САНСКРИТ: Сайды.

Non, je ne regrette rien.

Эдит Пиаф - Non, je ne regrette rien.

— Да быть такого не может!

Я в шоке уставилась на йо-йо, которое сейчас использовала как кругленький переносной коммуникатор. Отличная штука магия, хочу я вам сказать. Как минимум, за интернет платить не надо.

Мой выкрик заинтересовал Кота. Нуар, которому, на самом деле, не особенно нравилось изучать способы махания шестом по интернету, всегда был рад отвлечься от этой рутины.

— В чём там дело? — ушастый подобрался ко мне и заглянул через плечо.

Наверное, поисковик с нулевым результатом его удивил. А знал бы Кот, как он ошарашил меня!

Эдит Пиаф. Результаты: 0. Вы уверены в правильности? Возможно, вы имели в виду Одетт Пафи, балерина?

Нет, чёрт бы тебя подрал, я имела в виду именно Эдит Пиаф!

То, что с этим миром что-то глубоко не так, я поняла, когда решила прошерстить комиксы про супергероев. Вселенная, где не было Человека-Паука, просто не могла быть нормальной.

А теперь ещё это! Я же просто хотела дать Коту послушать что-то кроме Джаггеда Стоуна: хоть дядька мне нравился, но слушать постоянно глэм-рок я не могла. Мне бы разнообразия… я ж не козёл, чтобы одной только капустой питаться. Ещё есть фрукты-попса, специи-фолк, острота панка и ска. Да куча всего!

А вот Эдит Пиаф не было.

— Кто такая Эдит Пиаф? — спросил меня Кот.

Я встрепенулась и скосила на него глаза. Нуар, как это обычно бывало, устроился позади и умудрился меня обнять руками и ногами так, что я этого не поняла. Ещё и голову умостил у меня на плече.

Мы сидели на крыше, как это обычно было. Владелец небольшой кафешки разрешил нам пользоваться этим местом, получая взамен приток посетителей. Ну а нам с Котом не сложно пару раз за вечер махнуть фанатам или спуститься за подносом с кофе.

Короче говоря, с приятным мужичком у нас был полнейший симбиоз, который я нарушать не имела никакого намерения.

Я выбралась из рук Кота и принялась ходить вперёд-назад по крыше. На восторженные писки снизу я внимания не обратила: не до того сейчас.

В этом мире не было Эдит Пиаф!

Зато я с этой песней выступала раньше, теперь была парижанкой и совсем не стеснялась петь. Ещё и небо на удачу оказалось красно-оранжевым и очень, очень красочным. Ну точно картинка для фона.

— Non! Rien de rien… Non! Je ne regrette rien! — запела я без всякого предупреждения.

Громко. Эту песню нельзя тихо мурлыкать себе под нос, ни в коем случае. Она идёт от души, от пережитого опыта, от того дерьма, что вылили тебе на голову в течение твоей жизни. И не важно, прожил ли ты пятнадцать, двадцать пять или пятьдесят лет. Если ты её понимаешь — ты поёшь её правильно.

Кот встрепенулся и уставился на меня круглыми глазами. Скулы у него быстро стали ярко-красными. Испанский стыд, котёнок? Ничего, перерастёшь.

— Ni le bien qu'on m'a fait! Ni le mal tout ça m'est bien égal!

Люди на улице затихли. Большинство достали камеры, снимая меня; всё равно. Я стояла спиной к ним, прямо смотря на Кота и просто бурля негодованием.

В этом мире не было этой песни! Не было Эдит Пиаф! Люди этого мира не знали подобного отказа от травмирующего прошлого!

— Avec mes souvenirs J'ai allumé le feu!

Даже если бы я знала, что это видео станет вирусным, то всё равно бы спела. Плевать, что Коту стыдно, — или это не стыд, а что-то иное? — что меня снимают, что я могу кому-то мешать. Хотя вот последнее вряд ли: в кафе сегодня, на мою удачу, сломались колонки, и было удручающе тихо.

Я закрыла глаза и положила ладонь на грудь. Лишь бы дыхалки хватило.

Способность петь, петь громко и не стесняясь, появилась у меня не так давно. В детстве мой дед сильно прошёлся по высоким нотам, которые я могла брать. Он называл это «писком, а не голосом». А много ли надо ребёнку, чтобы заработать комплекс? Совсем чуть-чуть.

Но с возрастом всё становится менее значимым, и комплексы растворяются, как кубик сахара в лапках енота-полоскуна. Да, зачётное было видео.

— Non! Rien de rien… Non! Je ne regrette rien, — я раскинула руки в стороны, подхваченная мелодией, звучащей у меня в голове. — Car ma vie, car mes joies…

Я открыла глаза, протянула руку к Коту, — только чтобы усилить впечатление! — и закончила:

— Aujourd'hui, ça commence avec toi!

Ответом мне были секунды ошарашенного молчания, последующие за ними овации, свист, выкрики…

…и завороженный взгляд зелёных кошачьих глаз.

Once Upon A December

После победы над акумой мне хотелось просто сидеть и ничего не делать.

Из-за усталости ноги были ватными, в голове всё ещё щёлкало. Рядом со мной лежал портняжный метр — буквально пять минут назад с его помощью я выудила из Сены огромную семиглазую рыбу. Акума была очищена, но вот проводить Чудесное Исцеление не требовалось: не так уж пучеглаз наследил в Париже. Можно и подождать.

Главной трудностью ведь было именно выудить рыбину. Оттого и ноги болели: ими я упиралась в бордюр, едва не выламывая тот по отпечаткам стоп из-за натяжения волшебного метра. Если бы не Кот, схвативший меня за талию в последний момент, сожрала бы меня рыбка. И не подавилась бы.

Кот лежал рядом — как и всегда. Смотрел в небо, изредка поднимая руку и прослеживая чёрным когтем белые следы от самолётов.

Было так хорошо и спокойно, что мне хотелось растянуть наше «сейчас» на тысячу вечностей. Завтра словно не существовало; казалось, что момент, когда солнце в зените, а впереди целый свободный день, никогда не закончится.

Хорошо бы, если так.

Кошачье ухо дёрнулось, Нуар приоткрыл глаза.

— Сейчас будет музыка, — улыбнулся напарник.

Я кивнула. Учитывая волшебный кошачий слух, можно было не сомневаться: кто-то снизу подходит к радио или щёлкает по клавиатуре в поисках нужного трека.

Но вместо знакомого звука из колонок я вдруг услышала уютное потрескивание старой пластинки. А потом — вальс.

Ну или пародию на него. Мелодия вполне была вальсовая: раз-два-три, раз-два-три. Играл целый оркестр, но на удивление мягко и приятно. Обычно я плохо воспринимала подобную музыку, однако на этот раз она словно дополнила моё настроение. Растянула кусочек счастья на подольше.

Кот уже стоял сбоку от меня, протягивая руку. Я с удивлением посмотрела на раскрытую ладонь.

— Я не умею танцевать вальс.

— Я поведу, миледи.

С сомнением хмыкнув, я подала руку и позволила себя поднять.

Меня никогда не приглашали на танцы. Ни на последнем звонке, ни на бесконечных в моём детстве лагерных дискотеках. Я была той девочкой, с которой прикольно дружить, но очень стыдно признаваться в симпатии.

Так и говорили: стыдно. Не в глаза, конечно. Но я слышала, запоминала, и даже не смотрела в итоге на танцы, как на что-то положительное. Даже не могла воспринимать чужой танец как проявление искусства, видя только дрыганье частями тела…

Кот обнял меня за талию и притянул к себе. Сделал аккуратный шаг в сторону, следя за тем, чтобы я повторила за ним и не запуталась. Потом ещё, и ещё, и ещё…

Он кружил меня по крыше, совсем не обращая внимание, если я вдруг наступала на его ноги. Когда Нуар понял, где я стопорюсь, его хвост-ремень деликатно обернулся вокруг моей левой икры, чтобы изредка тянуть в нужную сторону.

Музыка закончилась слишком быстро, другой композиции не последовало. Кот начал замедляться, но мне всё ещё не хотелось, чтобы волшебство этого момента развеялось, как туман поутру.

— Dancing pairs, painted wings — things I almost remember…

Кот улыбнулся мне, — с неожиданной благодарностью, — и вернулся к танцу, подстраиваясь под темп песни. Я почти не путалась в ногах и наконец смотрела не вниз, а в глаза напарника.

В эти зелёные-зелёные глаза…

— Far away, long ago glowing dim as an ember... things my heart used to know, things it yearns to remember…

Вот бы этот момент не заканчивался.

Born To Die

Lana Del Rey - Born To Die

— Тебе не страшно?

Очередной вечер, очередное время только для нас двоих. Было хорошо: свежий ветер, остатки дневного жара, нагретые крыши и уставшие от излишне хорошей погоды парижане внизу. Никто не фотографировал, людям было сложно даже просто поднять голову.

Иногда в такие дни мне хотелось обладать капелькой сил Непогоды. Дождик был бы очень кстати, развеял бы эту душную осеннюю дремоту. Сентябрь совсем не радовал хмуростью; напротив, он словно бы забыл, что ему пора подготавливать город к зимним холодам.

Целых минус семь градусов было в прошлом январе. Куры умерли со смеху, и курочки из Кентуки так и не родилось.

— Почему мне должно быть страшно?

Причин-то было хоть отбавляй: акумы, акумы, акумы… я привыкла сражаться за прошедший год с моего переселения, но всё равно порой замирала от страха, стоило очередной кракозябре кинуться на Кота.

Хорошо ещё, что мозг быстро справлялся с этим очень нужным чувством, включая решимость. Храбростью в моём теле и не пахло.

— Ну, — Кот щурился на небо, не обещавшее нам ни капельки прохлады. — Сражения опасные, да и вообще.

Это высказывание меня изрядно повеселило.

— На-адо же. А я и не знала.

Нуар улыбнулся. Ну да. Пожалуй, каждый раз кто-то из нас оказывался под атакой акумы: то я, то напарник. Мне везло чаще. Или не везло — это с какой стороны посмотреть.

При своих Талисманах мы остались, пожалуй, лишь благодаря Тикки и её безграничной удаче. Зато я уже дважды воскрешала Нуара.

Вот где я страху-то натерпелась.

— Знаешь, я очень боюсь всего этого, — я неопределённо обвела город рукой, но Нуар, как всегда, меня прекрасно понял. — Но что делать? Нужно идти вперёд, помня о смерти.

— Звучит не очень позитивно.

Я поморщилась. Объяснять парню идеологию самураев из моего мира не было ни сил, ни желания.

— Я не про самоубийственные порывы, котёнок. Просто помни, что все мы смертны. Это позволяет делать правильный выбор в любой ситуации.

— Например, убежать или сражаться?

— Например.

Кот молчал, казалось, целую вечность. Затем он прикрыл глаза, словно смиряясь с собственной судьбой, и тихо признался:

— Иногда… не очень часто, но… я хотел бы жить как все… почему выбрали нас, Ледибаг?

Я полезла в петлю сама. А ты, Адриан?.. не знаю. Виноваты звёзды.

— А ты? Ты хотела бы… чтобы всё было иначе?

Вопрос был неприятным. Я уже была когда-то обычной. Это было неплохо, но сейчас…

— Мы бы встретились в обычной жизни, — продолжал Адриан тяжёлым низким голосом. — Не было бы ни магии, ни Бражника, ни опасности. Я бы не боялся потерять тебя в каждом сражении. Было бы лучше, разве нет?

Про Плагга и Тикки он тактично промолчал. Сильно же тебя всё это допекло, мой котёнок.

— Lost but now I am found. I can see but once I was blind...

Он прикрыл глаза и нахмурился, слушая строчки, которых этот мир не знал. Он всегда меня слушал — мой милый, несчастный котёнок.

— I was so confused as a little child tried to take what I could get, — я нащупала его руку и переплела наши пальцы. — Scared that I couldn't find all the answers, honey.

Кот фыркнул и повернулся набок. Глаза у него были зеленющие, ни следа мимолётной депрессии.

Я по себе знала: он эти чувства просто запихнул в самый глубинный слой души. Именно там рождались акумы. Именно там ждал свободы Кот Блан, которого я не знала как вытравить.

Что я могу сделать для тебя, Адриан? Только лечь ближе, практически вплотную, и обнять.

— Удивительно позитивная для тебя песня, миледи.

Ну да конечно. Пришла моя очередь фыркать, после чего я протянула:

— Choose your last words, this is the last time 'сause you and I — we were born to die.

— Ну, это многое объясняет, — он прижал меня к себе крепче и уткнулся носом в волосы. — Споёшь песню целиком?

Когда я могла отказать ему? Да ещё и в такой малости.

— Hi. Who, me? Why?

Адриан удивлённо хмыкнул и устроился поудобнее.

— Feet don't fail me now, take me to the finish line...

***

Кот: не даёт Ледибаг поднять голову.

Ледибаг: эй, ты чего?

Кот, абсолютно красный: а ты можешь петь что-нибудь не столь откровенное?

Ледибаг: ...

Ледибаг: Well, Old MacDonald had a farm, ee-i-ee-i-o.

Кот: ну конечно.

One Shot / One Punch.

В истории много отсылок на аниме Ванпанчмен.

Мы с Нуаром бежали так, как никогда не бегали на физкультуре. Дыхание у нас сбилось и вырывалось изо рта с хрипами, пот полноводными реками катился по лицу, а глаза были выпучены, как у мышки из старого доброго детского анекдота.

За нами гнались собаки. Вполне обычные дворовые псины, получив приказ загнать нас от очередного акумы, виделись мне теперь не меньше тварей Баскервилей или самого Цербера. Животные не уставали, и уходить от них нам с Нуаром удавалось исключительно за счёт паркура.

Мне, кстати, было тяжелее, чем Коту: в руках я мёртвой хваткой держала что-то из силикона. Штука была непонятной, телесного цвета — без магии мой мир не окрашивался в монохром, а потому зрение осталось обычным. Нашлёпка болталась в руках словно какой-то кусок кожи, только синтетический.

— Вправо! — прохрипел Кот, хватая меня хвостом за талию.

Вот странность: магии в нас ни капли, а хвост у него всё равно двигается, как живой! Уши тоже, кстати.

Я едва не вылетела на проезжую часть из-за резкого поворота, но предосторожность напарника спасла мою честь. Не хотелось бы, чтобы моё эпичное падение попало в сеть: человечки, спрятавшиеся от очередной акумы по домам, с удовольствием снимали наш забег на телефоны.

Дело было дрянь, потому что чёртов акума умудрился заблокировать, — забрать, — наши силы. Сейчас мы с Котом были не больше чем обычные люди в обтягивающих костюмах: одержимый обладал силой приказа, совсем как Маледиктатор. Только вот я не помню, чтобы папочка Хлои мог указывать закону притяжения, чужой магии или животным!

Впрочем, сейчас это было не важно. Ничего не было важно, только наше тяжёлое дыхание и… и почему это звучит так пошло?

Это всё костюмы виноваты, наверняка.

— Наверх!

Нуар стал нашим координатором. Во-первых, на крышах он проводил времени больше, чем я, — Адриан не любил оставаться дома, это все знают, — а во-вторых, мой котелок усердно кипел, пытаясь придумать, что делать с силиконовой нашлёпкой. Проблема в том, что я даже не знала, что же у меня в руках такое.

По пожарной лестнице мы забрались на крышу и развалились на черепице. Нуар едва дышал от усталости, да и я тоже. Ноги не слушались и дрожали.

И в таком состоянии нам надо было победить!

Прикол в том, что волшебство ушло от нас насовсем: я даже не ощущала Тикки, а костюм внезапно стал чем-то вроде спандекса. Осколки магии ощущались разве что в призванном Супер-Шансом силиконе — и потому мы с Котом берегли его пуще собственных шкур.

Короче, Бражник в очередной раз переиграл сам себя. Даже если он сейчас заберёт наши Талисманы, после надругательств одержимого те были не более чем простыми побрякушками. Проверено: я снимала серьги, но костюм при этом всё ещё оставался на мне.

Страшно было до жопы, если откровенно.

— Что… что делаем? — спросил Нуар.

— Мне-то… откуда… знать?

Тело развито у Нуара была не в пример лучше моего. Как-то я раньше не задумывалась, но мой котёнок-танк, оказывается, обыгрывал меня практически во всём. Он был сильнее, выносливее, быстрее. На шпагат садился с той же лёгкостью, что и я. А ещё он явно был намного более обаятелен из-за своих улыбочек и ямочек на щеках.

В конце концов, у него были щёки! У меня-то они даже в Трансформации оставались в отрицательном коэффициенте.

Мне оставалось только радоваться тому, что мой костюм, — в отличие от Котовьего, — был мягче и в причинных местах не натирал. Видела я, как Нуар то и дело поправляет паховую зону; даже отворачивалась, чтобы Кот думал, будто я ничего не знаю. Бедняга.

Мы сели. Собаки внизу продолжали рычать и тявкать, выдавая наше местоположение одержимому. Тот, слава всем богам, ни летать, ни телепортироваться не умел, так что у нас было немного времени, чтобы подумать в относительном спокойствии.

— Так что это такое?

— Кто бы знал.

Мы вертели силикон в руках, мучительно думая. Мозговой штурм не дал каких-то особенных результатов, и нашлёпка оставалась всего лишь нашлёпкой.

— Я даже понять не могу, на что она похожа! — психанула в итоге я, швыряя Супер-фигню в сторону.

Сильный порыв ветра сбил курс нашлёпки, и та приземлилась точнёхонько на голову Нуара. Я выпучила глаза.

— Что не так, миледи? Миледи?

В лучах солнца на голове моего напарника сияла искусственная лысина.

***

— Это идиотизм, — скептически сказал Нуар, подавая мне кусок белой ткани.

Я на это могла только плечами пожать.

— Ну да, идиотизм. Но у меня нет никаких других вариантов.

Историю про великолепного Сайтаму Кот воспринял без огонька, хотя героику он любил. Я знала, что это из-за банальной усталости: за день беготни мы с напарником знатно так вымотались. Нервы сдавали, и мы едва не шипели друг на друга, будучи не в силах контролировать собственные эмоции.

К счастью, мы оба понимали причины такого настроения, так что обидок не было. Я уже говорила, что Нуар умница?

Из белой ткани, — мы проникли в дом Адриана; Кот усиленно делал вид, что не знает, где находится мастерская Габриэля, при этом ведя нас ровнёхонько туда, — мы кое-как сшили плащ. Я ругалась, потому что не знала, с какой стороны подойти к швейной машинке. Нуар, увидев мои мытарства, взял почти всю работу на себя. Ну да, сын модельера. Логично, что он знает хотя бы основы отцовской работы.

Плащ вышел на заглядение: белый и пафосный, как раз как надо. Я накинула его на плечи, ощущая тяжесть ткани и её теплоту. М-да, как-то я раньше не задумывалась, что костюмы ещё и от воздействия температур нас защищают.

Верну Тикки — расцелую в каждую точечку.

— Выглядишь нелепо, — сказал Кот, когда я убрала волосы под силиконовую нашлёпку.

— Ну, что поделать, — философски пожала плечами я, рассматривая синие прядки, что вылезали из-под ненастоящей лысины.

— Твоей репутации конец, — подвёл итог напарник.

Я вздохнула.

— Завтрашние проблемы пускай достанутся завтрашней мне.

***

Что самое обидное, наш акуманизированный был очень обычным. Типа, он мог приказывать всему вокруг, но в нём самом не было ни капли магии. Он не мог ни летать, ни телекинезить, ни пиромантить — в общем, ничего не мог.

Когда я вышла к нему на улицу, — лысина сверкала в свете вечерних фонарей, — одержимый на секунду опешил.

— Ты чего так вырядилась?

— Я пришла разнести тебя по личным причинам, — сказала я.

Потом я просто пошла к одержимому, удерживая самое беспонтовое выражение лица, на которое только была способна. Нуар страховал сверху, но, по-хорошему, сделать напарник ничего не мог — сил-то не было. Так что играли мы на грани фола. В очередной раз.

Да у меня теперь вся жизнь — хождение по канату.

— Разнести? — пришёл в себя одержимый. — Ты серьёзно, что ли? Ты что, думаешь, что наше сражение — это какая-то шутка?!

— Нет.

— Тогда что ты, по-твоему, делаешь?!

— Я просто подвигами маюсь.

Удар в челюсть вышел такой силы, что акуму отшвырнуло от меня на добрых пять метров.

***

Вернув себе суперсилы, мы с Котом сидели на крыше и отдыхали. Я уныло рассматривала кучу видео-репортажей, где мини-я в косплее Сайтамы с одного удара вырубаю одержимого.

Ван-па-а-а-анч… Тьфу.

Долбанные комментаторы совсем не добавляли хорошего настроения. Кровопийцы.

— Комары… бесят.

— Ты это к чему, миледи?

— Да так, к слову пришлось.

Somebody To Love

Queen - Somebody To Love

Корабль качало, однако вместо тошноты у меня в животе появлялось почему-то предвкушение.

Хотя я и умела играть на укулеле, настоящая музыка мне никогда не давалась. Это если быть честной хотя бы сама с собой. Я успела поиграть на фортепиано, синтезаторе, чуть-чуть на барабанах, на треугольнике, — без шуток, — и на гитаре. Везде хватала по верхам, пока не получила в руки свою любимую гавайскую гитарку, к которой поначалу отнеслась с большим скепсисом.

Но у меня всегда так: сначала я говорю «ни за что и никогда», а потом упиваюсь отвергнутой поначалу темой. Так было с аниме «One Piece», где меня испугала рисовка; с домашней крысой, потому что ну это же крыса; с отношениями с девушкой; со множеством других вещей. Укулеле была просто одной из них.

Смешно, что сейчас я считала, будто наши с Котом отношения никогда не выйдут за рамки дружеских.

Попав сюда, я сразу подумала: ни за что не буду общаться с Лукой. В сериале он казался мне странным, заторможенным, немного аутичным из-за увлечённости музыкой. В реальности оказалось, что Куффен был сам себе на уме, но вполне нормальным парнем. Пил пиво, копил деньги на байк, курил стащенные у матери сигареты и вместе с большой и чистой хотел жаркого секса.

А ещё Лука был единственным из всего моего окружения, кто серьёзно относился к тому богатству, что хранилось в моей голове.

— А мотив какой? — спросил парень, читая текст по бумажке.

Я напела. Лука повторил. Голос у него был волшебный, на четыре невозможные октавы. Нижняя нота заставляла мои внутренности вибрировать от зависти, верхняя почти била по мозгам. Именно такому голосу я могла доверить часть своих сокровищ.

Лука пододвинул к себе гитару, я схватила тарелку с чипсами. Куффен не любил, чтобы я грызла снеки у него на постели, но я умела вовремя подмазаться и перевести внимание моего аутичного друга на музыку. Вот и сейчас: я грызла папричные начос, пока Лука пытался подобрать аккорды и бой.

— Тут такой ритм, — я отстучала по деке гитары. — Потом медленнее. Вообще, песня планируется для нескольких голосов.

— И оркестровую часть надо, — согласно кивнул Куффен. — Для оттенков.

Вот и молодец, сам всё понимает.

— А здесь какая мелодия?

Я посмотрела на палец с облезшим чёрным маникюром и на указанную строчку.

— А. Тут можно по-разному, но лучше тянуть некоторые ноты, а потом типа скороговоркой.

Куффен кивнул и черкнул какой-то значок. В его записях я терялась, как городская девчонка в сибирских лесах.

— Each morning I get up I die a little. Can barely stand on my feet…

Я прикрыла глаза, слушая чужой голос. Всегда завидовала мужчинам: их пение мне казалось намного привлекательнее женского. Баритоны, обертоны и куча других непонятных слов… главное — это чтобы твоё тело реагировало на чужие ноты, остальное неважно.

У Луки был божественный голос. Ещё не до конца сформировавшийся, с признаками недавней ломки, он обещал стать только глубже и богаче. Я была уверена в том, что песни, подаренные обладателю такого голоса, будут звучать спустя десять, двадцать, тридцать, сорок лет…

— Take a look in the mirror and cry. Lord what you're doing to me?

Лука менял ритм, пробовал разные ноты, подбирал тональность под себя. Я сидела и слушала, ничего не говоря. Только слёзы на глазах выступали.

Со мной ведь так же вышло. Новый мир услышал меня, сжевал и выплюнул. Ненужные кусочки отвалились, другие встали на их место. На выходе — новая песня, новая мелодия. Новая личность.

— I just gotta get out of this prison cell. Someday I'm gonna be free, Lord.

Но что делать, если этот мир, — новая тюрьма для моей души, так и не разорвавшей колеса Сансары, — мне нравился больше прежнего?

Bohemian Rhapsody.

Queen - Bohemian Rhapsody.

— Всё уже готово?

— У нас свет не включается!

— Чёрт возьми, до начала меньше десяти минут! Починить, срочно!

— Уже делаем!

Я стояла в тени, — софиты реально барахлили, — и, ухмыляясь, смотрела на Луку. Несчастный Куффен мой взгляд чувствовал кожей, так что раз в секунду передёргивался, морщился, закатывал глаза или фыркал. Девушка, правящая его макияж, от этого злилась и скалилась, но вроде бы молчала.

Макияж, Господи! Мой дражайший друг был накрашен, словно собирался на свидание! Чёрная подводка, лак для бровей, кастрюля дорогого контуринга для остроты скул и тинт на губах, чтобы их было видно. Я едва сдерживала свои комментарии насчёт метросексуальности, просто из-за того что знала: Лука профукался с условиями контракта. Хорошо ещё, что только с образом, а не с музыкой.

Ну, Боб Ротт, с другой стороны, плохого не посоветует. Он всё-таки не одну звезду раскрутил. Джаггед продолжал петь, несмотря на приближающийся полтинник. Лука же был молод, сексуален, возмутительно одинок. И пел мои песни.

Не мои, конечно. Но объяснять кому-нибудь, что это песни из другого мира, было слишком запарно.

— Пять минут!

Визажистка растворилась, как утренний туман. Лука похрустел костяшками и нервно улыбнулся мне, когда я подошла: Куффен впервые в жизни давал концерт для невообразимо огромной толпы.

Семьдесят тысяч зрителей. Это не Уэмбли со вместимостью в девяносто тысяч, но очень близко. Немудрено, что Куффен нервничал.

Я поправила его волосы и с нажимом провела руками по плечам. Куффен неожиданно сгрёб меня в охапку и уткнулся носом в волосы. Он был жутко высоким, хотя и ниже, чем мой Агрест. Метр восемьдесят семь против моих метра семидесяти.

— Спасибо, — пробормотал он мне в макушку. — Без тебя бы этого не было.

— Было бы, — возразила я, обнимая парня в ответ. — Просто чуть позже. Года на два.

Куффен усмехнулся и прижал меня теснее. С парнем мы абсолютно сошлись насчёт тактильности: прикосновения исключительно для близких людей. В огро-омном количестве.

— Три минуты!

— Ты… твои песни… какими бы депрессивными они ни были, они прекрасны.

— Здесь слишком много розового, — усмехнулась я. — Я пришла в этот мир, чтобы добавить каплю депрессии.

— Скорее уж канистру!

Луке я давала определённый репертуар: Queen, мою обожаемую Лану Дель Рей, Beatles и Пресли. Было что-то ещё сверху: я уже и не помнила, кто именно пел первоначальную версию записанных мною песен.

Лука пропускал тексты через себя и проводил в этот мир с новой аранжировкой. Иногда она была лучше прежней, иногда хуже — это было не так важно. Куффен всё равно выпрямлял всё своим волшебным голосом.

К сожалению, не все песни он смог переделать. К примеру, я так и не услышала Богемскую Рапсодию. Лука, получив от меня текст, долго чесал в макушке. После уточнений парень совсем приуныл: ему хотелось повторить тот звук, что был в моей памяти. С оркестром, оперой, взлётами и падениями голоса и музыки.

Это было сложно. И за пять лет Лука, по его словам, даже не приблизился к мелодии, которая его бы устроила.

Он мягко отстранил меня и поцеловал в лоб. Толпа за пределами нашего зрения рокотала, как приближающийся шторм.

— Иди, тебя проводят в VIP-зону.

— Да-да, морской мальчик, я очень важная персона.

— Одна минута! Свет!

Софиты щёлкнули и включились. От яркости я заморгала, на секунду ослеплённая. Зачем вообще за кулисами этот свет?

А, ясно. Лампы перенаправили на сцену, и мне снова стало темно и приятно. Бедный Лука: ему под этим освещением ещё прыгать ближайшие полтора часа.

Кто-то взял меня под локоть, — судя по знакомой хватке, это был мой Агрест, — и повёл за собой. Лука в последний раз оглянулся на нас, поправил микрофон и выскочил на сцену.

— Три! Два! Один! Let's go!

Толпа взревела, словно на сцену вышли гладиаторы. Я шла за Адрианом, быстро переставляя ноги и с подозрением вглядываясь в заговорщицкое выражение его лица. В такие моменты мой Агрест выглядел точно как Нуар, только без маски.

Ах да, он же и был Нуаром. Боже-боже.

— HAAAAAY-OOOH!

Толпа повторила. Меня наконец довели до VIP-зоны: пришлось подняться по паре лестниц, зато теперь вся сцена была как на ладошке. Я увидела и Луку с его макияжем, — издалека казалось, что у него просто выразительные глаза, запавшие скулы и яркие губы; молодец, Боб! — инструменты и молчаливых в обычной жизни музыкантов из группы Куффена. Он долго их собирал, зато теперь команда была идеальна.

Я считала, что проблемы с кадрами из-за того, что Лука трудоголик. Адриан ржал, что это из-за названия. Но кто знал, что Куффену понравится брошенное мною вскользь Pussy-Cat Dolls? По крайней мере, это звучало прикольнее, чем «Банда котят» или производные.

— YE-EAH! — Лука выкинул вверх кулак и счастливо рассмеялся; от нервозности не осталось и следа. — Слушай, морская девочка! Это для тебя!

Он в несколько шагов преодолел расстояние до рояля и уселся. У меня засосало под ложечкой от предвкушения. Вцепившись в ладонь Адриана, я даже встала со своего места, будто пытаясь приблизиться к парню на сцене. Несчастный Агрест поднялся следом.

— Is this the real life? Is this just fantasy?

Да. Да! Он это… сделал…

Толпа бесновалась, жадно пожирая новую песню. Они знали про «морскую девочку», потому что именно ей, — мне, — Лука посвятил свой первый сингл, первый альбом и первый тур. Моё прозвище, звучащее перед игрой, всегда обещало что-то нереальное.

— Mama… just killed a man!..

Лука жёстко давил на клавиши фортепиано, словно впечатывая давно забытые мною ноты в этот мир. По лицу у меня текли слёзы.

Адриан добродушно усмехался, держа платки наготове. Я подпевала, не веря в происходящее. У него получилось. И, хотя он не мог сейчас сыграть полную версию, я была уверена: после концерта Лука даст мне полностью готовую запись.

С оперой, оркестром, скачками голоса… такую, которую я помнила.

— Anyway the wind blows...

In The End.

Linkin Park - In The End.

Удар.

Удар.

Удар.

Руки у меня были мокрыми и болели так, что хотелось выть. Сквозь костюм я чувствовала, как от быстрых ударов воздух холодит кулаки. Пахло железом и было очень ярко — полдень.

Вокруг не осталось ни души: одержимый Паук заматывал людей в коконы, вводя жертв в сон. Отличное время для нервного срыва. Меня никто не увидел бы… и акуму тоже.

Сознание отмечало всё это как что-то несущественное, незначительное, ненужное. Всё моё внимание оказалось захвачено лицом передо мной. Красным от крови, изуродованным от моих кулаков.

Удар.

Удар.

Удар.

Я мирная. Я мирная! Мирный человек, которого практически невозможно вывести! Я не играю в шутеры, не люблю боевики, считаю, что на любое зло упадёт наковальня кармы. Стараюсь не нести насилие в мир, потому что даже в этой розовой реальности оно было лишним.

Никто никогда не должен подвергаться насилию. Ни физическому, ни психологическому, ни эмоциональному. Никакому.

Удар.

Удар.

Удар!

Зарычав, я схватила одержимого за плечи и, подняв с асфальта, встряхнула. Кровь с чужого изуродованного лица попала на моё и потекла вниз, по щеке. Ощущалась эта капля как слеза.

— Где он, ты, сукин сын? Где?!

Акума искривил лопнувшие губы и плюнул мне в лицо. Плевок попал туда же, куда и кровь секунду назад.

Я отпустила чужие плечи, и одержимый рухнул на асфальт. Я сидела сверху на чужих бёдрах, но, даже если бы акума захотел, он бы не смог встать — ранее я об этом позаботилась.

— Я не люблю насилие, — сказала я, вытирая плевок с лица.

Акума улыбнулся кровавым ртом; в нём не хватало доброй половины клыков.

Я сняла йо-йо с пояса и взвесила металлический груз в руке.

***

Ночь была холодной. Звёзды не делились своим далёким теплом, а солнце, в очередной раз утопившееся за горизонтом, было вне зоны доступа.

Я сидела на башне Монпарнас и разглядывала городской пейзаж. Даже не верилось, что ещё пару часов назад Париж был увешан коконами акумы.

Тихие шаги сзади разрушили иллюзию уединения. Я обернулась и не смогла сдержать облегчённой улыбки: на крыше стоял мой Кот.

— Ледибаг…

Не дав ему ничего сказать, я вскочила на ноги и кинулась на напарника с объятиями. Нуар был деревянным, едва двигался и очень сильно нервничал.

Мне же было всё равно. У Паука в жвалах хранилось несколько типов ядов. Самый токсичный достался моему Коту, решившему закрыть неосторожную меня своим телом.

Мы сели на моё прежнее место, но руку Кота я не выпускала из своей. В голове прокручивались воспоминания: холодные пальцы, стёкшая с тела синхронизация, молочно-зелёные глаза. Приоткрытые губы и удивление во взгляде — всё случилось почти мгновенно.

— Паук спрятал заражённую вещь в один из коконов, — рассказывала я, ничего перед собой не видя. — А их было… ты не представляешь.

Мой… Адриан умер одним из первых. Потом одержимый начал вить себе холодильник с запаской на следующий год.

Сейчас Нуар молчал, позволяя мне рассказывать всё самой.

— Я никак не могла найти эту чёртову брошь… зато Паук всегда был в зоне видимости.

Кулак сжался сам собой, и Кот, конечно же, всё сразу понял. Он был умным. Умнее меня, если честно, потому что я выезжала только за счёт неожиданности, опыта и отбитости.

— В тот момент я даже про Супер-Шанс не думала. Ни о чём я не думала.

— Камеры там были?

— Без понятия.

— Твоей репутации конец, — сказал Нуар слова, которые я от него уже когда-то слышала.

Мне было плевать.

— I tried so hard and got so far… but in the end it doesn't even matter.

Против обыкновения я не стала петь песню целиком — у меня от слёз перехватывало горло.

— Не делай так, — прохныкала я, прижимаясь к Адриану. — Пожалуйста, пожалуйста, Кот, не надо.

Он наконец усмехнулся и словно расслабился.

— Ничего не могу обещать.

Moral of the story

ASHE - Moral of the story

Звонок от Габриэля стал для меня полнейшей неожиданностью.

Во-первых, Агрест-старший меня если не ненавидел, так хотя бы просто не переваривал. Иногда мне казалось, что от одного моего вида у него начинается изжога и сводит желудок одновременно.

Во-вторых, Габриэль позвонил мне на домашний и ночью.

В-третьих, он попросил меня приехать и даже обязался вызвать такси. И поговорить с моими родителями, чтобы отпустили. Удивительно же, ну.

Впрочем, все вопросы у меня пропали, когда Агрест-старший проводил меня в комнату друга. Было ощущение, что Кот Нуар и Ледибаг устроили в ней локальную заварушку, а про Чудесное Исцеление забыли напрочь.

Проще говоря — бордель и разруха.

— Все эти отношения — полнейшее дерьмо.

Я нашла взглядом Адриана и тяжело вздохнула. Дверь за моей спиной закрылась с едва уловимым щелчком, оставляя нас с парнем наедине, опуская квами.

Прямо как трое в лодке. Собаку забываем.

— Тебя вроде папа не учил ругаться.

— Ага, — криво улыбнулся мой друг. — Этому меня научила ты.

Тяжёлый вздох вышел сам собой. Ну, частичка правды в его словах была.

Я осторожно пнула носочком босоножки половинку мяча неподалёку. Несчастный кругляш был располовинен с особой жестокостью. Интересно, где его вторая частичка?

Шторы с окон Адриан сдёрнул чуть ли не вместе с карнизами. Тяжёлые тряпки валялись на полу очередным знаменем победы Агрестовой истерии. Вид на садик открывался фантастический: панорамные окна — вещь, всегда знала.

Ни за что бы не подумала, что Адриан способен на такое буйство. В каноне подобное поведение было бы для него непозволительным, здесь же… ну, возможно, это было моё влияние. Я это признавать отказывалась, если честно.

Адриан сидел рядом с развороченной кроватью и, мрачно пялясь в разрисованную краской стенку, — Нино ему, что ли, баллончики для граффити принёс? — пил пиво из тёмной бутылочки. Я прошла по островкам виднеющегося пола до друга и села рядом с ним. Привалившись боком к Адриану, я вытянула из его рук стекляшку и пригубила.

К моему удивлению, бутылочка скрывала в себе приторную газировку, а не слабый алкоголь.

Мы сидели у Адриана в комнате, и я не узнавала её: везде был хлам, разбросаны вещи, несколько игровых автоматов оказались перевёрнуты и жалко валялись на железных боках. Да уж, после такого буйства эмоций здесь будет нужен как минимум косметический ремонт.

— Ну ты и подарочек устроил своему отцу к твоему семнадцатилетию, — задумчиво сказала я, окидывая взглядом творящийся бардак.

— Да пошёл он к чёрту, — с неожиданной злостью отозвался Адриан. — И Кагами туда же. Пускай катятся, вместе!

Вернув бутылочку, я опять вздохнула. Ну, я предупреждала Цуруги, что это всё плохая идея… я про договор между матерью Кагами и Агрестом-старшим. Как и в каноне, подростков пытались свести во имя бизнеса и укрепления связей. Только там про это, насколько я помню, открыто не говорили. Всё намёками, намёками… и Кагами, вроде бы, ничего про планы старшего поколения не знала.

Здесь же в дураках был только Адриан. Единственный, кого не посветили в творящийся беспредел.

— Ты знала, — сказал Агрест без какой-либо злости в голосе, не увидев никакой реакции.

Я кивнула. Действительно, знала: как-то подслушала разговор Кагами с матерью. Случайно, на самом деле. И поняла его только потому, что начала учить японский — давняя мечта, а тут и носитель языка под боком… но не о том речь.

— Почему не сказала? — спросил Агрест, нахмурившись. — Могла бы и… вмешаться.

— Потому что Кагами тебя реально любит, — ответила я, кладя тяжёлую голову на чужое плечо. — Я дала ей шанс на любовь, только и всего.

Адриан скривился.

— Любовь, подпитываемая выгодой.

— И что?

— Это… отвратительно!

— Это всё равно любовь, — заметила я. — Ты мог и ответить на её чувства взаимностью. К тому же, у неё азиатский менталитет, там всё немного сложнее, чем просто чувства… но тебя же не это бесит, да?

Я посмотрела на Агреста. Ракурс был неудобным, но я всё равно увидела, как на его заостряющемся с возрастом лице заходили желваки.

— Ненавижу, когда мною пытаются управлять. Будь воля отца — он бы на меня поводок нацепил и выгуливал только по часам. И Кагами… даже если и любит, она такая же. А если отцу так нужен этот контракт с Цуруги — пусть сам и женится.

Краем глаза я увидела чёрное марево около пальцев Адриана. Плохо. Несдерживаемые эмоции, бывало, провоцировали выброс сил…

Адриан, видимо, думал об этом же:

— Мне надо успокоиться… Маринетт, песню!

— Я тебе что, караоке? — проворчала я, выпрямляясь.

— Нет. Но ты передо мной провинилась, так что пришла пора отрабатывать.

— Знаешь, я вырастила из милого малыша очень неприятного юношу.

— Врастить обратно уже не получится, — улыбнулся Адриан.

— Ты очень испортился, мой мальчик.

— Я тебе что, сыр? — ответил мне мой Кот нашей тайной поговоркой.

Линия его губ была слабой и изломанной; несмотря на свой псих, Адриан в глубине души очень страдал. Я не могла сказать точно, любил ли Агрест Кагами, однако японка стала для него очень близким человеком… который, по его мнению, его предал — договором с Габриэлем, слегка меркантильным отношением к любви и поиском выгоды даже в чувствах.

Адриан чувствовал себя никчёмным и разбитым. Возможно даже, что он сомневался, будто его можно любить просто так. За то, какой он, а не за то, что у него есть.

— So I never really knew you… God, I really tried to. Blindsided, addicted, — запела я, практически не ведя голосом мелодию. — Thought we could really do this but really, I was foolish… Hindsight, it's obvious.

Адриан допил свою приторную гадость и устало закрыл глаза. Меня Агрест перетянул к себе на колени, из-за чего дыхание сбилось. Пришлось делать коротенький перерыв.

— Продолжай, — попросил Агрест, утыкаясь лицом мне в изгиб шеи.

— Some mistakes get made that's alright, that's okay. You can think that you're in love when you're really just in pain.

Я осторожно погладила парня по волосам. Подростки… когда мой котёнок вдруг начал становиться взрослым котом?

— Some mistakes get made that's alright, that's okay. In the end, it's better for me, that's the moral of the story, babe.

Шея у меня быстро намокла от чужих слёз.

***

Плагг: Пацан, да ладно тебе. Разсырь эту комнату, выпусти эмоции! Тебе станет легче, отвечаю!

Адриан: разносит комнату, видит бардак и начинает впадать в депрессию ибо не любит беспорядок.

Плагг: НУ ЁМАЁ С ОСТАЛЬНЫМИ Ж КОТАМИ РАБОТАЛО.

everything i wanted.

Billie Eilish - everything i wanted.

— Он меня ненавидит.

— С чего ты взял?

Адриан слабо улыбнулся, но в этом выражении не было ни капли веселья и хорошего настроения. Напротив, я видела зарождающееся отчаяние.

— Да так… по разным признакам.

Допытываться я не стала. Только забралась с пола на кровать к Адриану и легла рядом, умостив голову ему на грудь. Агрест меня сразу же обнял. Вцепился так, что клещами не оттащишь.

Его отношения с Габриэлем стали во много раз хуже. Отец срывался, каждым злым словом и упрёком нанося незаживающие раны мягкому сердцу Адриана. Если бы я могла, то отдала бы свою ментальную броню парню; видят боги, он как никто другой заслуживал подобной защиты.

Но я не могла. Реальность не позволяла. Вот и оставалось мне обнимать моего Кота и пытаться поделиться хотя бы теплом своего тела.

Адриан задышал глубоко и тихо; этому его научила я давным-давно. Так можно было не выдавать своих слёз. Лежишь себе, контролируешь дыхание, а они катятся из глаз, без всхлипов и завываний. И прекратить плакать можно в любой момент, стоит только решить, что достаточно.

В своё время я себя так успокаивала от истерик.

Я поднялась на локте и обеспокоенно посмотрела на Адриана. Ну, как и думала: парень лежал с зажмуренными глазами, губы сжаты в одну тонкую полоску, кадык то и дело дёргается, когда Адриан сглатывает. Протянув руку, я стёрла слёзы с его щёк; пальцы неожиданно кольнуло щетиной, светлой и незаметной.

Удивительно. Такой сложный момент, а я думаю о том, что мой Кот вырос.

— Он винит меня в смерти матери, — произнёс Адриан тяжёлым, как надгробная плита, голосом.

Я поджала губы. Эмили, по-хорошему, была жива. Не в сознании, но жива.

У Габриэля под домом был целый храм, посвящённый ей и надежде на её воскрешение. Только была ли теперь от этого порочного святилища польза, когда...

— Это не так.

Адриан открыл глаза и посмотрел на меня. Радужки у него были почти кислотно-зелёными, потому что от слёз выцвели, а склера покраснела. Влажные ресницы слиплись в колышки, на нижних повисли две трогательных капельки. Ну я их и потрогала — стёрла самыми кончиками пальцев.

Он перехватил мою руку и поцеловал оставшиеся на коже слезинки. Губы у Адриана из-за этого стали влажными и наверняка солёными.

— Это так.

Я вздохнула и снова легла ему на грудь. Объятие стало легче, однако я понимала, что из рук Адриана выбраться всё равно не смогу. Это был такой лёгкий, аккуратный плен. Шёлковая лента на запястьях, от которой не избавишься.

Стоило ли мне попытаться переубедить Адриана? Я знаю, он бы меня послушался, дал бы отцу ещё один, — очередной, — шанс. Вот только я считала, что Габриэль эти шансы не заслуживал. Ни единого, по-хорошему.

Поэтому я ничего не смогла сказать. Какой смысл убеждать в том, чему ты сам не веришь?

Адриан, не дождавшись моего утешения, горько рассмеялся. Этот неприятный звук завибрировал в его грудной клетке, и на секунду мне показалось, что на сердце моего Кота набросили шаль паутины.

На глазах у меня у самой выступили слёзы. Я сжала футболку Адриана в кулаке и зажмурилась. Когда я начала петь, то голос у меня дрожал:

— As long as I'm here, no one can hurt you. Don't wanna lie here, but you can learn to…

Голос у меня всё-таки сорвался. Адриан притянул меня ближе, — куда уж ближе, Кот, мы душами срослись, — и погладил по спине.

— If I could change the way that you see yourself… You wouldn't wonder why you're here — я всхлипнула. — They don't deserve you.

— Я люблю тебя, Маринетт.

Я мотнула головой. Нет. Нет. Это не должно было… не так.

С того момента, как мы забрали-таки у Габриэля Камень Чудес Нурру, Агрест-старший словно с цепи сорвался. Под горячую руку попадал то Адриан, то Натали; чаще всего, конечно же, доставалось моему Коту.

Мне казалось, что всё станет лучше, легче, наши бесконечные с Котом страдания закончатся…

По итогу мы всего лишь опустились на следующий круг ада.

If I knew it all then, would I do it again?

Would I do it again?

…вряд ли. Мой Кот в итоге слишком страдает.

Пиррова победа того не стоила.

House Rules.

Christian Kane - House Rules.

FROZEN - Let It Go.

Моменты, когда у меня было откровенно хорошее настроение, я могла пересчитать по пальцам. Хватило бы одной руки. И все эти моменты, так или иначе, были связаны с Адрианом; с хвостатой или гражданской частью — неважно. Главное что с ним. Вездесущий мальчишка.

Однако сегодня, несмотря на скорый визит моего Кота, крайне хорошее настроение родилось отнюдь не из-за него. Оно просто возникло во мне, поднялось из живота и ударило в голову разноцветным мыльным пузырём.

Не знаю, может, дело было в тех таблетках, что выписал мне психотерапевт. Я их в первый раз попробовала, в конце концов. Тикки, конечно, отговаривала… но иногда любопытство сильнее кошки, испытывающей его.

Хотя в нашем случае — сильнее божьей коровки.

Мне было весело и хорошо. Мозг вяло трепыхался, говоря, что это не совсем нормальная реакция на антидепрессанты, и я даже успела пообещать Тикки, что выкину все выписанные мне ранее таблетки. Вот только сейчас во мне растворялась доза счастья, словно шипучая таблетка ЛСД.

Понятия не имею, шипит ли ЛСД. Но мне оно всегда представлялась чем-то вроде упсы, разве что не против гриппа борется.

— So you’re tired and you’re beat and you worked all week and you need a place you can let it go, — начала я.

Ну а что я ещё могу делать? Хорошее настроение — поёшь. Плохое — тоже поёшь. Пой всегда, везде, при любой непонятной ситуации. Возможно, когда-нибудь станешь Белоснежкой.

От последнего «let it go» я запнулась, застряв посреди комнаты. До этого-то танцевала, чтобы сбросить энергию. Но вот это «let»…

— Let it go, let it go, can't hold it back anymore…

Настроение было не то. Хотелось безудержного куража, а не строительства ледяных цитаделей и побега от реальности. Так что я вернулась к тому, с чего начала:

— Welcome to my house!

— Какое пур-риветствие, однако…

Я хохотнула и втянула заглянувшего в окно Нуара в комнату. Таблетки приняла я, но страдать будет мой Кот. МЫ же напа-арники!

— Buckle up tight! Everybody sings and drinks and laughs and gets high!

Увлечь Кота в какой-то дикарский танец, — простые прыжки с прокруткой, при этом держась за руки, — было до одурения просто. Ну так Нуар всегда был за любой кипиш.

— У тебя отличное настроение? — улыбался Кот.

Я кивнула.

— It's a country music! Little soul! It's a Rock-n-Roll rodeo!

Он крутанул меня, словно мы были в старом фильме с Элвисом Пресли и танцевали тот самый Рок-н-Ролл. Затем Кот подхватил меня на руки и подкинул в воздух — я даже испугаться не успела, слишком привыкнув Нуару доверять в любых ситуациях.

Танец у нас был какой-то неправильный, как моё настроение от таблеток. Шаманский. Мы больше дурачились и дёргались, чем реально пытались выполнять какие-то пафосные движения, хотя поначалу Нуар ещё пытался облагородить наш балаган.

Ну и хорошо, что у него не вышло.

Дыхание у меня сбилось, щёки горели, лоб взмок. Кот выглядел как обычно, да и не мудрено: синхронизация знатно повышала физические показатели. Читер!

Ко мне в комнату, кстати, Сабина заглядывала. Посмотрела на наше безобразие — и тихонько ушла, так ничего и не сказав.

— And no matter what your story! A good time is mandatory!

— С тобой? Без проблем.

Я широко улыбнулась и сделала шаг вперёд. Нога меня подвела: лодыжка подвернулась, и я начала заваливаться, как канонная Маринетт при виде Адриана.

Кот оказался рядом, обняв меня за талию и не давая рухнуть к своим ногам. Я прищурилась. Отличный момент для…

— Well rule number seven says don't touch the women! — я отпихнула руки Нуара от себя и предвкушающе улыбнулась. — But they can grab whatever they want to... Эхехе...

Нуар взвизгнул, когда я жмакнула его бока.

О, да, котёнок. Я прекрасно знаю, насколько ты боишься щекотки!

Хорошие таблетки, всё-таки. И чего Тикки не понравилось?

Underneath your clothes.

Shakira - Underneath your clothes.

— Я установил себе звукоизоляцию в комнате.

— Можно орать, сколько душе заблагорассудится?

— Можно вообще что угодно делать, главное корабль сильно не раскачивать — мать в последнее время подташнивает.

Я мельком посмотрела на Луку и тут же вернулась к нотным листам. Куффен столько времени потратил, чтобы я начала понимать нотную письменность, — спасибо ему за это, конечно, — так что помощи в переводе не требовалось. Аккомпанемент, написанный под гитару, легко переделывался под мою гавайскую малышку. Нота за нотой, нота за нотой…

Лука сидел на кровати, скрестив ноги по-турецки и обнимая одну из своих гитар. Настраивал и проверял, всё ли он нормально склеил. Всё же, несмотря на то, что инструменты парень делает уже больше года, уверенности в нём пока не было.

Ну да это наживное. Со временем появится.

— Анарке надоело, что ты распеваешься? — продолжила я диалог, делая новые пометки в нотном листе.

— Скорее ей надоело, что мы с тобой, цитата, «где-то шарохаемся, когда есть дом», — Лука усмехнулся и посмотрел на меня из-за голубой чёлки. — «Нечего деньги тратить, если у тебя есть отличная кровать!»

Я рассмеялась. Анарка порой была восхитительна в своей наглости и беспардонности. У меня даже злиться на эту женщину не выходило, несмотря на все преступления против моего личного пространства.

Лука довольно смотрел на моё веселье, отложив гитару. В последнее время я ходила хмурая, так что ничего удивительного, что Куффен наслаждался хорошим настроением своей девушки. Но, говоря откровенно, причин радоваться у меня было мало: Бражник наседал, у Адриана начался дрянной подростковый период нигилизма с явным душком агрессивного анархизма, — мне оставалось только сглаживать совсем уж острые грани его психозов, — Андрэ пытался навязать свою власть супергероям, Фу что-то мутил… нервы у меня сдавали. Тут уж не до улыбок.

Я отложила листы, исписанные нотами, и откинулась спиной на бок кровати Луки. Куффен запустил руки в мои волосы, стащил резинку и стал перебирать пряди — приятно. И очень по-домашнему.

С Лукой было хорошо. Он ловил моё настроение, будто камертон, а затем действовал, как профессиональный музыкант: настраивал поломанный инструмент, добиваясь идеального звучания. Идеального настроения. Благодаря морскому мальчику я больше не чувствовала себя одинокой во время приступов Адриана и своей депрессии; он даже Тикки понравился, как и наоборот. Иногда мне казалось, что квами и Лука понимают друг друга на каком-то глубинном уровне, что был выше слов и всего вербального.

Как лемурийцы. Те ведь тоже больше ментально общались.

Наши отношения не развивались, завязнув в мягкой перине неполной близости. Вроде бы, мы друг другу рассказывали всё, — почти всё, некоторые секреты всё же остались невысказанными, — а больше не сплавлялись. Не происходило карамельной магии, когда ты со своим партнёром слипаешься, словно две конфетки.

Это были на удивление хорошие, правильные отношения. Взрослые. Гармоничные. Совсем не похожие на то, что устраивал мне Адриан — даже если мы говорим лишь о дружеском взаимодействии.

Ну, Агрест хотя бы понимал, что творит дичь. И регулярно извинялся. Да и грань в своих неврозах никогда не переходил.

— Устала? — тихо спросил Лука.

Я кивнула и открыла глаза. Куффен подобрался ближе, склонился надо мной, коснулся губами лба. Невинный и очень чувственный поцелуй.

Ничего романтического. В наших отношениях вообще было мало романтики; ровная морская гладь характера Луки, скрывающая бурю его настроений, не рассказывала, когда в ней родится цунами. Мне было сложно читать Куффена, понимать его, реагировать. Постоянный штиль начинал угнетать.

Значит, нужно создать лишние волны — только и всего.

Я мазнула губами по щеке Луки и встала, едва не столкнувшись с парнем лбами. Куффен, поняв, что я что-то задумала, аккуратно отложил инструменты. Я же прошла к выключателю на стене и вырубила свет.

Комната погрузилась в полумрак. Тени слились в одно полотно, голубоватый лунный свет разрезал темноту, не давая нам с Лукой потеряться в этом мире.

Повернувшись к парню лицом, я завела руки за спину и упёрлась ладонями в стену. Мне хотелось вызвать шторм, разрезать водяную гладь волнами, устроить землетрясение и тайфун. Чем больше эмоций — тем лучше.

Способ я знала. Древний, как сам мир; как акт творения; как желание. Наверняка где-то был квами, отвечающий за эту идею.

— You're a song written by the hands of God, — пропела я негромко, думая о том, что Лука тоже называл меня песней.

— Don't get me wrong, — продолжала я, медленно приближаясь к Куффену. — This might sound to you a bit odd…

Лука меня слушал, причём очень внимательно. От лунного света его глаза блестели, почти как у кошки. Как у Кота.

Я поморщилась и отбросила лишнюю мысль. Какой к чертям Кот, у меня здесь целое море в ладонях.

— But you're the place where all my thoughts go hiding.

Он улыбнулся, когда я поставила колено на кровать между его ног и положила руки на плечи. Молча вслушиваясь в слова очередной незнакомой песни, Лука позволил мне его раздеть. Рубашка, футболка. Чокер — снять обязательно, Лука любил его, будет плохо, если порвётся или растянется.

— Underneath your clothes there's an endless story.

Он был худым, — наверное, даже слишком, — и жилистым. На плечах — россыпь мелких веснушек, которые я увидела только благодаря усиленному волшебством зрению. На ключицах — два ворона, стремящихся клювами к солнечному сплетению морского мальчика. Чернильные пятна татуировок выделялись на светлой коже, как две кляксы.

Я поцеловала одного из воронов, услышав прерывистый вздох.

— There's the man I chose, — я осторожно отстранила руки Луки, когда он попытался помешать мне разобраться с ремнём. — There's my territory.

Понимание, что у него я буду первой, оказалось волнительным. Однако, подняв глаза, я столкнулась с бесконечной водяной гладью в его радужках — ровной и спокойной, словно мои слова не подняли даже слабенького ветерка.

Чувства были глубоко под этой толщиной. Как их вывести на поверхность?

Целовался Лука умопомрачительно. До головокружения сладко и мягко. И держал меня практически невесомо.

Я знала, что он меня удержит.

— I love you more than all that's on the planet, — говорила я, смотря прямо в его глаза; наконец потемневшие, показавшие то, что я так хотела увидеть. — Movin' talkin' walkin' breathin'… Его пальцы жёстко впились в мои бёдра. Лука изломанно улыбнулся и прижался ко мне так близко, что у меня буквально выбило дух.

— You know it's true. Oh baby it's so funny you almost don't believe it…

— Ты звучишь так фальшиво, — горько пробормотал Лука мне в губы.

Я задохнулась, затопленная штормом.

В песне не было ни единой фальшивой ноты.

G-E-N-E-T-I-C-S

Hank Green - The Universe is weird Billie Eilish - Idontwannabeyouanymore Ava Max - Kings & Queens Megan Trainor - GENETICS

— Это невозможно! — категорично сказал Лука.

— В мире нет ничего невозможно, — захихикала со стороны кровати Маринетт.

— Тихо, морская девочка, сейчас мужчины спорят!

Маринетт сразу же запела — двух секунд не прошло. Адриан бы на её месте думал дольше.

— If all of the kings had their queens on the throne — we would pop champagne and raise a toast.

— Вот об этом я и говорю, — самодовольно заметил Адриан.

Спор возник на пустом месте: Агрест утверждал, что Маринетт может спеть про что угодно; если песни в голове у девушки не было, то она неплохо рифмовала, пусть и довольно однобоко. Не будет песни — будет стих!

Лука в это не верил. Упёрся в то, что это практически невозможно, и даже слушать ничего не хотел. Маринетт, когда услышала мнение Куффена, странно на него посмотрела и спросила, не пытался ли он когда-нибудь играть мелодию души другого человека.

Лука не понял. Адриан тоже. Маринетт расстроилась, но так и не сказала, почему. Казалось, что что-то в её хорошенькой головке не сходится, но делиться своей проблемой девушка, как и всегда, не стала.

Парни спорили уже добрых двадцать минут; никто не хотел отступать. Адриан был уверен в способностях Маринетт, Лука упирал на то, что никогда с подобным не сталкивался. Сама Маринетт, лениво развалившись на кровати Куффена, — попой к стене, ноги перпендикулярно полу, — наигрывала что-то не особо гармоничное на укулеле, щипая струны. Снова, снова, снова… пыталась какую-то мелодию переиначить, что ли?

Короче, отдалилась от спорщиков максимально далеко. Размеры комнаты не позволяли абстрагироваться физически, так что она выключилась умственно.

— Маринетт! — наконец решил обратиться к предмету спора Адриан. — Ну скажи ты ему уже!

— Говорю, — зевнула Дюпэн-Чэн. — А что говорить-то?

Лука захихикал, но пакостно: «Вот видишь!» Адриан, предчувствуя скорое поражение, — совсем неправильное, потому что в Маринетт он был уверен даже больше, чем в себе! — взмахнул руками, словно хотел взлететь.

Хорошо, что у него не получилось. Куда бы он вылетел — в иллюминатор? Так вечер на дворе, прохладненько. Да и Сена рядом, они же на корабле.

— Скажи, что ты можешь спеть на любую тему!

— Наверное могу, — всё так же лениво отозвалась девушка. — Дальше что?

— Да не может быть этого, — фыркнул Лука, перекрещивая руки на груди. — Просто невозможно знать столько песен сразу.

— Играть мелодию чужих душ тоже невозможно, — непонятно сказала Маринетт, перекидывая ноги набок и садясь. — Ладно, вы уже добрых полчаса бубните ни о чём. Мне кажется, проверить проще.

— Да от такого количества песен у тебя голова лопнет! — продолжал настаивать Лука.

— Вся важная информация хранится в хвостиках, а их у меня целых два. Говори тему, еретик.

— Ха. Только учитывай, что никаких песен про любовь не будет.

— Да-да… давай уже.

Лука прищурился и потёр подбородок. Адриан видел, что парень хочет что-то посложнее придумать, но молчал. В конце концов, он реально был уверен в Маринетт и в её встроенном самой природой песеннике. Даже если он в хвостиках.

— Давайте ограничимся тремя темами, — предложил Адриан. — У меня не так много времени, ещё до дома ехать.

— Окей, солнышко. Наука, — наконец решил Лука, — в честь нашего мальчика-одуванчика, который слишком любит физику.

— Это вообще легко. 'Cause the Universe is weird: I'm kinda freaking out what the heck is this all about? Infinite unbounded sets and hadronizing gluon jets and...

— Это разве про науку? — поморщился Лука.

— We'll never understand half of what we have at hand… at least that's what I fear. 'Cause the universe is weird.

Маринетт посмотрела на Луку; Куффен нахмурился, пытаясь понять перевод того, что она спела.

— Что, добавить тебе терминов? Там ещё есть куплеты, они про физические частицы, но больше рэп напоминают.

— Не-не-не, обойдёмся без рэпа. Следующая тема… блин, не знаю. Депрессия.

— If teardrops could be bottled — there'd be swimming pools filled by my models, told «that tight dress is what makes you a whore».

Вторая песня совсем отличалась по настроению от первой. Адриан неуютно поёжился. Наверное, в этом и была магия музыки: передавать настроение не только через смысл, но и через интонации, гармонию, протяжённость звуков.

— If I love you was a promise, would you break it if you're honest? Tell the mirror what you know she's heard before: I don't wanna be you… anymore.

— Про депрессию ни слова, — сказал Лука.

Маринетт пожала плечами, продолжая щипать струны укулеле. Когда девушка пела, то эти рваные звуки как-то встраивались в её голос, становясь резким, но правильно звучащим аккомпанементом.

Они помолчали, каждый думая о своём. Адриан размышлял о том, что не обязательно говорить о чём-то напрямую: Лука прав, и в коротком кусочке песни не было ни слова про, собственно, депрессию. Но всё равно всё сразу стало понятно. Даже сюжет какой-никакой обрисовался.

Как только туда модели встроились — вот вопрос.

— Булки.

— Что, прости?

— Булки, — повторил Лука. — Хочу песню о булочках.

Адриан улыбнулся. Ну, Маринетт же дочка пекаря, это вообще не должно было стать проблемой. Он и сам слышал, как Томас напевает разные небольшие частушки о своей работе…

Потом Лука поднял руку и ткнул пальцем в сторону Адриана. Агрест замер.

— Про его булочки, Марин.

Дюпэн-Чэн захохотала. Адриан ощутил, как у него адски пылают уши.

— Может, не надо…

— Beauty queen since his fourteen!

— Да почему королева-то?!

— At least to him, he was born with it, — Маринетт отмахнулась от возмущения Адриана, как от мухи. — All his jeans is good to him but I believe he was born with it.

— Пока ещё ни слова про булочки, — подначивал Лука.

Маринетт встала с кровати, словно готовая читать стишок учителю маленькая девочка. Торжественно приложила кулак к груди и продолжила, обращаясь напрямую к Адриану:

— How you get that bod? Is it from God? Did you work real hard?

Адриан чувствовал, что ещё немного — и он просто взрвётся от смущения.

Маринетт важно подняла палец и резюмировала по буквами:

— G-E-N-E-T-I-C-S!

А затем снова без предупреждения обратилась к Адриану:

— How you get that bass? Is it all fake? Made in LA?

— Нет! — возмутился поклёпу на свои «булочки» Адриан. — Приседания! Я их не накачивал, и вообще!..

— G-E-N-E-T-I-C-S! — резюмировала довольная Маринетт. — Вы воообще видели, какая у его отца, — Адриан, закрой ушки, — задница? Да Джей Ло удавилась бы от зависти!

— Джей Ло? — не понял Лука.

— Девушка, у которой попа застрахована на много-много миллионов. Но у Габриэ-эля…

Адриан застонал и, стащив подушку с кровати Луки, накрыл голову.

Вот про задницу отца он точно ничего слышать не хотел!

Алтарь для жертвоприношений.

— Маринетт, посылка пришла!

Я зевнула, лениво почёсываясь. Какая ещё посылка, шесть утра субботы. То, что я не сплю — исключительная удача. Я не рано встала, я всё ещё не ложилась.

— Сейчас спущу-у-усь, — под конец сорвалась я в зевок.

Тикки тоже устала и теперь спала в своём скворечнике. Божьекоровочнике. Храмике, то есть.

У меня не вышло собрать что-то крутое, но даже маленькому домику квами была рада. Учитывая, что родители теперь знали, благодаря кому у Ледибаг есть её окрас и суперсилы, малышка могла больше не прятаться дома. Всё ещё оставалась опасность, что квами увидят из окна, но это решилось просто: Томас обклеил стёкла какой-то плёнкой, и теперь снаружи те стали зеркальными. Никаких подглядываний, никакого палева. Хоть в трусах ходи, не занавешивая окна.

— Маринетт! — рявкнула Сабина снизу.

— Да иду я, иду!

Тикки заворчала в своём домике и высунула голову из окошка. Выглядело это смешно, как в мультиках: оконце было меньше, чем голова квами, но Тикки сама была наощупь как сквиш, так что буквально выдавливала свою черепушку, — стоп, у неё же не нет черепа, выходит? — через проём. Не хватало мультяшного «чпок!» для полноты картины.

— Не кричи, — сказала Тикки, прежде чем обратно втянуть свою большую голову.

— Ага, прости.

Мы всю ночь бегали с Нуаром, — наверняка тот сейчас тоже без ног валяется у себя, — помогая полиции. Вчера какой-то придурок позвонил в участок с новостью о том, что в городе есть несколько заминированных зданий; естественно, телефонный террорист не сказал, в каких. На свою беду, звонок принял Роджер; мужик забеспокоился о Сабрине и не пустил её гулять с Хлоей; Буржуа, выпытав у своей рыженькой подружки причину отсутствия во время шоппинга, позвонила мне на коммуникатор. Паззл сложился, герои сотрудничают с полицией и поднимают собственный авторитет среди гражданского населения.

Бомбы мы, кстати, так и не нашли. Ни одной. Оно и к лучшему, как я считаю; вместо взрывчатки мы с Котом обнаружили наркопритон, лёжку контрабандистов с контрафактными сумочками от Габриэля и подпольные петушиные бои. Роджеру светила премия в этом месяце, я чувствовала мрачное удовлетворение зоозащитника, когда видела уродов, что заставляли птиц сражаться ради денег и азарта, в наручниках. Нашли тут Колизей, тоже мне.

Спрыгнув в квартиру, я посеменила ко входной двери — посылки мы оставляли там. Когда же я увидела заветную коробочку, то весь сон словно смыло.

Восторженно запищав, я схватила коробку и пару раз подпрыгнула от счастья. Я так давно ждала эту ферму! Я так давно её ждала! А-а-а!

— Чего кричишь, пельмешка? — высунулся из кухни Томас.

Потом он увидел в моих руках коробку и не сдержал смешка. Юморок у мужчины был под стать моему, зато чувства самосохранения точно оказалось побольше. По крайней мере, мне он дал с собой корзинку с печеньем.

— Задабривать будешь, — авторитетно сказал папаня. — Поверь моему опыту, я знаю женщин.

— У квами нет пола.

— Да-да, дуй уже наверх, пока Сабина не отобрала посылку.

Ну, маман могла, да. Так что я действительно побежала обратно в комнату.

Забравшись в комнату, я, не отходя от люка, вскрыла упаковку. И снова восторженно запищала.

— Что? Акума? — встрепенулась Тикки, уже успевшая задремать.

— Лучше!

Квами выбралась из своего не-скворечника, но ко мне подлететь не успела — я подошла быстрее. Домик у Тикки выглядел как стилизация под стандартный американский коттедж в два этажа; вместо входной двери — проём, достаточный для синицы или воробья. Перед этой дырочкой был небольшой подносик, вроде как для семечек.

Настоящий алтарь для жертвоприношений! Да я купила этот домишко именно из-за него!

Я взяла пинцет, — шёл в комплекте с фермой, — и вытащила из коробочки чёрный комочек — тлю.

— Скажи а-а-а, — протяула я, широко улыбаясь.

Тикки смотрела на меня, как на умалишённую.

— Да ни за что.

— Да ладно тебе, ты же божья коровка!

— Я идея удачи, а не насекомое! — возмутилась Тикки.

— Это должно быть вкусно!

— Вкусно, мда? Только после тебя, Маринетт.

Я моргнула. Затем, пожав плечами, быстро закинула чёрный комочек в рот и проглотила. В самом деле, брезгливость была мне неведома; если так подумать, то при покупке кочана салата айсберг ты также приобретаешь с десяток мелких насекомых. К тому же, в новой жизни во мне было пятьдесят процентов китайской крови и незнамо сколько генов божьей коровки. Ну как бы обязывает.

Тикки скривилась от отвращения и передёрнулась. Я подцепила пинцетом ещё чернёнького и протянула квами.

— А-а-ам. Давай-давай, чистый белок!

— Тебе, видимо, понравилось, — быстро сказала Тикки, отступая в свой домик, — так что приятного аппетита, Маринетт. Я пас!

Были бы дверцы у скворечника, они бы с грохотом захлопнулись.

Я расхохоталась и убрала тлю. Вместо неё положила на алтарик для жертвоприношений печенье от Томаса.

— Богиня удачи, прими этот скромный дар и не наказывай своего глупого почитателя!

Из божьекоровочника в ответ раздалось смущённое хихиканье.

***

День. Маринетт спит.

Тикки по-пластунски подбирается к жучиной ферме с тлёй.

Долго смотрит.

Зажмуривается и пробует.

Маринетт вечером: где тля?

Тикки, пряча надутое пузико в своём маленьком храме: понятия не имею.

Подарочек.

Адриан, конечно, многое мог бы ей простить, но не пробуждение посреди ночи. Ночной сон для Агреста был чем-то священным.

Ну а как иначе-то, да при загруженном расписании? Весь день бегаешь по городу, как собака, — даром, что на самом деле кот, — с языком на плече, — это так Маринетт говорит, не Адриан; Адриан парень приличный, — потом сидишь за уроками, пока глаза не начинают слипаться, после чего обязательно играешь на фортепиано, чтобы не потерять подвижность суставов… если какая акума выскочит, то её поимка тоже впихивается куда-то между походом в туалет и желанием мучительной смерти.

Не совсем понятно, правда, для кого: для самого Адриана, для бесконечных репетиторов или для Габриэля, который, кажется, хотел собственного сына уморить подобной занятостью.

Ночь была временем свободы. Сна. Счастья.

И именно ночью его душе вдруг приспичило прискакать, вломиться, — тихо, но не для усиленного слуха Адриана, — в комнату и запнуться о рюкзак, брошенный у окна.

Агрест подскочил в кровати и сразу же включил свет. На полу возле подоконника сидела Ледибаг и тёрла голову.

— Сильно ушиблась? — хмуро спросил Адриан, отбрасывая одеяло и вставая с кровати.

Плагг потянулся на подушке, как настоящий кот, и лениво приоткрыл один глаз. Зевнул, показав маленькие клычки, после чего лениво взлетел, пробежавшись перед этим по кровати. Разогнаться пытался, что ли?

— Да так… ай-ай-ай, — Маринетт замахала руками, отпихивая ладони Адриана, когда тот попытался прощупать её голову. — Да! Сильно, не лапай грязными лапищами!

— Они чистые.

— И волосатенькие, — захихикала Ледибаг.

Адриан скрипнул зубами, чтобы не улыбнуться в ответ на такой толстенный намёк на прошлые обстоятельства. Ну кто ж виноват, что Маринетт прибежала без приглашения и застала парня за…

Ну за чем там вообще можно застать парня в семнадцать. Все и так всё поняли.

Хотя про ладошки забавно было, да. Но поощрять шуточки Маринетт? Нет, Адриан ещё не сошёл с ума.

Хотя хотелось.

Чёрт.

Он сел рядом с напарницей на корточки, чтобы оказаться на одном уровне. Было как-то неловко стоять рядом с девушкой, которая тебе нравится, когда твой пах напротив её лица.

— Зачётные трусы, — заметила Ледибаг.

Адриан закатил глаза. Боксеры красно-крапчатой расцветки были тем, что он пытался спрятать от напарницы долгое время. Он такое бельё лет с шестнадцати носил.

Ну, когда-нибудь она в любом случае узнала бы о предпочтениях Агреста. У него на Маринетт, в конце концов, были определённые планы, включающие дальнейшую совместную жизнь.

— Ты пришла, чтобы сделать комплимент моему белью? — ровно спросил Адриан, думая о снеговиках и моркови, чтобы не краснеть под взглядом Маринетт.

— А? Ага. Подумала, что ты офигенно накачал ноги. В джинсах и не видно, — добавила она совсем тихо. — Так. Ладно. Я по делу вообще-то.

— Которое не может подождать до утра?

— Такое вообще ждать не должно.

— Ладно. Окей. Что у тебя за дело?

— А кто сказал, что я к тебе? — округлила глаза Маринетт.

Чего?

Адриан моргнул раз. Второй. Встал, поднял напарницу на ноги одним, — нежным, — движением и наконец обратил внимание на пакет, который был у Ледибаг в руках.

— Что там?

Маринетт отстранила парня и выставила вперёд ладошку. Плагг, до того парящий рядом с плечом своего носителя, незамедлительно уселся девушке на руку.

— Привет, мой маленький проглотик, — заворковала Маринетт с котёнком. — Опять обижал своего котёнка? Чего он такой недовольный?

Плаг пакостливо захихикал, умудряясь совмещать этот звук с мурчанием.

— Ничего я его не трогал. Вообще-то, в его недовольстве виновата исключительно ты.

— Ты что, серьёзно пришла к Плаггу, а не ко мне? — обиженно спросил Адриан.

Маринетт улыбнулась и подмигнула Агресту. Чертовка. Знала же, что он практически не может на неё злиться!

— Прости, что разбудила, но ты меня знаешь: иногда идеи не дают мне спать.

Ладно, это была правда. Дюпэн-Чэн относилась к тому типу людей, что загораются чем-то, а после ворочаются с боку на бок, будучи не в силах справиться с собственным сознанием. Непонятно только, зачем Маринетт ждала до…

— Сколько сейчас?! — застонал Адриан, посмотрев на часы. — Ледибаг, три ночи!

— Волчий час, — таинственно ответила Маринетт.

— Это что значит?

— Время, когда всякая нечисть выходит на улицы и обретает максимальную силу.

Адриан всплеснул руками, не зная, как ему ещё реагировать. Потом психанул и, фыркнув по-лошадиному, вернулся в кровать. Свет оставил: у Ледибаг не было ночного зрения, растянется ещё где-нибудь у него в комнате, заплутав в темноте.

Какое-то время Маринетт шепталась с Плаггом. Адриан пытался не прислушиваться к чужому диалогу. И хихиканью. И шуршанию пакета. И восторгу квами. И…

Минут через пять Ледибаг ушла в ванную комнату. После розовой вспышки вышла уже Маринетт, которая быстро забралась к Адриану под одеяло. Одета Дюпэн-Чэн была под стать случаю, в розовую пижаму. Адриан успел заценить и худые ножки с круглыми коленками, и ключицы, и даже то, что Маринетт без лифчика.

Она их вообще не носила. Это он тоже очень-очень ценил в своей «подруге».

Маринетт перегнулась через Адриана, практически ложась на его бок всем телом, и выключила свет. В тишине волчьего часа единственным звуком оставалось мурлыканье Плагга.

— Ты что ему дала? — ворчливо поинтересовался Адриан.

Маринетт прижалась к его спине и блаженно выдохнула. Агрест хмыкнул: девушка была холодной, как ледышка. Погреться пришла, ага.

— А что может сделать счастливым Плагга?

— Тонна камамбера?

Думай про снеговиков и морковку, Адриан. Не думай про свою морковку. И про Маринетт, что прижимается сзади, тоже не думай.

Дюпэн-Чэн зевнула и завозилась, устраиваясь поудобнее. Адриан радовался, что лежит к девушке в пижаме спиной, и проклинал всю морковку мира. Свою особенно.

— Так что ты дала?..

— Подстилочку, Адриан.

Агресту показалось, что он ослышался. Он даже обернулся, чтобы посмотреть на то, насколько довольной выглядит Маринетт из-за своего ночного визита.

— Чего? Я ослышался, видимо. Повтори.

— Я купила Плаггу подстилочку, — захихикала Маринетт. — Не волнуйся, папа твой не заметит, она выглядит как декоративная подушка. Ты хоть представляешь, как сложно было найти открытый зоомагазин в три часа ночи? И найти такую подстилочку, которая не будет привлекать внимание?!

— Напомни мне, почему это не могло подождать до утра?

Хихиканье стало громче.

Адриан нажал на вздёрнутый нос, как на кнопку, чтобы остановить его.

— Подвиги должны оставаться в тени или свершаться в темноте, — ответила Маринетт, отмахиваясь от чужой руки. — Да и к тому же… Как бы я тогда заценила твоё бельишко, Адриан?

Агрест вздохнул.

Если так подумать, то Маринетт было бы достаточно просто попросить.

— Спокойной ночи.

— Спокойной, — зевнула девушка. — Увидим камамбер во сне.

— Да не приведи вся магия мира.

Viva la Vida

Coldplay - Viva la Vida

Море вдалеке шумело. Шепталось, рассказывая старые сказки и истории о девушках, чьи слёзы наполнили его солью. Говорило о моряках, в последний раз вдохнувших его воды и наполнивших ими свои лёгкие.

Жуткая смерть. Агонизирующее сознание, тело, не понимающее, что происходит. Вода, что впитывается в лёгочные альвеолы и попадает в кровь.

Медленное угасание, когда над головой — бушующий шторм.

Греция изобиловала горами; те, казалось, были ровесниками самого мира. Старые исполины стремились к земле, как уставшие старики, и уже не мечтали о высоте, неподвластной птицам. Забраться на вершину — дело нескольких прыжков.

Здесь было на удивление громко. Ветер трепал мне хвосты и пытался сорвать йо-йо с пояса. Вздыхало море. Вдалеке бормотал город. Недалеко свила гнездо какая-то хищная птица; грозно пуша крылья, она почти по-кошачьему шипела на меня, прикрывая перьями яйца. Поняв, что будущие покорители небес меня не волнуют, птица слегка успокоилась, но всё равно продолжала настороженно поглядывать в мою сторону.

Я смотрела в сторону моря. Затем, встряхнувшись, скинула синхронизацию и сразу же поспешила поймать Тикки. Возможно, я слишком беспокоюсь о своей маленькой напарнице, но тут такие ветра, что квами просто унесёт в прекрасное далёко. Ищи её потом.

Рядом с Тикки в белоснежном сиянии появился Каалки. Его я тоже поймала.

— Греция! — восторженно завопил лошадёнок, начиная скакать вокруг меня. — Правда?! Греция!

— Мы здесь ненадолго, — предупредила я. — Не отходи далеко.

Каалки всхрапнул, прежде чем умчаться на полянку чуть ниже. Там распустились настолько замечательные цветы, что мне немедленно захотелось собрать букет и отнести его Сабине.

Потерять Каалки я не боялась, потому что Ван поставил на всех доступных квами метки, завязанные на меня и моего Кота. К сожалению, Тикки и Плагг оказались слишком особенными, чтобы мы могли обвязать ещё и их. На Плагге любое колдунство просто разъедалось; Тикки же, в свою очередь, разрывала чужую магию, излишне напитывая её собственной энергией.

— Греция, да?.. спасибо, Маринетт.

Я улыбнулась и погладила квами у себя на ладони. Буквально на днях Тикки рассказывала мне о своих прошлых владельцах. Особенно она сокрушалась по Апполинарии: маленькой девочке из далёкого древнего царства, которая не пережила мора в Афинах.

Апполинария уже была больна, когда Тикки попала к ней. Квами не знала, чем именно; я предполагала инфекцию, потому что силы Тикки приумножали размножение любой дряни, попавшей в организм, будь то вирус или бактерия. Про рак и говорить нечего, тут само собой.

Мне повезло, что при знакомстве с Тикки моей самой большой проблемой был недостаток веса, который в итоге оказалось не так уж сложно поправить. В остальном тело Маринетт было показательно здоровым, что квами и зафиксировала при первой синхронизации.

Несмотря на то, что с Апполинарией Тикки провела очень мало времени, к девочке она привязалась. Отзывалась о своей носительнице квами с большой теплотой, которая не досталась ни «разрекламированной» Жанне, ни уже известной мне Нейтхотеп. А ведь те с Тикки провели намного больше времени, чем белокурая гречанка с широкой улыбкой и кривыми зубами.

Апполинария не питала надежд насчёт своей жизни. Знала, что умирает. И просила Тикки, чтобы та попрощалась с ней после смерти. У квами это не вышло: мародёры сорвали серьги с ушек Апполинарии буквально за несколько часов до смерти.

Девочка искренне считала, что станет русалкой или иным морским духом. Почему? Кто её на это надоумил? Появилась ли эта мысль из-за того, что Апполинарию подкармливали в храме Посейдона, или дело в чём-то другом?

Тикки смотрела на море и что-то беззвучно говорила. На глазах у квами были слёзы. Каалки неподалёку щипал траву, но в нашу сторону старался не поворачиваться — то ли стеснялся, то ли не хотел прерывать чужой интимный момент.

— Квами сложно расставаться с носителями? — тихо спросила я.

Тикки молчала. Мне даже показалось, что слова мои, подхваченные ветром, унеслись далеко за горизонт, так и не прервав размышления квами. Однако потом она всё-таки ответила:

— По-разному. Многое зависит от того, как мы относимся к носителям. И от того, как они относятся к нам. Мне больше везло, всё же идея создания обязывает… а вот Плаггу — нет, так что он быстро ожесточился. Большинство его хозяев пытались использовать силу Разрушения во зло.

— И в итоге сгорали сами, — хмыкнула я.

— Да. Но до этого успевали поцарапать душу Плагга. Мне жаль его, столько неприятных моментов… Он очень сильный. И, если принял своего носителя, то будет с ним до конца. Как-то умники из Ордена Хранителей его хотели забрать от выбранного котёнка, — Тикки насмешливо хмыкнула. — Это было одно из первых падений Ордена. Плагг долго сокрушался, что туда набирают дурачков с промытыми мозгами. Ещё и мальчика своего успокаивал… ему лет пять было, не помню точно. Хороший котёнок, что прожил долгую и счастливую жизнь.

Учитывая характер Плагга, про Орден квами мог выразиться и более грубо.

— А ты?

— Мне везло, — повторила Тикки. — В основном. Иногда тоже попадались… «умники». Но я никогда не была в плохих руках слишком долго. Так что, как правило, со своими носителями я устанавливала хорошие отношения. Или нейтральные. К сожалению, часто меня не воспринимали как разумное существо. Только как концентрацию магии.

Я нахмурилась. Это мне не нравилось: из рассказов Тикки я знала, что таких случаев было больше, чем квами пыталась показать. Та же Нейтхотеп, великая Коксинелл объединённого Египта, триста лет была рядом с квами, но так и не установила с ней близких отношений. Тикки вспоминала этот период со смехом и благодарностью: несмотря на жестокое сердце Нейтхотеп, народ Египта любил свою маленькую Богиню Удачи, и относился к ней соответственно.

Вот сколько про это думаю — не могу понять. Ты же становишься одним целым с Тикки, когда синхронизируешься. Как можно не любить существо, которое буквально становится частью тебя?

— Будешь меня помнить? — спросила я.

Тикки погладила мою ладонь.

— Я помню каждого. А ты — ты от меня не откажешься?

Как можно отказаться от друга, который всегда рядом с тобой? Который никогда тебя не предаст? Как можно отказаться от магии, в конце концов?

Вопрос был рождён не из пустого любопытства: вот уже два месяца на меня наседал Орден Хранителей с требованиями вернуть Талисманы. Сначала-то я ещё сомневалась… но теперь, — прямо теперь! — смотря на то, с каким счастьем Каалки носится по цветочному полю, чувствуя тепло и вес Тикки в своих ладонях, думая о квами, которые спят в собственной комнате на подстилках, а не кукуют в волшебном подпространстве шкатулки, я хотела только одного. Послать всех этих Орденцев нахрен.

На крайний случай, у меня есть Халк. То есть, Плагг. Которого Орден явно побаивается: несмотря на мою осаду, к Адриану с заманчивым предложением не подошёл ни один из Хранителей.

— I hear Jerusalem bells are ringing, Roman Cavalry choirs are singing…

Тикки хихикнула. Ну да, меня тоже забавила моя привычка вспоминать подходящие песни, чуть что.

— Be my mirror my sword and shield, — я пощекотала пузико квами и улыбнулась. — My missionaries in a foreign field.

— Вы там намиловались? — подлетел к нам Каалки.

Он устроился у меня на ладошке рядом с Тикки и тоже получил свою порцию ласки. Вся грива и шкурка у квами были в цветочной пыльце, которую моя подруга стёрла лапкой. Чуть подумав, Тикки лизнула желтоватую пыль.

Я старалась дать каждому из волшебной мелкотни что-то… не знаю. Ощущение дома?

Поцеловав квами в большие головы, я улыбнулась.

— Я не откажусь от вас, даже если миру придёт конец, — пообещала я, смотря в глаза столь древним силам, что и подумать было страшно. — Только если вы сами решите уйти… и разбить мне этим сердце.

Каалки прищурился, после чего кивнул. Тикки прижала лапки, перемазанные в пыльце, к своему красному тельцу.

Я закатила глаза. В последний раз посмотрела на море, глубоко вдохнула его шёпот, пытаясь удержать ощущение близости с большой водой.

— Ладно, давайте возвращаться.

Какими бы древними эти силы ни были, а отмывать их от греческой пыльцы придётся вручную, в тазике. С шампунькой для котиков, склонных к аллергии. Обязательно без запаха!

Сказать кому — не поверят же.

Love On Top.

Beyonce - Love On Top.

осторожно, спойлер окончательного пейринга

Адриан был уверен в себе: в своей привлекательности, в своём банковском счету и пассивном заработке, в своей нужности миру.

А вот в своей нужности невесте — нет.

Не то чтобы она давала повод, если так подумать, просто Адриан до сих пор боролся с мыслью о том, что любить его не за что. Детские травмы, всё такое. Маринетт же была потрясающей: тактильной, смеющейся от не самых умных шуток, с сияющими глазами и объятиями, крепкими, как и в первую встречу. До хруста в позвоночнике.

Но было ещё в Маринетт кое-что, что не очень нравилось Адриану, и что пока-ещё-Дюпэн-Чэн менять не собиралась: дружба с Лукой.

Не поймите Адриана неправильно, Лука был отличным парнем: тоже смеялся с тупых шуток, тактильным, — слегка по-другому, чем Маринетт, и слава камамберу, — весёлым. Вот только на Маринетт он посматривал с глазами, которые сияли слишком уж сильно.

Он был как друг-гей, насчёт которого ты точно уверен, что ничерта он не гей. Шифруется. Как партизан, сидит рядом с примерочной в магазине нижнего белья и советует своей «подруге» взять модельку с прозрачным кружевом. И пялится, пока есть возможность.

Партизан-вуайерист, вот кто такой Лука Куффен.

Адриан одновременно обожал своего друга и ненавидел его всей душой. Луки было слишком много; как вода, — не зря его Маринетт постоянно сравнивала с морем; эй, Маринетт обожала море! — он проникал в каждую свободную минуточку пока-ещё-Дюпэн-Чэн-когда-она-уже-будет-не-Дюпэн-Чэн. Он не оттеснял Адриана, но при этом встраивался в их свидания с грацией монгольской балерины.

На таран, то есть, шёл.

При этом Адриан заметил, что в последнее время Лука постоянно написывает Маринетт СМС. Пока-ещё-Дюпэн-Чэн отвечала Куффену сразу же, а ещё нередко после переписок целовала Адриана в скулу, — в губы им всё ещё было опасно целоваться из-за последствий; Марин не раз из-за этого опаздывала на разные встречи, да и Адриан умудрился пропустить пару съёмок, — после чего синхронизировалась с Тикки и упрыгивала за горизонт.

Ясное дело, к кому. К другу-Луке, конечно же.

Адриана грызла ревность. Он так долго добивался своей невесты, тогда как у Луки отношения с ней завязались легко и просто. Куффен даже не почесался, в отличие от Агреста! Просто взял и стал с ней встречаться.

С другой стороны, разошлись они так же легко… вроде бы.

Плагг успокаивал, говоря, что молния в одно и то же место дважды не бьёт. Адриан, благодаря интернету поднявший статистику, тыкал пальцем в видео на ноутбуке, опровергающее утверждение квами.

Адриан спокойствия не знал. Каждый раз, когда Маринетт уходила, он подолгу смотрел на открытое окно и хмурился, не зная, что предпринять. Он мог бы запретить…

Ага, а потом Маринетт будет над ним так измываться в постели, что у него в глазах только звёзды и останутся. Нет-нет, никаких запретов. У них равноправие. Двадцать первый век на дворе!

Сегодня было то же самое: Маринетт получила СМС, какое-то время перепечатывалась, игнорируя включенный на ноутбуке фильм, — интересный только Адриану; Маринетт не любила кино, но любила лежать со своим женихом и обниматься, — после чего посмотрела на Адриана и спросила:

— Могу уйти? Где-то на полчаса.

Адриан сжал челюсти. Вот всегда так. Он может сказать «нет». На самом деле может. Тогда Маринетт кивнёт, отпишется Луке, устроит голову на плече у Адриана, и они продолжат смотреть фильм.

Как и всегда, он ничего не сказал против.

Маринетт поцеловала его в уголок губ, Трансформировалась и выскочила из окна. Адриан, смотря на мгновенный побег невесты из квартиры, только поджал губы. Он хотел было вернуться к просмотру фильма, но Плагг помешал:

— Задолбал уже, — подлетевший квами пнул Адриана в плечо маленькой лапкой. — Давай, натягивай костюм и шуруй следом.

— Это не этично…

— Не этично травить мне настроение своей кислой мордой. Давай, резче!

Адриан с облегчением кивнул, прежде чем синхронизироваться с котёнком. Казалось, что разрешение со стороны сняло с рук Агреста кандалы нравственности.

Он выбрался из квартиры, отслеживая перемещение Маринетт по коммуникатору. К удивлению Адриана, невеста направилась не на квартиру Луки, — обычно они все собирались у Куффена, который по дурости купил апартаменты на десять с лишним комнат, — а к звукозаписывающей студии Боба Ротта.

Вопросы множились. Маринетт принципиально ничего не пела под запись: хватило проблем, которые принесло давнее видео с песенкой про Victoria's Secret. Пока-ещё-Дюпэн-Чэн, конечно, записывала синглы с Лукой, но было это так редко, что Адриан уже и не мог вспомнить, когда это происходило в последний раз.

К тому же, все её синглы были выпущены под псевдонимом; никаких фоток, интервью, автографов. Анонимность сотого уровня, не меньше.

Адриан побежал. Город он знал лучше, чем Маринетт, — он просто лучше и быстрее ориентировался, если честно, — так что к тому моменту, как Ледибаг запрыгнула в окно звукозаписывающей студии, Кот Нуар уже был на позиции. Крыша напротив оказалась достаточно спрятана в тени, рождённой рекламным баннером, чтобы один супергерой в чёрном мог скрыться от глаз фанатов.

Хотя какие тут фанаты, ночь подступает.

Видимость была плохой, но слух у Адриана оставался остро-кошачьим. Агрест слышал, как Лука и Маринетт поприветствовали друг друга, — звуки поцелуев; пускай в щёку, но Маринетт была невестой Адриана, арр! — а потом начали переговариваться. К сожалению, Куффен одновременно принялся молоть зёрна кофе, так что Агресту доставались лишь огрызки слов.

— …не узнает.

— Думаешь? Адриан…

Жужжание.

— Да расслабься, — рассмеялся Лука. — Он иногда такой тугодум! Точно не допетрит, я тебе гарантирую.

— Ну не знаю. Я всё ещё не уверена, что…

Снова жужжание. Адриан сжал челюсти и вцепился в жезл. О чём они там вообще? Что он не должен узнать? Почему Маринетт нервничает?!

— Да ладно, — усмехнулся Куффен. — Будет ему сюрприз.

Маринетт вздохнула.

— Он наверняка догадывается. Я слишком часто хожу сюда, Лука. Он точно понял, что мы…

Жужжание.

Агрест зарычал. Что они? Что?!

Кофе парочка пила в молчании. Адриан изводил сам себя.

— Идём, — сказал Лука голосом змея-искусителя. — Покажу тебе рай.

— М-хм.

Дрожа от негодования, Адриан пробрался в студию через окно. Маринетт и Лука ушли, судя по следу запаха — в сторону жилых помещений. Ну, как «жилых»… просто комнаты с кроватями, где можно отдохнуть, если что. Обычно ими пользовался Джаггед, чтобы прийти в себя после очередной гулянки: комнаты были звукоизолированы.

Крадучись, Адриан прошёл дальше. Народу — никого, ночь на дворе, все порядочные люди давно по домам, с семьёй. А Маринетт здесь. И он тоже здесь.

Ну с Лукой и так всё понятно.

Услышав тяжёлый вздох невесты, Адриан ускорил шаг.

— Давай, детка, — сказал Лука. — Моя морская девочка уже совсем большая, правда?

— Отстань.

— Добавь побольше томности. Хочу, чтобы меня пробрало до самого позвоночника.

— М-м-м-м…

Адриан замер. Сглотнул. Сжал кулаки.

Дошёл до двери, из-за которой снова раздался стон Маринетт, — на несколько нот ниже, более грудной, такой чувственный, что Адриану мгновенно стало очень хорошо, — и с внутренней дрожью понял, что стоит не перед «жилой» комнатой.

Они что, решили… прямо в студии?

Что они там делают?!

— А-а-ах…

Адриан поднял дрожащую руку и толкнул дверь. Та открылась, даже не скрипнув.

Он верил Маринетт. Знал, что она не примет измен; что не будет изменять… он просто не верил Луке, каким бы классным парнем тот ни был.

Ладно, нет. Он верил и Маринетт, и Луке. Он не верил их тандему! По крайней мере, до тех пор, пока на руке Маринетт не будет кольца: к браку пока-ещё-Дюпэн-Чэн относилась очень серьёзно.

«Раз и навсегда, — вот как характеризовала Маринетт супружество. — Пока смерть не разлучит нас, а, возможно, даже дальше».

— Ещё, ещё! — подначивал Лука. — Давай, детка!

Новый стон. Музыка, заглушающая всё. Подключаются биты и басы.

Адриан шагнул в комнату, сразу сканируя взглядом помещение.

Лука сидел в комнате за пультом управления, Маринетт — в звукозаписывающей части. Между ними было толстенное стекло, непроглядное изнутри; Адриан это знал, потому что Маринетт хвасталась, что Лука уговорил Боба Ротта зазеркалить преграду… Пока-ещё-Дюпэн-Чэн было сложно петь, видя перед собой сидящего за пультом управления человека.

Странно это, конечно: Маринетт спокойно пела перед толпой, но терялась в студии.

— А, котик, — совсем не удивился ночному визитёру Лука. — Заходи, заходи. Она тебя не видит.

— Я знаю, — огрызнулся Адриан, принимая максимально незаинтересованный вид. — Что делаете?

— Я скучаю, — ухмыльнулся Лука. — Маринетт репетирует песню на свадьбу.

— А?..

Куффен нажал какую-то кнопку и наклонился к микрофону:

— Марин, давай с приперва.

— Окей.

— Раз, два, три…

— Baby it's you! — сразу начала Маринетт, едва музыка зазвучала. — You're the one I love! You're the one I need.

Адриану моментально стало неудобно. Особенно за свои невысказанные предположения о…

Лука смотрел, щуря светлые, — Маринетт бы сказала, что морские, — глаза. Улыбался, как заботливый родитель, этим множа смущение и неуверенность Адриана.

— You're the only one I see! Come on baby it's you.

На последних нотах голос Маринетт сорвался, девушка закашлялась. Адриан нервно облизал губы. Наверное, его невесте было неудобно петь, потому что в песне голос Маринетт иногда переходил на сексуальное низкое рычание — Агрест никогда не слышал, чтобы она пела так.

— Плохо, — сказал Лука. — Давай заново.

Маринетт показала стеклу фак.

— Три, два, один…

Во второй раз мелодия вышла что надо. Маринетт продолжила петь, Лука не остановил запись — эти двое отлично понимали друг друга, если так подумать.

— Подумал, что изменяет? — спросил Куффен, откинувшись на спинку стула.

Он не только Маринетт понимал, но и Адриана — всегда. Считывал малейшую мысль. Грёбаный супермэн.

Признаваться в ревности было мучительно стыдно. Но если Адриан чему и научился, так это не отрицать свои ошибки. И нести последствия.

— Да.

— You're the one that gives your all! You're the one I can always call.

— Ну и дурак, — не стал его утешать Лука. — Как будто её не знаешь: если выбрала, то потом не отпустит.

— Тебя же отпустила, — буркнул Адриан.

Куфен хмыкнул.

— Другая ситуация, другие отношения. К тому же, у неё изначально была слабость к тебе, мальчик-кот. А я прибился, как дворовый пёс, которого погладили. Знал, что она кошатница? Некорректно сравнивать.

— When I need you make everything stop. Finally… you put my love on top.

— Ты её любишь? — спросил Адриан.

Лука кивнул.

— Естественно. Кто её не любит? — увидев, как перекосилось лицо Адриана, Куффен закатил глаза. — Как сестру, мой недалёкий, но сладенький пирожок. Я люблю её как сестру. А сейчас — кыш, кыш. У тебя всё ещё есть возможность вернуться домой и не дать узнать морской девочке, что ты ей не доверяешь.

— Доверяю. Ей — доверяю, — сказал Адриан, разворачиваясь.

— Тогда доверяй и её выбору, котан, — услышал он в спину. — Потому что моя девочка не могла выбрать кого-то, кто настолько не уверен в себе и в том, что его могут любить!

Агрест поморщился и ускорил шаг. Через минуту Кота Нуара в здании уже не было. Лука огладил кончиками пальцев кнопку на пульте — та горела, говоря о том, что поющий человек слышит всё до последнего слова.

— Я тебе скоро начну приплачивать за курсы психотерапии, — сказала Маринетт, стягивая с головы огромные наушники.

— Всегда пожалуйста, — хохотнул Лука. — Разве подружка невесты не должна ратовать за сохранение брака, который ещё даже не наступил?

— Не думаю, что ты захочешь быть подружкой.

— Ну почему же нет? Уверен, мне подойдёт любое платье, которое ты выберешь. Только представь картинку: Хлоя, Алья, кого ты там ещё позвала, и я — вишенка на торте этого вечера!

Маринетт рассмеялась.

— Вот теперь точно нет.

— Почему-у-у-у-у-у?

— Потому что на свадьбе все должны смотреть только на жениха с невестой. А ты таким перформансом соберёшь намного больше взглядов, чем мы с Адрианом вместе взятые.

Через тернии.

Отсылки на игры Сабнаутика и Prey.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Тут не думать надо, а есть.

Адриан скривился, и я его даже немного пожалела. Мне-то повезло, печенье Тикки не вызывало у меня никакого негатива, а вот Агресту камамбер, кажется, скоро будет в кошмарах являться. Плагг не давал своему носителю ни на секунду забыть, что именно квами считает вершиной творения человеческих ручонок.

Когда я спросила у котёнка, как же он жил до появления человека, — и сыра! — то квами тяжело вздохнул и повесил большую голову.

— Отвратительно. Я не знал счастья!

Тикки на это громко фыркнула, и зеленоглазый котёныш поспешил уверить свою подругу, что счастья он не знал «кроме неё, конечно же, естественно, Сахарок, ну ты чего, обиделась что ли, ну не надо, ну Сахарок!»

Адриан взял у меня из рук кусок сыра нежно-фиолетового цвета. Я подкинула в ладони печенье и улыбнулась, подмигнув своему недовольному напарнику.

Агрест тяжело вздохнул и, зажав нос пальцами, быстро закинул сыр в рот. По костюму Нуара прошлась почему-то ярко-голубая волна, меняя облик всем знакомого супергероя, и являя мне Звёздного Кота.

Я была категорически против прозвища «Астрокот», потому что оно мне напоминало про Астрюка, которого я слегонца не переваривала. Даже если он был одним из мамочек для той вселенной, где я существовала сейчас.

— Ну, как я?

— Отлично выглядишь.

Он правда выглядел замечательно, намного лучше, чем когда-либо прорисовывали, — прости, Господи, — Астрокота в оригинальной истории.

Прежде всего, у Адриана не было крыльев, которые меня всегда удивляли. Это космос, какие ещё крылья? Вместо них я увидела несколько крошечных… м… не знаю, турбин? Реакторов? Короче, двигателей, на которых мой Звёздный Кот будет бороздить просторы вселенной.

Костюм чем-то напоминал классный облегчённый скафандр, даже шлем был. Всё это блестело мелким глиттером под солнечными лучами и переливалось, как дорогущий лак для ногтей, который Хлоя обожала до умопомрачения, но при этом никогда не носила. Зелёные яркие полосы светились на этом фоне, словно были перенасыщены энергией ионных кубов Предтечи. Жалко, что светлые вихры моего Кота оказались скрыты за шлемом, но да ладно.

Я закинула печенье в рот и быстро проглотила, почти не жуя. Мне не терпелось наконец использовать вундерваффе, до которого я так долго не могла добраться.

Ну, что я могу сказать… это было чем-то похоже на первую Трансформацию, такие же неприятные ощущения. Предполагаю, что Ван мог где-то накосячить с рецептом, потому что от моих зелий у меня хотя бы кости не болели. Здесь же, помимо стандартной световой вспышки, у меня скрутило позвоночник и ноги. Да настолько, что мне пришлось опуститься на одно колено от боли!

Интересненько, какой я буду? Тикки говорила, что первое перевоплощение крайне важно, потому что оно фиксируется; если внешность обычной синхронизации ещё можно как-то поменять, то эту форму… практически нет. И первое изменение вида зависит от того, как ты себя настроишь!

У меня тоже поменяется костюм? Но быть в скафандре в космосе небезопасно. Что, если с тебя собьют тот же шлем, и ты окажешься в абсолютному нуле без его защиты? Значит, нужно, чтобы ты был без костюма… был изменённым сам.

Чего велосипед изобретать, я точно знала, кто один из самых впечатляющих инопланетян — Доктор Кто с его ТАРДИС. Эх, вот только вряд ли я буду хотя бы отдалённо похожей на него, потому что Доктор выходит за счёт своего интеллекта, а не несомненной приспосабливаемости.

Если же мы говорим именно про неё, то выигрывает, естественно…

— А… эм… вау? Ледибаг, ты как?

Так себе. Я попыталась было что-то сказать, но изо рта выдулось только неразборчивое шипение, как будто воздух под давлением из дырки вышел. Я потянулась было к губам, но не обнаружила их у себя, наткнувшись пальцами на гладкую скользкую… нет, кожей это не было.

Я поднялась. Внезапно оказалась выше Нуара раза в два. Начала было паниковать, но потом поняла, что это бессмысленно.

Кот, совсем не показывая ни капли беспокойства или отвращения, обошёл меня кругом. Так, окей, значит я не супер-страхолюдина.

— Ну ты и страхолюдина, — присвистнул Нуар. — Да-а-а… сейчас, я принесу тебе зеркало.

Рука, которую я поднесла к глазам, была чёрно-красной, с расползающейся от неё аурой. Никаких чётких очертаний, чёрная дымка, красные искры.

Кот, притащивший зеркало, установил его перпендикулярно…

Я заорала-зашипела, увидев в отражении Фантома и, к счастью, сразу же проснулась.

Тикки от моего уже настоящего ора встрепенулась, взлетела, врезалась в скат потолка и обратно шмякнулась на подушку. Я схватила квами и, почти находясь в припадке, — от ужаса или от восхищения, кто скажет? — затрясла малышку.

— Я смогу?! Я смогу?! Тикки, скажи мне, я смогу?!

Кое-как объяснив свой сон, я получила разочаровывающе-обнадёживающий ответ: нет, не смогу.

К сожалению, все зелья квами, даже если они были сварены ну очень криво, могут максимум изменить твой костюм.

Тьфу ты. Не вундерваффе, а эрзац какой-то.

О теле электрическом пою я.

Lana del Rey - Body Electric

Он был… красив.

Наверное, это первое, что приходит в голову, когда ты смотришь на Адриана Агреста. Он красивый: светлые волосы, яркие зелёные глаза, очаровательная улыбка белых зубов; клыки чуть увеличены, левый сверху слегка сдвинут вперёд. Ортодонтическая ошибка: в пять лет Адриан носил скобу для зубов, которую неправильно настроили.

Тело — словно созданное музами в приступе вдохновения. Копия Апполонова: длинные руки и ноги, широкие плечи, узкая талия. Ягодицы тугие и круглые, само совершенство, обтянутое джинсой. Не по-мужски изящные ступни и запястья, длинная шея. Идеальная осанка и две ямочки на пояснице. Чёткие линии мышц и дороги вен на руках.

Высокий, конечно же. Рост Адриана замер, и мне казалось, что виноват в этом Плагг; с отцом, что выше двух метров, итоговые метр девяноста моего Кота были странными. Словно в порцию не доложили каши.

Но это то, что видят другие, когда смотрят на него. Я замечаю… иные черты моего Кота.

Когда он смеётся, то его кадык дёргается быстро и резко. В моменты волнения Адриан облизывает губы юрким розовым языком. Глаза у него, обычно по-оленьи широко распахнутые, могут быть по-лисьему хитрыми.

В движениях — нечеловеческая грация. Сила, пронесённая Плаггом сквозь века и разлившаяся по венам нового Кота.

В его дыхании — мороз, способный уничтожить мир своей чистотой.

В его мыслях — мазут Катаклизма; клякса эта выросла из моих слов, поступков, из тех семян, что легли в голову Адриана, отравившись моим ядом.

Отравившись мною и тем, как я смотрю на мир.

И всё же, несмотря на все мои слова, на мою чистую ненависть к миру и людям, Адриан был чистым, как только появившийся дух ветра. Сильф, тонкий и звонкий, способный движением руки вызывать бурю.

Он был хорош во всём, чего касался. Если не умел чего-то, то мог научиться, даже если ему не было интересно. Усидчивый, упорный, умный — о, насколько же он был умным, мне порой страшно становилось.

Он был прекрасен даже в мелочах. В том, как он сидит на скамейке рядом с фортепиано: подтянув одну ногу к груди и обхватив колено длинными руками, умостив подбородок на колене и с тихой задумчивостью смотря на нотный лист перед собой. Волосы в беспорядке, на щеке розовый след от подушки, домашняя одежда мятая и в катышках от долгой носки. Любимые серые штаны и футболка с моим судаком-тудаком — парная с той, что была на мне.

— Elvis is my daddy, Marilyn's my mother, — пропела я, чувствуя, что ещё чуть-чуть, и я просто лопну от переполняющей меня… нежности. — Jesus is my bestest friend.

Адриан повернулся ко мне и улыбнулся. Я укуталась в смятое одеяло так, что торчала только голова, и зрелище из себя наверняка представляла презабавнейшее.

Тем удивительнее было понимать, как на меня он смотрит.

— I don't need nobody, 'cause we got each other, — продолжила я. — Or at least I pretend.

Адриан подождал пару секунд, но я замолчала, рассматривая его.

Светлые волосы в хаосе, который подходил больше Нуару. Зелёные глаза, искрящиеся силой мира. Улыбка, которую видела только я; улыбка только для меня, полная особенного выражения, которое вызывало электрическое покалывание на коже.

I sing the body electric, baby…

— Про Элвиса ты рассказывала, — сказал Адриан, вставая со скамейки. — А кто такая Мэрлин?

Он двигался хищно и плавно. Как кот, загоняющий свою добычу. Дошёл до кровати и с той же ленивой грацией опустился на неё, подобрался ко мне и боднул головой в плечо, напрашиваясь на ласку.

Я распахнула одеяло, схватила Агреста за плечи и опрокинула на себя, обнимая парня руками и ногами, скрывая в своём тёплом коконе. Кожа у Адриана была холодной — ну так и не мудрено, зима на улице. Отопление в огромной комнате было, но его не хватало.

Я мёрзла, к примеру. Адриан нет, но был холодным, как последний Каллен.

Отогрелся он, правда, быстро. Обнял меня в ответ, коротко мурлыкнул, спустил одну руку и провёл по моему голому бедру. Искорки на его пальцах послали короткий импульс удовольствия от этой ласки.

О теле электрическом тебе пою я…

О твоей коже, мягкой и светлой. О взгляде, остром из-за кошачьих зрачков, когда ты отпускаешь силу. О надёжности рук, держащих меня в объятиях. О гибкости и возбуждении, о сладости поцелуев и горечи крови на губах.

О том, как твой шёпот щекочет мою кожу, и как я медленно схожу из-за этого с ума.

— Её звали Норма Джин Бейкер, и она была самой несчастной и обожаемой женщиной в мире, где я родилась…

You are my sunshine

Christina Perri - You are my sunshine

— Я тебя ненавижу.

На глазах у меня стояли слёзы. В руку своего Кота я вцепилась с такой силой, что могла бы сломать чужие пальцы. Было бы обидно, случись подобное: мне нравилось, когда мой Агрест играл мне на фортепиано.

Люблю его игру. И его.

И её.

Фу стоял напротив меня, смиренно-грустный, с опущенной головой и скорбно повисшими усами. Рядом с его плечом парил Вайзз — спокойный, как озёрная гладь в безветренный день.

Потому в раскаяние Фу я и не верила. Квами чутко ощущают настроение своих носителей. Тикки, к примеру, уже вся извелась из-за моей нестабильности.

Рядом с китайцем — мнущаяся Роуз в Трансформации. Девочка-свинка, девочка-Санта, дарящая подарки, от которых душу наизнанку выворачивало.

Девочка-припевочка. Её я сейчас тоже практически ненавидела за ту боль потери, что ощущала в моменте.

Адриан потянул меня на себя, облокотил спиной о свою грудь и обнял. Хороший мальчик, умно поступил: и комфорта мне добавил, и Фу спас от скоропостижной смерти.

— Как ты посмел, — вытолкнула я из себя, давясь на каждом слове. — Как ты посмел забрать у меня её?!

Фу склонился в поклоне по пояс и сложил руки в молитвенном жесте.

— Прости меня. Прости. Миру нужна была Ледибаг. Ты и сама знаешь, что…

Нуар держал меня бережно, но жёстко. Когда я попыталась было пнуть голову склонившегося передо мной Фу, парень просто отошёл назад, дёргая и меня за собой.

Проклятый китаец остался в поклоне, лишь чудом избежав моего пинка. Я бы с удовольствием проломила бы ему череп своим чёрным следком на ноге; должен же он хоть для чего-то пригодиться.

— Ненавижу, ненавижу, ненавижу! — мои попытки вырваться жёстко прерывались. — Ненавижу тебя, эту вселенную, всё в ней! Ненавижу! Как ты посмел забрать у меня память о ней?!

Я замерла, дыхание у меня перехватывало, ноги слабели.

Развернувшись к Адриану, я вцепилась в его бубенчик и потянула на себя. Мой Кот, — непривычно серьёзный, собранный, со сведёнными бровями за маской и тяжёлым зелёным взглядом, — поддался и наклонился ко мне.

— Я умру, я просто умру, если забуду о тебе, — горячно зашептала я, словно в бреду. — Я не переживу этого ещё раз, Кот, я люблю тебя так же, как любила её, моя душа просто сгорит, если я снова лишусь её части, я распадусь, я…

Адриан мельком посмотрел в сторону, — о, я знала, куда он смотрит; на подарок мне от Роуз, девочки-свинюшки, одной из носительниц Талисманов в новом поколении; яркая коробочка валялась неподалёку от ошеломлённой Лавьян в Трансформации, — и прижал меня к себе.

Я, наконец, разрыдалась.

Коробочка, отданная мне Роуз, была пустой. В ней был самый важный для меня дар — неосязаемые воспоминания о прошлом.

***

— You are my sunshine, my only sunshine, — пела я, смотря на город внизу. — You make me happy when skies are gray…

Ночь накрыла город чёрным куполом. Эйфелева башня переливалась огнями и надёжно скрывала нас с Нуаром от внимания людей. Не хотелось ни с кем контактировать; только смотреть на город, куда мы с женой хотели когда-то попасть чисто для того, чтобы поугарать над японцами.

Не срослось.

Много чего не срослось, если так подумать.

— Знаешь, что смешно? — спросила я.

Нуар посмотрел на меня и мягко накрыл мою ладонь своей. Я переплела наши пальцы, чтобы хоть немного успокоить его; он не заслуживал всех этих нервов, ни секунды.

— Что же?

— Я свою жену называла «Кисой». Или «кошка», если злилась на неё.

Адриан поднял мою руку и поцеловал тыльную сторону ладони. Я подобралась к нему под бок, остро жалея что себя, что своего Кота: я-то забуду про этот позорный срыв, как только пройдёт действие подарка хрюшки, а он?

Роуз не смогла восстановить то, что Фу уничтожил своими порошками, так что просто создала копии из инфополя мира.

Проще говоря — своих воспоминаний мне не вернуть. А то, что у меня в голове, было не то чтобы совсем подделкой, но рядом. Мой разум копии воспоминаний отрицал и пытался от них избавиться.

Я снова забуду о том, какие красивые у неё были глаза. Какие нежные руки. Какая задорная улыбка. И как блестят радужки от слёз.

Всё забуду.

— You'll never know, dear, how much I love you… Please don't take my sunshine away…

Я уже забывала. Волшебство утекало из моей головы вместе с памятью. Любимое когда-то лицо расплывалось, словно за пеленой слёз.

Они и капали, конечно. Я вообще знатно прорыдалась за этот ужасный день.

— Я люблю тебя, Адриан, — заскулила я, напрочь забыв и про волшебство Тайны, и про конспирацию, и про всё что угодно. — Люблю. Не уходи от меня, пожалуйста, я этого не переживу. Только не ещё раз.

Он обнял меня.

— Никогда. Расскажи мне, что помнишь.

Я рассмеялась, будучи на пороге истерики. И принялась говорить: быстро, сбиваясь, перепрыгивая с темы на тему. Про то, как она выглядела, как смеялась, что говорила. Что мы пережили, о чём мечтали, как плакали по ночам и хватались друг за друга. О том, что мы хотели найти третьего; что нам не хватало третьего в отношениях, потому что меня было слишком много, а её — слишком мало; сколько у нас из-за этой неполноценности было склок и слёз…

Я говорила, теряя воспоминания по капле. Меня трясло.

В руках Адриана было тепло и спокойно.

Всегда было, если так подумать.

Что бы ни происходило.

The other night dear, as I lay sleeping

I dreamed I held you in my arms

When I awoke, dear, I was mistaken

So I hung my head and I cried.

Living Hell

Bella Poarch - Living Hell

Обратите внимание, спойлер дальнейшего развития событий.

Адриан дёрнулся, но собственный хвост накрепко привязал его к стулу. Сломать мебель тоже не выходило, он пытался: и подпрыгивал, и ногой по ножке бил, и завалиться пробовал… безрезультатно.

Маринетт, сидящая неподалёку, смотрела на него большими голубыми глазами, блестящими в полутьме. В тени угла, куда девушка забилась, только эту голубизну и было видно. Помимо черт её фарфорового лица.

— Маринетт, приди в себя, — в который раз сказал Адриан, всё ещё пытаясь… надеясь достучаться. — Маринетт, пожалуйста.

— Что мне с тобой делать? — выдохнула девушка, словно не слыша его слов.

Она встала с пола и вышла из тени, отряхивая розовые бриджи. Оправила тёмный пиджак, распрямила крошечную складочку на светлой футболке с цветочным узором.

Адриан растянул губы в ухмылке, задавливая внутреннюю нервную дрожь.

— Отпустить меня? — Маринетт склонила голову набок, и он сглотнул. — Пожалуйста?..

— И что тогда, котёнок? Снова ведь будешь бегать под ногами, мешаться… это неправильно, котёнок, так не должно быть. Я не твоя забота.

Она наклонилась к нему и мягко коснулась ледяными пальцами подбородка. Приподняла Адриану голову и взглянула равнодушной холодной голубизной прямо в глаза. Нуар ощутил, как её сила пробирается внутрь с прохладцей дыхания. Свивается змеёй под рёбрами и выползает обратно, наружу, со следующим выдохом.

Маринетт медленно моргнула. Нахмурилась, из-за чего ледяная маска её лица на секунду исказилась. Но не отодвинулась.

— Пожалуйста, кошечка, — прошептал Адриан. — Ты же помнишь, через что мы прошли вместе… ты помнишь, что я люблю тебя, Маринетт?

Она не улыбнулась.

— Маринетт…

— I can make your life a livin' hell if I wanted to, — едва слышно пропела Маринетт, нежно гладя Адриана по щеке ледяными пальцами, — wanted to…

Её песни — всё, что от неё осталось. Последняя причина, по которой Адриан всё ещё сопротивлялся, пытался вернуть её, уговаривал… из-за чего Адриан приходил к ней раз за разом.

Маринетт села на его бедро и закинула ногу на ногу. Вес подруги Адриан практически не ощутил — после изменения она явно скинула все те килограммы, что с таким трудом набирала.

— Маринетт…

— Ты не меня любишь, Кот Нуар, — сказала она, продолжая мягко водить кончиками пальцев-ледышек по его щеке. — Не меня, а Маринетт. Что, вообще-то, неправильно, потому что любить ты должен другую девушку...

— Да плевать мне на имя! Ты — моя душа, называйся, как хочешь!

— Почему тогда ты сопротивляешься? Просто доверься мне, котёнок, и всё будет замечательно… позволь мне…

Холодный выдох — и ледяная змея снова под рёбрами. Несколько ударов его сердца — и чужое колдовство выходит наружу, не оставляя и следа.

— Не любишь, раз не принимаешь этот дар… не понимаю только, зачем ты постоянно возвращаешься, котёнок.

— Я…

— Chew you up and spit you out, — перебила его Маринетт, накрывая пальцами губы. — And still you come around so I can watch you drown…

Холодные руки, холодное сердце, холодные глаза. Губы тоже холодные — когда Маринетт поцеловала Адриана, он практически обжёгся.

— У тебя ничего не получится, Кот Нуар. Поменять меня хочешь?

— Просто вернуть тебе разум. И тебя саму. Душа моя, это не ты, а влияние со стороны, понимаешь?

Она откинула голову, рассматривая потолок. Багровые серьги блеснули, когда тёмные волосы волной перетекли ей за спину, обнажая уши.

— Hate when you tell me that you'll wait like you think that I could change? — Маринетт выпрямилась и снова посмотрела Адриану в глаза. — When I've always been this way.

— Это не так, — прошептал Адриан. — Это не ты. Всего лишь акума, но не ты, душа моя.

Она встала с его колена, подарив перед этим морозный поцелуй в щёку. Поправила одежду и хвостики — короткие, высокие.

Отошла на несколько шагов и вдруг обернулась, чтобы улыбнуться Адриану — светло и радостно, но так приторно, что ему стало плохо от этой улыбки.

— Well, the good guys don't always get the glory, — заметила Маринетт, смотря на него светлыми-светлыми глазами, полными любви и обожания. — Can't you see the warning signs? I can make your life a livin' hell. If I wanted to, if you wanted to…

Адриан прикусил губу практически до крови. Маринетт, продолжая петь, пошла к выходу со склада, на котором он в очередной раз потерпел поражение.

— Love me, love me, trust me with that heart of yours, — слышал он её удаляющийся голос.

— Я и так живу в аду! — заорал Адриан вслед Маринетт; эхо его голоса размножилось и молотом ударило по чувствительному слуху. — Здесь нет тебя! Хуже уже не будет!

Спавшая синхронизация лишила Адриана удерживающих его пут. Агрест съёжился, вцепился пальцами в волосы и зажмурился, надеясь проснуться от окружающего его кошмара.

Плагг, парящий рядом с его плечом, молчал.

Lay All Your Love On Me

ABBA - Lay All Your Love On Me

— Ты когда-нибудь замечала, какие у твоего Кота фанатки?

— М?

Я повернулась к Хлое, отвлёкшись от тетриса. Вот за что я люблю своё йо-йо — оно и по башке жахнуть может, и время с ним скоротать легко. Игр в нём было… тянуло что угодно, единственное ограничение — размер экрана.

Хлоя сидела рядом на крыше, подперев голову рукой. Костюм ей совсем не шёл, зелёный не был её цветом, но Поллен всё ещё думала насчёт возможного коннекта с девушкой, так что обходились, чем могли. Вайззу было глубоко плевать на то, с кем синхронизироваться; он одинаково хорошо относился к каждому, с кем ему довелось поработать за короткое время.

Три человека, получается… единственный, кто Вайззу не понравился — это месье Дамокл. И то лишь из-за того, что Вайзз хронически не переносил алкоголь, а наш Большой Папочка лечил что нервы, что колени, что простуду коньяком. Аккуратненько, по половине глоточка, так что Дэнис был больше гурманом, чем алкоголиком.

— Фанатки, — повторила Хлоя, тыкая пальцем на площадь внизу. — Видала?

Я сложила йо-йо и посмотрела, куда Буржуа указывает. Нуар снизу был маленьким и смешным; чёрная точка в бушующем разноцветном море.

— Мда, — хекнула я, почесав пальцем щёку. — На них одежды меньше, чем… чем… нет, у меня нет сравнений.

В отличие от канонной вселенной Чудесных, у нас Кот не задвигался на второй план за великолепной мной; я многое сделала, чтобы Нуар не стал моей тенью, а получал столько же проблем… то есть, я хотела сказать, столько же славы, сколько и я.

Вот и выходило, что у Кота фанатов оказалось — завались. В основном это были молодые женщины и девушки, пищащие из-за того, какой Нуар джентльмен, какой он накачанный, какой он галантный и красавчик. Если бы не магия Талисманов, запрещающая сознанию человечества сексуализировать нас, женщины бы ещё пищали от того, как костюм Кота облепляет каждый его мускул.

И из-за жопки. Из-за неё особенно: ягодицы Адриана — это искусство. Лучшее, что есть в генах всего человечества.

— Бедняга, — захихикала я, чувствуя не только гаденькое веселье, но и что-то неприятное.

Ревность, что ли? Ха! Вот это номер.

Девицы рядом с Нуаром были одеты кто как. Единственная их общая черта — одежды было так мало, будто они носили бикини. О, времена, о, нравы! Мини-юбки, топики, бретелечки…

Хлоя отстегнула от спины черепаший щит и потянулась, растягивая позвоночник. Может, из-за веса доспеха и болела у Фу спина, кто знает.

— Проститутки, — брезгливо скривилась Буржуа, садясь по-турецки на крышу. — Ни стыда, ни совести так на парня вешаться.

Учитывая, что примерно так же она вешалась на Адриана, я промолчала. Да, это быстро прошло. Но было же? Было!

Однако в чём-то Буржуа была права: так вешаться на другого — моветон. Никакого самоуважения. Ещё и меня бесит!

Поймав это чувство за чешуйчатую лапку, я задумалась. Ну точно ревность. Чего это, интересно. Раньше бы я просто поржала с того, как неловко Нуар оглядывается по сторонам в ожидании помощи.

Девицы этого не замечали. Давили своими телесами, пихали сиськи-письки Коту чуть ли не под нос, наседали на несчастного. Вот стоило Адриану натягивать чёрный костюм, чтобы сталкиваться с тем же обожанием, которое его преследует в обычной жизни?

Воистину, от судьбы не убежишь. Если ты хорошенький пирожок, то и с кошачьими ушами ты остаёшься хорошеньким пирожком. Хотя сравнение, конечно, так себе… нехорошо это, когда кошки и пирожки встречаются в одном предложении, ассоциации не те.

Я встала, потянулась и раскрутила йо-йо.

— Пойду его спасать, — сказала я, широко ухмыльнувшись. — А то съедят же.

— Залижут до смерти, — буркнула Хлоя, ложась на крышу рядом со своим щитом.

— Ой, нет-нет, обойдёмся без этого.

Я кинула йо-йо и спрыгнула с крыши. Леска подтянула меня как раз к фонарю, с которого открывался прекрасный вид на картину. Ну просто Босх с его кучкой маленьких людишек на полотне. Или финальная сцена из «Парфюмера»… как бы мне от Кота не начали кусочки отрывать.

Я выпрямилась, стоя на фонаре, и нахмурилась. Нуар улыбался, отшучивался от агрессивных подкатов, был милым кошачьим пирожком — как всегда.

Вот только меня это раздражало. Не как всегда.

Почему он просто не может… не знаю, послать их нахрен? Да, я понимаю, что мы с Нуаром лицо Парижа, всё такое, бла-бла-бла… но ведь и границы надо знать. Не было бы магии антисекс — его что, разложили бы прямо на площади?

— Ледибаг!

В голосе Адриана было столько всего! И облегчение, и надежда, и даже радость от моего появления — не в разрезе ситуации, а просто он был рад меня видеть. Ну да, прямо не встречались незнамо сколько. Эх, котёнок…

— Развлекаешься? — оскалилась я в улыбке, осматривая толпу девиц… и не только девиц.

Мда.

— Девушки, думаю, мне пора, — Кот слегка нервно рассмеялся, снял чью-то руку со своего плеча, потом другую с талии… — Миледи?

Я спрыгнула недалеко от него, выхватив взглядом пустое место в толпе проститу… девушек. Тьфу ты, Хлоя. Вот вечно она ляпнет что-то — и у меня в голове застревает! Буржуа просто думала так же, как и я, только без моральных социальных фильтров.

За то я её и любила.

Девицы передо мной расступались, как море перед Моисеем. Мелочь, а приятно. Но вот две прости… прости, Господи, их за выбор одежды… короче, две эти девушки, что практически висели на Нуаре, от него не отошли. И, судя по выражению на накрашенных моськах, даже не собирались.

— Ну Ледиба-аг! — протянула одна неприятным высоким голоском. — Ну жалко, что ли? Вы же не встречаетесь и не того-этого…

Вообще-то, мы были в процессе того-самого-этого. Я пару месяцев как рассталась с Лукой, Адриан чуть раньше разбежался с Кагами. Я ловила на себе его задумчивые взгляды, и сама порой смотрела в его сторону, пытаясь представить, смогли ли мы быть вместе… в том самом смысле.

Как пара.

Кот давно уже не казался мне ребёнком. Прошли подростковые загоны, проявился характер. Вырос Адриан, опять же… и стал рекламировать довольно откровенные штуки вроде нижнего белья. Ах, что это были за фотки — загляденье. Я себе даже их вырезала из журнала и лепила на пробковую доску; Алья, заходящая в гости, постоянно ржала с этого, тогда как Нино и Адриан почему-то на пару смущались от томного взгляда Агреста-на-картинке.

Мне особенно одна нравилась. Приглушённый свет, сексуальная поза… Он там ещё и руки поднял, кокетливо смотря через плечо. А вспышка выхватила парочку волосков под мышкой… которых Адриан стеснялся как незнамо чего. Я же этот признак взрослости находила довольно… интересным.

Ну раз волосы активно растут — значит, можно уже, чо. Практически белый флаг!

— Кот Нуар для вас вещь, что ли? — я подняла брови и упёрла руку в бок, завалившись на одну ногу. — Что ещё за «жалко», совсем совесть потеряли?

Нуар закивал — быстро и мелко. Но от моего взгляда замер, поняв, что лучше не отсвечивать и изображать мебель.

Люди вокруг щерились телефонами. Эх. Времена, нравы… ну я уже говорила.

— Конечно же не вещь, — сказала вторая из девиц. — Поэтому и решить он может сам… правда, котёночек?

Котёночек. Сказано это было так сла-а-аденько.

Буэ.

— Проститутки! — услышала я далёкий выкрик Хлои с крыши.

Адриан поперхнулся, я заулыбалась. Девица, приняв мою улыбку на свой счёт, ещё больше прижалась к Коту.

— Всё очень просто, девушки, — сказала я с лживым сочувствием. — У вас не получится ни-че-го. Знаете, почему?

— Почему это?

Продолжая улыбаться, я выпрямилась и развела руки, словно для объятий. Адриан моргнул зеленющими глазами, не понимая, чего я от него хочу.

— Don't go wasting your emotion, — пропела я, смотря в родные зелёные глаза.

— О, ну конечно, — проворчала одна из девиц. — Опять она…

Я её проигнорировала; будто мне есть до всяких прости-Господи дело, когда радужки у Адриана так бликуют надеждой и радостью, которую он боится показать.

— Lay all your love on me, — кивнула я, прекращая улыбаться.

Кот встряхнулся. Девицы спали с него, словно сухие листья осенью.

— Don't go sharing your devotion, — пропела я, следя за несмелыми мелкими шажками Нуара ко мне. — Lay all your love on…

Допеть я не смогла — он заткнул меня поцелуем. Резким и глубоким, словно целовались мы на Таймс-сквер.

Толпа вокруг взорвалась визгами и аплодисментами.

Мне на людей вокруг было плевать.

— Ну наконец-то, — прорвалось близкое ворчание Хлои сквозь моё наслаждение. — Ну что стоите, юродивые? Кыш, кыш отсюда! Нечего тут смотреть!

Say Yes To Heaven.

Lana Del Rey - Say Yes To Heaven.

— Часто вы дуэтом поёте?

— Да не особо.

Адриан скосил глаза на напарницу. Та сидела на крыше рядышком, захочешь коснуться — только руку протяни. Но он на это теперь, получается, практически не имел прав.

Маринетт ведь с Лукой встречается.

Проклятый Куффен.

— А всё-таки?

— Тебе по дням посчитать?

Маринетт подняла взгляд от городского пейзажа и, усмехнувшись, посмотрела на Адриана. Агресту враз стало неудобно: ну что он прицепился, в самом-то деле, словно ответ на его вопрос такой важный и повлияет на мировые события.

Маринетт просто пела с Лукой дуэтом. Они хорошо пели, если так подумать: её высокий голос на фоне его низкого звучал просто волшебно. Будто бы девичье сопрано получило, наконец, достойное сопровождение.

Показательно-беззаботно Адриан закинул руки за голову и улёгся на крышу.

Небо было оранжевым, с розовыми всполохами облаков и далёким золотом умирающего солнца на горизонте. Ни птиц, ни самолётов; на высоте парижской многоэтажки, облюбованной героями, даже проводов не было. Только белые точечки проявляющихся первых звёзд.

— Да нет, не надо. Просто со мной ты никогда не пела.

— А ты хотел бы?

— Конечно. Музыка ведь для тебя много значит, да?

Он на самом деле хотел бы… даже ту тетрадь с записанными песнями, которую Маринетт когда-то забыла в его комнате, Адриан хранил, как настоящее сокровище. Перечитывал стихотворные строчки раз за разом, пытался понять, какой должен быть мотив.

Иногда угадывал, иногда Маринетт удивляла его, если начинала петь вроде бы знакомую для Адриана по её записям песню.

— Много, — откликнулась Маринетт с улыбкой в голосе. — Один музыкант в моём мире говорил, что пережить можно что угодно. Лишь бы была подходящая песня.

— Жил долго и счастливо, видимо.

Маринетт негромко рассмеялась.

— Не. Снёс себе полголовы из ружья.

— О, ну конечно, ещё депрессивных мотивов подъехало.

Маринетт легла рядом с ним, пододвинулась под бок и сложила руки на животе.

Адриан бы предпочёл, чтобы она легла ему на грудь и обняла. Но так тоже было неплохо.

— Вот поэтому и нельзя обижать творческих личностей, — задумчиво сказала она, переплетая пальцы в красных перчатках. — Не знаешь, что в итоге в голову ударит, идея перестрелять всех знакомых или же тихие-мирные мысли про самоубийство.

— Меня только одно радует в твоих депрессиях.

— М? Что же?

— Что, сколько бы ты об этом ни говорила, до конца не доведёшь.

Маринетт снова рассмеялась, словно это была отличная шутка. Адриан ничего смешного в сказанном не видел, но девушка, которую он любил, часто реагировала не так, как он.

Привык уже.

— Давай споём, — предложила Маринетт. — Только что-нибудь спокойное, не хочу сейчас глотку драть.

Вечер был мягким, как кошачья шёрстка. Адриан согласился с Маринетт: не хотелось напрягаться или как-то повышать голос; настроение было меланхолично-возвышенным, наполненным мечтами о несбыточном.

С Лукой Маринетт пела ярко, на максимуме своих возможностей. Словно с надрывом.

— If you dance I'll dance, — тихо сказал Адриан, не зная, какая должна быть мелодия.

Он повернулся к напарнице и увидел, что она улыбается, смотря на далёкий бег облаков.

— And if you don't I'll dance anyway, — продолжила Маринетт.

В этом она, наверное, вся и была. Не смотрела по сторонам, — о, только если дело не касалось её историй и рассказов; тогда-то Маринетт становилась нервной и слушала любое мнение, даже во вред себе, — и делала, что хочет. Действительно, какая разница, что ты не танцуешь?

Она будет за двоих.

— Give me a chance, — почти прошептал Адриан.

Маринетт прекратила улыбаться, но так и не повернулась, продолжая смотреть строго вперёд. Адриан изменил всего одно слово в строчке, — если так подумать, то Маринетт делала подобное постоянно, — но смысл от этого перевернулся с ног на голову.

Глядя на её профиль, Адриан добавил:

— Let the fear I have fall away.

Она повернулась к нему и взглянула светлыми голубыми глазами. Адриан видел, что происходящее Ледибаг не нравится; никогда не нравилось, как бы он ни пытался. И всё же, раз за разом она терпела его признания, не отталкивала, не прогоняла, даже не ругала за чувства, на которые не могла ответить.

В этот раз в чужих глазах, помимо сожаления, было что-то ещё. Другое. Более… мягкое?

Не надеясь на лучшее, Адриан продолжил, теперь уже зная ритм песни:

— If you go I'll stay. You come back I'll be right here, — он прикрыл глаза и отвернулся, чтобы не видеть… не додумывать того, чего не было. — Like a barge at sea in the storm I stay clear.

— Say yes to heaven, — выдохнула Маринетт.

— Say yes to me, — сказал Адриан, надеясь, что голос его звучит не слишком уж просяще.

Хотя кого он обманывал.

Он был готов умолять, лишь бы Маринетт…

— Прости, котёнок.

Адриан усмехнулся. Очередной отказ. Но другого он и не ожидал, признаться.

И всё же…

Что же было в её глазах?

Неужели это…

Он сел, Ледибаг тоже. Взяв девушку за руку, Адриан оставил на тыльной стороне ладони мягкий, ласковый поцелуй.

— Всё в порядке, душа моя.

Он просто… подождёт ещё немного.

'Cause I've got my mind on you… I've got my eye on you.

Коты умеют ждать.

***

Он уже ушёл, а я всё никак не могла собраться, чтобы хотя бы просто встать. С каждым разом отказывать Коту становилось всё тяжелее; и не в жалости к Адриану было дело, а в том, что внутри меня самой словно зрело что-то… чего я сама не могла объяснить.

— If you dance I'll dance, — задумчиво напевала я, не в силах выкинуть из головы произошедшее. — I'll put my red dress on again. And if you fight I'll fight…

Удивительно, как точно строчки ложились на нашу ситуацию.

Нуар был искренним в своих чувствах, как ребёнок. Я же, как обычная глупая взрослая, совсем запуталась.

Ненавижу чёртовы любовные треугольники. В них всегда кто-то страдает, даже если ты пытаешься разрулить всё без потерь.

Вскочив на ноги, я сняла йо-йо с пояса и раскрутила игрушку.

Чувства-любовь-привязанность… делать-то с этим всем что? Как выпутаться, никому не разбив сердце, и при этом сохранив своё?

It doesn't matter, now it's all gone.

Another Love

Tom Odell - Another Love

— Ты когда-нибудь задумывалась, что ты была моей первой и единственной любовью за всю жизнь?

Маринетт на это высказывание только хмыкнула. Выглядела она очень по-домашнему в своих облегающих чёрных велосипедках, серо-голубой футболке и фартуке в бело-красную клетку.

Почесав икру босой лодыжкой, мадам Агрест перехватила палочки для готовки, — Адриан всё никак не мог взять в толк, чем же они отличаются от точно таких же стальных палочек для еды, — и перемешала макароны в воке. Пахло восхитительно, и вот уже минут десять Адриан, привлечённый вкусными запахами на кухню, просто смотрел за тем, как его жена готовит.

Готовила она, признаться, редко. Ну, это Адриан про что-то серьёзнее яичницы или отварных овощей. Но порой на Маринетт накатывало, она созванивалась с Сабиной, выклянчивала какой-нибудь рецепт позаковыристее и занимала кухню на полдня.

А потом оставшиеся полдня молилась на посудомойку. «Лучшая покупка в жизни, если не считать сушильную машину, Адриан, ничего ты не понимаешь!»

Ему не надо было понимать. Достаточно того, что Маринетт таким обычным вещам до сих пор радовалась, как ребёнок.

— Что, никаких комментариев? — усмехнулся Адриан, откидываясь на спинку стула.

Маринетт снова хмыкнула. Легко вскрыла банку с кукурузой и принялась ложкой пересыпать яркие жёлтые зёрна в макароны. Оставив где-то треть банки, она вылила её содержимое в широкую тарелку и пододвинула в сторону, где терпеливо дожидались своей порции вкусностей Дейззи и Орикко.

— А что ты хочешь, чтобы я сказала? — спросила наконец Маринетт, так и не повернувшись к Адриану. — Мне, знаешь ли, неловко.

— Из-за силы моей любви, душа моя?

— Из-за того, что я лишила тебя возможности полюбить кого-то ещё.

Адриан услышал, как фыркнул на это Каалки из-за горшка с искусственным цветком. С квами-лошадкой он был полностью согласен: ну опять понеслась… с другой стороны, это, наверное, было прописано в Маринетт, в самом центре её души.

— У меня была Кагами, — заметил он.

— Не считается. К тому же, у меня всегда было ощущение, что ты выбрал её как первую встречную. Знаешь, как в анекдотах: та, что первая войдёт в комнату…

Маринетт повернулась и, даже не взглянув на Адриана, прошла к холодильнику. За соусом.

Агрест подпёр голову рукой. Велосипедки чудо как облегали стройные накачанные ноги жены. Что она этими ногами умела делать, господь всемилостивый…

— Кагами не была первой встречной, — вяло возмутился он, больше думая о ногах и постели, чем о Цуруги, которая давно уже даже не Цуруги. — Я к ней присматривался.

— Что ж такого высмотрел.

Адриан улыбнулся. Ну, как сказать… Кагами была азиаткой, её волосы на солнце бликовали синим в погожие дни, она была смелой. И она была не против попробовать. И даже любила Адриана, пускай очень по-особенному и по-своему.

Сейчас, по прошествии почти двадцати лет после их отношений, Адриан мог вспоминать этот период исключительно с тёплым щемящим чувством в груди.

— Тебя, — предельно честно сказал Адриан.

Маринетт фыркнула, но уши у неё едва заметно покраснели. Это Адриану тоже нравилось в своей жене.

Она называла это «организм предаёт». Адриан называл это «очаровательным предательством».

— Включи что-нибудь, пожалуйста. Тишина гнетёт.

— Предпочтения?

— Луку мне, — мстительно усмехнулась Маринетт, берясь за нож и начиная нарезать пекинскую капусту.

— Мяуч, душа моя. В самое сердечко.

Сколько он нёс в себе ревность к Луке, лет пятнадцать? Очень долго, если так подумать. И ведь ничего не мог с собой поделать, просто не был в состоянии!.. ровно до того момента, пока этот… Куффен не представил им с Маринетт своего партнёра, которого прятал незнамо сколько времени.

— Да почти с вашего выпуска, — ухмылялся Лука в ответ на вопросы о том, сколько же длились их тайные отношения. — Круто, что никто так и не догадался, а?

Адриан бы вообще не подумал, что таких два разных человека могут быть вместе, если откровенно. Но да ладно, чужая голова — потёмки. Выбрал же Лука за что-то такого человека, как…

— О, вот эту оставь.

— Меня всегда удивляла эта твоя способность узнавать мелодии по первым нотам, — хмыкнул Адриан.

— Скажи Фу спасибо.

Нож ударился о доску для нарезки слишком сильно. Настолько, что Плагг, лежащий до этого в своём крошечном мягком домике на подоконнике, сонно поднял голову:

— Сыр?

— Спи давай, — пригрозила квами Маринетт.

Плагг зевнул, завозился, — Адриан увидел, как мелькнул красный хвост Тикки, пока котёнок устраивался в домике, — замурлыкал и снова быстро провалился в сон. А ночью опять будет копаться в сырном холодильнике, паразит ушастый.

Как же Адриан его любил.

— I wanna take you somewhere so you know I care, — послышался наконец голос Луки после нежного вступления на фортепиано. — But it's so cold and I don't know where.

Адриан этой песни не слышал, так что всё своё внимание сосредоточил на голосе Куффена. Лука сейчас гастролировал по миру. Не один, естественно, а со своей большой любовью.

А если так подумать, то они давненько ездили вместе. Только представляли это как «партнёрство по бизнесу» и всё в этом духе. Удивительно, что ни Адриан, ни Маринетт ничего не заподозрили!

— Ты новый текст ему отдала?

Маринетт дёрнула плечом. Выключила газ под воком, посыпала макароны толстым слоем тёртого сыра. Сняла фартук.

Обернулась и посмотрела на Адриана — о, наконец-то она это сделала. Её васильковые глаза всегда рождали в душе Адриана что-то очень приятное, мягкое, великолепное… искорки счастья, разрастающиеся в пожар любви.

— Хорошая песня, — сказала Маринетт, подходя к Адриану и ласково его обнимая.

— Грустная, — не согласился Агрест.

— All my tears have been used up, — согласился с ним Лука. — On another love, another love.

Адриан уткнулся подбородком в живот жены. Посмотрел на Маринетт снизу вверх. Поднял брови, чтобы казаться ещё более умилительным.

— Этого ты хотела? Чтобы я к тебе пришёл побитый жизнью и с тележкой опыта?

— Дурачок, — она взъерошила его волосы, так же нежно, как и много лет назад. — Конечно же нет.

Помолчав секунд десять, она покачала головой, наклонилась и оставила на губах Адриана поцелуй — лёгкий, практически неощутимый, и оттого очень чувственный.

— Всё, что я когда-либо делала в этом мире, было для тебя, Адриан. Даже если я сама этого не понимала.

Он увлёк её к себе на колени.

— Почему ты любишь меня? — спросил Адриан необычайно серьёзно.

Ему было важно услышать ответ. Правда, важно. Маринетт не помнила своей прошлой любви; знала лишь, что она была. Но Адриан помнил всё, каждое слово своей жены про её прошлые отношения, из которых её выдернули так резко и несправедливо… Адриан помнил, как горько Маринетт плакала, когда воспоминания вернулись к ней — пускай на какие-то жалкие два часа.

Всё это словно застряло в его памяти занозами.

— О другой любви, другой любви, — пропела Маринетт, когда мелодия стихла, — все мои слёзы пролиты…

Задумавшись, она принялась накручивать прядку волос Адриана на палец.

— Ты сам говорил, что я много плакала о своих прошлых чувствах, Адриан.

— Я… да.

Она светло улыбнулась — будто солнышко выглянуло из-за завесы грозовых туч.

— А с тобой мне плакать не хотелось практически никогда.

Ну, возможно, это был немного не тот ответ, на который он рассчитывал. Но он явно был от чистого сердца, и…

Постойте-ка.

— Я заставлял тебя плакать? — быстро заморгал Адриан, заполошно в уме перебирая все их недопонимания; вроде бы ни разу Маринетт не выглядела так, словно хочет…

— Пару раз. Я про моменты вне боя, конечно же.

— Что? Когда?!

Она ухмыльнулась, высунула кончик языка и подмигнула Адриану.

— У каждой женщины должна быть тайна, правда? К тому же, это было так давно…

— Но ты же всё равно помнишь!

— Да я просто злопамятная. Ещё не понял?

Адриан насупился.

Маринетт расхохоталась, откидываясь на его руки. Доверяя. Любя.

Жизнь была прекрасна…

— Я съел все эти ваши макароны, — послышался голос Плагга. — Ещё есть?

…но, всё же, пожалуй, не идеальна.

И Адриан считал, что это тоже было замечательно.

Сайд (?) Firework.

Katty Perry - Firework.

Demi Lovato - La La Land.

— Настроил камеру?

— Типа, то, что я с ними обычно не работаю, не значит, что я вообще в них ничего не понимаю.

Алья усмехнулась.

— Да кто тебя знает. Вчера не смог включить планшет, а тот был просто разряжен…

— Я устал! — возмутился Нино, смущённо поправив очки. — Вчера же мы мой переводный проект доделывали, вот и…

Алья расхохоталась и хлопнула парня по плечу. С Нино было легко и приятно, вне зависимости от фазы цикла. Даже в депрессивную четверть месяца этот очкарик Алью не бесил — большое достижение, кстати.

Она всё-таки проверила камеру, но Нино действительно всё сделал на совесть, и придраться было не к чему. Улыбнувшись Ляифу, Алья отошла к своей аппаратуре и в сотый раз её осмотрела.

Выпуск бывает только раз в жизни! Пускай это и выпуск из коллежа. Но ведь коллеж не повторится, правильно? Дальше только старшая школа, универ, работа… никакого коллежа в обозримом будущем, пока не появятся дети — а с ними Алья не торопилась, спасибо. Хватило в её жизни Сапотисов.

По актовому залу передвигались парочки и группки разряженных учеников. Алья наслаждалась тем, насколько шикарно выглядят платья и костюмы выпускников; формы в коллеже, конечно, не было, но и что-то супер-броское мадам Бюстье просила не надевать. Чтобы не отвлекать других детей, как она говорила.

— Ты если продолжишь так дёргать свою камеру, то у тебя какая-нибудь дрочильная штучка отвалится, — услышала Алья со стороны.

Поморщившись, она повернулась. Рядом стояла ехидна-Маринетт — подруге не нравилась одежда, которую её заставили натянуть. По мнению Альи, красное платье в пол с пышной юбкой в несколько слоёв Дюпэн-Чэн очень шло. Как и красные высокие перчатки — их пришлось выбрать, чтобы скрыть татуировку, которую учителя в один голос не одобряли. А собранные в низкий пучок волосы открывали длинную белую шею, делая Маринетт немного старше своего возраста.

Подруга выглядела шикарно. И была недовольна: ей не нравилось ни платье, ни аксессуары. Но, судя по хитрому блеску в глазах и тому, что Маринетт была ниже Альи…

— Ты выкинула каблуки, — обречённо сказала Сезер.

Маринетт улыбнулась ещё шире.

— Ты что, босиком сейчас? — спросила Алья, покачав головой. — Ужас! А если заболеешь?

— Ну почему босиком-то. В обуви.

Она подняла подол платья показывая Алье бело-розовые конверсы, совершенно не подходящие к платью.

— Кто вообще так носит, — закатила глаза Сезер. — Нет-нет-нет, никаких песен про «that's just me», я по твоим глазам вижу, что ты хотела это выдать!

— Ты слишком хорошо меня знаешь, — пожала плечами подруга. — И реально, хватит дёргать штатив, он у тебя на последнем издыхании.

— Иди уже! Хотя нет, стой. Откуда конверсы, тебя же миз Менделеева на входе осматривала?!

Маринетт захихикала, как маленькая злобная ведьма, принявшая обличье феечки в красном волшебном платье.

— Связи решают, миз Сезер. Связи — соль этого мира!

Она удалилась, эффектно взмахнув подолом при резком повороте. Алья даже засмотрелась на ровный шаг: отсутствие каблуков нисколько не сказалось на походке Дюпэн-Чэн. Серьёзно, если бы она хоть немного больше внимания уделяла своей внешности, то подвинула бы Буржуа с пьедестала популярности — с генами Маринетт очень повезло.

Вдалеке Маринетт натолкнулась на Адриана — вымахавшего лося с идеальной причёской, в чёрном костюме с изумрудным галстуком. Девушка протянула ему руку, и Агрест поцеловал тыльную сторону ладони подруги. Алья умилилась: совсем всё как у Чудесных!

Потом Адриан подхватил Маринетт, крутанул её в воздухе, — платье взметнулось, как в мультфильмах про принцесс, — и рассмеялся в ответ на возмущение подруги.

«Подруга», мда. Алья была готова съесть собственные тапки, если он действительно с ней дружил. Ну боже мой, все знают, что Агрест сохнет по Дюпэн-Чэн; девочки изо всех сил старались парочку свести, но ничего не выходило уже второй год. Маринетт была совершенно, абсолютно, просто отвратительно непрошибаема, когда дело доходило до её «друга»-блондина!

Адриан отпустил Маринетт и ещё где-то минуту просто стоял, смотря ей вслед. Затем, видимо, ощутив взгляд Альи, повернулся к ней и приветственно махнул рукой. Алья ответила, и Агрест двинулся прямо к ней, удивительно легко маневрируя между снующими туда-сюда выпускниками.

Время перекуса, так что все ходили по залу от стеночек, где проводили большую часть времени, к столикам с едой. Маринетт есть было запрещено: не дай бог платье заляпает, а ей ещё выступать. Съёмка, опять же… Миз Менделеева поставила своих любимчиков около столов, и всё, что Маринетт получала — это стаканчик с водой из чужих рук. С трубочкой, как для ребёнка!

Маринетт ругалась, шипела, ворчала на жизненную несправедливость, но за весь вечер у неё так и не получилось добраться до еды. Орешки, которые протащил ей Агрест, заметили; Маринетт их даже съесть не успела. Да ещё и парочку «друзей» разлучили, не давая долго находиться рядом друг с другом — вдруг Адриан ещё как-то свою зазнобу попробует прикормить?

Хорошо ещё, что выступление Маринетт вот-вот начнётся — Алья уже устала слушать её нытьё из-за того, что еда вне зоны доступа. В самом деле, когда её проблемы с питанием прошли, начались другие приколы — оказывается, Маринетт могла есть что угодно и в любых количествах, совершенно при этом не набирая вес. Колдунья она, вот кто! Китайская.

— Помочь?

Алья вздрогнула и по инерции сжала пальцы. Под ними что-то хрустнуло, и Сезер обречённо застонала: накаркала Дюпэн-Чэн, как есть накаркала! Ужас! Дрочильная штучка… то есть, держатель для камеры отвалился!

— Штативу хана, — усмехнулся Адриан, вынимая камеру из паза. — Если хочешь, я подержу камеру.

Алья смерила блондина недовольным взглядом. В принципе, Агрест был даже лучше штатива — по крайней мере, он был выше. Стабилизация у камеры хорошая, так что даже если у Адриана будут руки трястись, не страшно.

— Давай, — сказала она с ноткой обречённости. — Всё равно других вариантов нет.

Адриан коротко хохотнул и подмигнул подруге. Алья ощутила, как на душе стало чуточку полегче: блондин был из тех людей, которые делятся своей энергией с окружающими. Удивительно, учитывая его семью.

— Ты Маринетт конверсы принёс? — спросила Алья, складывая повреждённый штатив. — Больше некому.

— Не угадала. Хлоя.

— Ого!

— Сам в шоке. О, она вышла.

Маринетт на сцене выглядела органично, словно там и должна была всегда находиться, а увлечение писательством — всего-то маленькие детские глупости. Алья не знала, что такого намешано в крови подруги, но Маринетт обожала купаться во внимании. Другой вопрос, что недолго: девушка быстро перегорала и из милой улыбчивой красотки становилась угрюмым гремлином.

Но на одну песню её хватит, конечно. Тем более, в зале все плюс-минус свои: их класс и ещё два параллельных. Выпускники коллежа…

Два года прошли так быстро! Казалось, Алья только-только летела в Париж, переживая о своей новой жизни. Вдруг она моргнула — и оказалась в актовом зале, а её подруга собирается выступать со слащавой миленькой песней о том, что в будущем всё будет хорошо.

Слышала Алья эту песню, сопли соплями. Она сейчас была популярна, её крутили по всем радиостанциям, от неё плевался Нино — по работе ему приходилось делать ремиксы для клубов. Может, людям и не хватало позитива в жизни, но почему надо добирать его такими топорными способами?

Миз Менделеева очень просила спеть эту сладость — и только поэтому Маринетт согласилась. С химичкой у Дюпэн-Чэн сохранялись совершенно особенные отношения с самого Нью-Йорка. Ну да оно и немудрено…

— Она ничего не говорила? — спросил Адриан, пока за микрофоном разливался совой расчувствовавшийся директор.

— М?.. нет.

Агрест ухмыльнулся — широко и немного не похоже на себя. Зато очень похоже на Кота Нуара; Алья, да и все остальные, кто замечал это, считали, что копированием поведения героя Агрест пытается привлечь внимание Маринетт. Нуар-то девушке нравился… она, казалось, была готова вся обвешаться его мерчем, начисто игнорируя Ледибаг.

С одной стороны хорошо — всё ледибажье отходило в любящие ручки Сезер. С другой — ну как так-то?! Ледибаг была потрясающей! Классной! Шикарной! А ещё…

— Включай, — сказал Адриан, когда начались первые аккорды музыки.

Алья нажала на кнопку, а дальше всё было в руках Агреста — в прямом смысле. Но парень вроде бы держал камеру ровно, так что никаких замечаний и вообще…

Песня, как и думала Алья, вышла ничего такой. Нино поработал над музыкой, а Маринетт добавила словам капельку не такого слащавого тона. Но всё равно, видно было, что Дюпэн-Чэн недовольна: хоть она и старалась петь с чувством, — ради миз Менделеевой! — у неё это практически не выходило.

Тем не менее, женщине хватило и этого. Алья ткнула Адриана в бок и указала на химичку — та вытирала слёзы платочком. Ох уж эта беременность и неуёмные гормоны… Агрест, как послушный оператор, снял реакцию женщины.

Когда затихли последние аккорды, Маринетт не отошла от микрофона. Вместо этого она усмехнулась, что было довольно громко из-за хорошей техники, и кивнула Нино. Тот уже, к удивлению Альи, не стоял рядом со второй камерой, а оказался у стены, возле своей переносной диджейской аппаратуры.

Он не был сегодня диджеем, просто поставил минус. Но всё равно, Алья была недовольна парнем: бросил камеру и ускакал куда-то! Никто, конечно, технику не возьмёт, но Сезер была нужна съёмка с другого ракурса для красивого монтажа, и вообще…

— Сегодня звёзды сошлись, — усмехнулся Адриан. — Или она установила-таки связь с космосом…

Алья повернулась к нему, удивлённо подняв брови. Что-то это ей напоминало…

— Do you ever feel like a plastic bag, — Маринетт протянула руку в красной перчатке к залу и потом коснулась пальцами своей щеки; Алья подумала, что подруге, с её широким ртом, очень подошла бы яркая алая помада, — drifting through the wind, wanting to start again?

Адриан улыбнулся. Алья ощутила, как её плечи сковало мурашками. Повернувшись к подруге на сцене, Сезер увидела совсем другую Маринетт, яркую и счастливую — собственная песня ей, ясное дело, нравилась намного больше.

Зал не то чтобы затих, но Алья ощутила концентрацию внимания. Если так подумать, то ясно, почему: она и сама порой чувствовала себя тем самым пакетиком, который ветер в небе мотыляет из стороны в сторону. И никакого выхода…

— Do you ever feel, feel so paper thin, — продолжала нагнетать Маринетт, — like a house of cards one blow from caving in?

Почему-то Алья могла смотреть только на двигающиеся руки в красных перчатках. Только они — больше ничего. И тёмные волосы с синим отливом.

Алое платье на фоне — словно насмешка. И ему точно не хватало чего-то. Принта?

— Do you know that there's still a chance for you? Cause there's a spark in you…

…точек?

— Cause baby you're a firework! — громко, во всю силу своего дыхания пропела Маринетт; голос её казался ниже, чем обычно, и Алью прошибло от макушки до пят сильнейшим дежавю. — Come on show 'em what you're worth!

Напряжение от этих строчек в зале словно схлынуло. Нет, не так — оно взорвалось тем самым фейерверком. Дети, стоящие на пороге взрослости, боящиеся непонятно ничего, не понимающие в жизни ни-чер-та… Алья чувствовала себя пакетом, который завязали и наполнили гелием. Раскрасили в яркое и отпустили лететь высоко в небо…

Дали шанс на другую, более интересную и невероятную жизнь.

Но всё же. Всё же!

Она встряхнулась и стянула очки. Быстро протерев стёклышки тканью платья, Алья вернули их обратно на нос и прищурилась. Мозг будущей журналистки отодвинул на задний план переживания — поплакать и поволноваться можно и потом, смотря запись. Адриан шикарно справляется; был бы у него шест, как у Нуара, Алья бы…

Она открыла рот. Агрест стоял рядом, и всё его внимание было приковано к Маринетт на сцене; взгляд — поверх толпы и чужих голов. Рядом никого. Камеру парень держал в руке, и та даже не тряслась, как у профессионального хирурга. Никакого мышечного напряжения…

…и костюм этот чёрный. С зелёным галстуком — в цвет глаз. Волосы светлые…

…Маринетт поймала связь с космосом?

— Boom, boom, boom. Even brighter than the moon, moon, moon! — продолжала Маринетт. — It's always been inside of you, you, you! And now it's time to let it through!

Показать себя…

Или не показывать, продолжая прятать себя за красной или чёрной тканью?

Алья выдохнула и уставилась на Маринетт. Красное платье, красные перчатки, тёмные волосы с синим отливом, голубые глаза и губы, которым пошла бы алая помада.

Вместо улыбающейся подруги, — у неё даже не сбилось дыхение от песни, словно девушка её пела под фонограмму! — она видела своего давно любимого кумира.

Ледибаг.

Что тебе в имени моём?

Наше общение с Олимпией было достаточно доверительным, чтобы обсуждать буквально что угодно.

Нет, серьёзно, мы реально обсуждали что угодно, от удобства, — и убогости, — приспособлений для женской гигиены до того, как гипотетически я бы сражалась в открытом космосе при потенциальном нападении на мир инопланетян. И то, что Олимпия с Игноблией сами были инопланетянками, их, собственно говоря, смущало мало.

— Мы граждане этой планеты, — легко объясняла Олимпия, активно жестикулируя по ту сторону планшета и едва не ставя Барбаре знатный фингал под глаз. — Ой, милая, прости.

— Не маши руками.

— Да тут такая тема!..

Игноблия была менее влюблена в эту версию Земли, однако признавала, что в случае опасности придётся впрягаться за планету. Не так давно злобный двойник Хилл сыграла свадьбу со своим ненаглядным Ключником, — который с большим счастьем оставил карьеру супергероя и теперь наслаждался заслуженной пенсией, пописывая исторические рассказики для мелких газетёнок, — а жить Гейт мог только в кислородных условиях… в общем, выбора-то у Игноблии и не было, как по мне.

Я была рада, что близняшки в крайнем случае придут на помощь не только при противостоянии инопланетной угрозе, но и если я об этом попрошу. Дела с Бражником шли так-сяк: вроде бы и не высовывается лишний раз, но при этом как бы и не пропадает насовсем.

У Габриэля было много работы на его модельерском поприще, спасибо провидению за это. Не знаю, как бы я справлялась с приколами Бражника в одиночку, учитывая, что память к Адриану так и не вернулась. Хотя на дворе уже был конец сентября…

Короче говоря, с Олимпией мы болтали обо всём на свете. И однажды наш разговор завернул туда, куда я точно не рассчитывала: Маджестия захотела поговорить о детях.

— Дети, да? — пробормотала я, растерянно переглядываясь с квами; Олимпия не могла видеть малышей из-за видеосъёмки, однако, будь она в реальной жизни рядом, то без проблем бы их рассмотрела. Магия, запрещающая ей увидеть квами, рассеялась с колдовством Миджины. — Ну… можно и о детях, какой-то опыт у меня имеется.

— «Какой-то»? — насмешливо фыркнула Хилл.

Она была в гражданском виде: ярко-красные губы ровно по контуру, массивные очки без диоптрий, строгие стрелки и тёмный пиджак со светлой офисной блузкой. Не знаю, почему Олимпия носила офисный стиль; вдобавок она любила подкладные плечики, из-за чего её и без того громоздкая фигура смотрелась ещё более внушительно.

Но ей шло, правда. Или это в моих глазах ей всё шло. Мне Олимпия нравилась как человек, — или как нелюдь, если совсем уж душнить, — и я была готова признать её Мисс Вселенной даже при растёкшемся макияже и шабаше вместо причёски.

Да даже если Олимпия вдруг оказалась бы куском голубой мерцающей слизи, я бы всё равно, наверное, посчитала бы её красивой. Тут ведь, как завещал Люцифер, внешность не главное.

Главное — душа!

— Короче, тут такое дело… нет, — Олимпия стянула очки и аккуратно помассировала веки очень взрослым и полным усталости движением, — не хочу через планшет это всё обсуждать. Ты не против, если я прилечу лично?

Я прикинула планы. На домашку можно было положить с прибором, даже китаянка-Сабина успела смириться, что я регулярно отхватываю неуды там, где этого можно избежать за счёт усидчивости и своевременного выполнения заданий. Алья гуляла с Адрианом и Натаниэлем — последний повёл их на какую-то супергеройскую выставку, посвящённую, кажется, моей нынешней собеседнице. Нино зависал с родителями, вроде бы их с братом повели в аквапарк…

И даже Хлоя на сегодня оказалась занята. Маникюр-педикюр-СПА, все дела. Потому что «быть красивой — это тоже так ещё работа», как любила тянуть блондинка.

— Давай, — сказала я. — У Эйфелевой?

— Хорошо.

— Я буду в красном, — томным голосом оповестила я подругу, прежде чем отключиться.

Тикки захихикала, и даже Плагг тихонько хмыкнул. Котёнок постепенно оттаивал: первые недели после расставания с Адрианом тяжело ему дались. Большую часть времени Плагг лежал в гнезде Тикки в шкафу, практически не высовываясь оттуда. Он даже к сыру был равнодушен; Тикки, Лиири и я поочерёдно кормили котёнка чем-нибудь сырным, надеясь вернуть тому вкус к жизни.

Получалось так-сяк. Мне казалось, что квами просто было нужно время… нам всем было нужно время, чтобы переварить произошедшее.

Не то чтобы я успокоилась после наших нью-йоркских приключений, если уж быть совсем откровенной.

Я предупредила Сабину, что могу загулять, и синхронизировалась с Тикки. Добраться до Эйфелевой — дело семи минут, причём пять из них я высматривала, нет ли где-то поблизости фанатской толпы.

Эх, тяжела жизнь всемирной знаменитости! Даже если я знаменитость пока только парижская; думать надо о великом, и тогда оно сбудется, так-то!

Олимпия меня уже ждала. Была она, — естественно, — в своём геройском виде и стояла на площади, щедро раздавая автографы налево и направо. Когда же я приблизилась, Хилл подняла голову и приветливо мне улыбнулась.

Я тоже была рада её видеть, так сказать, вживую. Общение по видеосвязи это одно, но чувствовать человека рядом с собой, замечать неровности на коже, морщинки в уголках глаз при улыбке… это всё совершенно бесценно, и никто меня в обратном не переубедит.

— Подождёшь минутку? Я почти закончила.

— По опыту могу сказать, что без таймера тут никак, — фыркнула я, доставая йо-йо и заводя обратный отсчёт. — У тебя десять минут, я буду наверху.

Олимпия услышит звонок таймера даже на значительном расстоянии, я в этом не сомневалась, так что поспешила забраться повыше. Люблю Эйфелеву башню хотя бы за то, что самые верхние балки не дадут фанатам на тебя глазеть. Ну только если у них есть профессиональные камеры…

Олимпия после звонка таймера задержалась ещё минут на пять. Я же сидела на балке и болтала ногами, думая о вечном. Когда Хилл зависла передо мной, протягивая руку, я чуть было не засмеялась: сцена напомнила мне диснеевского Алладина.

— А теперь скажи: «Ты мне доверяешь?», — усмехнулась я, хватаясь за руку Хилл.

— Я и без того знаю, что ты мне доверяешь, — весело фыркнула она. — В конце концов, после нашего приключения в белом пространстве мы с тобой практически сёстры по несчастью.

— А ты, я смотрю, любительница сыпануть солёненького на рану…

— Я просто реалистка.

Эта «реалистка» отнесла меня на крышу одной из парижских высоток, где, оказывается, был ресторан. Не знаю, как у Олимпии получилось, но тот оказался пустым. Типа, там было несколько официантов, убирающих столики — и всё.

— Владелец — мой должник, — пожала плечами Хилл в ответ на моё удивление. — Так что после одного звонка всех обедающих переселили во внутренние помещения.

— А это разве честно?..

— Они в VIP-залах, так что вряд ли будут возмущаться.

Женщина заказала нам еды, — «Я просто умираю от голода, не ела уже часов десять!» — и несколько бутылок вина для себя; алкоголь брал её плохо, так что Олимпия скорее наслаждалась вкусом.

Я от вина привычно отказалась, зато затребовала ведёрко кофе. И очень громко хохотала, когда мне реально принесли большое железное ведро, — ну знаете, в похожие копают картошку или используют вместо нужника по ночам в деревнях, — с пышным слоем молочной пены и ажурной красивой трубочкой в нём.

Запах от кофейного ведра, — это был капучино, если что, — стоял умопомрачительный.

— Что у тебя случилось? — спросила я, примериваясь, как бы и пенку съесть, и лицо в пародию на Санта Клауса не превратить, — раз это не телефонно-планшетный разговор?

— А… дети. Дети у меня случились.

Этот тон я могла понять с лёгкостью. Джессика была из тех детей, про которых говорят «в будущем они будут сильными личностями». Зато до момента взросления такие «личности» — это ходячий родительский нервный срыв.

— И что она опять учудила? — усмехнулась я, будучи в предвкушении очередного выпуска КВН имени выдры-скво.

За период укрепления связи с квами Джессика ой как много всякого навертела. И разгребали это всё, естественно, Барбара с Олимпией. Ну и Гейты тоже — часть семьи ведь, никуда им от детишек Олимпии не деться.

— «Она», — скривилась Хилл, — ничего. Проблема в Эон.

Я выпрямилась. Вот это уже действительно было странно: девочка-андроид была замечательным ребёнком, как ни посмотри. А я была счастлива, что канонное разложение Эон из-за Катаклизма нам не пришлось переживать. Всё-таки, XJ9 стала мне дорога, как и вся её семейка…

— …XJ9.

— Что, прости? — увидев, что Олимпия нахмурилась, я с тяжёлым сердцем призналась в собственной невнимательности. — Ну повтори, а? Бабушка Ледибаг старенькая уже, слышит плохо… Сложно, что ли?

— Поругались мы, — поджала губы Хилл. — Она хочет сменить геройское имя.

Я моргнула. Потом потёрла шею.

Принесли еду, и злая Олимпия воткнула вилку в стейк с такой силой, что прошпилила толстый кусок мяса насквозь вместе с тарелкой.

— Э-эм… на какое?

— Говорю же. На какое-то «XJ9». И не хочет ни объяснять, что это за буквенные аббревиатуры, ни подумать над другим именем. Упёрлась, и всё.

— М… как интересно.

Голод застилал Олимпии глаза, так что моей растерянности она поначалу не заметила. Я же решила пока не раздувать тему: лучше уж пускай Хилл наестся, глядишь и настроение улучшится.

После пятой очищенной тарелки я осторожно спросила: а чего поругались-то?

— Да, так. Мелочи, на самом деле. Я пыталась объяснить Эон, что имя — это же чуть ли не бренд. Знак для горожан, к которому они привыкли. И, если уж менять его, то на что-то значимое. Она говорила, что её буквы — это значимо, но не объясняла, почему. Просто… упёрлась рогом, ну у меня слов других нет!

Олимпия грустно взглянула на меня: материнская усталость в зрачках, идеальный контур помады, надежда на помощь или хотя бы на объяснения.

— Знаешь, я всё-таки согласна, что «Зловещая Долина» — не самое лучшее имя для андроида-супергероя, — осторожно заметила я.

— Да пускай меняет, я же не против! Но почему на непонятные буквы? Почему со скандалом? Что не так с этой девчонкой, а? — уныло протянула женщина. — Неужели у андроидов бывает переходный возраст? Вот ты! Что ты думаешь о её новом выбранном имени? Знаешь, что оно значит? Да хотя бы откуда она его вообще услышала!

Я нервно рассмеялась и поспешила отпить из своего кофейного ведра.

Вот и как мне теперь объяснить, что причина скандала Эон и Олимпии сидит прямо напротив?

Планы на будущее.

— Ты когда-нибудь думал о будущем?

— В условиях, в которых мы с тобой живём…

Я раздражённо махнула рукой, не совсем понимая, как бы мне донести свою мысль до Нуара.

Возможно, я становилась ностальгирующей старушкой, но иногда, проживая какой-нибудь момент в коллеже, я словно слышала внутренний звоночек: «Это оно, Маринетт! Это точно оно!»

«Это то, что мы с тобой будем вспоминать через десять, двадцать и тридцать лет!»

Это могли быть какие-то мелкие события, в принципе, не заслуживающие внимания: то, как блестели волосы Альи, когда Сезер наклонилась ко мне, всматриваясь в домашку по геометрии; то, как хохотал до упаду Нино, потеряв свои очки и из-за этого близоруко щурясь; то, какой краснощёкой была Джул и довольной — Роуз, когда этих двоих запалили за перекидыванием любовных записочек.

Слова учителей, переглядки учеников, отношения, события, взаимодействия… я была сторонним наблюдателем, видящим и замечающим какие-то мелочи; всегда была. Словно хранитель воспоминаний. Словно библиотекарь; апостол, записывающий историю мира, которую никто никогда не прочтёт…

Или прочтёт. Потому что я была ещё и писателем — ну, помимо моей вроде как основной работы по спасению мира. И вечерами я садилась за свою очередную историю, и события, которые только станут воспоминаниями, лились на страницы.

Блеск волос Альи доставался другой девушке, которую наверняка полюбят читатели. Смех Нино — какому-нибудь обаятельному герою-шалопаю. Слова Кима, заставившие покраснеть даже непробиваемую Аликс — какому-нибудь разбойнику.

Своих персонажей я собирала по кусочкам, копируя те у других людей. Заимствуя их личности, фразы, движения, походку — всё подряд. Фиксировала эти копии в вечности, ведь рукописи не горят…

И запоминала всё, что я копирую.

— Вот тут и вылезает разница в возрасте, — вздохнула я, погладив Котодриана по голове.

— Мр? Так ты о чём? Мысли я ещё читать не научился…

Я тяжело вздохнула и посмотрела на небо. Рассветно-розовое полотно, вытянутые сосиски почему-то жёлтых облаков, перемигивания звёзд, никак не желающих покидать насиженные за ночь места.

Хорошее утро. Свежее. Совсем не подходящее для таких старческих мыслей и настроений, которые одолевали меня в моменте. Сейчас бы сидеть на крыше, привалившись друг к другу, и болтать о ничего не значащей ерунде, которая не оставит после себя никаких воспоминаний.

А не углубляться в философию. И тем более не спускаться в прошлое.

— Я помню, как я училась… нет, не так. Я помню свой прошлый класс и события, происходящие с ним.

Нуар вывернулся из-под моей руки, сел и уставился на меня яркими зелёными глазами. Он был готов слушать; готовность эта была точно такой же, как у кошек в храмах Древнего Египта. Тот же блеск глаз, спокойный фокус внимания и полная неестественная неподвижность.

Ты говори, человек — я приму все твои слова до последнего звука, сорвавшегося с твоих губ…

Главное — говори.

— Дело в том, что я ни с кем во время своей первой учёбы не контактировала особенно, — сказала я, неловко потирая шею; и зачем я вообще это Нуару рассказываю, собственно? Кому это вообще может быть интересно?.. — Дружила там-сям, но после нескольких неудачных попыток установить близкие отношения не старалась влиться в компанию или завязать что-то глубокое. Я просто смотрела на одноклассников и запоминала события, которые с ними происходили. Совсем не те, которые были важны для них, а другие, более привлекательные для меня.

Нуар внимательно слушал. Про блеск волос — не Альи, а моей бывшей одноклассницы, очень привлекательной девочки. Лицо у неё было кругленькое и всегда немного казалось мне странным; но, боже мой, насколько же эта девочка была красивой из-за своей улыбки и доброго взгляда!..

Кот слушал о смехе — не Нино, а уже другой девочки из другого мира. Громкий звук чистого счастья звучал у меня в голове до сих пор, стоило только дёрнуть за ниточку воспоминания.

Он слушал о людях, с которыми даже гипотетически не смог бы встретиться. О чужих словах-поступках-ситуациях, которые не проиграются в этом мире; возможно, эти люди в этом мире и не родились.

Да тут России не было, в конце-то концов. Одна огромная Монголия…

Но Кот всё равно слушал. Я же думала о том, что, в целом, разница в возрасте с Адрианом у меня была не такой большой: я родилась в девяносто шестом году, тогда как Агрест — ребёнок нулевых, получается.

Разница в четыре или пять лет.

— Твой вопрос о будущем…

Мой Кот очень мило дождался, пока поток красноречия иссякнет. Я могла бы ещё долго говорить ему о людях, что не имели никакого для меня значения — ну, в плане жизни. Так-то вспоминать о них было приятно…

Воспоминания не вызывали сильного эмоционального отклика, но заставляли задуматься: как сложилась жизнь у тех, с кем я когда-то сидела за одной партой или в одном классе? Играла в волейбол? Зубрила английский диктант в крошечном тёмном коридорчике?

Я вот, к примеру, книги пишу. А они?

А, ну ещё я мир спасаю, да. И вообще переехала. Далеко. Но это всё как-то…

— Ага, связан. Я, пускай сама того не желая, всё равно сравниваю происходящее с тем, что уже пережила, — сказала я Коту, слабо улыбнувшись. — Какие из событий запомнятся моим нынешним одноклассникам? Какие события запомнятся тебе? Какие запомню я и что из них выйдет?

Нуар кивнул, но по его взгляду я поняла, что глубины моего ностальгического порыва он не понимает.

Это было нормально. Всё-таки, разница в возрасте, — фактическая, а не гипотетическая, — мировосприятии, пережитых событиях… для него «учёба» — это процесс «сейчас».

Для меня — «сейчас» и «тогда», причём два процесса отличались друг от друга как день и ночь. Хотелось поставить рядом две воображаемых фотокарточки с учёбой в большой московской школе и с развлечением в коллеже имени Франсуа Дюпон. И найти «10 отличий», как завещали в детском журнале.

Неужели это с каждым происходит? Неужели каждый человек вынужден когда-то остановиться, оглянуться в своё прошлое и мысленно туда перенестись?

Я не чувствовала, что как-то изменилась за прошедшие годы с моего выпуска из первой школы. То есть, несомненно, я прошла большой путь и стала той взрослой, на которую можно положиться и о которой когда-то мечтала. Я обрела какую-никакую уверенность, закалила своё терпение до вольфрамовой прочности — а иначе-то я бы и не выжила, тут без вариантов было. И я начала себя уважать… ну, вроде бы.

Некоторые процессы оставались «в процессе».

При этом у меня всё ещё оставалось ощущение, что я сейчас моргну, и вдруг… вдруг окажется, что вот-вот начнётся урок алгебры, к которому я совершенно не готова. И списать уже ничего не получится, потому что я сижу прямиком перед учительским столом, а соседка по парте — такой же дуб в мире цифр, как и я сама. Вместо домашки - тетрадка, изрисованная рожицами, учебник я и вовсе забыла, да и лучше бы списать английский, потому что с алгеброй уже всё равно ничего не поделать.

Наваждение, морок, обман сознания. Словно я могу в любой момент сесть в воображаемый лифт и спуститься с двадцать шестого этажа на любой ниже: в сад, в школу, в университет или дальше, куда я даже в памяти возвращаться не хочу.

Дрянные годы.

У Адриана тоже был такой волшебный лифт, наверняка. Только вот этажей меньше: не мои двадцать шесть, а пятнадцать. Но ведь тоже может спуститься!

— Я никогда не думал… в прошлом, я имею в виду… что мне придётся вспоминать о матери, — сказал Адриан; голос его дал петуха, не вывезя напряжения. — Так что… как я могу понять, что именно я запомню из происходящего сейчас?

Да, точно.

Точно.

Глупая-глупая Ледибаг, погрузившаяся в свои треволнения настолько, что забыла о травме напарника. Уж ему-то есть что вспоминать… хотя бы материнскую заботу.

Я о своей матери тоже думала, кстати говоря. Иногда. Не то чтобы слишком, но, в целом, положительно. Старалась забыть про её алкоголизм, обидные слова, травмирующие действия — это ведь, на самом деле, не имело никакого значения здесь, в новом мире.

А вот то, что я выжила — имело. И это произошло благодаря её воспитанию и тому, чем она жертвовала, чтобы я выросла. Её любви, что уж там…

И тому, что она уцепилась за меня всем своим естеством: обе бабушки, как оказалось, в своё время сильно настаивали на аборте.

Я не испытывала к матери огромной любви, но и не могла не признавать, что я к ней была... хотя бы расположена. Слишком много было с её стороны и плохого, и любви. Больной, ненадёжной, страдающей.

Но по-другому-то она и не умела. Поколение Пепси.

— Запоминается или что-то плохое, или что-то хорошее, — сказал Адриан, подтягивая колени к груди и очень по-детски обнимая их. — Плохого у меня достаточно. Хочу запоминать хорошее.

— А я и акум не против запомнить, — хмыкнула я, уже жалея, что вообще подняла эту тему. — Прикольные же.

Кот скривился.

— Это как посмотреть…

— Да как ни посмотри! Ты где видел, чтобы огромный человек, полностью из мороженого, громил город?

— Но у нас же не было огромного акуманизированного мороженого?..

Я рассмеялась, прикрыв рот рукой. Уши у Нуара пригнулись к голове, и Кот выглядел не большим-сильным супергероем, а настороженным дворовым котёнком.

— Правда? — протянула я.

— Правда. Правда! У нас что, акуманизируется какой-то любитель мороженого?!

— Спойлеры-ы~

***

— Ледибаг.

— М?

— Давай запоминать только хорошее.

— Не-а. Не выйдет.

— Тогда… давай запоминать хорошее и плохое. Но плохое — только для того, чтобы наше с тобой хорошее оттенялось на его фоне.

— Звучит как отличный план на жизнь.

Взгляд со стороны - Адриан. Собирая себя по кусочкам. (таймлайн: Дикша, серия 7)

--- SUM41 - Pieces ---

Ночь была тёмной и очень-очень одинокой.

Адриан сидел на подоконнике и смотрел на улицу. Всё никак не мог наглядеться: казалось, что свобода начинается прямиком за границей холодного стекла.

В саду не осталось и намёка на снег. Немного жаль: Адриану нравилось ощущение Рождества, возникающее только после того, как землю перекрывали сугробы. Тогда ночи становились светлыми без всяких фонарей, ведь снег искрился словно в волшебной сказке, а жизнь не казалась настолько невыносимой.

Снег сошёл. Осталась земля и трава, одинаково тёмные в ночные часы. И одиночество Адриана, которое он не знал куда приткнуть и как утихомирить.

Вроде бы Адриан не был один. Хотя бы потому, что на подушке спал Плагг — крошечный котёнок, знавший Адриана намного дольше, чем тот вами помнил. Плагг трогательно перебирал лапками во сне; причмокивал, когда ему снился камамбер или любой другой сыр; бормотал всякие глупости и звал «кошечку», чтобы спасти мир.

«Кошечка» — это, видимо, Маринетт. Адриан так предполагал. Но не уточнял, потому что… ну, потому что это уточнение ничего бы не принесло, а окружающие, — сейчас только Плагг, впрочем, — опять стали бы смотреть на Адриана словно он неизлечимо болен.

Он был здоров. Абсолютно.

Потеря памяти — это не болезнь и не приговор, в конце концов. Тем более что воспоминания. — разрозненные, хаотичные, непонятные даже их владельцу, — потихоньку возвращались вспышками фейерверков, будя Адриана по ночам и пугая своей зрелищностью днём.

Адриану не нравилось то, что он видел. Не нравилось то, что он помнил.

В его воспоминаниях, словно в насмешку, практически не было хорошего. Бои с акумами скорее пугали, чем восхищали; бег на невероятной скорости заставлял нервно сжиматься сердце и холодеть пальцы; падение с огромной высоты вызывало тошноту и головокружение.

Фиолетовые глаза Бражника, — Адриан не помнил мужчину полностью; только его взгляд отпечатался в памяти словно наказание, — пробирал до костей и заставлял… подчиниться.

Это были недостойные мысли для героя. Подчиниться злодею?

А что же тогда сразу не стать для него мальчиком на побегушках?

Воспоминания возвращались хаотично, не привязанные ни к датам, ни к жизненным событиям. В голове Адриана они путались клубками ниток, которые катал своими лапками чёрный котёнок-сыролюб.

Чтобы хоть как-то упорядочить свою память, Адриан принялся изучать супергероев. Вызубрил последовательность побеждённых акум, интересовался подробностями боёв у Альи, расспрашивал Нино о ситуации в городе во время сражений.

Ничего не спрашивал у Маринетт, которая точно знала обо всём больше остальных.

Потому что, кажется, Маринетт, — Ледибаг! — Адриан порой боялся куда сильнее, чем Бражника.

Её яркие голубые глаза выворачивали душу наизнанку. Адриан задыхался, вспоминая её взгляд; Адриан падал в бездонную яму, встречаясь глазами с ядовитой голубизной; Адриан умирал каждый раз, когда эти проклятые глаза, бликующие в темноте не хуже кошачьих, изгибались в улыбке или щурились от злобы.

Адриан был неизлечимо болен, потому что каждый взгляд, который он помнил, вызывал у него тремор, мурашки и головокружение; Адриан не хотел этой болезни, потому что сейчас голубые глаза Маринетт, внимательно смотрящие прямиком в его душу, не вызывали в нём ничего кроме лёгкого сожаления по утерянному прошлому.

Он не был уверен, что хотел к нему возвращаться.

В прошлом, которое он не помнил, было слишком много… всего. Страха, ярости, злобы, нервозности, дрожи в голосе и перехватывающего дыхания. Однако единственное, чего Адриан не мог вспомнить в своём прошлого — это счастья.

Оно ведь было?

Не могло же его не быть.

Ведомый этот мыслью, Адриан подолгу рассматривал фотографии в телефоне и на компьютере; вглядывался в собственную улыбку, слишком широкую и оттого совершенно незнакомую; следил за направлением своих взглядов, до того очевидно влюблённых, что от этого становилось тошно.

На фотографиях был другой человек. Честно.

Адриан бы скорее подумал, что это Феликс позировал, чем он сам.

Холодными пальцами накрывая дрожащие веки, Адриан пытался утихомирить головную боль и не дать воспоминаниям проникнуть сквозь смеженные ресницы. Виски пульсировали, затылок взрывался при любом неудачном движении, шея затекала.

И каждый раз, когда этот приступ заканчивался, Адриан чувствовал чужие руки у себя на плечах, ощущал тревожащее присутствие, слышал шёпот и смех. Казалось, что эти звуки рождались прямиком в его голове: какая-то женщина говорила на языке, который Адриан не понимал; таким тоном, что Адриан и не хотел его понимать.

И это тоже было отголоском прошлого. В котором счастье, кажется, осталось только будучи запечатлённым на фотографиях.

— Пацан, хули не спишь?

— Скоро пойду.

— М-м-м… давай-давай. Кровать без человека ощущается пустой. Как маасдам без дырок.

— Ладно.

Плагг, широко зевнув, потоптался на подушке и снова улёгся, свернувшись клубком. Адриан некоторое время смотрел на чёрную точку маленького тельца на светлой наволочке, после чего вернулся к разглядыванию большей темноты на улице.

И чуть было не свалился с подоконника: за окном светились две ярких голубых точки.

— Пусти-ка меня, — сказали они.

То есть, сказала Ледибаг.

Ледибаг, сидевшая на подоконнике по ту сторону окна. Из-за темноты Адриан её не увидел сразу: только голубые глаза и привлекли внимание, рассеянное из-за прошедшей головной боли.

Он слез с подоконника и открыл окно, впуская в комнату не только героиню, но и порцию холодного воздуха. Ругающийся сзади Плагг перебрался с подушки под одеяло: холод котёнок мало любил и всё время радовался «изменённой погоде, всё время тёплой».

Говорил, что это было одно из лучших желаний за всю историю. Адриан, признаться, мало понимал квами в такие моменты.

Ледибаг забралась в комнату и легко закрыла за собой окно. Насколько элементарно она это сделала, говорило лишь о том, как часто Ледибаг была раньше в этой комнате: механизм на окнах в доме Агрестов был специфическим, самостоятельно с ним разобраться трудно.

— Чего не спишь? — спросила Ледибаг, улыбаясь.

Как будто это не она гостья-полуночница, а он внезапно завалился в её дом без предупреждения. Никакого стеснения и неудобства; это Адриан почувствовал себя чужаком в собственной комнате.

В собственной шкуре.

Видимо, что-то такое отразилось в его позе или поведении, потому что Ледибаг изменилась в лице: взгляд стал острее и внимательнее, улыбка — напротив, более мягкой и подбадривающей. Верхние края маски поднялись, из-за чего выражение лица стало мягче, будто у удивлённого ребёнка.

Она располагала к себе. Возможно, в этом была виновата магия.

А может и прошлое Адриана, о котором он не помнил.

— Всё в порядке? — тихо и участливо спросила Ледибаг.

Адриан хотел было кивнуть, — «да, всё хорошо, не стоит переживать, тем более тебе», — однако вместо этого вдруг замер.

Крамольная мысль заполнила его голову ватой: что если… если сказать, что у него не всё в порядке?

У него, если уж быть совсем откровенным, жизнь была не в порядке. Отношения с отцом были странными: напряжёнными, сложными, болезненными, без капли семейственности, которую Адриан замечал ранее. Отношения с окружающими — вообще беда, потому что все смотрели на Адриана как на душевнобольного.

Отношения с собой — отдельная тема.

Адриан потерял себя, свою жизнь, своё прошлое, свой жизненный опыт, свои чувства, — о, этот влюблённый взгляд на фотографиях, откуда он? — и, похоже, совсем не хотел это всё возвращать. Потому что просто не был готов к тому грузу, который обязательно должен был свалиться на его плечи со всем этим.

— Я…

— Всё плохо, а? — Ледибаг вдруг улыбнулась ещё шире, показав полоску белых ровных зубов. — Совсем дерьмово, да?

— Да, — выдохнул Адриан, чувствуя небывалое облегчение.

…всё действительно было ужасно.

— Насколько дерьмово? — продолжала допытываться Ледибаг.

С её голубыми глазами, которые не смотрели на Адриана ни с обидой, ни с ожиданием.

Ему казалось, что Ледибаг, — Маринетт! — была чуть ли не единственным человеком, который от него ничего не ждал. Буквально ничего.

Она смотрела на Адриана-сейчас. Хотя, казалось бы, именно у неё было больше всего причин, чтобы ждать своего Адриана-тогда.

— Настолько, что, если надавить ещё немного, я выйду в окно, — сказал Адриан, даже не успев подумать.

Он испугался этой мысли. Но Ледибаг вдруг насмешливо фыркнула.

Это… разозлило?

Эй, он же серьёзно говорил!

— Ты на первом этаже живёшь, котёнок, — сказала Ледибаг одновременно весело и ласково. — Можем выйти прямо сейчас. Хочешь?

Адриан, смущённый этим, взъерошил волосы и опустил голову. Чёлка закрыла глаза, однако сквозь светлые пряди Агрест вдруг увидел, что взгляд у Ледибаг, в отличие от её насмешливых слов, серьёзный.

Ни капли весёлости.

От этого стало ещё легче. Наблюдая за Маринетт со стороны, — пытаясь узнать девушку, в кого он был раньше влюблён и кто, очевидно, был для него самым близким человеком в мире, — Адриан давно понял, что её слова зачастую расходятся с мыслями. Маринетт казалась простой и открытой как книга, только вот впечатление это было обманчивым.

Она на удивление хорошо врала, хотя и утверждала, будто совсем не умеет этого. Вводила людей в заблуждение своими фразочками и поведением, добиваясь того, чего ей бы хотелось. Манипулировала мнением окружающих, особенно взрослых. Ныла, — как Ледибаг, — о том, что город ей должен за все те риски и проблемы, которые она переживает из-за акум и преступности.

Спасала детей и котят; разбиралась с акумами не жалея себя; останавливала машины, готовые столкнуться; ввязывалась в драки, растаскивая участников; даже с вооружёнными ограблениями справлялась в одиночку, пока Кота Нуара не было рядом.

Делала это всё. И при этом, — что было смешно, — открыто говорила, что не считает себя хорошим человеком.

Впрочем, по-настоящему «плохое» она тоже делала. Алья знала не так много, но всё равно поделилась с Адрианом фотографиями, которые Сезер никуда и никогда бы не выложила. Под «честное слово», что Агрест никому ничего не расскажет.

На сниках Ледибаг ломала руки грабителям и ноги — насильникам; оставляла шрамы от ножей на руках тех, кто чуть ранее этими ножами угрожал горожанам; душила леской йо-йо тех, кто только-только размахивал огнестрелом. И всё это со страшным лицом: широко раскрытыми, практически сияющими голубизной глазами; со сжатыми до белизны губами; с выступившими желваками на челюсти.

Ледибаг перед Адрианом сейчас совсем не была похожа на Ледибаг, фотографии с которой удалось сделать Алье.

Как и Адриан не был похож на себя, получается?

— Если хочешь, можем прогуляться, — предложила Ледибаг. — Ночь только начинается, а?

Намёк на улыбку. Сердечное, ласковое выражение лица, на котором широкая издевательская ухмылка смотрелась так же хорошо, как и холодная, всепоглощающая ненависть.

И все эти выражения были яркими, как полоски радуги.

Адриан любил радугу, если уж на то пошло. Благодаря ей даже серое дождливое небо воспринималось по-особенному. Как обещание о скорой красоте и счастье.

— Ты сюда пришла, чтобы забрать Плагга? — спросил Адриан, посмотрев на маленький бугорок под одеялом.

— М-м-м… зачем мне его забирать? Он твой квами, не мой.

— Тогда зачем?

Он всмотрелся в её лицо, сам точно не зная, что он хочет в нём увидеть.

Какое чувство, отразившееся в уголках губ Ледибаг, принесло бы в душу Адриана хоть немного покоя?

Хотя нет. Чтобы понять Ледибаг, нужно смотреть не на лицо. Только в глаза. В те самые, голубые, при взгляде в которые у Адриана даже сейчас, — как насмешка от прошлого себя! — начинало перехватывать дыхание и частило сердце.

Ледибаг хмыкнула и запрыгнула на подоконник. Рассевшись на нём, она принялась болтать ногами как маленькая девочка.

— Не зна-а-аю, — протянула героиня, прикрывая выдающие её чувства глаза и склоняя голову к плечу. — Я должна была спать на новом месте, но мне совсем не удавалось уснуть. Ворочалась и ворочалась. Было грустно и одиноко, а ещё ко мне постоянно лезли обниматься, а я как-то не привыкла, чтобы меня кто-то ночью трогает. Да и в месте, где я должна была спать, пахло… неприятно пахло, короче.

Адриан сделал шаг вперёд.

Ещё один.

Ещё.

Мягко коснулся коленей Ледибаг и развёл их в стороны, чтобы встать к героине максимально близко.

Это было практически объятие; это стало объятием, когда Ледибаг обвила Адриана руками и ногами, цепляясь за него как детёныш панды за родителя.

Сердце Адриана сделало кульбит, когда трясущимися руками он обнял девушку в ответ.

В тёмной комнате не было ничего, кроме сдвоенного тяжёлого дыхания. Адриан чувствовал себя так, будто он с Ледибаг делает что-то постыдное; в его руках всесильная парижская героиня казалась маленькой и хрупкой как китайская фарфоровая статуэтка.

— Ты похож на фарфоровую куклу, — вдруг сказала Ледибаг Адриану плечо.

— Что?

Она потёрлась щекой о футболку Агреста и посмотрела на Адриана снизу вверх.

Две несчастных голубых точки на насмешливом лице.

— Боюсь тебя раздавить, — пояснила свою мысль Ледибаг. — Ты слишком хрупкий, чтобы я могла обнять тебя со всей силы, знаешь?

Адриан медленно кивнул, будучи не в силах отвести взгляда от мелких капелек слёз на чужих ресницах.

Тон и слова могли быть любыми. Но глаза всегда выдавали, будь перед Агрестом Маринетт или же Ледибаг.

— Покажешь мне памятные места для Ледибаг и Кота Нуара? — спросил Адриан ещё до того, как понял, о чём он просит.

— Зачем?

— Может, я что-то вспомню…

— Из-за такой фигни? Пф, нет. Никаких тебе памятных местечек.

Агрест нахмурился.

— Почему?

— По кочану. Трансформируйся и пошли гулять по ночному Парижу, без всей этой мишуры по возвращению памяти. Какой смысл ворошить прошлые воспоминания, если можно наделать кучу новых? К тому же, — она хитро прищурилась, и яркость голубых глаз наконец вызвала у Адриана приятную дрожь предвкушения, а не липкий тремор страха, — я из тех людей, которые ненавидят возвращаться в места, где уже был, или к делам, которые уже сделал.

В конце концов, Адриан был прав: Маринетт смотрела не на него-в-прошлом, а на него-сейчас. И, может, думала о нём-будущем?

Получалось ли, что она смотрела на него-всегда?..