С разных сторон

Держи друзей близко, а врага ещё ближе.

Легкая женская фигура проскользнула в шатёр.Робкая и изящная,она дёрнулась и обернулась проверяя не заметил ли ее кто-нибудь.Шорох полога смешался с звуком шагов,а после нос заполнил запах пота,бронзы,трав,что жгли от комаров.

‎Дыхание было отрывистым и боязливым,сердце колотилось под клеткой из рёбер и сквозь тонкую кожу на запястье,там где синеют вены,было видно,как бешено скачет пульс.В голове ворох мыслей и осознание:"Хоть один лишний шум и мне конец.Убьют.Начнут пытать или еще что похуже." Сама мысль,устоялась в голове Брисеиды настойчиво и цепко.

‎Пробравшись вглубь шатра ее карие глаза зацепились за мускулистую фигуру лежащую на шкуре.Воин раскинулся как сытый лев после долгой и богатой трапезы.Рот приоткрыт,светлые волосы небрежно разметались в стороны,одна рука за головой,а вторая на животе.Выглядит он сейчас особенно уязвимо.

‎Она продолжает наблюдать.За его открытой шеей,за кадыком,который дёргается при каждом вздохе,за жилкой на виске,которая бьётся ровно,но нагло,не то что у неё.

‎Нож в руке холодный до боли в пальцах.

‎"Ну же!Прирежь его и всё закончится.И война,и плен,и весь этот кошмар."

‎Брисеида делает шаг,затем еще один,опускается на колени и ее дрожащие руки держат холодное лезвие у сонной артерии,через мгновение отводит руки с ножом,замах и!

‎Жалящее чувство подкосило колени,руки,которые были над головой и судорожно сжимали нож опустились,не в силах прикоснуться к шее.С губ сорвался вздох,вперемешку со всхлипом.Слишком уж живо и тепло выглядел "противник".Всего лишь выдох – чуть громче чем положено.Из носа и рта вывалилась струйка воздуха.Теплая и пахнущая страхом.

‎Ахилл открыл глаза.Не резко.Ресницы дрогнули,а через пару секунд зрачки уже сфокусировались на ней.

‎Мужчина потер глаз рукой,и не особо обращая внимание на нож в её руках, вздохнул.Посмотрел на неё лицом мол "тебе делать нечего?" и взял нож из её рук,после,откинув его куда-то в сторону.

‎Брисеида застыла на коленях. Руки всё ещё дрожали, сжимая пустоту там, где только что был нож.Язык прилип к нëбу от страха.

‎-Я...

‎-Руки свои дай,дурёха.

‎Не совсем понимая что он делает она почувствовала как его руки обвязывают ее запястья.Не слишком туго,но достаточно чтобы она не развязала узел.

‎Брисеида сидит неподвижно,губы поджала обиженно и по-детски,как-будто наказали щенка за сгрызанные сандалии.

‎-Руки не отлежишь.Я не туго.-сказал Ахилл будничным тоном.

‎Брисеида лишь молчит и обиженно сопит носом.Ахилл заканчивает с узлами,садится на корточки,смотрит на неё.Она дёргает головой,отворачивается демонстративно.Уши горят.Он почти слышит,как она рычит про себя.

‎Ну и ладно.

‎Он подхватил её под мышки – она худенькая,почти невесомая – переложил на шкуру.Рядом с собой.Не как пленницу в угол,а именно *рядом*,под боком.

‎Брисеида замерла.В её глазах наконец-то появилась хоть какая-то реакция – непонимае пополам с возмущением:"что это значит?!Он должен меня ненавидеть!Хотеть убить!А он!Он..."

‎Ахилл лёг рядом с ней и закинул руки за голову.

‎-Спи. - коротко бросил он,не открывая глаз.

‎Брисеида дернула связанными руками.Затем дернула ещё раз – веревка лишь сильнее впилась в запястья.

‎-Развяжи. -Ее голос осип от страха и молчания.

‎-Ага.Чтоб ты меня второй попыталась пырнуть пока я сплю? - лениво,но с усмешкой отозвался светловолосый. -Спи.

‎Брисеида стиснула зубы."Ну и лежи тут со своим самодовольством скотина..." Она пыталась повернуться к нему спиной,но мешали связанные руки.Она дёргалась и ворочалась,пытаясь удобное положение,пыхтя от бессилия и злости.

‎Ахилл молчал.Его дыхание через минуту стало ровным и глубоким – уснул.Вот так просто,рядом с той,которая пыталась перерезать ему горло.

В оковах богини

В покоях сейчас тихо. Даже слишком. Служанки молча перетаскивали медное, начищенное до блеска зеркало — и без слов можно понять, что это подарок от Париса. Девушки шептались, а до ушей Елены долетали лишь обрывки их фраз. Все их слова были лишь пустой болтовней по мнению бывшей царицы Спарты.

‎

‎Терпеть стало невыносимо.

‎

‎Елена медленно поднялась с ложа. Ее побелевшие от напряжения пальцы вцепились в край столика. Она направила взгляд на зеркало — этот отвратительный дар Париса, который служанки с таким благоговением водрузили напротив ее ложа. Гадко.

‎

‎— Вон! Вон отсюда сейчас же!

‎

‎Ни с того ни с сего Елена выгнала служанок, повысив голос. Девушки, вполголоса перешептываясь, удалились из покоев царицы.

‎

‎Она, наконец добившись одиночества, подошла к зеркалу.

‎

‎Елена смотрела в зеркало — и не видела себя.

‎

‎Сначала ей показалось, что это всё блики от света масляных ламп. Потом — что медь прогнулась от времени, хотя рабы начистили её до скрипа, который режет слух. Но лицо, проступившее на металле, не было её лицом. Слишком прекрасное. Слишком чужое. Слишком божественное.

‎

‎— Плачешь, дочь Зевса? Жалкое зрелище. Твои прекрасные волосы слиплись от слез. Твоя белая кожа покраснела. Не похожа ты теперь на мою милую Ксанфэ, — голос шёл из блеска. Сладкий, как мёд с примесью мирры. — Зря льешь слезы. Я подарила тебе красоту, а ты из-за неё пролила столько слез.

‎

‎— Замолчи! — прошептала Елена.

‎

‎Вокруг рамы вилась резьба: юный Адонис, вскинувший руку перед клыками вепря. Его лицо было прекрасным, как у бога. Кровь, хлынувшая из раны от клыков, текла извилистой струей по его боку.

‎

‎— Какая же ты неблагодарная, — Афродита фыркнула, а затем улыбнулась. Её глаза были пустыми, как полуденное небо. — Я храню твою красоту. Я сделала так, что за тебя тысячи воинов проливают кровь.

‎

‎— ЗАМОЛЧИ! — Елена схватила глиняную чашу со столика и со всей своей ненавистью, такой жгучей, обжигающей горло, швырнула в медное зеркало. Чаша разбилась на осколки, вода разлилась по полу, но богиня любви не исчезла. Наоборот — в каждой лужице мелькал её оскал.

‎

‎— Ты будешь жить долго, — сказала богиня. — Ты будешь помнить каждую каплю крови, пролитую за твою красоту.

‎

‎Рожденная из пены дунула. Комнату заполнил запах кардамона и шафрана, согревающий изнутри.

‎

‎— ЗАТКНИСЬ!

‎

‎Она рванула зеркало с подставки. Тяжелое и теплое, оно задрожало и прогнулось, упав на пол. Адонис на раме искажался, смешавшись с отражением. Она швырнула зеркало на пол. Медь протяжно взвыла, помявшись.

‎

‎— ЗАМОЛЧИ! — Елена упала на колени. — ЗАМОЛЧИ! ЗАМОЛЧИ! УМОЛЯЮ, ИЗУРОДУЙ МЕНЯ! МОЕ ЛИЦО МНЕ БОЛЬШЕ НЕ МИЛО!

‎

‎Но её мольбы уже не доходили до ушей Афродиты. Остался только дурманящий запах в воздухе, а на ложе покоился, аккуратно разрезанный звездой гранатовый плод, залитый внутри золотым медом.

‎

<

Крепче чем нужно

‎Собрание гордецов гудело.

‎

‎Воздух в царской ставке был густым от пота, бронзы и ярости. Агамемнон восседал на грубом троне – не таком, как в его родных Микенах, но достаточном, чтобы смотреть на всех свысока. Скипетр в его руках подрагивал от гнева, который, казалось, начнёт вываливаться паром из ушей.

‎

‎Ахиллес стоял напротив. Без доспехов. В одной тунике, прилипшей к влажной от дневного зноя коже. Светлые волосы спадали на плечи, а холодный взгляд голубых глаз выражал ярость и нежелание отдавать то, что он уже посчитал своим. Опасный, как море перед штормом.

‎

‎Рядом с ним – Брисеида. Двое кериков держали её под локти. Не слишком грубо, но крепко и ощутимо. Она не сопротивлялась, но поглядывала на Ахилла сквозь тёмные кудри, которые упали на лицо, скрывая всё: стыд, страх, злость, что-то ещё – она сама не могла объяснить, что именно.

‎

‎— Ты понял, юнец, — пренебрежительно бросил Агамемнон со скучающим видом. Он умел говорить так, будто всё вокруг лишь пыль под его сандалиями. — Хрисеиду я возвращаю. Жрецу. Чтобы Аполлон убрал свои стрелы от моего войска.

‎

‎Он сделал паузу. Обвёл взглядом всех собравшихся царей – Нестора, Одиссея, Менелая, Аякса Теламонида и многих других.

‎

‎— Но я – Верховный царь. Я не могу остаться без трофея. Это… уронило бы мою честь. — Он растянул губы в усмешке, которая была больше похожа на оскал. — Поэтому я забираю твою. Брисеиду. Как возмещение.

‎

‎Тишина ударила, как кулаком в грудь.

‎

‎Ахиллес не двинулся. Только желваки напряглись в области скул. Он не отрываясь смотрел в глаза басилевса. Глаза – цвет моря в шторм, и в них ничего человеческого не было. Только взглядом прожигал. Медленно. Снизу вверх. Как смотрят на врага в затишье, перед тем как сорваться с цепи. С брезгливостью и презрением, которое так и шепчет: броситься на него с мечом.

‎

‎Он молчал достаточно долго, чтобы это стало ответом.

‎

‎— Ты, — его голос прозвучал тихо, но у присутствующих побежали мурашки по телу. — Пёс. С сердцем оленя. Ты смеешь называть себя пастырем народа, Атрид?! Ты – пожиратель собственного стада! Жирный шакал, который прячется за спинами своих воинов и трясётся над добычей, которую не заслужил!

‎

‎Агамемнон побледнел. Пальцы сжали скипетр до хруста.

‎

‎— Ты забываешься, Пелид! Я – царь царей! А ты – всего лишь щенок. Лучший меч, но меч не решает, куда ему рубить. Решаю я.

‎

‎— Ты не решаешь ничего! — Ахилл шагнул вперёд. Керики напряглись. — Ты вор. Трус! Просиживаешь свой зад, пока я проливаю кровь за честь, которой у тебя нет.

‎

‎Он сделал ещё шаг. К ней.

‎

‎Резким движением оттолкнул одного из кериков, второй сопротивляться не стал, отошёл в сторону сам. И прежде чем кто-либо успел вдохнуть, Ахиллес прижал её к себе. Одна рука легла поперёк талии. Крепко. До дрожи в её коленях. Она чувствовала жар его тела через тонкую ткань пеплоса. Чувствовала, как вздымается его грудь – часто, яростно. Он пах морем, железом и чем-то ещё – тем, от чего у неё перехватывало горло.

‎

‎— Я её не отдам! — рявкнул Ахилл. — Только попробуй! Тронь. И я уйду. Уйду к кораблям. Уведу мирмидонцев. И ты останешься здесь один, Атрид. С голой задницей у стен Трои. Молись тогда своим богам, потому что моя мать услышит меня быстрее.

‎

‎(прим. Алтеи: ну Ахилл мамина радость, я думаю, учитывая, как в «Илиаде» за него Фетида договаривалась.)

‎

‎В углу ставки старый Нестор наклонился к Одиссею. Седой и с вечной ухмылкой в бороду.

‎

‎— А пацан-то втюрился, — шепнул он. — Держит крепче, чем нужно.

‎

‎Одиссей даже не повернул головы, но уголок губ всё же дрогнул.

‎

‎— Вижу. Любопытно, а он сам-то знает?

‎

‎— Куда там. Они всегда узнают последними.

‎

‎Агамемнон встал. Лицо его покрылось красными пятнами. Он открыл рот – но Ахилл его не слушал. Подхватил Брисеиду на руки и вышел из шатра. Только полог зашуршал от ночного ветра.

‎

‎Снаружи было тихо, если не считать редкое ржание лошадей и собачий лай. Море дышало где-то слева, чёрное и бескрайнее, оно поднимало волны и разбивало их о скалы, спокойно приземляло на песчаный берег. Костры горели редко – войско затихало перед сном. Звёзды маленькими точками висели на полотне ночного неба, будто хотели подслушать их разговор.

‎

‎Ахилл опустил её на землю только у своего шатра. Резко. Будто обжёгся. Она пошатнулась, но устояла. Подняла глаза.

‎

‎Он стоял спиной к ней. Плечи вздымались. Кулаки сжаты. Она видела, как напряжены мышцы под туникой, как желваки ходят на скулах.

‎

‎— Ты… – её взгляд выражал искреннюю растерянность и непонимание.

‎

‎«Что он вообще творит?»

‎

‎Мысль пришла не первая. Перед ней были и другие. Хаотичные. «Ты с ума сошёл? Ты объявил войну басилевсу. Из-за меня. Из-за пленницы, которую взял в награду. Ради женщины, которую даже не знаешь.»

‎

‎А эта мысль уже пугала, сбивала с толку и путала. Не пугал так Агамемнон и плен. А эта – тихая и тёплая, совершенно безумная мысль, что каждое его касание не отталкивает, а подходит. Осторожно.

‎

‎— Ты спятил… – прошептала она. Себе. Ему. Звёздам, которые нагло подслушивали. — Ты спятил, и я спятила, и это плохо кончится.

‎

‎— Замолчи, — сказал он глухо. — Просто замолчи. Я сам не знаю, что делаю.

‎

‎Вот это честно. Хотя бы это честно.

‎

‎Она шагнула вперёд. Не по приказу. Сама. Просто – ноги понесли. Остановилась в шаге от его спины. Запах железа и морской соли заполнил ноздри, в лицо повеяло живым жаром. Прикоснуться она не решалась.

‎

‎— Ты разрушил храм, в котором я служила. Сжигаешь мой город. Убиваешь моих братьев, — сказала она тихо. — И теперь что? Защищаешь меня? От кого? От такого же, как ты?

‎

‎Он резко развернулся и посмотрел на неё сверху вниз. Глаза – шторм. Нечеловеческий оттенок – серый, переходящий в синий с крупицами зелени. Гнева в них не было, но было что-то другое. Что-то, что заставило всё её нутро напрячься.

‎

‎— Не сравнивай меня с ним, — голос его прозвучал хрипло и сдавленно. — Никогда.

‎

‎— А ты не будь как он, — с выдохом были произнесены эти слова.

‎

‎Он резко впился в её губы своими. Она не успела ни отшатнуться, ни выдохнуть. Однако его рука легла Брисеиде на талию, как тогда, в ставке. Не для того, чтобы подхватить на руки и увести. А чтобы притянуть. Крепко. До того, чтобы она уперлась ладонями ему в грудь – не оттолкнувшись, просто не упасть.

‎

‎Вторая рука – в её волосах. Грубо. Почти больно. Он зарылся пальцами в тёмные пряди и оттянул назад.

‎

‎— Ты убиваешь мою семью, — сказала она тихо. — Ты не можешь говорить, что я твоя.

‎

‎— Знаю.

‎

‎— Тогда зачем? — прошептала Брисеида в его губы.

‎

‎В ответ он лишь молча развернулся и ушёл в сторону своего шатра. Ахилл сам понятия не имел, почему он так поступил. В голове лишь ворох мыслей.

‎

‎Брисеида смотрела на его уходящий силуэт. Она стояла, не в силах пошевелиться. На губах жар, а в груди одновременно пустота и звон.

‎

‎«Что же ты со мной делаешь?»

‎

<

Ведение

‎Рыжие пряди спадали на плечи девушки. Завиток за завитком, закручиваясь в непредсказуемую, и невидимую для окружающих нить судьбы. Пальцы впивались ноготками в холодный камень стены, покрытый плесенью, а по лбу стекали холодные капельки пота.

‎Где-то снаружи раздавалось ликование народа. Гул толпы доносился приглушённо, как сквозь воду. Город смеялся. А она чувствовала запах сырой древесины и железа — и знала, что внутри коня не дар богов, а смерть, которая уже дышит в затылок.

‎Кассандре хотелось закричать, вновь забиться в истерике, но голос она сорвала давно. Кому будет дело до пророчеств безумной жрицы? Отвернулся от неё Аполлон, не захотела она знать его — ни телом, ни душой. А боги не прощают отвергнутых даров. Вот теперь и расплачивается наблюдая за тем как гибнет её семья, её народ.

‎В голове ворох. "Не надо! Глупцы вы, ой, глупцы, поплатитесь за то что не верили. Ой, поплатитесь..." Причитания в голове отдавались лишь эхом, сорванный голос не позволял оттолкнуться звуку от стен. А Апполон небось довольствуется её слабостью. Тем, что она как лисица, угодивщая в капкан, пытается отгрызть себе лапу.

‎Через какое-то время, ноги сами понесли её. Она шла. Ноги не слушались – подкашивались в коленях, будто каждая кость была тяжелее камня. Кассандра брела по мраморным плитам, скользким от недавнего дождя, и всё вокруг казалось ей подделкой: ликующее небо, венки на головах прохожих, даже собственные руки, которые она вытянула перед собой, чтобы не упасть. «Я уже мертва, – пронеслось в голове. – Я мертва, но меня забыли похоронить».

‎Город дышал жертвенным дымом и миртом. Где-то впереди возвышался храм Аполлона – её храм. Тот самый, где она впервые, ещё девочкой, услышала голос, от которого стыла кровь. Ей тогда показалось, что солнечный луч коснулся языка. А теперь она поняла: это была не милость. Это была ловушка.

‎Ступени. Их было двенадцать. Кассандра считала, потому что иначе начинала задыхаться. На второй она оступилась, расцарапала ладонь об острый край камня – но боли не почувствовала. На пятой вспомнила его лицо. Аполлон. Светловолосый, прекрасный, насмешливый. Он ждал покорности, ждал, что она упадёт ниц ради дара. А она посмела отказать. Сказала: «Я хочу быть жрицей, а не игрушкой».

‎Боги не прощают. Дар остался при ней – но проклятием. Она видит всё, но никто не верит. Словно колокол, который звенит в пустой башне, когда город спит. Никто не слышит.

‎«Отец, – подумала она, переступая порог, – ты смотришь на этого деревянного урода и думаешь, что боги даруют победу. Глупец. Ты ведёшь в город смерть, обмотанную лентами».

‎Храм внутри пах ладаном и медью.

‎В полумраке колыхались язычки масляных ламп. Статуя Аполлона возвышалась в глубине – лик безжалостный, тонкий, с пустыми глазницами, в которых играли отсветы огня. Кассандра упала на колени. Под ногами хрустнула прошлогодняя миртовая ветка.

‎– О, Феб! – прошептала она разбитыми губами. Голоса не было. Лицо горело от беззвучных криков. – За что? Я была девочкой. Я испугалась. Ты ведь знаешь – я любила тебя той любовью, какую можно требовать только от жрицы. А ты... ты захотел другого.

‎

‎Никакого ответа. Только дым стелется по полу, змеится вокруг алтаря.

‎

‎– Так и быть, – выдохнула она, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Я буду видеть. Проклинай меня дальше. Но хоть раз... хоть раз пусть кто-нибудь...

‎Она не договорила.

‎В боковом приделе – там, где жрецы оставляли подношения, – что-то зашуршало.

‎Кассандра замерла. Знакомый холод пополз по позвоночнику. Она уже знала это чувство: когда будущее не приходит во сне, не стучится в видениях, а заползает.

‎Из-под алтарной плиты показалась голова. Небольшая, чешуйчатая, с золотистыми глазами. За ней – вторая. Третья.

‎Змеи.

‎Они двигались медленно, торжественно, как жрецы на процессии. Толстые, мускулистые тела переливались в свете ламп медно-зелёным. Одна – крупнее остальных, с тёмным гребнем вдоль хребта – подняла голову к потолку, проверяя воздух раздвоенным языком.

‎Кассандра не могла пошевелиться. Она знала. Знала, что видит сейчас то, чему суждено свершиться не здесь.

‎Пространство вокруг поплыло.

‎Жертвенник. Другой храм. Не её. Там, у моря.

‎Лаокоон. Его лицо – спокойное, жреческое, с глубокими морщинами у глаз. Он подносит нож к бычьей шее. Рядом – двое юношей. Сыновья. Смеются. Не чуют беды.

‎А потом старший сын резко оборачивается. Кричит. Но звука нет – только беззвучный рот.

‎И первая змея обвивает его ноги.

‎Кассандра смотрит, как они падают. Как Лаокоон пытается разорвать скользкие кольца голыми руками, как его борода мечется из стороны в сторону. Вторая змея берёт за горло младшего. Третья – самая крупная – не спеша оплетает самого жреца, сдавливая грудную клетку, ломая рёбра с хрустом, от которого у Кассандры темнеет в глазах.

‎Она хрипит на полу храма Аполлона. Корчится, раздирая губы в кровь. Потому что чувствует каждое сломанное ребро Лаокоона, каждую судорогу его сыновей.

‎– Хватит! – беззвучно кричит она. – Хватит, я всё поняла! Я недостойна, я проклята, но зачем они?! Зачем дети?!

‎Статуя Аполлона молчит. Только губы мраморного бога кажутся чуть приподнятыми в улыбке.

‎Видение гаснет.

‎Кассандра лежит ничком на холодном полу, щекой в луже собственных слёз и растоптанного мирта. Змеи вернулись в морскую пучину и исчезли. Словно их никогда и не было.

‎– Я знала, – шепчет она одними губами. – Я всё знала. И никто... никто...

‎

‎Снаружи по-прежнему ликовала Троя.

‎

<

Прибой

‎Шум битвы отгремел около часа назад, но лагерь еще гудел, как встревоженный улей. За пологом раздавались стоны раненых воинов и ржание лошадей. Кто-то командовал, кто-то проливал слезы по убитому товарищу или брату. Воздух был густым от запаха железа, пота и горелой травы, которую жгли, чтобы отпугнуть мух от открытых ран.

‎

‎Пленные суетились, поднося вино и чистое тряпье. Махаон отдавал указания рабам и перевязывал раненых. Воины тащили своих товарищей на спинах. Патрокл двигался как загнанная лошадь — тяжело ступая, спотыкаясь о камни, но не останавливаясь.

‎

‎На спине он нес Ахиллеса, из плеча которого торчала стрела с зазубренным наконечником, и каждое движение заставляло древко подрагивать, а на брюхе доспеха зияла вмятина. Ахилл дернулся, пытаясь высвободиться, и Патрокл напрягся, удерживая его.

‎

‎— Поставь меня на землю... — выдохнул Ахилл, его голос прервался, когда Патрокл перешагнул через брошенный щит. — Я полубог в конце концов...

‎

‎— Заткнись. В тебя колесница врезалась, но нет: «Патрокл, оставь», «Патрокл, я полубог» — а что теперь? Сломал ребра и отхватил стрелу. А теперь ты валяешься на моей спине как мешок зерна.

‎

‎У полога шатра они заметили Брисеиду, которая собралась уже уйти, только занесла куски чистой ткани и кувшин вина. Патрокл ввалился в палатку, сгибаясь под тяжестью ноши. Ахилла он сгрузил со своей спины на шкуру из грубой овчины, будто тот и впрямь был мешком.

‎

‎Светловолосый взвыл — скорее от возмущения, чем от боли. Выругался под нос и стукнул кулаком здоровой руки по шкуре.

‎

‎— Ты будь осторожнее... — прошипел Ахилл, пытаясь сесть. Патрокл уже стоял у входа, оглядываясь на мечущуюся за пологом суету.

‎

‎— Некогда мне нянчиться с тобой, — бросил Патрокл с интонацией человека, который тащит на себе пол-армии. — Раненых — тьма, а у Махаона только две руки.

‎

‎Выйдя из шатра, он громко сказал:

‎

‎— Брисеида, перевяжи его раны.

‎

‎— Ты шутишь, — сказал он негромко, но его голос звенел как тетива перед выстрелом. А самого Ахилла охватило волнение, которое ему самому было непонятным. Нет, страшно ему явно не было. Он ничего не боялся. Наверное. — Ты серьезно? Оставляешь меня, раненого, с ней?

‎

‎Ответа он не дождался. Патрокл молча вышел. Растворился в суете, а его голос смешался с клубком из других звуков.

‎

‎Полог качнулся, и она вошла в палатку. Шаги бесшумные, растрепанные кудри спадали на плечи. В одной руке она держала чистую ткань, а в другой — глиняную плошку, в которую было налито темное густое вино. Брисеида сделала шаг вперед, затем еще один. Подошла близко и села, положив рядом с собой плошку, не спрашивая разрешения и не глядя в его глаза. Взгляд карих глаз скользнул к стреле, торчащей из плеча. Кровь уже запеклась вокруг древка, но все еще сочилась, стекая по руке до кончиков пальцев, смешиваясь с потом и грязью.

‎

‎В ее глазах не промелькнула жалость или сочувствие, только холодное оценивание и отсутствие интереса.

‎

‎— Я уберу ее. Не дергайся, — произнесла она ровно.

‎

‎Она потянулась к его плечу, и в этот момент внутри Ахилла что-то взорвалось.

‎

‎— Руки убери, женщина! — заорал он. Голос его прозвучал настолько громко, что заставил вздрогнуть кого-то по ту сторону полога. — Патрокл! Позови Махаона! Я царь фтийский! Я полубог! Сын Пелея! Я...

‎

‎Останавливаться она не собиралась.

‎

‎Его крик ударил по ушам как волна о скалу. Рука Брисеиды не дрогнула. Она резко перехватила древко правой рукой, а левой прижала ладонь к его плечу, фиксируя рану, и дернула.

‎

‎Раздался влажный и чавкающий хруст, звук раздирания сырого мяса. Наконечник разрывал мышцы, цепляясь за каждое волокно, как зазубренный крюк за рыбу. Ахилл уже не кричал, а стиснул зубы и зашипел от резкой боли, как раненый зверь. Глухой всхлип сорвался с его губ, но слезы из глаз не потекли.

‎

‎Алая кровь хлынула наружу. Густая и теплая, она растеклась по плечу, оставляя за собой темную дорожку. Шкура под ним потемнела, впитывая в себя влагу и запах железа вперемешку с потом и запахом трав, которые жгли у входа.

‎

‎Брисеида времени не теряла. Она взяла плошку с вином, пока он шипел и сжимал кулаки, макнула в нее губку, и ее пальцы — без единой дрожи — принялись за работу. Вино булькнуло, смешиваясь с кровью в мутную жижу. На поверхности кожи свернулись темные хлопья, которые Брисеида вытерла куском чистой ткани. В нос ударил запах уксуса. Она промывала рану, смывая грязь, которую принесла с собой стрела, и делала это так, будто занималась этим всю жизнь.

‎

‎Она залила рану медом, наложила свежую ткань, плотно прижимая ее ладонью. Пальцы Брисеиды, все еще влажные от вина, скользнули по его коже. Ахилл почувствовал их тепло — контраст с холодом металла и жжением раны. Она затянула узел — аккуратно и ровно.

‎

‎— Готово, — сказала она, откидываясь назад. — Теперь не напрягай руку. Позовешь, если загноится.

‎

‎Она поднялась, подобрала грязную ткань и пустую плошку. Брисеида уже развернулась и направилась к выходу, как его голос остановил ее:

‎

‎— Ты...

‎

‎Она остановилась.

‎

‎— И чего ты такая спокойная? — голос Ахилла звучал хрипло.

‎

‎— А что мне? Плакать? — спросила она ровно. — Сейчас ты пошевелиться не можешь. Можешь только кричать, как раненый кабан, а я только уйду, лишь бы не слышать твоих криков.

‎

‎— Не забывай, что я могу сделать так, что ты не увидишь света, — сказал он, и в голосе зазвучала сталь, которой он обычно пугал врагов. — Думаешь, я не могу причинить тебе боль?

‎

‎— Если бы хотел, то давно бы уже это сделал.

‎

‎— Убирайся! — закричал Ахилл, и в голосе послышалось такое отчаяние, что Брисеида на миг замерла. Не двинулась с места, что и стало последней каплей. Он схватил первое, что попалось под руку, — глиняную плошку, в которой она принесла вино. Посуда просвистела в воздухе и со звоном разбилась о столб у ее плеча. Брисеида вздрогнула. Дернулась, но не побежала.

‎

‎Она смотрела в его глаза, но не увидела ярости или гнева — возможно, симпатию, да такую сильную, что вынести ее невозможно, а ее объект так и хочется задушить. А это страшнее любой угрозы. Полог качнулся и упал, а от Брисеиды остался только запах трав и оливкового масла — теплый и земляной. Перед ней он всегда был полубогом, врагом и просто капризным юношей, которому всё сходит с рук. Теперь же, когда она ушла, Ахилл мог выдохнуть. Наконец расслабить и опустить плечи. И перед кем он играл эту нелепую роль? Перед собой?

‎

‎Внутри кипела бушующая пучина, которая то и дело вздымалась густой пеной в его разуме, затапливая всё: гордость и привычную уверенность.

‎

‎Запах трав и масла постепенно выветрился, смешиваясь с привычным железом и потом. В голове его промелькнула мысль, что не помнит, как выглядит улыбка на лице Брисеиды. «А улыбалась ли она?» Навряд ли. Может, и до плена она была из тех, за чью улыбку надо побороться.

‎

‎Море пахло солью и водорослями. Тяжелый и влажный воздух путался в ее темных завитках, смешивался с запахом крови, которая въелась в складки пожелтевшего пеплоса. Она сидела на берегу, опершись спиной о валун, и смотрела на темную воду. Волна за волной набегали друг на друга медленно и лениво, издавая приятный шум, будто война их никак не касалась. Плечи Брисеиды расслабились, а грудь опустилась, выпустив воздух вместе с напряжением. В лагере она обычно держалась ровно — ни страха, ни гнева. Ничего, что могло бы спровоцировать. Сейчас же она могла позволить себе прикрыть глаза.

‎

‎Пальцы ног касались влажного песка — прохладного и мелкого, еще хранящего остатки дневного тепла. Она зарылась пальцами в него, сминая. Ноги поджала к груди, а голову уткнула лбом в колени. Кудрявая копна закрыла ее лицо, а тоска сползла по щеке тонкой дорожкой соли.

‎

‎Когда-то в детстве она бегала по этому берегу, разбрызгивая воду в разные стороны, пока братья и сестры радостно визжали, смеялась заливисто и громко, пока мать, стоящая на берегу, кричала ей, чтобы не заходила далеко.

‎

‎Из мыслей ее вытащила волна, которая лизнула ей пальцы. Брисеида не шевельнулась. Замерла, чувствуя, как вода омывает кожу, унося песчинки, оставляя между пальцами пустоту.

‎

‎— Ты дурак... Хотя и я не лучше, — прошептали ее губы.

<