компании Элайджи, после, кажется, успешного разрешения проблемы с Пустой, дом надрывно стонал трубами, выл петлями ставен и скулил половицами.

Необычайно угрюмый Кол, замерев посреди мощёного двора-колодца, лишь бросил на эти звуки мрачно, словно бы и не обращаясь ни к кому, что не только ему тут до невозможности плохо, так что можно рыдать и потише. Звуки комплекса после того почти замолкли, лишь иногда по комнатам разносилась горестная дрожь металлических ограждений многочисленных балконов. Хейли всё ещё не очень понимала происходящее иногда вокруг Майклсонов.

Она изначально полагала, что найдет гибрида здесь не в одиночестве. Ей, по правде говоря, искренне хотелось бы, чтобы стоял он на этой набережной не один, а с Элайджей. Но никого рядом нет.

Клаус же не думает ни о чём, лишь наблюдает за игрой света и уходящим за горизонт солнцем, стараясь остаться в мгновении безмятежности подольше. Ему ещё предстоит провести долгие месяцы, а может и годы в скорбящем, плачущем от осознания вечной разлуки доме, ловя на себе долгие печальные и где-то в самой глубине осуждающие взгляды родни.

– А Элайджа?.. – всё же решается Хейли, найдя в себе силы приблизиться.

Воды огромного озера почти не шумят, а крики чаек раздаются слишком далеко. Мужчина хмыкает, тоскливо слабо улыбнувшись и опускает голову, словно бы следующее слово неостановимо тянет его к земле:

– Ушёл.

Хейли на несколько мгновений теряется в собственных мыслях, боясь сделать вдох. Она не уверена, что правильно поняла его слова. Ей бы вовсе не хотелось понимать их в том ключе, в котором она подумала в первое мгновение. Но все Майклсоны начали скорбеть ещё до отъезда братьев, так что прятаться от безрадостных, но верных мыслей – глупо.

– Насовсем? Он…

С губ Никлауса срывается печальный, даже какой-то отчаянный смешок. Он вновь поднимет глаза к тихим красноватым в лучах закатного солнца волнам.

– Не думаю, что он на самом деле когда-либо хотел оставаться. Просто теперь у него наконец появился достойный и веский предлог никогда не возвращаться.

– Мне жаль, Ник, – тихо отвечает она, встав по левую руку от него и ненавязчиво прижавшись плечом, – Мне правда очень жаль. Я знаю, что ты любишь его больше остальных, даже больше Ребекки, как бы ни пытался уверить себя и других в обратном…

Первородный на миг горько улыбается, а затем сжимает губы в тонкую линию.

– Но у него нет сердца, чтобы любить в ответ. По крайней мере, мне проще так думать. Легче отпустить. Хоть я и знаю, что сколько бы раз он это не повторял, то всегда было ложью.

Хейли скользит растерянным взглядом по водной глади, а затем неосознанно наклоняет голову, положив её мужчине на плечо.

– Это… правда? У него в самом деле его нет?

Никлаус тяжело вздыхает и прикрывает глаза, чуть склонив голову, чтобы прижаться щекой к чужой темной макушке.

– Нет. Не знаю. Не думаю. Полагаю, оно просто никогда не принадлежало ему в полной мере, вот и всё.