Rurouni Kenshin

Шишио Макото

Когда в семье без тебя шесть голодных ртов, родители забывают о твоих нуждах, твоем существовании и полагают, что ты справишься сам. Когда из семи детей ты старший сын, мать и отец не заботятся о тебе, считая, что ты достаточно взрослый.

Шишио рано осознал, что родителям он не нужен. Сколько он себя помнил, мать почти всегда ходила с большим животом, а потом у него появлялись младшие браться и сестры. Каждый новорожденный член семьи отнимал внимание на себя, и вот уже года в четыре Шишио работал с отцом с утра до ночи на рисовых полях.

— Вот вырастешь, и все хозяйство будет твое, — говорил отец, укладывая его спать. Рассказывал это, точно сказку на ночь.

Шишио слушал, но стоило отцу уйти, как он думал лишь об одном: он хотел быть самураем. И однажды, когда мать полоскала белье в реке, мальчик озвучил свою мысль вслух. Женщина посмеялась и сказала:

— Ты ведь знаешь, что в самурайскую школу тебя не возьмут?

— Почему?

— Потому что ты крестьянин, Шио.

Но даже это не останавливало его. Если бы спросили уже повзрослевшего Макото, когда он вдруг решил, что хочет быть самураем, он бы ответил, что родился с этим желанием. Он словно бы всегда знал, что ему уготовано носить катану, а не полоть грядки и копаться в земле. Поэтому в семь лет он ушел из дома, чтобы больше никогда в него не возвращаться.

До ближайшей школы самураев идти было три дня. Запасов еды у него было достаточно. Макото рассчитывал на то, что его примут. Но его ожиданиям суждено было разбиться вдребезги о злое и недовольное лицо хозяина школы.

— Что? Какой из тебя самурай?! Ты вообще кем себя возомнил? Да у тебя на лице написано, что ты только и можешь землю копать! Вон отсюда, щенок!

Шишио был упрямым. Он стучался в дверь снова и снова. На третий раз его избили бамбуковым мечом. И тогда мальчик остался ночевать прямо под дверью. Наутро на него вылили помои.

Пришлось уйти.

Есть было нечего, пришлось стащить еду на рынке у одного из покупателей. А затем идти дальше, до другой школы, в другой город. Хозяин второй школы оказался более благосклонным. Но праздничного приема в честь нового ученика не последовало.

— Сколько дней ты уже не ел нормально?

— Десять.

— Что ж, потерпишь еще столько же. А теперь ложись спать. Завтра у тебя первая тренировка.

Первый учебный день был невероятно тяжелым. Шишио учил стойки, шаги и учился держать бамбуковый меч. Со стороны это могло показаться простым, но на деле таковым не являлось. Болело все тело, ноги, руки. А потом он еще мыл полы и стелил белье в комнате для старших учеников.

Задания усложнялись. К голоданию присоединилась ночная работа. В итоге за сутки Шишио спал по два-три часа. Мальчик шел на тренировку с утра. Затем убирался в додзё. Затем стелил комнаты. Затем работал в ночь. И так два месяца.

— Я больше так не могу! Я устал! Я хочу есть и спать!

Лен взвыл, потеряв равновесие.

— Вставай! Посмотри на Шишио. Он здесь появился всего за полгода до тебя. Он работает с рассвета до рассвета и не ноет.

— Я так не могу!!!

— Молчать! Ты в поединке с противником так же ныть будешь?!

На руках от меча болели мозоли. Разодранные в кровь ступни, перебитые пальцы. Вечные синяки от ударов и падений. Недосып. Голод. Макото делал все, что от него требовалось. И когда наконец перешел в разряд средних учеников, учитель вызвал его к себе, заявив, что больше не намерен учить.

— Почему?!

— Я смотрю за тобой уже два года. Ты, безусловно, невероятно усердный. Ты быстро соображаешь и понимаешь, как нужно выстраивать тактику боя. Но есть причины, по которым тебе не стоит становиться самураем.

— Какие такие причины?

— Я не обязан ничего тебе объяснять.

— Нет! — возмутился Макото. — Нет, объясните мне, в чем дело?

— В тебе есть много хорошего. Но есть и та темная сила, которая может полностью завладеть тобой, стоит тебе лишь однажды столкнуться с ней. Я не дам в руки такому человеку оружие, потому что это приведет к ужасным последствиям. Поэтому тебе больше нет места в моей школе. Уходи отсюда. И мой тебе совет: никогда больше не бери в руки меч.

***

Самурай должен быть усердным и никогда не сдаваться. Шишио Макото не сдался. Он дошел до соседнего города и стал расспрашивать о школе для самураев. Жители, правда, посмеивались, смотря на его усталый и потрепанный вид, но на дом мастера кендзюцу все-таки указали. Вечером юноша уже очутился на пороге с просьбой принять его в ряды учеников. Хозяин додзё выслушал его историю, затем потребовал встать в несколько стоек, показать несколько ударов. Он сказал, что доволен точностью выполнения заданий, но ему потребуется время для принятия решения. Поэтому лучше ему, Шишио Макото, прийти завтра в это же время, и тогда самурай сообщит ему о его дальнейшей судьбе.

Макото удалился и, вернувшись вечером, получил положительный ответ от своего нового учителя. Однако по правилам школы он вновь занял место среди младших учеников. Вновь выполнял свои обязанности. Правда, уже через месяц его повысили.

В этой школе Шишио провел пять лет. И в свои четырнадцать наконец завершил обучение. На экзамене учитель выставил его против пяти учеников разом.

— Помни, что я никогда не даю своим ученикам непосильных заданий.

Шишио кивнул. Эту фразу от учителя он слышал уже не в первый раз. Как и все здесь обучающиеся.

Справиться с первыми четырьмя труда не составило. А вот Мацумара, оставшийся последним из противников, был одним из сильнейших. Он был и выше ростом, и превосходил Шишио физически.

Но ведь если они оказались здесь, то это значит, что он может с ним справиться.

Бой один на один длился от силы минуты четыре. Мацумара использовал два боккэна сразу. Бил быстро, резко, Шишио отставал. Едва не потерял равновесие один раз. Но все же победил. Когда его боккэн уткнулся рукояткой Мацумаре в горло, учитель поднял руку и произнес, что бой окончен.

— Спасибо, Мацумара. — Он указал ученику, что тот может сесть. — Объясни нам, как ты одолел противника, Шишио.

— Мацумара использует два боккэна. Коротким он атакует. Его приходится блокировать. И в этот момент он наносит еще один удар. Если взять стандартный меч за лезвие, вот так, — Макото показал проделанное им движение, — то в нужный момент можно не только отбить первую атаку, но и нанести удар.

— Превосходно, Шишио. Пять лет учебы для тебя даром не прошли. Это пример всем ученикам, что можно побеждать не только физической силой, но еще и умом.

***

— Меня пугает эта ситуация. Говорят, что самураи больше не будут никому нужны.

Аюми была прекрасной женщиной. Доброй, заботливой. Когда она прижалась к нему, он почувствовал мягкое тепло. Осторожно обнял ее, как будто боялся сделать ей больно.

— Даже если и так, помощь таких, как мы, будет нужна им еще долго. Мало построить новое государство. Им потребуется удержаться у власти. Так что работы для меня еще хватит.

— Тебе виднее.

***

Эпоха Эдо закончилась. Сёгунат Токугава был свергнут вместе с феодальным строем, вместе с самураями, которые больше никому не оказались нужны. Запрет на ношение катаны оказался для многих ударом ниже пояса. Те, кто не смог смириться, кончали жизнь самоубийством. Кому не хватило чести — становились бандитами.

Кто находил в себе силы жить дальше, открывали школы, пытались обратить искусство владения мечом в спортивное состязание. Или искали другие пути существования.

Шишио Макото оставили на службе у новой империи, но она не продлилась долго. В определенный момент времени стоящие выше люди сочли нужным избавиться от него, потому что лучший самурай знал слишком много неприятных вещей о том, как именно некоторые пришли к власти.

В одну из летних ночей его сожгли заживо.

Он открыл глаза от боли, которая, как ему казалось, даже застилала глаза. Он слышал знакомый голос где-то совсем рядом, но не мог понять смысла произносимых слов. Шишио выцепил из памяти только лица поджигавших его людей, и внутри ему стало настолько больно, что боль внешняя показалась ему едва ощутимой. И он вновь потерял сознание.

Пришел в себя только через четыре дня в комнате незнакомого дома. Рядом была Аюми. Она плакала, а когда он открыл глаза, обняла его, а он не чувствовал ничего, кроме боли.

— Прости. Прости, пожалуйста, я просто… я не выходила отсюда все это время. Ждала, когда ты очнешься.

Странное ощущение. Все тело горело, жгло от боли, но внутри он ощущал только холод. Он попробовал протянуть руку к Аюми, но, встретившись с ее пальцами, больше не почувствовал никакого тепла. Почему-то она больше его не трогала. Раньше между ними возникало что-то на грани трепета и уязвимости. Что-то такое, что сближало их. Но сейчас он не ощутил ничего, кроме сильного возбуждения.

Шишио убрал руку.

— Врач сказал, что у тебя нарушена теплоотдача. Тебе нельзя много двигаться. Нельзя драться. Любая активная деятельность приведет к перегреву. Это может быть опасно, и ты можешь умереть. Перевязки нужны каждый день…

Он слушал ее вполуха, пытаясь понять, что же такое произошло с ним. Нет, не в физическом плане, а в более тонком. В душевном.

«Но есть и та темная сила, которая может полностью завладеть тобой, стоит тебе лишь однажды столкнуться с ней».

Неужели?..

— Шишио? Почему ты смеешься? — Аюми содрогнулась, когда услышала его голос. У нее в глазах читался испуг. Такой, словно она подумала, не сошел ли Макото с ума.

Так вот какая она, эта сила? Выходит, что это злость пополам с болью?

***

— Слушай внимательно, Содзиро, — обратился Шишио к ученику. — Ты пойдешь туда один. Возьмешь свой меч и сразишься с Кэнсином. Но ты не убьешь его, только ранишь. Затем передашь ему, что я сожгу Киото. Вместе с империалистами. Потому что эти люди не заслуживают править этой страной.

— Я все понял, — юноша поклонился и ушел.

— Прости, но разве он способен справиться с сильнейшим из вас? — Аюми обеспокоенно проводила взглядом юношу.

— Кэнсин достаточно сильный воин, но он слишком давно не сражался и потерял хватку. К тому же я не дам своему ученику непосильной задачи. Он вполне способен справиться с Сокрушителем.

Содзиро вернулся через день и, склонившись, сообщил о том, что не убил в бою Кэнсина, а лишь ранил его и сломал его катану.

Содзиро Сэта

— После того, как отнесешь сто мешков риса в амбар, не забудь заняться кухней.

Тетушка бросила перед ним разорванный мешок, а затем задвинула дверь.

Плечо и поясница с ягодицами ныли от ударов. При каждой возможности родственники били юношу тем, что подворачивалось под руку.

— Почему?.. — всхлипнул Содзиро, омывая руки в воде. — Почему я? За что мне все это? За что?

Он шел по улице в ночи, перетаскивая огромные тяжелые мешки с рисом в амбар дома своих родственников. Не своего. Ему этот дом никогда не казался родным.

Незаконнорожденный ребенок, которого согласились принять лишь для того, чтобы использовать, — вот, кем он был.

Думал ли он сбежать? Да. Но эта мысль была настолько пугающей и страшной, что в горле все схватывало спазмом, а ноги подкашивались.

Может быть, умереть?

Это так же страшно.

Что-то вытянуло Содзиро из сумрака мыслей, вернув в сумерки реальности. Он слышал голоса впереди, на мало освещённой улице. И видел несколько теней. Судя по всему, беседовали именно там. И разговор был не самый дружелюбный.

Содзиро шагнул за ствол раскидистого дерева, чтобы не попасть в поле зрения незнакомцев.

— Да у этой мумии и денег-то, верно, нет.

— Зато есть меч! Мечи стоят огромных денег.

— Иди отсюда, если не хочешь, чтобы я вспорол тебе брюхо.

— А это чудовище еще и зубами щелкает, ты смотри!

Послышался звонкий металлический звук, после которого раздался сиплый мужской вскрик. Содзиро не видел, чтобы кто-то достал оружие. То ли ему мешала темнота, то ли все произошло очень быстро.

— Руми, что с тобой, братан?

— С ним пока еще ничего, он только не сможет говорить, потому что я нанес ему удар по горлу.

— Ах ты мразь!!!

— Уходим, уходим отсюда…

Шорох шагов. Содзиро видел, как тени поспешно исчезли за поворотом ближайшего дома. И тут что-то подхватило его, что-то заставило его бросить этот проклятый мешок с рисом и устремиться вперед к сумрачному силуэту.

— Господин, прошу вас, возьмите меня в ученики!

Силуэт обернулся и сделал один шаг вперед. Тусклый свет уличного фонаря выхватил из ночной тьмы очень странную фигуру. Мужчина, стоявший перед Содзиро, был с ног до головы перевязан бинтами. На его теле словно не было ни одного живого места. По крайней мере, все то, что скрывало сиреневое кимоно, не представляло собой ничего, кроме покрытой бинтами плоти.

Юноша вздрогнул. От страха ли перед человеком, от ужаса… Он не мог сказать точно, от чего именно.

— Ты еще кто такой?

— Содзиро. Меня зовут Содзиро Сэта.

Макото Шишио смерил сжавшегося у его ног человека суровым взглядом. Увидел, как его тело дрогнуло и тот опустил голову.

— Я слабый. Я такой слабый, я ничего не могу. Изо дня в день я таскаю мешки с рисом, драю полы, убираюсь в доме. Меня ни во что не ставят. Меня бьют, как бы я ни старался, сколько бы усилий я ни прикладывал. Возьмите меня на учебу или убейте. Я больше не хочу так жить.

Содзиро заплакал, сжимая болевшие от мозолей ладони в кулаки.

— И ты думаешь, будто я сделаю тебя сильным, Содзиро?

Юноша всхлипнул.

— Я не божество и не дух, чтобы даровать тебе силу. Ее ты можешь найти только в себе самом. Вытащить на поверхность и явить ее миру. Я могу только дать тебе инструмент для этого.

— Что угодно, господин!

— Вставай с колен, утри слезы и иди за мной. И не надо называть меня господином. Зови меня учителем.

— Хорошо, учитель.

Содзиро поднялся и утер тыльной стороной ладоней лицо.

Он последовал в лес за мужчиной, позабыв о мешке с рисом и о своей работе по дому.

— Меня зовут Шишио Макото.

Содзиро молча кивнул.

Когда они пришли к дому, на пороге их встретила красиво одетая, ухоженная женщина. Настолько красивая, что Содзиро ощутил себя неловко, осознавая, в какие лохмотья он одет.

— Аюми, этому юноше необходима ванна, еда и чистая одежда.

Женщина посмотрела на него и кивнула.

Интересно, кто она такая? Для служанки Аюми была слишком хорошо одета. Жена? Любовница?

— Вот твоя хакама, хаори. Они будут на размер больше, скорее всего. Но это единственное, что сейчас есть.

Когда Содзиро накинулся на тарелку с рисом, Макото Шишио внимательно смотрел на то, как он ест. Он слушал его рассказ о родственниках, о том, как он жил все эти годы. Но юноше не давал покоя слишком внимательный взгляд.

— Что-то не так, учитель? — вежливо спросил юноша.

— Ты очень худой. Мало мышечной массы. Тебе нужно будет есть больше мяса и рыбы. Чем лучше развиты мышцы, тем сильнее будешь физически.

— Я понял, — кивнул Содзиро.

— Как поешь, ложись спать. Начнем твое обучение завтра утром.

Содзиро проснулся, когда солнце только вставало, и почувствовал себя странно. Эйфория, которая накрыла его вчера с головой, сейчас куда-то исчезла. Ему было плохо, казалось, почти физически. В голове роилось столько мыслей о родственниках, которых он оставил. Кое-как собравшись с силами, Содзиро поднялся и вышел во двор дома.

— Что с тобой? — спросил его учитель.

— Я не знаю.

— Меня не устраивает этот ответ. Учись понимать, что с тобой происходит.

Содзиро вздохнул.

— Вчера мне было так хорошо. Я думал о том, что у меня началась новая жизнь. А теперь в моей голове мысли о том, что я предатель. Что я не должен был так поступать…

— Ты должен похоронить этих людей, Содзиро. По-хо-ро-нить, ты понял меня? Их для тебя больше не существует. Вычеркни их из своего ума, из своего сердца и сотри. Как будто их никогда не было. У тебя не должно быть пути назад. Сейчас ты находишься на дне. На самом дне. И если не оттолкнешься, то вряд ли еще что-то сможешь. Я могу помочь тебе это сделать, но не успокаивать и не утирать тебе сопли.

— Я понял, учитель.

— Хорошо. Запомни одно правило: в природе выживает сильнейший. Человек всего лишь животное, поэтому это правило распространяется и на него.

— Выживает сильнейший.

— Именно. Возьми это.

Юноша принял из рук учителя деревянный аналог катаны.

— Это боккэн. С него начинается вся работа. Ноги на ширине плеч. Теперь левую ногу вперед. Согни в колене. Да, вот так. А теперь смотри, как я беру оружие в руки, и повторяй. Это базовая стойка. С нее начинается все.

Содзиро повторил за Шишио все движения. Руки дрожали. В ушах гудело, но Сэта упорно отодвигал от себя наплывавшие вновь мысли.

— Теперь мысленно проведи линию от моей переносицы вверх и рассеки боккэном воздух. Как будто режешь меня пополам.

Содзиро собрался с мыслями и выполнил движение.

— Еще раз.

***

— Учитель, я хотел спросить.

— Спрашивай.

— Вам ведь, наверное, очень больно. Каждый день.

— Больно. Но физическая боль ничто в сравнении с внутренней болью. Она не поражает тело, у нее нет зримых признаков. Но она гораздо сильнее.

— Вот как. А как вы стали самураем?

— При помощи воли и упорства. Я не должен был становиться им. Я должен был стать крестьянином, как мой отец, потому что родился в его семье. Но я решил, что сам выбираю, кем мне быть, что делать и как жить. Однажды я ушел из дома, чтобы найти себе учителя. И больше никогда не возвращался.

«Больше никогда…»

— Вы нашли себе хорошего учителя, должно быть.

— Да, но не сразу. В первую школу меня не взяли из-за происхождения. Во вторую приняли, но через два года выставили. В третьей школе я закончил обучение.

—Вы столько раз пытались и преодолевали…

— Да, потому что выживает сильнейший. Я не хотел сдаваться. Не мирился с этим.

—Это и есть сила, учитель?

— Ты быстро учишься, Содзиро.

***

Содзиро учился не покладая рук. С утра до ночи, иногда ложась спать совсем под утро, чтобы встать через несколько часов и возобновить работу. Было тяжело, нагрузки выматывали его, но через время юноша стал ощущать себя счастливым. Потому что именно теперь он находил себя на своем месте.

Прошло достаточно времени, и Шишио посвятил его в свои планы по уничтожению нового правительства и сделал своей правой рукой.

САЙТО ХАДЗИМЕ

Тот временной период вспоминать трудно и больно, хотя он увековечен в памяти. Возвеличен и отпечатан на страницах истории.

Сайто Хадзиме сражался за власть сёгуната Токугава. За старый традиционный строй, который был для него всем — началом, семьей, идеей, совестью. Был для него целым миром.

Волна, подобная цунами, захватывала всю страну. Накрывала ее, оставляя за собой только трупы, руины и горе. А потом мир рухнул.

И волна сбила Сайто с ног. Пронесла его через боль, страх, ужас. Повергла и выбросила на берег. Покалеченного, надломленного и проигравшего. Его мира больше не существовало.

Многие из тех, кого он знал, не пережили позора, покончили с собой. Ему следовало бы сделать то же самое. По законам того мира, за который он сражался.

Но этого мира больше не было.

Говорят, в новом мире наложить на себя руки — слабость. Жить куда тяжелее. Для этого необходимо мужество. Может быть, в этом есть доля правды.

— Ты служил в полиции сёгуната. Был командиром отряда. Новое правительство вас особо не жалует. Но в преступники тебя не записали. Ты можешь обустроиться и попробовать жить иначе.

Сайто молчит.

— Если надумаешь, мы предложим тебе работу в полиции, например. Такие, как ты, нам нужны.

Дверь плавно задвигается, и самурай остается один на один с собой. Его катану забрали, потому что по новым законам носить ее больше нельзя. Новый мир не приемлет убийств и требует жить иначе.

Многие из тех, кто остался, стали преступниками. Самураи, подобные ему, умеющие лишь сражаться и убивать, взяли в руки то оружие, которое сумели найти, и пошли с ним наперевес по городам и деревням.

Но ведь это тоже не путь. Это утопание в отчаянии и боли. Это бесчестно.

После долгих размышлений Сайто поднимается на ноги и идет навстречу новому миру, который кажется ему неуютным и странным. Подобные ему кричат вслед о предательстве.

В новом мире ему разрешили носить катану, но лишь потому, что он стал полицейским. Теперь он служит не конкретным людям, не сёгунату, а идее. Теперь Сайто не носит хакаму. Вместо нее у него синяя форма жандарма. И он встречается лицом к лицу с теми, с кем сражался раньше плечом к плечу. Только теперь они по разные стороны.

Новый мир постепенно становится ближе, но все еще остается не совсем понятным. Сайто пытается его осознать, осмыслить, пропустить через себя. Пытается с усердием, с которым учился вставать в стойку и держать боккэн. Это так же тяжело, как и искусство фехтования мечом. Его усердие отпечатывается мозолями, ушибами и ссадинами. Только они все не на теле, а внутри него.

***

— Я ищу Кэнсина Химуру, — произносит Сайто отодвинувшей перед ним дверь додзё девушке.

Подумать только, лет десять назад они были по разные стороны. А теперь он приходит просить его о сотрудничестве. В то время как ему приходится ловить своих же бывших товарищей и отправлять их за решетку.

У нового мира определенно есть чувство юмора.

— Шишио Макото, значит… — произносит Кэнсин и отводит глаза.

— Все верно. Я пришел к тебе, потому что ты знаешь его лучше меня. После твоего ухода его взяли на твое место. Я не знаю другого человека, который бы мог мне помочь остановить его.

Кэнсин понятливо кивает, соглашаясь.

***

—Что ты думаешь обо всем этом?

Саносуке Сагара увязался с ними, хоть он и не самурай. Он мастер кулачного боя.

— О чем?

— Я о новой жизни. Ну, ты же был по ту сторону, в отличие от меня, Кэнсина и Шишио.

— Я думаю, что плох тот самурай, который не находит в себе сил принимать новое. С некоторыми вещами смириться нельзя. Но есть разница между ним и безрассудным отрицанием.

— Говоришь будто сэнсэй.

Сайто Хадзиме усмехнулся.

***

Они вернулись раненые, поверженные и ни с чем.

Никто не смог одолеть не то что Шишио Макото, а его единственного ученика.

— Что будете делать теперь? — Мигуми накладывает Сагаре шов на рану и дает выпить лекарство.

— Соберемся с силами, — произносит тот, — и пойдем опять.

— Мастерство ученика уступает мастерству учителя. Поэтому я отправлюсь к своему сэнсэю. Уверен, ему еще есть что мне показать. Нужно воспользоваться шансом.

— Но это только после того, как ты встанешь на ноги, Кэнсин, — обрывает самурая Мигуми.

— Да, разумеется.

Новое время сложное. По-своему безжалостное. Но оно дает Сайто Хадзиме шанс. И он держится за него, стараясь оставаться на плаву. И дает шанс новому времени.

КЭНСИН ХИМУРА

Маленький мальчик стоял перед ним, цепляясь руками за рукоятку лопаты, которая была больше него раза в два. Самурай мрачно посмотрел на ребенка, застывшего посреди распластавшихся на земле человеческих тел.

— Как твое имя?

— Синто.

— Что ты делаешь здесь?

— Я рою могилы для этих людей. В нашей деревне никто не выжил, я остался один. Но ведь кто-то должен позаботиться об их телах.

Синто продолжал копать. Только теперь мужчина заметил две небольшие горки из земли, которые, очевидно, являлись могилами для пары селян.

— Это мои мать и отец.

Самурай нахмурился.

— Здесь есть еще лопата?

— Вон там, — мальчик протянул перепачканный в земле палец, указывая в сторону ветхого сарая.

Самурай вытащил еще одну лопату и начал копать.

***

В этом измазанном в грязи тощем ребенке было что-то невероятно сильное. А еще в нем было упорство.

— Хочешь стать самураем?

Синто с удивлением посмотрел на мужчину снизу вверх, проведя рукой по лбу, утирая с него капли дождя. В его глазах было что-то пытливое и заинтересованное.

Самурай присел на корточки напротив мальчика.

— Из тебя может получиться хороший воин. Пойдем со мной, я научу тебя всему, что мне известно. И еще, тебе потребуется новое имя. Кэнсин. Теперь тебя будут звать так.

***

— Учитель, позвольте спросить?

— Да, Кэнсин.

— А что самое главное для самурая?

Он отпил чай и глянул на ученика.

— Для воина самое главное — понимать, что войны происходить не должно. И что самое верное — не сражаться лучше всех, а уметь заканчивать сражение еще раньше, чем оно может начаться.

Мальчик нахмурился, явно не понимая, что это значит.

— Учитель, позвольте спросить…

— Да?

— Но ведь это лишено всякого смысла. Тогда зачем вы учите меня драться?

Самурай устало вздохнул и поднялся на ноги.

— Эти вещи не лишены смысла, Кэнсин[11] . Одно вытекает из другого.

— Но я не понимаю.

— Когда ты поймешь это, Кэнсин, именно тогда ты вырастешь и станешь настоящим воином.

«Если ты поймешь это когда-нибудь, то тебе не будет равных».

***

Прошло двадцать лет, и Кэнсин Химура вырос. Пройдя войну, самурай осознал слова своего учителя и потому сложил меч.

Он поклялся, что больше никогда не отнимет жизнь, а если ему и придется взять катану в руки, то лишь для того, чтобы предотвратить чью-то гибель.

Потому что это единственное, ради чего стоит поднимать оружие.