Щит Сефирота

Глава 1

Едва приметная тропинка бежала посреди хвойного леса. Деревья здесь росли не густо, и за их стройными стволами отчётливо угадывался громадный скалистый обрыв.

Весьма живописная гряда, что тянулась на многие километры, густо поросла роскошными зелеными лесами и поражала воображение даже самых заядлых туристов.

Её крутые изумрудные шапки то резво взмывали ввысь и тонули в мутных туманных облаках, а то внезапно обрушивались вниз и терялись в тёмных бездонных ущельях.

Место здесь было необычайно красивое, дикое и временами даже таинственное.

Клауд остановился и вытер со лба пот.

— Мы точно свернули на ту дорогу? По карте здесь должен был быть указатель…

— Может, он просто завалился или его сорвало ветром? Мы всё-таки высоко в горах.

Тифа тоже остановилась. Хотела присесть на высокий плоский валун, но ей помешал острый выпирающий живот. Клауд бросил на супругу обеспокоенный взгляд и виновато пояснил:

— Прости. Я просто… волнуюсь. Вдруг мы опоздаем. Да и тебе лишний стресс ни к чему.

— Клауд, всё хорошо. Не переживай. Смотри — вокруг такая красота! Снег на вершинах, а воздух какой чистый... Разве это не стоит небольшой задержки? Тем более точное время мы не оговаривали.

— Да, красиво… Просто я хочу, чтобы всё было идеально, — зачастил новоиспечённый муж:

— Хочу, чтобы ты отдохнула, чтобы тебе было удобно.

Тифа невольно заулыбалась:

— Это очень мило с твоей стороны. Но помни: я не хрустальная. И малыш чувствует, когда ты напряжён. Так что дыши глубже.

И она засмеялась.

— Я беспокоюсь, потому что тебе скоро рожать.

Тифа молча положила ладонь поверх руки Клауда и ободряюще взглянула ему в глаза.

— Ладно. Давай ещё раз посмотрим карту, — согласился он:

— Если мы шли по этой тропе, то дом должен быть где-то за тем перелеском. Видишь дым из трубы?

Клауд довольно долго водил пальцем по планшету и, наконец, сделал нужный вывод.

— Да! Точно! Это он.

— Видишь, мы почти на месте, — Тифа кивнула в сторону небольшого едва приметного дымка.

— Тогда пошли. Извини, что перенервничал. Жаль, что сюда нельзя подъехать на машине...

— Не извиняйся. Я ценю твою заботу, — Тифа взяла мужа под руку:

— Просто помни: мы вместе. И справимся с чем угодно — даже с горными дорогами без указателей.

— Тогда вперёд!

— Вот это настрой! Веди меня туда, где уютно, тепло и вкусно.

Молодые люди прошли вперёд и остановились на самом краю обрыва. Тропинка в этом месте предательски убегала из-под ног и из ровной и сухой поверхности, усыпанной тысячью сосновых иголок, внезапно превращалась в каменную пластину, густо покрытую скользким зелёным мхом. Один неверный шаг — и можно было сорваться с отвесного и малозаметного обрыва. Он как бы выскакивал перед путешественниками, открывая невероятный по своей красоте и опасности вид.

И уже чуть дальше опасного обрыва открывалась панорама на уютный дом с застеклённой террасой, весь утопающий в цветах.

— Ну наконец-то! — раздался хорошо знакомый чуть глуховатый голос Зака:

— А мы уже подумали, что вы передумали или в очередной раз отправились спасать мир.

Он быстро спустился им навстречу по узкой тропинке и по очереди пожал руки:

— Айрис вся перенервничала. Она знает, что тебе уже скоро... И Зак показал головой на живот Тифы.

— Волнуется, чтобы вы добрались с комфортом и до темноты.

От домика отделилась тонкая фигурка Айрис и приветственно замахала руками.

— У вас просто великолепно. Потрясающие виды.

— Поверь, мы выбирали подходящее место больше года, — согласился Зак, — и не прогадали. Здесь замечательно. Пошли скорее. Вино и жаренное мясо уже заждались.

Молодые люди направились в сторону дома. Но в какой-то момент тропинка внезапно вильнула в сторону, и перед ними открылся захватывающий вид.

Длинная зелёная гряда обрывалась совершенно внезапно. Просто обрушивалась вниз иссиня-чёрным провалом, и тут же рядом из бездонной пропасти вырастала странная и мрачная скала, которая совершенно не вписывалась в местный пейзаж.

Очень высокая и какая-то одинокая гора, казалось, была буквально выдавлена

из окружающих горных пород. В отличие от своих зелёных сестёр, скала была совершенно белая и голая. Узкая и острая, словно клык молодого животного, она искрилась на ярком свету, как снежная шапка, хотя на самом деле никакого снега на её поверхности не было.

— Что это? — удивлённо поинтересовался Клауд, — похоже на снег, но снега какбудто нет...

— Сам не знаю. Даже в бинокль смотрел, но слишком далеко. Непонятно.

Зак толкнул невысокую калитку, и гости оказались в невероятном саду, без сомнения выращенном заботливыми руками миссис Фейр. И Клауд, и Тифа, для которых сухие пески Мидгара были привычным пейзажем, даже немного ошалели от пестроты и благоухания этого райского уголка. Здесь были не только знакомые им жёлтые лилии, но и пионы, и астры, и космеи, и ещё много-много разных других цветов, названия которых не знала даже Тифа.

— Проходите, сейчас покажу вам дом и вашу комнату.

Айрис прошла вперёд, открывая двери и демонстрируя помещения:

— Здесь у нас гостиная, здесь кухня, а это лестница на второй этаж. Там находится ваша спальня. И вид из окна просто потрясающий.

— Прошу на балкон, — пригласил Зак, — сейчас будем обедать.

Устроились за большим круглым столом. Зак, Клауд и Айрис на стульях. Тифа в кресле с подушкой и пледом. К концу дня она всё же устала. Ноги отекли, спина немилосердно ныла. Тифа откинулась на спинку и прикрыла глаза, не особенно прислушиваясь к чужим разговорам.

Тем временем Айрис поставила на стол дымящееся блюдо с мясом и запечёнными овощами.

— А вот и «Звёздный жар из долины Эльрин» — запечёное крыло лунорога с травами, приправленное секретным соусом древних магов. Прошу!

— Айрис, это не еда — это произведение искусства! Зак с наслаждением втянул в себя аромат блюда:

— Если бы мечи пахли так же, я бы носил их не на поясе, а под подушкой!

— Зак, ты опять со своими странными сравнениями, — хмыкнул Клауд.

— Но должен признать — блюдо и правда божественное.

— Рада, что вам нравится. Вино тоже из особого погреба — «Слёза дракона», выдержанное семь лет.

— О, «Слёза дракона»! Значит, если я выпью слишком много, стану огнедышащим? Надо предупредить соседей…

— Зак, ты когда-нибудь говорил о чём-то без шуток?

Клауд положил Тифе кусочек рагу, поухаживал за Айрис и показал ножом в сторону горы.

— Всё-таки очень интересно. Эта гора… Она точно настоящая? Может, это просто гигантский декоративный элемент? Ну, знаете — поставили, чтобы пейзаж не казался таким пустым.

— Если это декорация, то строители явно перестарались. Особенно с масштабом. И с количеством снега — кто-то переборщил с сахарной пудрой.

— А мне кажется, она просто стесняется, — Тифа отпила небольшой глоток вина.

— Стоит там в стороне, молчит, снежной шапкой прикрывается — как подросток, который не хочет фотографироваться на семейном сборище.

— То есть мы живём рядом с застенчивой горой? И что, по-твоему, её может расшевелить? Громкий тост? Или фейерверк в её честь?

— О, я знаю! Нужно отправить ей открытку: «Дорогая Гора, вы потрясающе выглядите сегодня. Особенно шапка». Зак начал открывать новую бутылку вина:

— И подписать: «Ваши восхищённые соседи».

— Тогда она покраснеет — и снег растает, — подхватила Айрис: — Представляете? По склонам потекут ручьи, а мы будем виновато разводить руками: «Мы просто хотели сделать комплимент…»

— А ещё говорят, если загадать желание, когда на гору падает первая звезда, оно обязательно сбудется, — Зак откупорил бутылку и разлил вино по бокалам:

— Правда, я пока ни разу не дождался — засыпаю раньше.

Тифа встала из-за стола и не спеша прошлась по балкону. К боли в спине присоединилось неприятное тянутие внизу живота. Она не хотела тревожить Клауда, но скоро, уже скоро... Тифа облокотилась о широкие перила и залюбовалась на великолепный пейзаж. Гора... Какая же она всё-таки красивая!

Бескрайняя, древняя, полная тайны. Белоснежная искрящаяся шапка, залитая бледно-золотой дымкой заката. Несколько минут девушка любовалась на невероятный тёмно-зелёный монолит, пока её глаза не начали устало слезится. И вслед за этим Тифа внезапно ощутила иррациональный, липкий, парализующий страх.

— Тифа, с тобой всё в порядке? — Айрис заметила её состояние и привстала за столом.

— Нет… Что со мной?.. Почему она… так смотрит?

— Что? — не поняла Айрис, — кто? Кто смотрит?

— Она... Гора...

Тифа резко вздрогнула и схватилась за живот. Её ноги подкосились.

— Айрис… Клауд… Зак… Мне… Мне плохо. И живот… Очень сильно...

— Тифа! Что случилось? Клауд вскочил со своего места и отшвырнул стул в сторону.

— Кажется… кажется, это… роды. Сейчас.

— Что?! Но ведь ещё… ещё рано! Или нет? Зак тоже вскочил со своего места, ещё не очень понимая, что происходит.

— Не рано. Всё идёт как надо. Тифа, дыши. Глубоко и ровно, — пожалуй, только одна Айрис не растерялась. Быстро подошла к Тифе и взяла ее под руку:

— Клауд, помоги мне отвести её внутрь. Зак, беги за повитухой, и пусть принесут горячую воду, чистые полотенца и отвар мелиссы!

— Всё будет хорошо, — Клауд подхватил Тифу на руки:

— Мы рядом. Просто дыши и доверяй нам.

Тифа прижалась к нему, всё ещё бледная, но чуть более спокойная. Первый шок прошёл, и она почти внятно пробормотала:

— Да… Да, я… я верю. Только… …унеси меня подальше от неё. Пожалуйста.

— Конечно. Сейчас мы уйдём, — Айрис предусмотрительно распахнула двери, — и забудем про эту странную гору хоть на время.

Клауд бережно внёс Тифу внутрь дома. Айрис последовала рядом, поддерживая Клауда под руку. Зак же помчался вниз по лестнице, выкрикивая имя повитухи. На балконе никого не осталось, и только

вечернее солнце всё ещё золотило вершину горы, но теперь она казалась уже не величественной — а молчаливой и наблюдающей.)

Клауд бережно уложил Тифу на широкую кровать в дальней комнате дома. В той самой, которая должна была послужить им спальней. Айрис сразу зажгла несколько свечей — мягкий свет успокаивал, а аромат лаванды, капнутой на фитили, помогал дышать ровнее. Клауд сел рядом, взял Тифу за руку и тихо произнёс:

— Я здесь. Всё будет хорошо. Смотри на меня, дыши со мной. Вдооох… и выыыдох…

— Прости... Я не думала, что это случится так внезапно.

— Ни о чём не беспокойся. Дыши, как учили на занятиях.

— Да… да, я стараюсь… Так странно… будто сама земля толкает меня вперёд… как та гора…

— Тифа, сейчас не думай о горе, — Айрис уселась на край кровати:

— Сосредоточься на дыхании и на малыше. Он ждёт, когда ты поможешь ему прийти в этот мир. Зак, поставь таз с тёплой водой сюда, полотенца — рядом. И отвар мелиссы на случай, если станет совсем тяжело.

Зак суетливо выполнил поручения, стараясь не показывать, как он напуган. Рано или поздно ему тоже предстоит роль отца.

Он послушно расставил требуемые предметы около кровати, то и дело бросая взгляды в окно — гора всё так же виднелась вдали, залитая последними лучами заката.

— Может… может, зашторить окно? Чтобы ничего не отвлекало?

— Да, Зак, хорошая мысль. И принеси ещё пару подушек — под спину и под колени.

(Зак быстро задёрнул тяжёлые шторы. В комнате сразу стало уютнее, интимнее — только свет свечей, тёплые руки близких и ритм дыхания.)

Схватки начали учащаться. Тифа стискивала от боли зубы, но старалась точно следовать указаниям Айрис:

— Отлично, Тифа. Дыши глубже. На следующей схватке потужься — мягко, но уверенно. Клауд, поддерживай её спину. Зак, будь готов подать полотенце.

— Я не думала, что это произойдёт так быстро… я боюсь… Вдруг что-то пойдёт не так? — сквозь слёзы пролепетала Тифа, — мне так стыдно, что я всех подвела...

— Ничего не пойдёт не так. Ты самая сильная женщина, которую я знаю. И мы все здесь — с тобой. Давай, родная. Ещё немного.

(Тифа кивнула, сделала глубокий вдох и на пике схватки начала тужится. Айрис поддерживала головку малыша, направляя движение.)

— Вот так… ещё чуть-чуть… Да! Он идёт! Тифа, молодец! Клауд, держи её крепче. Зак, готовь пелёнку — малыш появится с минуты на минуту.

Через несколько мгновений в комнате раздался первый крик новорождённого. Тифа обессиленно откинулась на подушки, но на

лице была улыбка, полная любви и облегчения.

— О… он… он такой маленький… и тёплый…

Айрис (аккуратно перерезала пуповину, завернула младенца в поданую пелёнку и положила его на грудь Тифы.

— Да, он прекрасен. Здоровый мальчик. Посмотри, какие крепкие ручки и светлые волосики — весь в отца.

У Клауда глаза были полны слёз, он осторожно погладил головку малыша.

— Привет, сын. Добро пожаловать в мир. Спасибо, Тифа… спасибо за него.

Зак незаметно смахнул слезу рукавом и глуповато улыбнулся:

— Ну, теперь точно нужно придумать имя. И устроить праздник. И… и пусть гора там стоит сколько хочет — у нас тут свои дела поважнее!

— Да… теперь она не кажется такой страшной. Теперь я знаю, что самое главное — здесь. В моих руках.

Айрис поправила одеяло и подлила в чашку отвар. Зак успел сбегать на балкон за остатками ужина и поставил у кровати вазу с цветами — просто так, для красоты. Клауд же сел рядом, обнимая Тифу и малыша. В комнате тихо, тепло и спокойно. Где-то за закрытыми шторами догорал закат, а гора, величественная и молчаливая, осталась там — за пределами этого маленького, счастливого мира.

Тифа, всё ещё бледная, но с безмятежной улыбкой, прижимала к груди спящего мальчика. Клауд сидел рядом, осторожно гладил её по плечу, не отрывая взгляда от крошечного лица сына. Айрис аккуратно собирала инструменты, тихо напевала колыбельную, а Зак, стоя у окна, пытался разложить на столе остатки праздничного угощения — будто так он может закрепить это мгновение счастья.

— Ну что, теперь главное — не разбудить…

Он не успел договорить.

Резкий, громкий стук в дверь. Не стук — удар. Будто кто-то пнул её ногой с размаху. Все замерли. Тифа инстинктивно прижала ребёнка ближе. Клауд напрягся, взгляд мгновенно стал острым и цепким.

— Кто это может быть? В такое время? — Ошарашенная Айрис замерла посреди комнаты. — Мы никого не ждём...

— Зак, встань у окна. — Клауд встал с кровати. — Айрис, оставайся с Тифой. И не шумите.

Ещё один удар. Дверь задрожала. Затем раздался голос — низкий и властный и совершенно незнакомый.

— Мы знаем, что она здесь. Отдайте нам ребёнка. Немедленно.

— Клауд… они знают… Они знают про него… Тифа смертельно побледнела.

— Их много. Я видел тени во дворе, — Зак отошёл от окна. — Человек пятнадцать… или больше. И у них оружие.

— Никто ничего не отдаст. Это мой сын. И моя семья. Клауд машинально пошарил у себя за спиной, разыскивая меч.

Айрис молча взяла со стола нож — не для еды — для защиты.

— Мы не позволим им войти.

Голос за дверью стал уверенней и жёстче:

— Последний раз предупреждаю. Откройте дверь добровольно — или мы войдём сами. И тогда последствия будут самыми неприятными для всех.

Тифа закрыла глаза, прижимая малыша к груди.

— Только не его… Я не отдам... Что происходит? Кто они такие?

Клауд сделал шаг к двери и замер. В комнате повисло тяжёлое, густое напряжение — как перед грозой. Каждый понимал: сейчас всё изменится.

А за дверью была тишина. Короткая, зловещая пауза. И затем скрип. Произошёл поворот дверной ручки, и дверь, которая была заперта на ключ, начала медленно открываться...

Глава 2

Незваные гости не стали ждать приглашения. Уже через несколько секунд в комнату ввалилось человек пятнадцать, открыв предупредительный огонь вверх. Комната моментально заполнилась удушливым пороховым дымом. Новорождённый судорожно закричал, беспомощно дрыгая ножками и заходясь от мучительного кашля.

— Отдайте ребёнка! — прогремел командир. — Он нужен доктору Ходжо. Немедленно!

Тифа побледнела, её пальцы судорожно вцепились в руку Айрис. Глаза расширились от ужаса, дыхание сбилось.

— Нет… — прошептала она. — Только не мой малыш…

Айрис, бледная как полотно, прижала ладонь к губам. В её глазах застыл неподдельный страх, но она старалась держаться, чтобы не напугать Тифу ещё сильнее.

На несколько мгновений в комнате повисла зловещая тишина. Даже ребёнок притих, лишь судорожно икая и вздрагивая.

Зак пришёл в себя первым. Моментально оценил, что за гости оказались в его доме, и яростно рванулся вперёд. Выхватил из ножен меч и кинулся на врага. Широкое лезвие сверкнуло в отблеске настенного зеркала, отражая его ярость и решимость. Клауд последовал за другом, и два воина встали плечом к плечу возле кровати, где Айрис и Тифа пытались успокоить новорождённого.

Бой завязался мгновенно. Зак крутился в смертоносном танце: удары, уклоны, парирования. Он отбрасывал противников одного за другим, но их было слишком много. Клауд сражался рядом — его Бастер-меч рассекал воздух с глухим свистом, отражая атаки и блокируя выстрелы.

— Думаете, сможете нас остановить? — хрипло рассмеялся один из нападающих, отскакивая от удара Зака. — Вы всего лишь пешки!

— Вы не понимаете, с кем связались! — выкрикнул другой, пытаясь зайти с фланга.

Странное озарение остановило Фейра лишь на секунду. В голове молнией пронеслось осознание, что это не простые пехотинцы, не солджеры и даже не ТУРКи. Совершенно незнакомое подразделение в немного странной, как-будто защитной форме с глухими округлыми шлемами. Впрочем, какая сейчас разница. Потом разберутся.

Зак отшвырнул очередного противника в сторону шкафа. Тот рухнул с грохотом, но на его место тут же встали двое других. Хорошая подготовка. Очень ловкие ребята. Кое-какие приёмчики надо запомнить.

Командир группы сделал знак — двое бойцов бросились к окну, отрезая путь к отступлению. Зак заметил это и резко сменил тактику. Он рванул к выходу, увлекая за собой часть противников.

— Клауд, держись! — крикнул он на бегу.

Зак выскочил на террасу, вымощенную красноватым диким камнем. На улице уже было темно, шёл дождь. Его сапоги заскользили на мокрых булыжниках. Стараясь не помять роскошные цветники Айрис, Зак по диагонали миновал придомовую территорию и выбежал к тропинке, уводящей вглубь соснового перелеска. Враги последовали за ним — то ли шесть, то ли семь вооружённых бойцов, отрезая путь к отступлению. Они неслись, словно стадо взбесившихся носорогов, совершенно не стесняясь того, что топчут любовно возделанные посадки. Ветер свистел в ушах, швыряя в лицо капли дождя. Где-то сбоку зияла бездна обрыва, скрытая пеленой тумана.

— Эй, солдат, думаешь, сможешь сбежать? — хрипло рассмеялся один из нападающих, вскидывая автомат. — Кончай цирк, воин!

— Сбежать? — Зак усмехнулся, перехватывая меч поудобнее. — Я вас сюда и позвал. Люблю, знаете ли, побегать по вечерам.

Он резко отпрыгнул в сторону, одновременно метнув нож в ближайшего противника. Лезвие вонзилось в плечо — боец вскрикнул и отшатнулся, теряя равновесие. Зак воспользовался мгновением замешательства: молниеносный рывок вперёд, удар рукоятью меча в висок — второй противник рухнул на тропинку.

Территория дома осталась далеко позади. В лицо дохнуло прохладой ночного леса. Край обрыва ушёл чуть в сторону. Вполне симпатичный себе обрывчик с чёрным бездонным провалом. С первого взгляда совершенно неприметный и для незнакомого человека крайне опасный...

Тем временем третий бросился в атаку с ножом. Зак парировал выпад, но противник оказался ловким — он сделал подсечку. Зак поскользнулся, но успел воткнуть меч в небольшое наклонное дерево, чтобы не упасть. В последний момент он перекатился в сторону — очередь из автомата прошила воздух там, где он только что стоял. Кажется, вечер перестаёт быть томным, и ребята, что посмели ввалиться в его дом, настроены крайне серьёзно.

Четвёртый противник, тот самый, что командовал группой, бросился вперёд с тяжёлым тесаком. Зак встретил его ударом ноги под колено. Весьма болезненный приём. Враг заорал от боли, но успел схватить Зака за рукав куртки.

— Попался! — прошипел он, дёргая Зака к краю обрыва.

Зак почувствовал, как под ногами кончается твёрдая поверхность — камушки тропинки остались позади, а под сапогами лишь рыхлый песок, осыпающийся вниз. Он вцепился в рукав противника, рванул на себя — тот потерял равновесие и повалился вперёд.

На мгновение они застыли в странном объятии над пропастью: Зак одной рукой держался за край дорожки, второй вцепился в куртку врага. Глаза противнику застилал усиливающийся дождь, он панически размахивал руками, пытаясь уцепиться хоть за что-нибудь.

— Отпусти! — заорал он. — Отпусти, или мы оба…

— Отпускаю, — отозвался Зак, — как ты и просил.

Он разжал пальцы.

Противник с криком полетел вниз, исчезая в белой пелене тумана. Но в последний момент его рука судорожно схватила Зака за запястье, дёрнула — и Зак, не удержавшись, сорвался вслед за ним.

Внизу мелькнули острые скалы, покрытые влагой. Зак успел сгруппироваться, ударился о склон, покатился вниз, цепляясь за выступы, тормозя о кусты. Воздушная лавина подхватила его, понесла вниз, скрывая от глаз оставшихся на тропинке врагов...

Внутри дома Айрис закричала, услышав за окном отчаянный крик Зака. Тифа попыталась встать, но она была ещё слишком слаба после родов, ноги не держали.

— Зак! — голос Айрис сорвался на хрип. — Зак!!!

Она бросилась к окну, вглядываясь в темноту.

— Его нет… — прошептала она, прижимая ладони к стеклу. — Клауд, они сбросили его!

Клауд на мгновение замер, его лицо исказилось от боли и ярости. Он с удвоенной силой бросился на противников:

— Вы заплатите за это! — его голос гремел, Бастер-меч сверкал в руках, рассекая воздух.

Но численный перевес был на стороне врагов. Один прыжок — и трое навалились на него сзади. Ещё двое ударили прикладами по спине. Он рухнул на колени, пытаясь подняться, но на него навалились ещё и ещё…

В этот миг в дом вошёл высокий человек в длинном плаще…

Совершенно незнакомый. Худой и невзрачный. В таких массивных роговых очках, что за толстыми стёклами глаз было совершенно не видно. Он равнодушно оглядел некогда уютную спальню, прошёл мимо сцепившихся и спокойно, почти небрежно, подошёл к кровати, взял на руки плачущего младенца и развернулся к выходу. Всё это было проделано в несколько секунд с полным отсутствием эмоций, словно это действие произвёл высокотехнологичный робот, очень похожий на человека.

— Так-так, — протянул он с издевательской усмешкой, оглядывая напрочь испорченную комнату. — Какие мы герои. Защитники, да?

Тифа закричала, пытаясь подняться:

— Отдай моего ребёнка! — её голос дрожал от ярости и боли. — Отдай, слышишь?!

На счёт робота они, кажется, поспешили. Человек небрежно оглянулся в сторону Тифы и бросил с исключительно человеческой интонацией:

— О, какая мамочка! Посланник скривился.

— Такая эмоциональная. Но ты ничего не решаешь, дорогая. Твой малыш теперь принадлежит доктору Ходжо. И поверь, он найдёт ему лучшее применение, чем сопливые пелёнки.

Айрис бросилась вперёд, но один из бойцов грубо оттолкнул её к стене. Девушка ударилась затылком и медленно стекла на пол.

— Не смейте её трогать! — закричала Тифа, слёзы катились по её лицу. Она пыталась встать, но силы покинули её. — Прошу… отдайте его…

— Просьбы тут не помогут, — холодно бросил посланник. — Вы все — ничтожества. Просто пыль под ногами великого эксперимента.

Он повернулся к своим людям:

— Не трогайте, — бросил он через плечо. — Задача выполнена. Оставьте их, — и насмешливо добавил:

— пусть страдают.

Нападающие отступили. С улицы подали негромкий сигнал — и они быстро покинули дом, унося с собой ребёнка. Всё произошло так быстро, будто ничего и не было.

Молниеносный дурной сон.

О произошедшем напоминала лишь разгромленная комната и несколько капель крови на полу.

Клауд, задыхаясь, попытался подняться. Боль пронзила спину, руки дрожали. Он с трудом встал на ноги и бросился к окну.

Внизу, на тёмном склоне, он различил фигуру в плаще, уходящую в сторону зловещей горы. Той самой, что с самого начала показалась такой чужой и опасной.

Айрис подошла к нему, бледная, с дрожащими губами. Держась за разбитый затылок.

— Зак...

Её глаза были полны слёз, но в них читалась решимость.

— Неужели они забрали и его… — прошептала она.

Клауд лишь безнадёжно помотал головой.

Тифа, бледная и измученная, подняла глаза. В них была боль, отчаяние, но и неукротимая ярость.

— Я найду его, — хрипло произнесла она. — Я пройду через ад, но верну своего сына. Клянусь.

Клауд сжал кулаки. В глазах вспыхнула сталь.

— Мы найдём их, — хрипло произнёс он. — И вернём его. Любой ценой.

За окном темнела гора. Там, в её недрах, скрывалась лаборатория доктора Ходжо — и там теперь был их ребёнок.

Лаборатория располагалась глубоко внутри зловещей горы — в лабиринте искусственных пещер, соединённых стальными переходами и лифтами. Снаружи скала казалась монолитной. Обычное природное образование с изумрудной порослью елей и снежной шапкой,

но внутри кипела холодная, расчётливая работа.

Вход в лабораторию скрывался за массивной стальной дверью с кодовым замком и сканером сетчатки. За ней начинался длинный коридор с холодным флуоресцентным освещением, отражающимся от гладких металлических стен. Воздух был сухим, стерильным, с мёртвым запахом озона и антисептика.

И повсюду — камеры наблюдения, датчики движения, автоматические турели на перекрёстках. Каждый шаг фиксировался, анализировался, записывался.

Доктор Ходжо не спеша спустился на этаж особой секретности. По лестнице. Не на лифте. Во-первых, так предписывала инструкция, а во-вторых, надо хотя бы иногда разминать ноги.

Перед ним открылся чуть изогнутый белоснежный коридор, убегающий в необозримую даль.

Квинтэссенция его научных изысканий, да и по сути целая вселенная, дело всей его жизни.

Доктор Ходжо направился по коридору к операционной, проходя мимо многочисленных застеклённых боксов.

Аналитический центр — зал с суперкомпьютерами, обрабатывающими данные экспериментов. На экранах — графики, формулы, проекции ДНК, схемы слияния клеток мако.

Хранилище образцов — морозильные камеры с пробирками, содержащими генетический материал, образцы клеток и сыворотки.

Пункт наблюдения — комната с десятками экранов, откуда Ходжо и его ассистенты следили за подопытными.

Зона содержания — ряд стеклянных клеток с усиленным стеклом.

И, наконец, операционная — помещение с прозрачным куполом, где на центральном столе под множеством ламп лежал новорождённый. Вокруг — мониторы, отслеживающие сердцебиение, мозговую активность, уровень мако.

Ходжо прошёл к центральному пульту, поправляя очки и с удовлетворением разглядывая данные на экранах.

— Идеальный образец, — пробормотал он, постукивая пальцами по панели. — В нём есть что-то… особенное. Не просто кровь Клауда и Тифы. Что-то ещё. Мы это выявим. И используем.

Его план был амбициозен:

Ввести ребёнку сыворотку с клетками Сефирота, активированными мако.

Стимулировать пробуждение скрытой силы через контролируемые выбросы энергии.

Зафиксировать реакцию организма — устойчивость, мутации, потенциал к контролю мако.

Создать новый тип воина — гибрида, сочетающего силу Клауда, стойкость Тифы и генетическое совершенство Сефирота.

— Если сработает, — прошептал Ходжо, — это будет следующий шаг эволюции. А если нет… всегда можно начать заново.

В этот момент дверь в зону содержания открылась. В помещение вошёл Сефирот, сопровождаемый двумя охранниками с энергошокерами. Его движения были плавными, почти грациозными, и в холодных зелёных глазах читалось бесконечное равнодушие. Признаться, с некоторых пор Ходжо стал побаиваться своего эксперимента. И, как ему казалось, за зелёным океаном равнодушия иногда проглядывало что-то грозное и страшное.

— Опять игры, Ходжо? — его голос звучал низко и ровно, без эмоций, но от этого ещё более пугающе. — Ты думаешь, я снова буду участвовать в твоих безумных экспериментах?

Ходжо обернулся, едва заметно улыбнувшись. Однако в голове промелькнул слабый червячок досады. Его собственное создание изволит спорить и вмешиваться, куда не просят. Мнение этой бездушной каланчи с идеальной внешностью никого не интересует.

— О, ты уже участвуешь, — он указал на экран, где был показан новорождённый. — Этот ребёнок — часть твоего наследия. Клетки, которые мы взяли у тебя много лет назад, теперь станут частью его. Ты — ключ. Ты — начало.

Сефирот лишь лениво мигнул. Но Ходжо внезапно показалось, что буквально на мгновение, какую-то долю секунды во взгляде Сефирота мелькнуло что-то человеческое — то ли отвращение, то ли боль, воспоминание о собственном детстве, проведённом в таких же стенах. Мелькнуло и тут же погасло.

— Ты не создаёшь будущее, — тихо произнёс он. — Ты его разрушаешь.

Вот как? Не слишком ли много ты стал на себя брать?

На всякий случай Ходжо добродушно рассмеялся и максимально деликатно, как для тяжело больного человека, постарался пояснить ситуацию.

— Будущее — это то, что мы формируем. А ты, Сефирот, — всего лишь инструмент. Как и этот младенец. Как и все они.

Он повернулся к ассистентам:

— Начинайте подготовку. Инъекция через десять минут.

Сефирот остался стоять у стекла, глядя на ребёнка.

Помощники вяло зашевелились. Несмотря на строгость научного протокола, все как один готовы подогреть уши и наблюдают за этой пока ещё мягкой перепалкой с иезуитским спокойствием. Любопытные подлецы!

— Я не уверен, что это хорошая идея!

Негодяй. Как он смеет подрывать его авторитет. Где это видано, чтобы изобретение спорило со своим изобретателем. Если б не присутствие многочисленных свидетелей, Ходжо не постеснялся бы влепить Сефироту пощёчину. Впрочем, ему стоит сдержать свой гнев. Это не слишком разумная идея...

— Сефирот… Ты ведь понимаешь, что без меня тебя бы не существовало? Мой гений дал тебе жизнь. Я — твой создатель. Можно сказать, твой отец.

— Ты дал мне тело. Не жизнь. Жизнь — это то, что я взял сам.

— О, не скромничай. Я вложил в тебя всё лучшее, что мог создать человеческий разум. Ты — моё величайшее достижение. Я горжусь тобой, как отец гордится сыном.

Сефирот медленно повернулся, как умел только он один. Величаво, медленно, позволяя оценить себя со всех сторон.

— Гордость? Ты говоришь о гордости, когда держал меня в клетке, как зверя? Когда ставил опыты, будто я — образец в пробирке?

Ходжо вскинул руки в примиряющем жесте. Вот же мерзавец. Даже присутствующих свидетелей не боится и не стесняется. Хотя ему-то чего бояться.

— Это было необходимо. Наука требует жертв. Но я всегда видел в тебе нечто большее. Ты — совершенство. Моё совершенство.

— Совершенство не нуждается в оправданиях. И не нуждается в «отце», который видит в нём лишь инструмент.

Ходжо на всякий случай отступил чуть дальше и сказал с максимальной мягкостью, как добрый доктор сообщает смертельно больному его страшный диагноз:

— Не стоит забывать, кто ты есть на самом деле. Ты — результат эксперимента. И у тебя есть слабости. Например, Нибельхайм.

— Что ты знаешь о Нибельхайме?

Сефирот остался внешне спокойным, но глаза внезапно сузились, засверкали флуоресцентным свечением. Явный признак ярости.

Ходжо отступил ещё на шаг и злорадно заулыбался — зацепил-таки.

— О, я знаю всё. Твой срыв, твоя «человеческая» слабость. Ты сошёл с ума, Сефирот. Позволь напомнить: безумие — это не совершенство. Это изъян.

— Вот как?

Голос у Сефирота был по-прежнему ровен, но в нём появилась сталь.

— Безумие — это считать, что страх может меня сломить?

— А если я расскажу всем? Если обнародую данные о твоём сбое? О том, что «великий Сефирот» — просто псих, который не контролирует себя? Как думаешь, что будет с твоей репутацией?

Ходжо отступил ещё дальше, невольно сжался, ожидая чудовищной вспышки гнева. Страшной. Разрушительной. Но Сефирот почему-то молчал, глядя вглубь лаборатории странным отсутствующим взглядом.

В его сознании мелькали воспоминания: холодные стены лаборатории, уколы, голоса учёных, собственное отражение в зеркале — ребёнок с серебристыми волосами и изумрудными глазами, который не понимал, почему его все боятся.

А вот он сидит на холодном полу у зарешёченного окна, прижав колени к груди. За стеклом простирается стерильная белизна лабораторий — ни деревьев, ни травы, ни даже облачка на сером небе. Он не знал, как выглядит настоящий рассвет: всё, что он видел, — флуоресцентные лампы, мигающие с одинаковой частотой день за днём.

Ему было семь, но он уже умел разбирать схемы оружия и запоминать трёхзначные коды за минуту. Взрослые в белых халатах хвалили его «выдающиеся способности», но никто ни разу не погладил по голове или не улыбнулся просто так. Их глаза за стёклами очков скользили по нему, как по таблице с данными: «Объект S-01: показатели в норме».

Иногда по ночам он прятал под подушку потрёпанного плюшевого волка — единственную игрушку, которую нашёл в урне одного из коридоров. Наверное, выбросил кто-то из сотрудников. Волк потерял один глаз, а мех на боку был прожжён, но Сефирот шептал ему свои страхи:

— А если я… неправильный? Почему они смотрят на меня как-то странно? Почему со мной никто не разговаривает?

Сефирот знал, что в лаборатории есть и другие дети, но в такой строгой изоляции его держали одного.

А ещё Сефирот знал, что он человек... но чем взрослее он становился, тем слабее становилось его детское недоумение. Ему было всё равно...

В ответ раздавался лишь гул вентиляции. Его никто не посещал. У него ничего не спрашивали. Никто не приходил утешить, когда из-за стены доносились голоса других детей — смех, крики, возня. Он знал: им разрешают играть. Ему — нет. Его «игра» — тесты, уколы, записи в журналах.

Он зажмурился, представляя, каково это — побежать босиком по траве, поймать бабочку, услышать: «Молодец, сынок». Но в памяти не было ни одного лица, которое бы называло его так. Только холодные руки в перчатках, холодный свет, холодный мир. И внутри — такая же ледяная пустота, которую он ещё не умел назвать словом «одиночество».

— Ты лжёшь.

— Что? Ходжо удивлённо вздрогнул.

— Ты лжёшь про отцовские чувства. В тебе нет гордости. Нет любви. Есть только тщеславие и жажда власти. Ты не отец. Ты — паразит, который питается чужими страданиями. Ты боишься. Боишься, что я вырвусь из-под контроля. Боишься, что твоё «создание» окажется сильнее создателя.

Ходжо посерел. Именно этого он и боялся, что рано или поздно совершенство научится чувствовать эмоции собеседника, или читать мысли, или чёрт его знает, как внушать необходимые чувства. Какой досадный промах. Или, может быть, побочный эффект. Он готовил Сефирота как живой механизм, идеально отлаженный прибор, а не вот эта мерзкая эмоциональная размазня.

Но тем не менее, кажется, впервые в жизни, Сефирот почувствовал его страх, скрытую панику и отчаяние. Он считал их, как открытую книгу.

— Замолчи! Ты — мой эксперимент! Ты принадлежишь мне!

— Я никогда тебе не принадлежал. И никогда не буду.

Он резко развернулся, подошёл к стеклянной стене и активировал панель управления. Дверь открылась с лёгким жужжанием. Сефирот вошёл внутрь, подошёл к столу, где лежал новорождённый, и взял его на руки.

Ходжо бросился к двери, но та была уже заблокирована.

— Остановись! Ты не имеешь права! Это мой эксперимент!

Ходжо застыл на месте. Он понял: Сефирот не блефует. Его творение стало сильнее него. В глазах доктора — бессильная ярость смешалась с ужасом.

— Не смей!!!

— И что ты сделаешь? — Сефирот насмешливо изогнул тонкую бровь и почти ласково добавил:

— Папа!

— Это мой эксперимент, — Ходжо заорал совершенно не стесняясь присутствующих, — это моё!!!

— Больше нет. А если ты попытаешься причинить вред… я уничтожу всё, что ты создал. Включая тебя.

Равнодушно парировал Сефирот и направился к аварийному выходу, который открылся по его мысленной команде.

Ребёнок на его руках тихонько дышал, и Сефирот впервые почувствовал что-то похожее на спокойствие и тепло.

Глава 3

Домой Сефирот попал не особенно быстро. Во-первых, из научного логова папочки путь был не близкий, а во-вторых, его постоянно отвлекали какими-то рабочими вопросами, и он даже пожалел, что не догадался выключить телефон. К счастью, младенец всю дорогу спал, уютно устроившись под плащом грозного генерала.

Поворачивая в замке ключ, Сефирот машинально посмотрел на мальчишку и подивился сам себе. Что происходит? Что за парадокс, когда он вдруг взялся нянчить сына своего врага и вообще повёл себя странно. Да, Ходжо вызвал его, не объяснив ситуации, но что вдруг на него нашло...

Сефирот вошёл в прихожую и придирчиво огляделся. Кажется, он окончательно сошёл с ума. Приступ, случившийся в Нибельхайме, видимо, не прошёл бесследно. Мало того, что он позорно расчувствовался, так ещё и притащил мальчишку в своё логово — бездушного холостяка, помешавшегося на рациональности.

В целом его квартира выглядела так, будто её владелец однажды решил: «А что, если убрать всё лишнее? И ещё немного лишнего! И вот это тоже...»

В итоге получилось место, где даже пыль оседать стесняется.

До сих пор вся обстановка нравилась Сефироту чрезвычайно: потолки такие высокие, что эхо иногда забывает, какой звук отражало; стены — серо-стального цвета, почти как настроение хозяина по понедельникам; полы из полированного камня — просто идеально для эффектных шагов. Освещение — три лампочки на весь дом, и все работают в режиме «вечер в средневековом замке».

Гостиная — его особенная гордость. Сефирот лично занимался подбором обстановки: диван со строгой чёрной обивкой, которая как бы говорила: «Чего расселся? Да, я кожа, но не радуйся, это не для уюта». Столик из стекла и металла. Пустая стена. Даже паук не рискнул сплести паутину. Минимализм, достигший апогея... А может быть, абсурда.

Ребёнка Сефирот решил разместить в спальне. Раз уж так случилось, не класть же его на ледяной столик в гостиной. В спальне хотя бы кровать есть.

Впрочем, матрас тонкий, каркас низкий, изголовья нет — это чтобы сны не расслаблялись и не своевольничали, но выбора нет.

Сефирот опустил мелкого на тёмно-серое постельное бельё, цвет как раз в тон мыслям о вечности в три часа ночи.

На тощей подушке тут же расплылось мокрое пятно. Сефирот понял, что явно что-то забыл и пока никак не может вспомнить. Ладно...

Он взял с тумбочки толстую чёрную книгу с золотым тиснением «Как не стать эмоциональным: руководство для продвинутых» и на всякий случай прочитал несколько строк. Легче не стало. Что же он мог забыть?

Сефирот ещё раз огляделся: больше в комнате ничего нет. Даже будильника. Время — иллюзия. Сон — роскошь. Просыпаться нужно по состоянию внутреннего холода.

Мальчишка тем временем задорно болтал руками и ногами, видимо, изучая обстановку и совершенно не планируя поднимать тревогу.

Сефирот прошёл в кухню. Скорее проверить порядок, чем думая о еде. О том, что ребёнка надо покормить, он как-то не подумал.

Кухня была на месте.

Шкафы без ручек — чтобы лишний раз не открывать и не задумываться о еде. В холодильнике: бутылка воды (на случай апокалипсиса), три яйца (одно уже подозрительно старое, как бы, что не вылупилось), упаковка тофу (потому что «это полезно, наверное»), банка консервированных овощей.

Он прошёл обратно в гостиную. Растений нет: они требуют заботы, а Сефирот не готов брать на себя такую ответственность. Книг тоже, техники для развлечений тем более: телевизор? Нет. Аудиосистема? Смешно. Видеоигры? Это для тех, у кого слишком много свободного времени. Единственный намёк на его личность — узкий меч в ножнах — был прислонён к стене рядом с зонтиком. И выглядел он так, будто спрашивал: «Ну что, опять спасать мир или для начала по бокалу вина?»

Сефирот вернулся в спальню и осторожно взял ребёнка на руки. Несколько минут он молча созерцал новорождённого, пока не замер, словно поражённый молнией. В его руках неловко лежал ребёнок — крошечное, беспомощное существо, вырванное из привычного ему мира.

Сефирота накрыло недоумением. Что это за нелепая ситуация? Почему он должен держать это существо? Взгляд скользнул по личику, крошечным ручкам, беспомощно шевелящимся в воздухе. Всё в нём — от холодной логики до высокомерия — протестовало: «Это не моё дело. Это слабость. Это… не имеет смысла». Он привык к контролю, к чёткости намерений, а здесь — хаос, уязвимость, ответственность, навязанная извне.

За недоумением последовало едва уловимое чувство брезгливости — не к ребёнку как таковому, а к самой ситуации, к этой демонстрации человеческой хрупкости. Он, воплощение силы, почти божества в глазах многих, стоит и держит в руках то, что может умереть от малейшего неосторожного движения. Эта дисгармония между его сущностью и текущей ролью вызывала внутренний диссонанс. Пальцы чуть напряглись, будто желая отстраниться, передать ношу кому-то другому.

Но что-то остановило его.

Тихое, прерывистое дыхание младенца, почти неслышное, коснулось его слуха. Крошечная ручка, неожиданно ловкая, слабо ухватилась за край его перчатки. И в этот момент что-то внутри Сефирота сдвинулось. Недоумение отступило, брезгливость растаяла, вытесненная неожиданным умилением — глубоким, почти забытым чувством.

Он всмотрелся внимательнее. В этих бездонно синих глазах, в тонких чертах лица он вдруг уловил отблеск чего-то чистого, не замутнённого ненавистью, войнами и предательством. Что-то древнее и почти забытое в его душе отозвалось на эту невинность. Ответственность, которую он пытался отвергнуть, вдруг обрела иной смысл: не бремя, а миссия. Спасти. Уберечь. Дать этому крошечному существу шанс на жизнь — шанс, которого, возможно, когда-то лишили и его самого.

Холодная маска безразличия дала трещину. В глазах, обычно ледяных и отстранённых, мелькнуло что-то тёплое. Сефирот чуть крепче, но теперь уже бережно, прижал ребёнка к себе. Решение было принято. Теперь он не просто воин — он защитник.

Он положил ребёнка обратно на кровать и поспешно, но, впрочем, бессмысленно полистал книгу. Ответа не было.

Какое-то время Сефирот молча побродил по своим пустым комнатам, пытаясь разобраться в наваливающихся эмоциях, когда со стороны кровати донёсся странный звук — будто кто-то очень маленький и очень недовольный решил опробовать акустику помещения.

Он замер, поднял бровь:

— Что это? Сигнал тревоги? Ошибка системы?

Звук повторился — уже громче, настойчивее. Затем перешёл в полноценный, безостановочный плач.

Сефирот выпрямился, настороженно вслушиваясь.

— Это… не прекратится? — спросил он у меча, прислонённого к стене. Меч, разумеется, промолчал.

Плач стал громче. Сефирот нервно перевёл взгляд с меча на младенца, с младенца — на меч.

— Прекрати, — строго произнёс он. — Я занят.

Ребёнок, очевидно, не разделял его приоритетов. Плач набрал новые обороты — теперь это был уже не просто звук, а целая симфония недовольства с элементами оперы.

Сефирот вскочил на ноги.

— Тихо! — он попытался придать голосу успокаивающие интонации, но вышло так, будто он отдавал приказ атаковать. — Успокойся. Немедленно.

Ребёнок взвыл с удвоенной силой. Недовольное хныканье переросло в полноценный рёв.

В груди Сефирота зашевелилось незнакомое чувство. Паника. Дикая, неуместная, совершенно не свойственная ему паника. Он сделал шаг вперёд, потом назад, потом ещё раз вперёд.

— Так, — он глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки. — Анализируем ситуацию. Причины плача:

а) угроза извне;

б) неисправность;

в) …

Он подошёл ближе к кровати. Младенец краснел на глазах, лицо сморщилось, кулачки сжимались и разжимались.

Сефирот осторожно потрогал его ручку. Холодная. Потом потрогал простыню. В этом месте вроде сухая. Прислушался к дыханию — ровное.

И тут его озарило.

— Ты… хочешь есть? И тебе холодно? — он произнёс это почти шёпотом, будто сам не верил, что догадался.

Ребёнок на мгновение замолчал, будто обдумывал ответ, а потом снова заплакал — но как-то иначе, менее отчаянно, словно говоря: «Ну наконец-то до тебя дошло! Одно слово — болван! А ещё генерал!»

Сефирот вздохнул, взял младенца на руки и неловко прижал к себе, согревая.

— Значит, так… — он огляделся в поисках бутылочки. — Сначала еда. Потом я составлю список «Базовых потребностей младенца».

Ребёнок затих, уткнувшись в его плечо. Сефирот замер в непривычной позе, слегка растерянный, но уже не паникующий.

— Не так уж это и сложно, — пробормотал он. — Просто… неожиданно.

Меч в углу, казалось, одобрительно блеснул в свете лампы.

Через несколько минут Сефирот уже сидел перед экраном терминала детского интернет-магазина и хмуро вглядывался в буйство розового, голубого и жёлтого. На главной странице скакали мультяшные чокобо, подмигивали погремушки-звёздочки, а баннер вопил: «ВАМ ТОЧНО НУЖНО 17 ВИДОВ СОСОК!»

— Отвратительно, — пробормотал Сефирот, стиснув зубы. — Слишком много… цвета. И чокобо...

Он решительно вбил в поиск «кроватка» и тут же получил 348 вариантов. С балдахинами, с каруселями, с подсветкой, с Bluetooth, с функцией убаюкивания голосом любимой мамы (можно загрузить запись)…

— Нет, — отрезал Сефирот. — Мне нужна та, что без всего этого. Просто… кровать. Для ребёнка.

После 10 минут фильтрации (исключены: «романтичные», «волшебные», «с сюрпризом», «поющие», «светящиеся в темноте») он нашёл то, что искал: модель «Спокойствие-3000». Описание гласило:

«Строгий дизайн в серых тонах. Никаких украшений. Никаких звуков. Никаких огней. Просто кроватка. Для тех, кто ценит тишину и порядок».

— Наконец-то, — выдохнул Сефирот и нажал «В корзину».

Следующий пункт — ванночка.

Варианты с резиновыми уточками, горками и мыльными пузырями были отвергнуты с презрением. После долгого изучения характеристик он выбрал ванночку «Глубина-7»: цвет: антрацит; форма: овальная;

особенности: никаких игрушек, никаких звуковых эффектов, никаких светодиодов; бонус: в комплекте идёт инструкция на 8 страницах — «Как купать младенца без лишних эмоций».

Хм... интересно какие эмоции имеются в виду? Того, КОГО купают или того КТО купает?

Ладно,это не срочно. Он добавил ванночку в корзину.

— Идеально, — одобрил Сефирот.

Теперь самое главное — питание.

Раздел детского питания поверг его в лёгкий шок. «Органическое био-супер-пюре из шпината с добавлением витаминов счастья» и «Нежная каша с экстрактом лунного света» выглядели как издевательство.

Он выбрал самую скучную упаковку: «Базовая смесь № 4». На этикетке — ни смайликов, ни зверушек, ни обещаний «100% радости». Только таблица БЖУ и предупреждение: «Вкус нейтральный. Не вызывает эйфории».

— Это мне подходит, — кивнул Сефирот. — Никаких «радости», только факты.

Прочие покупки: пелёнки. Набор «Монохром»: 5 штук, цвет — серый меланж. Никаких принтов. Никаких облачков. Никаких звёздочек.

Одежда. Комбинезон «Спокойствие»: материал — хлопок, цвет — тёмно-серый, крой — свободный (но не слишком). На груди — ни вышитых мишек, ни радуг, ни космических кораблей. Просто ткань.

Соска. Модель «Тишина»: без звуков, без подсветки, без Bluetooth. Просто латекс.

Игрушки. После долгих раздумий Сефирот выбрал кубик «Геометрия-1». Описание: размер: 10 на10 см. Цвет: стальной. Материал: металл. Назначение: изучение формы. Не издаёт звуков. Не светится. Не требует батареек».

Коляска. Модель «Молчание»: цвет — чёрный матовый, дизайн — строгий, колёса — бесшумные. В комплекте — капюшон, закрывающий ребёнка от всего мира (включая чокобо).

Финальный этап: оформление заказа.

Сефирот ввёл адрес доставки: «Гора, лаборатория, дом Сефирота, квартира № 1 (та, что с чёрной дверью, без звонка)».

Способ оплаты: «Списать со счёта „Эксперимент-Альфа“».

Комментарий для курьера: «Оставьте у двери. Не стучите. Не звоните. Не улыбайтесь».

Нажав «Подтвердить заказ», Сефирот откинулся на спинку кресла и посмотрел на меч в ножнах, прислонённый к стене.

— Ну что, — обратился он к мечу, — теперь мы официально родители минимализма. Надеюсь, ребёнок оценит. Или хотя бы не будет плакать из-за отсутствия светящихся погремушек.

Меч молчал. Видимо, был согласен.

Заказ доставили на удивление быстро. От нетерпения Сефирот всё же вышел на лестницу и почти вырвал из рук изумлённого курьера несколько огромных свёртков.

И вот он стоит у пеленального столика, словно перед решающим сражением. В руках — пелёнка. Перед ним — извивающийся младенец, чей крик, казалось, мог бы пробудить даже мёртвых.

— Тише, — произнёс Сефирот низким, властным голосом, каким обычно отдавал приказы отряду СОЛДАТ. — Успокойся. Это… не так сложно.

Ребёнок в ответ издал особенно пронзительный вопль.

Сефирот глубоко вздохнул, пытаясь вспомнить инструкции, которые ему торопливо надиктовала местная повитуха. «Расстелить пелёнку, положить ребёнка, завернуть края…» Легко сказать.

Он осторожно положил младенца на пелёнку. Тот немедленно начал дрыгать ножками, словно тренировался для участия в каком-то неведомом боевом искусстве. Сефирот попытался зафиксировать одну ножку — ребёнок тут же дёрнул второй, и вся конструкция развалилась.

— Упорство, достойное воина, — пробормотал Сефирот, пытаясь поймать неуловимую ручку, чтобы завернуть её в ткань. — Но тактика требует корректировки.

После нескольких безуспешных попыток он применил стратегию, знакомую по сражениям с особо изворотливыми противниками: манёвр с фланга. Аккуратно подтащил край пелёнки с одной стороны, затем — с другой. Ребёнок на мгновение замер, словно обдумывая следующий ход. Сефирот воспользовался паузой и молниеносным, отточенным движением завернул младенца в пелёнку почти полностью.

— Победа, — торжественно провозгласил он.

Но не тут-то было. Через секунду из пелёнки высунулась одна ручка, затем вторая, а следом и голова. Ребёнок уставился на Сефирота с выражением, которое можно было бы трактовать как «и это всё, что ты можешь?».

Сефирот замер. На его лице отразилась целая гамма чувств: от недоумения до восхищения боевой стойкостью противника.

— Хорошо, — он слегка склонил голову. — Признаю твоё превосходство в этом раунде. Но война ещё не окончена.

Он взял малыша на руки, покачивая. К его удивлению, тот постепенно затих, уставившись на него большими, серьёзными глазами. Сефирот невольно замер, боясь нарушить хрупкий момент.

— Ты… очень настойчив, — тихо произнёс он. — Как и твой отец.

Ребёнок издал довольное бульканье и неожиданно улыбнулся — широко, беззубо, обезоруживающе.

Что-то в груди Сефирота дрогнуло. Он аккуратно прижал младенца к себе, чувствуя, как в нём просыпается незнакомое, тёплое чувство — смесь умиления, ответственности и какой-то странной гордости.

— Ладно, — прошептал он, слегка покачивая малыша. — Мы справимся. Вместе.

Ребёнок зевнул и закрыл глаза, мирно засыпая на груди того, кто когда-то внушал страх целым армиям. Сефирот осторожно сел в кресло, боясь пошевелиться. Впервые за долгие годы он чувствовал себя не оружием, не легендой, а кем-то… другим. Кем-то, кто нужен этому маленькому существу больше всего на свете.

Глава 4

— А теперь кормление! — почти обречённо произнёс Сефирот, чувствуя, как в груди поднимается чувство возмущения — почему именно он? Пополам с тревогой: а получится ли? Дженовович тяжело вздохнул и недовольно поморщился — он становится таким сентиментальным…

Чёрт! Ведь он прославленный воин, привыкший к чёткому планированию битв, сейчас с глупейшим видом стоит перед новой, невиданной угрозой — крошечным младенцем, требующим еды. Он окинул взглядом стол с бутылочками, салфетками, пелёнками и составил план — не меньше, чем стратегию осады крепости.

Но пока он составлял список, ребёнок начал проявлять признаки нетерпения, издавая недовольные звуки. Сефирот замер, глядя на маленькое существо, которое казалось одновременно слабым и невероятно опасным.

Он встряхнулся и мысленно повторил план действий, словно готовился к решающей битве против злодея уровня Клауда Страйфа… Вот незадача. Какая кривая ухмылка судьбы. Он вынужден кормить ребёнка этого самого Клауда. Впрочем, ребёнка ведь никто не навязывал…

Итак:

Шаг первый: подготовить бутылочку с оптимальной температурой смеси (не горячее 37∘, но и не холоднее 36∘ — точность должна быть, как при калибровке меча). Сефирот прищурился и твёрдой рукой безошибочно насыпал чуть желтоватый порошок. Он молодец! Сказывается отличная подготовка по прицельной стрельбе.

Что там дальше? «Разведите сухую часть смеси водой».

Фраза неожиданно вогнала Сефирота в ступор. Какая должна быть вода? Кипячёная? Минеральная? Тяжёлая? Он задумчиво почесал затылок. То, что не тяжёлая, — наверняка. Вряд ли у отпрыска Клауда такие сверхспособности. Что ж… уже легче. Один пункт долой. Через несколько минут тяжких сомнений он остановился на кипячёной.

«Кипячёная вода, — подумал Сефирот, — это не прихоть, не слабость, а стратегическая необходимость. Разберу по пунктам, как положено в рапорте». Он прошёл на кухню и, пока закипал чайник, чётко и выверенно повторил свои выводы.

Пункт 1. Уничтожение противника на дальних подступах.

В сырой воде — враг. Микробы, бактерии, невидимые паразиты. Они ждут момента, чтобы атаковать неокрепший организм.

Пункт 2. Стандартизация и контроль.

Сырая вода — непредсказуема. Её состав меняется от источника к источнику, от дня ко дню. Это хаос. А хаос — враг дисциплины.

Пункт 3. Минимизация рисков.

Болезнь младенца — это потеря боеспособности на стратегически важном участке. Пока организм восстанавливается, график кормления сбивается, режим рушится, моральный дух падает.

Пункт 4. Логистика и снабжение.

Кипячение не требует сложного оборудования. Кухня, чайник, время — три элемента надёжной системы снабжения.

Пункт 5. Психологический фактор.

Если вода прокипела, ты знаешь, что она безопасна. Нет сомнений, нет колебаний. Уверенность в качестве ресурса — это моральная устойчивость. А моральный дух — основа любой успешной операции.

Сефирот снял чайник с огня, дал воде остыть до 37∘ и аккуратно добавил в смесь. Он посмотрел на бутылочку — стерильно, точно, надёжно.

«Так и должно быть, — подумал он. — Порядок вместо хаоса. Контроль вместо случайности. Безопасность вместо риска. Это не просто вода. Это — передовой рубеж обороны».

Теперь шаг второй: занять удобную позицию, обеспечивающую максимальный контроль над ситуацией и минимальный риск проливания.

Шаг третий: установить зрительный контакт, чтобы подавить возможное сопротивление на корню.

Шаг четвёртый: аккуратно поднести бутылочку к губам младенца и обеспечить бесперебойное поступление пищи.

Сефирот глубоко вдохнул, словно перед атакой, и приступил к выполнению плана. Бутылочка была готова — температура в точности 36∘. Он сел в кресло, устроил младенца на руке так, чтобы угол наклона составлял 45∘, и торжественно поднёс бутылочку.

Младенец, однако, не был знаком с тактическим замыслом Сефирота. Вместо того чтобы послушно присосаться к соске, он повернул голову, издал звук, напоминающий боевой клич гоблина, и пнул ножкой в живот стратега.

— Тактика требует корректировки, — пробормотал Сефирот, меняя угол атаки.

Следующая попытка была чуть успешней: бутылочка под другим углом, свободная рука мягко фиксирует голову противника. Успех! Младенец сделал глоток… а затем выплюнул половину обратно прямо на мундир Сефирота, украсив его серебристые доспехи белыми каплями.

— Отступление не предусмотрено уставом, — стиснув зубы, произнёс воин.

— Хватит капризничать! Я сражался с чудовищами больше тебя раз в сто, преодолевал магические барьеры, побеждал полчища врагов… А тут какая‑то козявка сопротивляется?

Решив применить проверенную тактику боя, Сефирот перешёл к психологическому давлению:

— Послушай меня внимательно, солдатик! Мы не можем позволить нашим врагам увидеть тебя голодным и плачущим. Представь, что скажет твоя мать, если узнает, что ты отказался от еды?!

Он вытер лицо, переложил младенца, проверил температуру смеси ещё раз (всё ещё 36∘), сделал глубокий вдох и возобновил операцию. На этот раз младенец решил поиграть в подводную лодку: он закрыл рот и задержал дыхание до тех пор, пока Сефирот не начал всерьёз опасаться, что придётся проводить реанимационные мероприятия.

После пятой попытки, когда Сефирот уже начал подозревать, что младенец — замаскированный вражеский агент, мелкий вдруг сменил тактику.

В этот момент произошло нечто неожиданное. Малыш широко открыл рот и издал звук, похожий на победный крик воинов Шинры. Однако победа оказалась временной. Как только молоко коснулось губ, оно неожиданно потекло мимо рта, прямо на подбородок, шею и грудку.

Сефирот ахнул, глядя на мокрое пятно на своём дорогом мундире.

— Нет! Только не костюм! Я его специально надел, чтобы выглядеть солиднее в глазах младенцев!

Теперь ситуация стала катастрофической. Ребёнок понял слабость своего соперника и решил воспользоваться моментом. Он громко расплакался, заставляя сердце ветерана войны дрогнуть.

— Ладно, ладно, я сдаюсь! Давай попробуем снова…

Новый раунд начался. Сефирот держал бутылочку обеими руками, контролируя каждый миллилитр жидкости. Ребёнку пришлось смириться с неизбежным. Постепенно количество съеденного увеличивалось, и настроение обоих участников процесса улучшилось.

Наконец, последняя капля молока исчезла в маленькой пасти. Герой вздохнул с облегчением, чувствуя гордость за успешно выполненное задание. Сефирот замер, боясь спугнуть удачу. Он смотрел, как уровень смеси в бутылочке медленно снижается, и чувствовал, как напряжение покидает его плечи. Победа!

Однако радость длилась недолго. Едва успев поставить пустую бутылочку на стол, он услышал тихое бульканье и увидел растущую лужицу на своей ноге.

— Опять эта штука называется отсутствие подгузника? Чёрт возьми, почему никто не предупредил меня заранее?!

И Сефирот гневно посмотрел на меч, по‑прежнему прислонённый к стене. Тот остался безмолвным.

Младенец насытился, сонно моргнул и издал довольное «бу‑у‑у». Сефирот осторожно положил его в кроватку, вытер со лба пот и выдохнул с облегчением.

Но тут он вспомнил: впереди ещё купание.

Воин побледнел. План по кормлению занял два часа и съел все его стратегические ресурсы. Что же уготовила ему водная операция?..

Пока малыш мирно спал с чувством выполненного долга, Сефирот направился в ванную.

Он окинул комнату придирчивым взглядом — не как место для отдыха, а как стратегический объект, требующий чёткой организации и неукоснительного порядка.

Центральный объект: ванна — поле боевых действий.

Резервуар — стальной, матовый, без декоративных завитушек. Форма — прямоугольная, как окоп: максимум пользы, минимум уязвимостей. Никаких ароматических бомбочек, никаких лепестков роз. Это не спа‑салон, а зона подготовки к новым сражениям. Глубина рассчитана так, чтобы обеспечить полное погружение без риска захлебнуться — стратегический минимум. Струи душа строго параллельные, равномерные.

Далее — строгое прямое зеркало с полкой:

Мыло в мыльнице (форма — куб, цвет — серый, запах — нейтральный, «Антибактериальный щит № 7»).

Зубная щётка — щетина строго средней жёсткости, положение — вертикально, ручка обращена на север (для единообразия).

Паста «Штурм кариеса» — тюбик стоит строго вертикально, крышка закручена до упора (недопустимо оставлять её открытой — это как оставить оружие без присмотра).

И, наконец, напольная плитка — противоскользящая, матовая, цвет — тёмно‑серый. Коврик у ванны — прямоугольный, жёсткий, с коротким ворсом. Назначение: не «добавить уюта», а предотвратить падение.

Сефирот удовлетворённо кивнул. Всё на месте, всё по плану. Порядок — залог победы. Даже в ванной.

Он вернулся в комнату. Младенец продолжал мирно сопеть. Сефирот не спеша опустился в кресло, чувствуя такую усталость, будто таскал камни.

Сын Клауда слегка пошевелился во сне, сжал крошечный кулачок, и Сефирот невольно сжал губы, пытаясь подавить странное чувство, что шевельнулось в груди.

«Судьба, — думал он, — любит странные зигзаги. Извилистые, как тропы в горах, непредсказуемые, как удар в спину. Ещё недавно произошла решительная схватка, и я просчитывал тактику, оценивал слабые места противника… А сегодня держу на руках его ребёнка. И что прикажете делать?»

Он осторожно поправил на малыше одеяльце — ровно, без складок, как укладывают плащ перед боем.

«Вернуть. Конечно, вернуть. Мы враги. Между нами слишком много пролитой крови, слишком много разногласий, чтобы строить какие‑то иллюзии. Клауд не примет помощи от меня, а я не стану навязываться. Но пока этот ребёнок здесь — я отвечаю за него. Это не милость, не слабость. Это долг».

Взгляд Сефирота скользнул по комнате, задержался на игрушке — простом плюшевом волчке (не удержался‑таки, купил). И нахмурился. В его детстве был почти такой же. Серый, с хитро прищуренным глазом... Воспоминание отозвались болью.

Мысли сами собой унеслись в прошлое — холодное, безрадостное, словно зимняя ночь в горах.

«Лаборатория. Белые стены, стерильный запах, холод металла под пальцами. Ни объятий, ни слов поддержки — только приказы, тесты, тренировки до изнеможения. „Будь сильнее. Быстрее. Беспощаднее“. Детство — это не игры и смех, а график инъекций, замеры параметров, отчёты о прогрессе. Меня растили как оружие, отточенное до совершенства, лишённое эмоций и привязанностей.

Я не знал, что такое тепло рук матери, не слышал колыбельной. Вместо сказок — инструкции, вместо игрушек — мечи. Я научился не чувствовать боли, не замечать усталости, не задавать вопросов. И считал это нормой. Единственно возможной нормой».

Он снова посмотрел на ребёнка. Тот спал, дыхание было ровным, лицо — безмятежным. В этом спокойствии читалось то, чего Сефирот был лишён: доверие к миру, уверенность, что рядом есть кто‑то, кто защитит.

«Ты не повторишь мою судьбу, — мысленно пообещал он малышу. — Даже если я верну тебя Клауду, даже если мы снова станем врагами… Я сделаю всё, чтобы ты рос в тепле и безопасности. Чтобы знал, что мир — это не только битвы и приказы».

Сефирот выпрямился, привычно расправил плечи. В глазах мелькнуло что‑то, чего раньше там не было — не просто решимость, а новая цель.

«Враги мы с Клаудом или нет — это не касается его сына. Я выполню свой долг. А потом… потом мы закончим то, что начали. Может быть… Сейчас это не главное».

Он сделал шаг к кроватке, на мгновение замер, затем осторожно коснулся ладонью мягких волос малыша — едва ощутимо, почти невесомо. И в этом жесте, непривычном для него, читалась та самая человечность, которую он так долго считал слабостью.

Сефирот подошёл к окну, периодически поглядывая на ребёнка. Мысль о том, как вернуть малыша Клауду, терзала его не меньше, чем прежние боевые задачи — а может, и больше. В сражениях всё было ясно: противник, тактика, цель. Здесь же — сплошные подводные рифы.

«Как передать ребёнка обратно, не потеряв достоинства? — размышлял он. — И не спровоцировав лишних вопросов, подозрений, обвинений? Нельзя просто явиться к порогу и сказать: „Вот, возьми своего сына, я о нём позаботился“. Клауд воспримет это как насмешку, как попытку продемонстрировать превосходство. Или, что ещё хуже, заподозрит ловушку».

Он мысленно перебрал варианты, раскладывая их по полочкам, как тактические схемы:

Вариант 1: тайная передача. Можно оставить ребёнка в безопасном месте, рядом — записка без подписи. Но это трусость. Он не прячется в тени. И малыш не должен проснуться один, напуганный и растерянный.

Вариант 2: посредник. Найти кого‑то нейтрального, кто передаст ребёнка и подтвердит, что с ним всё в порядке. Но кто достоин такого доверия? Вряд ли в Мидгаре найдётся хоть один такой человек. И не станет ли это поводом для слухов, сплетен, домыслов?

Вариант 3: открытая встреча. Лично встретиться с Клаудом, передать ребёнка из рук в руки. Это честно. Это по‑военному. Но как избежать конфликта? Как дать понять, что это не жест доброй воли, не трусость, не подхалимаж, а исполнение долга?

Сефирот сжал кулаки. Проблема была не в логистике — в психологии. Он привык говорить языком силы, действий, приказов. А здесь требовалось нечто иное: тонкость, осторожность, умение донести мысль без слов.

«Нельзя выглядеть заботливым, — рассуждал он. — Это будет расценено как слабость или насмешка. Нельзя быть холодным — это ранит ребёнка, пусть он и не понимает пока. Нужно найти золотую середину: сдержанность без жестокости, ответственность без показной доброты».

В голове начал складываться план — чёткий, выверенный, как боевой приказ:

Выбрать нейтральное место встречи — ни его территория, ни территория Клауда. Равновесие сил.

Предупредить заранее, но без подробностей: «У меня есть то, что принадлежит тебе. Встреча необходима».

Прибыть без оружия — знак мирных намерений, но в полном облачении: достоинство должно быть сохранено.

Передать ребёнка молча, взглядом подтвердив, что с ним всё в порядке. Никаких объяснений, никаких оправданий.

Уйти первым — не дожидаясь вопросов, благодарностей или обвинений. Тактика отхода: быстро, чётко, без лишних следов.

Он снова посмотрел на малыша. Тот причмокнул во сне и перевернулся на бок.

«Это не битва, — подумал Сефирот. — Но требует не меньшей выдержки. Я выполню долг. Передам ребёнка так, чтобы ни моя честь, ни его безопасность не пострадали. А вопросы… Пусть останутся без ответов. Иногда молчание — лучшая стратегия».

— Ну что, мелкий? Пойдём купаться? — Сефирот расправил плечи, сделал глубокий вдох и приготовился действовать. План был готов. Осталось его исполнить.

Инструкцию от повитухи Сефирот перечитал пять раз.

— Итак, — произнёс он, поправляя манжеты плаща (который, впрочем, тут же пришлось снять и аккуратно сложить на стул). — Погружение. Контролируемая влажность. Минимальные потери.

Он осторожно взял малыша на руки и на мгновение замер, оценивая ситуацию. Ребёнок, в свою очередь, уставился на него с выражением полного доверия — и это почему‑то ещё больше напрягало.

— Я не подведу, — тихо пообещал Сефирот, словно давая клятву перед битвой.

Он медленно опустил младенца в воду. Тот тут же дёрнул ножками, расплескав добрую треть содержимого ванночки прямо на Сефирота.

— Тактический манёвр противника, — констатировал тот, не меняя выражения лица. — Ответный ход: игнорирование намокания.

Он взял губку, намылил её и осторожно провёл по крошечной спинке. Ребёнок издал восторженный писк и снова дёрнул ногами — на этот раз вода долетела до стены.

— Прекрати саботаж, — строго, но беззлобно произнёс Сефирот. — Это не поле боя. Это… гигиеническая… хм… операция.

Малыш в ответ мяукнул что‑то неразборчивое и начал бить ручками по воде, создавая целый фонтан брызг. Сефирот замер, глядя на сверкающие капли, падающие в свете лампы. На мгновение он забыл, что он легендарный воин, воплощение силы и холода. Он просто улыбался, глядя на это маленькое чудо, которое так искренне радовалось простой воде.

— Хорошо, — он слегка наклонил голову. — Разрешаю ещё один залп. Но только один.

Ребёнок, будто поняв, устроил последний, особенно мощный всплеск — и тут же успокоился, уставившись на Сефирота большими глазами.

— Перемирие? — спросил тот, аккуратно смывая пену с крошечного личика. — Отлично. Тогда завершаем операцию «Купание» и переходим к этапу «Сушка».

Он бережно достал малыша из воды, завернул в мягкое полотенце и начал осторожно промокать кожу. Ребёнок зевнул, прижался к его груди и закрыл глаза.

— Успешная миссия, — прошептал Сефирот, покачивая малыша. — Без потерь!!!

Глава 5

Все последующие дни слились для Сефирота в одну бесконечную цепь кормлений, купаний и пеленаний.

Ещё немного и он чувствовал, что взорвётся. Взбесится. Произойдёт нечто ужасное, как тогда в Нибельхайме. Бесконечно повторяющиеся процедуры стали похожи на День сурка. Но хуже были только грызущие навязчивые мысли.

Он смотрел на крошечное существо, мирно спящее в своей кроватке и не мог понять, что творится в его душе. Пальцы, привыкшие сжимать Масамунэ, теперь осторожно поправляли складку ткани у самого лица младенца.

«Что со мной? — думал Сефирот. — Я — тот, чьё имя внушает ужас, чья воля ломает судьбы. А теперь я слежу за дыханием этого ребёнка, как будто от него зависит равновесие мира».

В голове роились противоречивые мысли:

«Я не должен привязываться. Это слабость. Я знаю, к чему приводят привязанности — боль, предательство, разрушение».

«Но он беззащитен… Совсем как когда‑то я, до того, как Шинра и Ходжо превратили меня в оружие. Только у меня не было никого, кто бы защитил».

«Если я оставлю его себе, я дам ему силу. Научу всему, что знаю. Он станет наследником моей воли, тем, кто продолжит мой путь…»

Тут же другая мысль, холодная и отрезвляющая, пронзила сознание:

«Мой путь? Путь боли и одиночества? Путь, где сила — это проклятие, а власть — тюрьма? Неужели я хочу такой судьбы для него?»

Он вспомнил Нибельхейм — огонь, крики, пепел на губах. Вспомнил момент, когда осознал, кто он есть, и как это знание сломало его разум.

«Нет, — твёрдо решил Сефирот. — Он не повторит моей судьбы. Лучше пусть будет обычным человеком — пусть знает тепло семьи, смех, надежду. Пусть никогда не узнает, каково это — чувствовать, как мир отвергает тебя только за то, что ты это ты».

Но сердце сжималось при мысли о расставании. Малыш зашевелился во сне, издал тихий звук — и что‑то в груди Сефирота дрогнуло.

«А если они не поймут? Ведь он побывал в моих руках. Если отвергнут его, как отвергли меня? Если его сила, которая обязательно пробудится, испугает их? Кто защитит его тогда?»

Внезапно в сознании вспыхнула новая мысль — чёткая, почти осязаемая, словно клинок, обретший форму в его руке:

«Я буду его щитом. Неявным, невидимым. Если угроза коснётся его — я встану на пути. Но он никогда не должен знать об этом. Пусть его жизнь будет его собственной, а моя тень останется за горизонтом его судьбы».

Сефирот мысленно произнёс клятву, словно скрепляя её силой своей воли:

«Ты станешь моим крестником. Не по ритуалу, не по крови — по выбору сердца, которое я считал мёртвым. Я не стану частью твоей жизни, но стану её стражем. Когда тьма попытается дотянуться до тебя, я стану стеной между ней и тобой. Когда мир покажет клыки — я буду тем, кто заставит их отступить. Но ты никогда не узнаешь моего лица в этой роли. Твоя свобода — моя жертва».

Он провёл ладонью над головкой младенца, не касаясь, словно боясь нарушить хрупкий покой.

«Я должен отпустить его. Это единственный способ дать ему шанс. Пусть он будет сыном Клауда Страйфа — не наследником Сефирота, не оружием, не проклятием. Просто человеком. Возможно, он возненавидит меня за это когда‑нибудь. Но лучше так, чем если он станет… мной».

Сефирот закрыл глаза, вбирая в память каждый вздох, каждый трепет ресниц ребёнка. Решение было принято. Он станет его незримым щитом — тем, кто стоит за спиной, пока мир не видит. И пусть эта роль не принесёт ему ни славы, ни признания: в первый раз в жизни его сила будет служить не разрушению, а защите.

На запланированую встречу Сефирот выдвинулся с хорошим запасом времени. Тщательно подготовил младенца, чтобы никто не смог его упрекнуть в небрежности или плохом отношении. Уложил спящего мальчишку в коляску и направился в парк, где была назначена встреча.

Сефирот шёл по дорожке, аккуратно покачивая коляску с младенцем. Мысли в голове крутились, словно вихрь: «Я должен вернуть его. Это правильно. Но… что, если с ним там не будут обращаться как следует? Что, если он будет несчастен?» Великий генерал стиснул зубы — решение далось нелегко. Он шёл навстречу тому, кого по праву считал своим врагом, и это жгло изнутри.

и мысленно повторял свой безупречный план: коротко передать малыша Клауду, холодно кивнуть и уйти, сохранив достоинство.

Но замысел это компас, а не рельсы: он указывает направление, но не гарантирует прямой дороги»...

Сефирот величественно вышагивал по аллее парка, толкая перед собой коляску с мирно спящим младенцем. Его плащ развевался на ветру, создавая эффект почти эпический — будто не прогулку совершает, а готовится к битве.

«Идеально, — думал он. — Тишина, свежий воздух, никакой угрозы. Именно то, что нужно ребёнку… и мне».

Но судьба, видимо, решила, что слишком просто не бывает.

Из‑за поворота аллеи показались три знакомые фигуры. Кададж, Лоз и Яз неторопливо приближались и перебрасываясь шуточками. Отблески его подлинной сути — то, что простые смертные когда-то обозвали племянниками.

Заметив Сефирота с коляской, они замерли в изумлении — а затем их лица расплылись в широчайших ухмылках.

— О-о-о, — протянул Кададж, театрально прижимая руку к груди. — Неужели наш великий и ужасный Сефирот… нянчится с ребёнком?

— Это что, тайное оружие? — подхватил Лоз, наклоняясь к коляске. — Мини‑версия тебя?

— Или, может, это твой давно потерянный сын? — подмигнул Яз. — Признавайся, Сефирот, сколько ещё секретов ты от нас скрываешь?

Сефирот сжал ручку коляски так, что костяшки побелели.

— Это не то, что вы думаете, — холодно произнёс он.

— Конечно‑конечно, — закивал Кададж. — Мы же не идиоты. Это явно какой‑то важный эксперимент Шинра. Или… — его глаза озорно сверкнули, — ты решил основать детский сад для избранных?

— Я просто гуляю, — сквозь зубы процедил Сефирот.

— Гуляешь? С младенцем? — Лоз откровенно расхохотался. — И давно это началось? Может, нам тоже записаться на курсы нянь?

Яз достал из кармана смартфон:

— А давай селфи на память? «Сефирот — лучший папа Планеты»! Залетит в топ за пять минут!

Сефирот почувствовал, как внутри закипает раздражение. Он сделал глубокий вдох, пытаясь сохранить остатки самообладания.

— Это… — он лихорадочно искал правдоподобное объяснение, — это часть особого задания. Тайная миссия.

— Тайная миссия? — Кададж поднял бровь. — И что же входит в обязанности? Менять подгузники и петь колыбельные?

— Нет, — Сефирот нашёл спасительную мысль. — Это… тест. Проверка на стрессоустойчивость. Мне нужно изучить реакцию на нестандартные ситуации.

Лоз недоверчиво хмыкнул:

— И кто же придумал такой гениальный тест?

— Профессор Ходжо, — выпалил Сефирот первое, что пришло в голову.

Троица на мгновение замерла. Даже их насмешливые улыбки слегка поблекли.

— Ходжо? — переспросил Кададж уже без прежней уверенности. — Ну… тогда понятно. Эксперименты, да. Очень в его стиле.

— Да‑да, — поспешно подхватил Сефирот. — И он строго‑настрого запретил кому‑либо об этом рассказывать. Так что…

— Молчим‑молчим! — Яз поднял руки в примирительном жесте. — Секретность — наше всё.

— Но… — начал было Лоз.

— Никаких «но», — Сефирот сделал шаг вперёд, и его плащ эффектно взметнулся. — Задание крайне важное. И если вы будете мешать…

Он многозначительно положил руку на рукоять Масамунэ.

— Мы всё поняли! — Кададж попятился. — Не будем мешать выполнению миссии. Пойдём, ребята, пусть Сефирот тренируется в… стрессоустойчивости.

Троица ретировалась так быстро, что только гравий зашуршал под их ногами.

Сефирот выдохнул с облегчением.

— Фух, — прошептал он, глядя на коляску. — Видишь, малыш? Иногда ложь — это просто тактика выживания.

Младенец в ответ издал довольное гуканье, будто одобряя стратегию своего временного опекуна.

— Пойдём дальше, — Сефирот снова двинулся по аллее. — И давай договоримся: об этом инциденте — ни слова. У меня и так репутация на грани.

Коляска мягко покатилась вперёд, а Сефирот невольно усмехнулся. Кто бы мог подумать, что забота о ребёнке окажется сложнее сражений с армией?

Он свернул на соседнюю аллею и на всякий случай тщательно оглядел пасмурное небо. К прогулке Сефирот подготовился тщательно: трижды проверил прогноз погоды (18∘C, переменная облачность, ветер западный, 5 м/с), подобрал одежду для младенца по температурному режиму, сложил в сумку всё необходимое — бутылочку, пелёнки, салфетку и пустышку.

«Прогулка — часть режима дня, — размышлял он. — Свежий воздух способствует развитию дыхательной системы. Эффективность: 92%».

Малыш мирно спал, укутанный в одеяло без лишних рюшей и бантиков — только практичный тёмно‑синий цвет и гипоаллергенная ткань. Сефирот удовлетворённо кивнул: всё шло по плану. Но если капризы судьбы начались, их будет не остановить.

Он миновал беседку, когда из‑за угла показались трое его подчинённых. Обычные пехотинцы‑первогодки. Бестолковые и любопытные, как и весь молодняк первого года службы. Взгляд одного из них упал на коляску.

— Командир?.. — неуверенно пробормотал первый, протирая глаза.

Сефирот замер. В груди зашевелилось то самое неуместное смущение. Он выпрямился, стараясь вернуть себе величественный вид, и произнёс:

— Да, это я. А это… э‑э… тренировочный модуль. Как хорошо, что идиотское предположение Лоза накрепко засело в голове и пришло на ум очень вовремя.

— Тренировочный… что? — переспросил второй подчинённый, нахмурившись.

— Модуль, — твёрдо повторил Сефирот. — Для отработки навыков взаимодействия с гражданскими объектами. Часть новой программы боевой подготовки.

Третий боец осторожно подошёл ближе:

— Выглядит как младенец.

— Это имитация младенца, — поспешно уточнил Сефирот. — Сверхреалистичная. Разработана по последнему слову техники. Видите, какой детализированный? И даже издаёт звуки в ответ на внешние раздражители.

Малыш в этот момент зашевелился и тихонько захныкал.

— Видите? — Сефирот кивнул. — Автоматизированная реакция на изменение микроклимата.

Первый боец недоверчиво покосился на коляску:

— А зачем вы его… катите по улице?

— Полевая проверка, — без запинки ответил Сефирот. — Тестируем устойчивость к внешним факторам: ветер, температура, вибрации от ходьбы. Плюс — анализ реакции на солнечный свет.

Второй боец прищурился:

— Но он же… дышит?

— Датчики дыхания, — Сефирот уже вошёл во вкус. — Имитация жизненно важных функций. Всё по стандартам военного прототипа.

Третий боец, самый любопытный, наклонился к коляске:

— И что, он и есть умеет?

— Конечно, — важно кивнул Сефирот. — Система питания с автоматическим всасыванием. Сейчас в режиме энергосбережения.

Тут первый подчинённый, который всё это время внимательно разглядывал младенца, осторожно произнёс:

— Командир… А почему этот «модуль» так подозрительно похож на Клауда Страйфа? Смотрите — вот эта чёлка, разрез глаз… Даже носик тот же!

Сефирот на мгновение замер. В его голове лихорадочно замелькали варианты ответов. Он собрался с мыслями и ответил с видом величайшего авторитета:

— А, это вы верно заметили… — он сделал паузу, словно делится великой тайной. — Хвалю за наблюдательность. Так вот, это часть эксперимента. Мы тестируем технологию генетического моделирования. Взяли за основу ДНК одного из бойцов — для проверки узнаваемости черт лица в стрессовых условиях.

— ДНК Клауда?! — удивился второй боец.

— Не совсем, — Сефирот взмахнул рукой, будто отмахиваясь от несущественной детали. — Взяли общий шаблон «тип А»: светлые волосы, голубые глаза, характерные пропорции лица. Ничего личного, просто статистически наиболее распространённый фенотип в регионе.

Третий боец задумчиво почесал затылок:

— Но ведь у Клауда уникальный тип внешности…

— Вот именно! — подхватил Сефирот, чувствуя, что нашёл выигрышный аргумент. — Мы специально выбрали редкий фенотип, чтобы проверить, как система справляется с нестандартными данными. Если модуль распознаёт и воспроизводит такие тонкие детали — значит, технология работает безупречно.

Первый подчинённый всё ещё сомневался:

— То есть вы хотите сказать, что это не настоящий ребёнок, а какая‑то сверхтехнологичная кукла, случайно похожая на сына Клауда?

— Не случайно, — строго поправил Сефирот. — Целенаправленно. Это проверка системы распознавания черт лица, — вдохновенно произнёс он и почувствовал, как его понесло: — Мы будем показывать модуль разным людям и фиксировать, сколько из них заметят сходство. Данные пойдут в отчёт по когнитивной психологии.

Второй боец восхищённо выдохнул:

— Ничего себе… Какой масштабный проект!

— Именно, — кивнул Сефирот с видом гениального учёного. — Никаких случайностей. Каждая деталь просчитана. Даже этот зевок, — он кивнул на малыша, который действительно только что зевнул, — запрограммирован на 14:37 по местному времени. Синхронизация с атомными часами.

Третий боец уважительно покачал головой:

— Теперь понятно. Простите, командир, что усомнились.

— Прощаю, — величественно произнёс Сефирот. — Но напоминаю: информация строго секретная. Разглашение — под личную ответственность.

— Так точно, командир! — хором ответили солдаты.

— Вот и хорошо, — Сефирот слегка расслабился. — А теперь — по местам. И не мешайте тестированию.

Подчинённые отдали честь и поспешно ретировались, перешёптываясь и то и дело оглядываясь на коляску.

Сефирот проводил их взглядом, дождался, пока они скроются за поворотом, и тихо добавил, наклоняясь к малышу:

— Ну что, «сверхтехнологичная имитация с синхронизацией атомных часов», ты держался молодцом.

Малыш улыбнулся.

Сефирот чуть заметно улыбнулся в ответ, покатил коляску дальше и машинально добавил в список улучшений: «Пункт 17: разработать модуль с менее узнаваемыми чертами лица».

Они обогнули беседку и пошли по очередной аллее. Близилось время встречи. Сефирот неспешно шагал за коляской, мысленно составляя отчёт о прогулке: «Воздействие солнечного света: 25 минут. Частота дыхательных движений младенца: в норме. Эффективность прогулки: 94%». Малыш мирно сопел, укутанный в практичное тёмно‑синее одеяло без лишних украшений.

Однако стоило провидению показать свой норов — то события несутся лавиной, не спрашивая разрешения.

Из‑за поворота вышел генерал Райден — седовласый военачальник с суровым взглядом и репутацией человека, не терпящего несерьёзности. Он замер, увидев Сефирота с коляской, и его брови поползли вверх.

— Сефирот? — голос генерала прозвучал как удар хлыста. — Что это значит?

Сефирот выпрямился, стараясь сохранить достоинство. В голове почему‑то промелькнуло изречение: «Стоит выйти на улицу растрёпанной и ненакрашенной — обязательно встретишь свою первую любовь».

— Доброе утро, генерал, — произнёс он ровным голосом, хотя в голове лихорадочно мелькали всевозможные варианты ответа. — Провожу полевые испытания нового прототипа.

Генерал прищурился, разглядывая коляску:

— Что? Прототипа чего?

— Тренировочного модуля для отработки навыков взаимодействия с гражданскими объектами в условиях боевых действий, — отчеканил Сефирот. — Сверхреалистичная имитация младенца. Разработана по моему личному техническому заданию.

Генерал подошёл ближе и заглянул в коляску. Малыш в этот момент открыл глаза и уставился на него.

— Выглядит… слишком настоящим, — заметил генерал.

— Именно так и задумано, — Сефирот кивнул с видом гениального конструктора. — Мы тестируем систему распознавания лиц и эмоциональных реакций. Модуль запрограммирован на имитацию 3147 базовых человеческих эмоций.

Генерал скептически хмыкнул:

— И зачем вы его катаете по парку?

— Полевая проверка устойчивости к внешним факторам, — без запинки ответил Сефирот. — Температура, влажность, освещение, уровень шума… Плюс — анализ реакции на социальные стимулы. Сейчас, например, модуль демонстрирует «интерес к новому объекту» — видите, как он смотрит на вас?

Малыш в этот момент действительно уставился на генерала и вдруг расплылся в широкой улыбке, обнажив беззубые дёсны.

Генерал невольно улыбнулся в ответ, но тут же взял себя в руки и строго спросил:

— А почему он так похож на Клауда в детстве? Чёлка, разрез глаз…

Сефирот мысленно выругался, но внешне остался невозмутимым.

— Это часть эксперимента, генерал. Мы тестируем технологию генетического моделирования на основе распространённого фенотипа региона. Взяли общие черты — светлые волосы, голубые глаза, характерные пропорции лица. Ничего личного, просто статистически оптимальный вариант.

Генерал задумчиво почесал подбородок:

— Хм… А зачем ему пустышка? Тоже часть технологии?

— Конечно, — Сефирот поднял пустышку, демонстрируя её. — Это многофункциональный сенсор. Отслеживает температуру тела, частоту дыхания и уровень стресса. Видите, индикатор не горит? Значит, модуль находится в состоянии покоя.

В этот момент малыш, словно решив опровергнуть слова Сефирота, громко икнул, а затем издал звук, похожий на недовольное бульканье.

Сефирот замер. Генерал поднял бровь.

— Э‑э… — Сефирот поспешно поправился, — это сбой в системе. Видимо, помехи от близлежащей вышки сотовой связи. Сейчас перезагружу.

Он наклонился к коляске и тихо прошептал:

— Протокол экстренного отключения, режим «тишина».

Малыш, будто поняв команду, зевнул и снова закрыл глаза.

Генерал недоверчиво покачал головой:

— Очень… продвинутая технология. И давно вы этим занимаетесь?

— Первый месяц, — бодро ответил Сефирот. — Уже прошли лабораторные испытания, сейчас — полевая фаза. После парка планируем тестирование в условиях городского трафика и общественного транспорта.

— Впечатляет, — генерал слегка расслабился. — А я‑то думал, вы просто гуляете с ребёнком.

— Ни в коем случае, — Сефирот торжественно выпрямился. — Всё строго по плану боевой подготовки. Каждая минута расписана и задокументирована. Вот, посмотрите, — он достал планшет и показал таблицу с графиками: — График кормления, сна, прогулок… Всё с точностью до секунды.

Генерал вгляделся в графики:

— 15:00 — «смена пелёнок», 16:30 — «успокаивание при плаче»… Это точно военная разработка?

— Тактическая необходимость, — твёрдо ответил Сефирот. — В боевых условиях важно уметь быстро и эффективно выполнять любые задачи, даже самые неожиданные.

Генерал рассмеялся:

— Ну что ж, Сефирот, должен признать — вы меня удивили. Продолжайте испытания. И… — он понизил голос, — если вдруг понадобится помощь с тестированием — обращайтесь. У меня трое внуков, я кое‑что понимаю в этих… модулях.

— Благодарю, генерал, — Сефирот отдал честь. — Но пока справляюсь самостоятельно. Эффективность на уровне 97%.

Генерал ещё раз взглянул на коляску, кивнул и направился прочь.

Сефирот выдохнул с облегчением.

— Ну что, «сверхреалистичный модуль», — тихо сказал он малышу, — ты чуть не провалил секретную миссию. В следующий раз будем работать над протоколом подавления спонтанных звуковых сигналов.

Малыш сонно улыбнулся во сне. Сефирот слегка улыбнулся в ответ и покатил коляску дальше, мысленно добавляя в план: «Пункт 42: усовершенствовать голосовые алгоритмы модуля. Исключить слова „папа“, „мама“ и прочие несанкционированные обращения».

Глава 6

К назначенному месту Сефирот пришёл первым.

По идее, не стоило этого делать.

Во-первых, тактически невыгодно:

Придя первым, Сефирот невольно поставил себя в уязвимую позицию:

Получается, что это он демонстрирует заинтересованность в скорейшем завершении дела — а это можно расценить как слабость;

Клауд и его друзья получили возможность оценить обстановку, выбрать выгодную позицию и подготовиться к столкновению;

Сефирот оказался «на привязи» — вынужден ждать, теряя самообладание и нервничая.

Опять же психологический проигрыш.

Ранний приход сыграл против его образа грозного и неуязвимого повелителя:

Его заблаговременный визит дал противникам козырь: теперь они видели его не как угрозу, а как человека, подверженного обычным слабостям.

Еще потеря инициативы.

И риск провокации никто не отменял.

Сефирот знал, что Клауд его ненавидит, а его окружение — тем более. Придя первым, он дал время для возможной засады — друзья Клауда могли использовать ожидание, чтобы расставить ловушки или продумать тактику давления; оказался в одиночестве против группы.

И до кучи, чтобы окончательно добить всю Сефиротову самооценку: удар по репутации и эмоциональная ловушка.

Для персонажа, строящего образ холодного, расчётливого и почти сверхъестественного существа, любая демонстрация зависимости критична.

Сефирот внимательно оглядел развалины старой часовни, что располагалась в самой глубине парка и выглядела довольно мрачно. Просчитав, что ему ничего не угрожает, аккуратно поставил коляску с подветренной стороны и невольно задумался.

Клауд… Снова он. Вечно путается под ногами, словно тень, которая никак не отстанет. Его упорство — не сила, а упрямство. Он всё ещё считает себя равным? Смешно. Его меч может ранить плоть, но не суть вещей. Его сила — лишь отблеск того, что когда-то было в нём, осколок его славы, случайно попавший в чужие руки.

Этот глупый самонадеянный мальчишка смотрит с вечным тупым вызовом, с упрямой складкой между бровей — будто пытается доказать что-то не ему, Сефироту, а самому себе. В его глазах потешная наивная борьба: свет против тьмы, долг против памяти, человек против судьбы. Как будто он всерьёз верит, что выбор есть. Как будто не понимает, что некоторые пути предопределены задолго до рождения.

И этот ребёнок… Он его? Просто удивительно, что у такого бестолкового и упёртого существа, как Клауд, вообще может быть что-то настолько хрупкое и беззащитное. Он даже не знает, как защитить самого себя, как же он собирается оберегать кого-то другого?

Сефирот машинально посмотрел на коляску. Мальчишка проснулся и сейчас не мигая смотрел на своего невольного опекуна большущими синими глазами. Ни дать ни взять вылитый папаша.

И всё же… В этом есть какая-то странная симметрия. Тот, кто когда-то сам был пешкой в чужих руках, теперь отвечает за жизнь другого. Возможно, это и есть его искупление — нести бремя, которое он не выбирал. Или испытание, которое покажет, достоин ли он вообще называться защитником. Быть чьим-то щитом.

«Я лишь выполняю формальность: возвращаю то, что ему принадлежит. Не из доброты — её во мне нет. Не из уважения — я его не испытываю. Просто так должно быть. Баланс должен быть восстановлен. Ребёнок — отцу. Прошлое — будущему. А я… останусь там, где всегда был: по ту сторону, наблюдатель, приговор, неизбежность». Внезапно Сефирот почувствовал, что мысли его не очень уверенные. Какие-то слабые, навеянные извне.

Но ведь Клауд не смог защитить своего ребёнка.

И опять опаздывает. Опять. Сколько раз уже так было? Мир рушится, враги наступают, а он вечно оказывается там, где не нужно. Этот малыш мог погибнуть — из-за его нерешительности, из-за того, что он не смог быть рядом в нужный момент.

Неужели он не понимает, что значит быть защитником? Что значит отвечать не только за себя, но и за кого-то ещё? Он всё ещё мечется между прошлым и настоящим, а цена этого — жизнь того, кто ему дорог. Слабость. Непростительная слабость.

И всё же этот малыш будет жить в семье, а он, Сефирот, обречён на одиночество.

Они будут вместе. Отец и сын.

Будут просыпаться в одном доме, говорить о чём-то своём, смеяться… У них будет то, чего у него никогда не было и не будет.

Семья. Привязанность. Кто-то, кто ждёт тебя. Кто-то, ради кого стоит возвращаться. Это кажется таким простым, но для него — недостижимым. Он — оружие. Эксперимент. Легенда, которая не имеет права на тепло, на дом, на кого-то, кто назовёт меня… своим.

А этот малыш… Он даже не поймёт, какое у него сокровище. У него есть отец, который, несмотря ни на что, его любит. Даже если Клауд глуп и слаб, даже если он ошибается — он всё равно будет рядом. А он… Он всегда один. И так будет всегда.

Всё, хватит! Нет места сантиментам. Нет места слабости. Проклятье. Это просто обычная стандартная встреча. Не больше.

Больше никакой мягкости.

Никакой уязвимости напоказ. Пелёнки, бутылочки, плюшевые игрушки — всё это не имеет значения. Я — Сефирот!

Злой на самого себя великий генерал не спеша подошёл к оконному проёму и принял величественную позу, сложив руки на груди. Однако он совсем расклеился. Так и форму потерять недолго.

Ладно, встреча с Клаудом через пять минут. Всё должно быть идеально. «Я — воплощение силы и хладнокровия. Мысленно пробормотал он. Ничто не может меня отвлечь».

Внезапно Сефирот почувствовал, как его до сих пор аккуратно сложенное чёрное крыло мучительно дёргает. Прямо как при нарыве. То схватывая, то отпуская.

Неужели нервное? Этого ещё не хватает.

Сефирот невольно напрягся.

«Или аллергия? На что? В этом месте нет цветов, пыльцы, кошек… Может, всё-таки стресс? Но я не подвержен стрессу».

Сефирот попытался заглянуть себе за спину. Впрочем, безуспешно. Покрутился и так и сяк, пытаясь рассмотреть либо повреждение, либо инородное тело. Крыло тем временем исходило мучительным зудом, дёргаясь и набухая, как весенняя почка.

«Линька, — догадался Сефирот, — это линька. Но я же не птица!»

Тем временем крыло буквально издевалось над своим хозяином, продолжая исходить мучительным зудом.

Сефирот попытался почесаться. Не получилось. Угол не тот, да и крыло слишком длинное.

— Проклятье…

Он поспешно огляделся по сторонам. Никого. Как не вовремя... Сефирот ещё раз прошёлся по небольшой площадке, воровато оглянулся в сторону аллеи и с яростью принялся чесать крыло обеими руками. Результата ноль. Зуд только усилился, и во все стороны полетели мелкие чёрные перья.

— Ладно. План Б.

Сефирот поспешно достал из ножен Масамунэ и с сомнением уставился на лезвие.

— Нет, использовать меч как чесалку — это уже перебор. Тем более, что таким образом и зарезаться можно, а это уж точно перебор. Нельзя. Репутация...

Крыло тем временем стало чесаться ещё сильнее. Сефирот начал нервно расхаживать по площадке, размахивая крылом, так будто пытался отогнать невидимую мошку.

Невольно накатило безумное раздражение:

— Может, просто игнорировать? Я же легендарный воин! Я выдерживал битвы, пытки, предательство… А тут какое-то крыло!

Сефирот принялся мысленно пересчитывать поверженных врагов. Не помогло. Он вскинул глаза к небу:

— Что есть сила? Что есть власть? Что есть… а-а-а, ну почему так чешется? Видимо, смысл бытия — в шампуне для перьев. Кажется, стало ещё хуже. Может, у него и вправду аллергия.

Сефирот достал планшет и начал судорожно составлять список дел:

Пункт 1: Вернуть ребёнка Клауду.

Второе: Не чесать крыло.

Три: Сохранить достоинство.

Четвертое: Не чесать крыло.

Пятое: Придумать план мести за этот зуд. Вопрос кому и как?

Шестое: Не чесать…

Он зачеркнул пункты 2 и 4 и яростно почесал крыло о ближайшую колонну.

— Проклятье!!!

Тем временем зуд достиг апогея. Сефирот не выдержал и с тихим стоном прижался крылом к шершавой каменной кладке и сделал несколько интенсивных движений, при этом пытаясь сохранить хотя бы остатки достоинства.

— О, хаос… Почему именно сейчас? — прикрыв от удовольствия глаза, пробормотал он, — как хорошо!

— Что это ты делаешь? — раздался холодный голос.

Сефирот резко выпрямился. Перед ним стоял Клауд, а за его спиной — Тифа, Айрис, Баррет и Ред XIII. Все смотрели на него с недоумением, а Баррет уже готовил саркастичное замечание. Интересно, почему он решил, что Клауд явится на встречу в одиночестве? Воистину непобедимый воин. Приволок целую команду.

— Ничего, — буркнул Сефирот, пытаясь вернуть себе невозмутимость.

— Где мой сын? — Тифа была такая бледная, что сравнялась по цвету с белой стеной часовни. Как это он раньше не догадался, кто является мамашей малыша? Впрочем, неудивительно, что Клауд выбрал в подруги Тифу. Такая же наивная и упёртая, как и Страйф. Вечно рядом с Клаудом, как тень. Такая правильная, такая заботливая… От этой безупречности тошно. Как всегда строит из себя опору и поддержку. Будто без неё Клауд не справится. Как будто он — ребёнок, а она — его нянька.

— Сначала объясни, как он вообще оказался у Ходжо, — жёстко сказал Клауд. — И почему ты его забрал?

Сефирот невольно почувствовал, как наливается ледяным, свинцовым гневом.

«Не тебе меня судить, щенок. Не тебе требовать ответов. Твои правила — не мои законы. Я не стану отчитываться перед тем, кто сам ещё не разобрался в себе. Твои эмоции — как шторм в стакане. Бушуешь, грозишь, сверкаешь глазами… А толку? Я видел бури пострашнее, чем твой гнев, Клауд». Однако привычная рациональность взяла верх.

— Я его не украл, а выкрал, — максимально холодно поправил Сефирот и тут же пожалел о своих словах.

— Выкрал? — голос Клауда стал ещё холоднее. — Ты понимаешь, что это одно и то же?!

Опять снова всё путает: мотив и действие, причину и следствие. Для него любое моё решение — либо злонамеренность, либо ошибка. Как будто мир делится только на чёрное и белое. Если я что-то сделал — значит, у меня злой умысел. Если не объяснил сразу — значит, скрываю. Если молчу — значит, замышляю. Логика железная… для пятилетнего.

Сефирот мысленно вздохнул и медленно посчитал до десяти. Не помогло, и он начал мысленно перечислять известные ему боевые комбинации, медленно и чётко проговаривая их в уме:

«Разворот с выпадом… двойной удар снизу… защита с переходом в контратаку… круговой удар…»

Ой, нет, так он скорее Клауду голову отрежет. Какая глупость. Он видит только поверхность. Не пытается понять. Не хочет думать. Просто судит. И считает это силой.

— Он был у Ходжо! — Сефирот не удержался и последнюю фразу почти выкрикнул. — В лаборатории. Я не мог оставить его там.

На мгновение повисла тишина. Клауд замер, переваривая услышанное. Тифа и Айрис переглянулись.

— Ты… спас его? — тихо спросила Тифа.

Ох уж это воплощение всего, что он презирал: слепая вера в добро, жертвенность, вечная готовность «быть рядом». Как будто сила — это не воля и власть, а умение улыбаться и подставлять плечо.

— Я просто не хотел, чтобы Ходжо проводил над ним опыты, — буркнул Сефирот, избегая смотреть им в глаза.

Напряжение немного спало. Клауд всё ещё был насторожен, но уже не сжимал рукоять меча так сильно.

— Ты пересёк черту, Сефирот! Это не твоё дело!

— Оно стало моим, когда Ходжо начал собирать образцы. Твой сын — лишь один из них.

Клауд нахмурился. Но взгляд всё же изменился.

— Образцы? Что ты несёшь?

— Кровь, ДНК, реакции на стимуляторы. Твой сын — не случайная цель.

Клауд побледнел.

— Откуда ты это знаешь?

— От своих людей. У Ходжо целая сеть.

На некоторое время воцарилась небольшая пауза. Присутствующие невольно затихли, переваривая полученную информацию. Даже громогласный Баррет притих, словно уснувший вулкан.

— Почему ты нам помогаешь? — Клауд, наконец-то, подал голос и снова стиснул рукоятку меча.

— Помогаю? О, Клауд, ты льстишь себе. Я не «помогаю» — я корректирую последствия чужой беспечности. Твой сын оказался в зоне моих интересов. Вот и всё.

— Ладно, допустим, — кивнул он. — Хорошо, тогда где Зак? Ты что-то знаешь о его исчезновении? Может, это твоих рук дело?

— Я не имею к этому никакого отношения, — холодно ответил Сефирот.

— Зато я имею! — Зак появился, как и всегда, неожиданно. Решительным шагом. Грозно посверкивая бастером и с привычной шкодной улыбкой. Под мышкой у него был объёмистый пакет с пончиками, а левую руку плотно обхватывал белоснежный гипсовый чехол.

— Парни, вы не поверите! Я упал со скалы, потерял сознание, спасибо, что меня подобрали местные жители. Несколько дней провалялся без сознания. А когда узнал о назначенной встрече — рванул сюда!

Баррет громко рассмеялся, Айрис бросилась обнимать мужа, а Тифа облегчённо вздохнула.

— А ты, Сефирот, — подмигнул Зак, — всё так же элегантно чешешь крыло? Может, тебе специальный гребень подарить?

— Только если с гравировкой: «Сефироту — чтобы не позориться». Но боюсь, тогда все начнут просить автографы у моего гребня, а не у меня!

Сефирот лишь обречённо вздохнул, но не смог удержаться и чуть-чуть, едва заметно, улыбнулся.

— Всё, Страйф. Мне некогда. Очень много дел. Забирай своего отпрыска. И постарайся в следующий раз не допускать, чтобы он оказался в руках Ходжо. Хотя, судя по твоим привычкам бросаться в бой очертя голову, это вряд ли получится. Но попытайся.

Сефирот склонился над коляской, вынул младенца и протянул мальчишку Клауду.

Малыш, до этого мирно спавший, открыл глаза, увидел Сефирота и неожиданно уставился на него понимающим, грустным взглядом.

— Почему он на тебя так смотрит? — удивился Страйф.

— Видишь, Клауд, даже младенец понимает больше, чем ты. Он не цепляется за старые обиды, не вешает ярлыки. Просто смотрит и… чувствует. Может, тебе тоже попробовать? Хотя нет, забудь. Это слишком сложно для героя с мечом.

Клауд на мгновение замер, потом мягко сказал:

— Пойдём, сынок.

— До свидания, Сефирот, — негромко попрощалась Тифа и совсем уж тихо добавила:

— Возможно, ты совсем не тот, как о себе думаешь.

— Твои попытки найти во мне что-то светлое похвальны, но тщетны. Я не ищу искупления и не жду твоего одобрения. Я — это я. Остальное — лишь проекции твоего воображения.

Они отошли на несколько шагов, но малыш неожиданно обернулся и проводил Сефирота долгим взглядом.

Группа двинулась прочь, оживлённо обсуждая возвращение Зака. Сефирот остался один у старой часовни. В его руке остался маленький след этой встречи — небольшой плюшевый волчок с висячим ухом и прищуренным взглядом.

Он провёл пальцем по мягкой шерсти игрушки, глядя вслед уходящим. Где-то внутри что-то дрогнуло — то, что он давно считал забытым.

Ветер шевелил перья на крыле, но зуд больше не беспокоил. Сефирот медленно повернулся и пошёл в другую сторону, сжимая в руке волчка. В душе было непривычно светло — и чуть-чуть грустно. Как будто он только что потерял что-то важное… или, может, только начал находить.