Руд Грейрат реинкарнация безработного.

Глава 1

Я родился и мать его увидал.

Тьма отступала неохотно, цепляясь за сознание вязкими щупальцами.

Сперва — плотное, влажное тепло, укутывающее со всех сторон. Потом резкий холод, вырвавший из блаженного небытия одним грубым рывком. Следом нахлынули звуки — низкие, вибрирующие, пробирающие до костей человеческие голоса, отдающиеся гулом в крошечном черепе.

Смысл ускользал, рассыпа́лся на отдельные слоги, не желая складываться в знакомые слова. Перед глазами плавала мутная пелена — размытые пятна света и тени, гигантские силуэты, нависающие откуда-то сверху и меняющие очертания при каждой попытке сфокусироваться.

Что за...

Мысль оборвалась, не оформившись. Сознание плыло, цеплялось за обрывки ощущений и снова проваливалось в темноту — мягкую, почти убаюкивающую, если бы не нарастающая паника на задворках разума.

Огромные руки — пугающе огромные — приподняли беспомощное тело с осторожной бережностью, с какой держат нечто невероятно хрупкое. Воздух обжёг кожу, заставил дёрнуться, попытаться вдохнуть глубже, но из горла вырвался только тонкий, жалобный всхлип, переходящий в невнятное агуканье.

Эм... Это что, шутка такая? Где я, чёрт возьми...

Пятна перед глазами неохотно обретали очертания. Высокий потолок, подпёртый тёмными от времени балками, исчезал в тенях наверху, и в этих тенях плясали отблески живого огня. Колеблющийся свет лампы рисовал на стенах причудливые узоры — то вытягивал тени до гротескных размеров, то сжимал их в крошечные сгустки тьмы. Запах обволакивал плотным коконом: сухое прогретое дерево, горьковатый травяной отвар, нагретый воск, что-то отдалённо напоминающее лаванду и ещё десяток незнакомых оттенков, которым не находилось названий.

Пахло не больницей. Вообще ничем знакомым не пахло, и от этого паника внутри сжалась в тугой холодный комок.

Гигантские силуэты склонились ближе, и сквозь пелену проступило лицо — женское, бледное от усталости, с капельками пота на лбу и прилипшими к вискам прядями светлых, почти золотистых волос. Черты мягкие, утончённые, с той врождённой благородностью, которую не спутаешь с напускной. Взгляд — спокойный и внимательный, даже сейчас, после явно тяжёлых часов, — лучился тихой, глубокой нежностью. Женщина улыбалась устало, но тепло, с той особенной теплотой, которую невозможно подделать. Одетая в светлый халат делающий её образ тёплым.

Губы зашевелились, произнося что-то мягкое, убаюкивающее, почти колыбельное. Слов было не разобрать, но интонация — низкая, грудная, тёплая — пробиралась туда, где остаются только чистые ощущения.

Рядом возник второй силуэт — широкоплечий, с копной песочно-светло-каштановые волос и той особой энергией, что бывает у людей, привыкших к физической силе. В неверном свете угадывались мужественные черты лица, крепкая шея, развитая мускулатура, обтянутая практичной добротной одеждой. На поясе — ножны или что-то, что можно было принять за ножны, и от этого соседства оружия с колыбельной интонацией внутри что-то неприятно царапнуло.

Мужской голос — низкий, немного дрожащий, но полный ликования — произнёс несколько слов. В них слышалась гордость пополам с благоговейным трепетом, чистая, почти детская радость, которую этот явно сильный человек даже не пытался скрывать.

Так, погодите-ка... Семейная идиллия? Я в роддоме? Нет, слишком антуражно, слишком странно.

Мысли казались чужими — медленными, вязкими, словно продираешься сквозь густой туман, где каждое усилие требует неимоверных затрат, а результат теряется в белёсой пелене. Разум цеплялся за знакомые ориентиры и не находил их.

Попытка пошевелить рукой — перед глазами мелькнуло нечто крошечное, розовое, с растопыренными пальцами-сосисками, которые даже не думали сжиматься в кулак по команде.

Стоп-стоп-тайм-стоп, это ведь не моя рука, и не мой голос, это вообще не голос!

Паника накатила удушливой волной, сжала горло. Крошечное чужое сердце забилось с такой скоростью, что перед глазами снова всё поплыло. Воздуха не хватало катастрофически — каждый вдох давался с трудом, будто невидимая рука сдавливала лёгкие. Хотелось вскочить, осмотреться, потребовать объяснений, но тело не слушалось — совершенно, абсолютно, как сломанная машина с перерезанными проводами управления.

Я... я младенец? Серьёзно?

Женщина прижала беспомощное тельце к груди и зашептала что-то успокаивающее. Тёплые пальцы гладили по голове — мягко, бережно, едва касаясь, — и тело, предательское, чужое, само собой затихало, подчиняясь этому древнему как мир ритму.

Нет, нет, подождите, я не...

А это что за хрень.

Не голос, не текст — образ, втиснутый прямо в сознание, минуя органы чувств. Сгусток чужой боли, усталости и отчаянной, выгоревшей дотла решимости человека, который трижды шёл по одному пути и трижды терял всё.

Перед внутренним взором возникло лицо — молодой парень с глазами старика, повидавшего такое, чего хватило бы на несколько полные жизни. В этих глазах плескалась бездна, и не было в ней ни надежды, ни страха — только бесконечная, иссушающая усталость.

«Это моя третья попытка» — не словами, но самой сутью. — «Третья. Я больше не могу. Я устал чувствовать эту боль. Каждый раз, когда думал, что нашёл путь, всё рушилось. Я нашёл тебя — не знаю как, но смог. Прости, что без спросу, теперь это твоя ноша».

И следом — не приказ, а просьба. Выстраданная, выплаканная тремя жизнями. Спасти тех, кого не удалось спасти за три попытки. Тех, кто умирал на руках снова и снова. Тех, кто исчезал в огне Катастрофы, разбросанный по всему миру.

Что? Кого спасти, какая катастрофа?

Образ уже таял, бледнел, растворялся в темноте. Парень с глазами старика уходил — выдыхался, как утренний туман, оставляя только эхо чужой боли и странное, щемящее чувство облегчения. Словно там, за гранью, кто-то наконец разжал стиснутые зубы и выдохнул в первый раз за три невыносимо долгие жизни.

Эй! Погоди! Объясни нормально!

Звенящая, абсолютная, наполненная только отдалённым шумом крови в ушах и приглушёнными голосами гигантов над головой.

И в этой пустоте проступили строки — сухие, бесстрастные, отпечатавшиеся прямо перед глазами, хотя глаза, кажется, всё ещё были закрыты.

«Основная задача: выжить, текущий этап: дождаться, пока тело научится фокусировать взгляд».

Система, серьёзно? Геймерский интерфейс в комплекте, а прокачка есть, магия, хоть что-нибудь?

Ну конечно, без комментариев, очень удобно.

На периферии сознания копошилась мысль, которую отчаянно не хотелось пускать внутрь. Деревянные балки. Светильники без электричества, имена, всплывающие словно сами собой, — Зенит, Пол, Рудеус. Воин с мечом на поясе и женщина с благородными чертами лица.

Рудеус.

Кусочки мозаики складывались медленно, неотвратимо, с тихим леденящим щелчком.

Mushoku Tensei, или по нашему Реинкарнация безработного. Я читал это, смотрел обзоры, разборы персонажей, основные арки.

Память услужливо подбрасывала образы — обрывочные, яркие, как кадры из давно забытого фильма. Мир меча и магии, демоны, зверолюди, эльфы — не сказки, а суровая реальность. Катастрофа Телепортации — чудовищное бедствие, которое разбросает тысячи существ по миру, разделит семьи, выбросит выживших в незнакомые земли без еды, крова, надежды. Сотни искалеченных судеб, растянутых на месяцы и годы смертей.

И я должен это предотвратить? Беспомощный младенец, который даже голову повернуть не может?

Хотелось рассмеяться в голос, до истерики, но тело могло только хныкать.

Так, ладно, допустим, может, я в коме? Ударило током, авария — да что угодно. Лежу в больнице весь в трубках, а мозг развлекается, выдумывая реальность на основе прочитанной манги. Слышал про такое: люди в коме годами живут в выдуманных мирах, строят семьи, а потом просыпаются и не могут смириться. Оплакивают людей, которых никогда не существовало, пьют горькую, сходят с ума от тоски по жизни, которая оказалась ярче настоящей.

Весёлая перспектива.

Но что-то внутри противилось этой удобной теории. Слишком реальными были ощущения — каждое прикосновение, каждый запах, каждый оттенок света на деревянных балках. Слишком тёплыми — руки женщины, прижимающей к груди с той бережной нежностью, которую не выдумать. Слишком отчётливым — эхо чужой боли, всё ещё звенящее на задворках сознания, как затухающий колокольный звон.

Строки перед глазами замерцали снова — те же, бесстрастные.

«Основная задача: выжить. Текущий этап: дождаться, пока тело научится фокусировать взгляд».

Издеваешься, просто лежать и ждать, пока зрение само настроится, и это вся помощь?

Зенит — мать, теперь услужливая память подсказала имя, — снова зашептала что-то ласковое, и её мягкий голос обволакивал, как тёплая вода. Рядом басил Пол, и в его голосе кипела гордость пополам с плохо скрываемым волнением мужчины, привыкшего всё контролировать, но столкнувшегося с тем, что не поддаётся контролю.

Чуть поодаль — тихие, размеренные шаги. Краем расплывающегося зрения угадывался стройный силуэт с рыжеватыми волосами, собранными аккуратной повязкой, в наряде горничной. Лилия держалась в тени, не привлекая внимания, но от её присутствия веяло спокойной основательностью. Она наблюдала молча, чуть склонив голову, и даже сквозь пелену чувствовался её внимательный, оценивающий взгляд — без враждебности, с профессиональным любопытством и чем-то ещё, пока не поддающимся расшифровке.

Они радуются, у них родился сын.

Сын — проводник для чужой души, инструмент для миссии, о которой не просил. Пешка в игре, которую трижды проиграли до тебя. А теперь кто-то усталый и выгоревший ушёл, скинув эту ношу на первого попавшегося.

Чудесно, лучше не придумаешь.

Но где-то глубоко, под слоями паники и горькой иронии, зарождался крошечный уголёк. Искра любопытства, пробившаяся сквозь страх. Тёплая волна от прикосновения материнских рук, заставившая уголёк вспыхнуть чуть ярче. И следом — мысль, от которой становилось страшно и странно-волнительно, как перед прыжком в ледяную воду.

В этом мире есть магия, и если я действительно в теле Рудеуса... у меня может быть дар, настоящий, врождённый дар от Лапласа.

Младенец — то есть я сам , всё ещё не готовый принимать это как факт, — медленно, с колоссальным трудом фокусируя расплывающийся взгляд, уставился в тёмный потолок. Деревянные балки, от свечей играют пляшущие тени.

Ладно, допустим, это не сон и не кома. Допустим, я правда здесь. Тогда план такой: сперва освоится — тут система, как ни странно, права. Потом разобраться с магией, если она есть, а там...

Мысль оборвалась, а тело требовало сна — того глубокого, всепоглощающего младенческого сна, когда сознание просто отключается, не спрашивая разрешения. Веки, налитые свинцом, поползли вниз, и сопротивляться не было ни сил, ни смысла.

А там посмотрим, хотя бы магия-то есть? Или только задания от системы-молчуньи?..

Последнее, что уловило затухающее сознание, — обрывок фразы, произнесённой тихим, задумчивым голосом откуда-то сбоку. Голос Лилии — мягкий, сдержанный, обстоятельный.

— Он не плачет, — в её тоне слышалось не осуждение, а тихое удивление, смешанное с профессиональным интересом. — Совсем не плачет. Госпожа Зенит, это... необычно.

Зенит что-то ответила — что-то успокаивающее, — но слов было уже не разобрать.

Тишина накрыла колыбелью и укрыло одеялом.

Тепло материнских рук осталось последним ощущением, прежде чем тьма снова сомкнулась, унося сознание в глубокий сон без сновидений.

Глава 2

Солнечный свет пробивался сквозь щели в деревянных ставнях и рисовал на потолке тонкие золотистые полосы — дрожащие, живые, медленно ползущие по тёмным балкам вместе с движением утра. Запах нагретого дерева смешивался с ароматом каких-то трав, доносящимся из открытого окна, и свежий воздух холодил щёки, покалывал кожу при каждом вдохе.

В доме пахло жизнью, не так, как в бетонной коробке съёмной квартиры.

Кровать под спиной ощущалась добротной и основательной, сработанной на совесть — не фабричный штамп, а ручная работа, где каждое соединение досок подогнано тщательно и на века. Подушка пахла сушёными травами, а одеялом служила шкура какого-то зверя — мягкая, тёплая, с грубоватой изнанкой, которая колола нежную младенческую кожу при каждом шевелении.

Я здесь уже две недели, и это, кажется, всё-таки не кома.

Мысли текли медленно и тягуче, как смола, — спешить всё равно некуда. Младенческое тело диктовало свой ритм жизни: поел, поспал, полежал, снова поел, опять поспал. В перерывах между этими эпохальными событиями оставалось только разглядывать потолок и думать. Думать получалось много — больше, чем хотелось бы. Слишком много свободного времени для человека, который привык забивать каждую минуту музыкой, аудиокнигами, фильмами, чьей-то болтовнёй — да хоть чем-нибудь, лишь бы не оставаться наедине с собственными мыслями.

Теперь сбежать от них было некуда, ни наушников, ни плеера, ни старенького смартфона с вечно трескающимся экраном.

Работа в продуктовом магазине, мать, сестра, отец — лица всплывали перед внутренним взором одно за другим, и каждое отзывалось тупой, ноющей болью где-то под сердцем.

Эх... Надеюсь, с ними всё хорошо, надеюсь, сестрёнка пройдёт те игры, что я купил и не успел запустить. Если вообще захочет, конечно, она больше по мобильным головоломкам была.

Память услужливо подбросила школьные годы — то, о чём и не вспоминал толком последние лет десять. Странное дело: лежишь беспомощным младенцем в чужом мире, а мозг решает перебрать именно этот старый хлам с дальней полки.

Класс, в котором не любил находиться. Перемены, на которых приходилось быть настороже. Та компания — сбившиеся в стаю шакалы, нападавшие только толпой и только на одиночек. Странно, но страха тогда почти не было — скорее недоумение. Зачем они это делают, Что им нужно, Какая-то бессмысленная, почти ритуальная жестокость, не поддающаяся рациональному объяснению.

Первый удар, кровь из носа, лёгкий синяк под глазом, и молчание — гробовое, упрямое молчание, потому что не хотелось доставлять проблем матери, она и так работала на двух работах.

Одноклассник, пришедший на помощь, вызов классного руководителя, и долгие, муторные разбирательства, которые ни к чему не привели. Преследования после школы, жалкие попытки запугать, камни, летящие мимо и вызывающие только кривую усмешку. А потом — снова удар, на следующий день, в нос. И вот тогда впервые появился страх — мелкий, липкий, противный, и ощущение, что ты один, совершенно один.

Разбирательство номер два, после которого та стая перестала ходить по классам и запугивать учеников. Но тело запомнило, при каждой случайной встрече с главарём начинало дрожать — неконтролируемо, против воли. Привычка приходить почти к началу урока, ожидая звонка на этаже у кабинета директора. Полгода — каждый день, без единого пропуска. Сам не заметил, как выучил точное время звонка до секунды.

На оценки это не повлияло — учёба и без того была тупой зубрёжкой ради зубрёжки, без намёка на настоящее преподавание.

Да уж, весёлое было времечко, и почему я вообще об этом вспомнил?

Из омута размышлений выдернули голоса — негромкие, приглушённые, доносящиеся откуда-то от входа в комнату. Смысл всё ещё ускользал, язык этого мира пока не желал укладываться в голове, но интонации уже начинали понемногу различаться — мягкие, вопросительные, с теми оттенками, которые не нуждаются в переводе.

В дверном проёме стояли две женщины.

Первая — Зенит, и при одном взгляде на неё внутри что-то замирало. Высокая, с длинными светлыми волосами, которые в утренних солнечных лучах светились чистым золотом, струясь по плечам и спине почти до пояса. Ясные голубые глаза — глубокие, как летнее небо после дождя, — смотрели мягко и чуть беспечно, но в этой беспечности угадывалась не легкомысленность, а спокойная, уравновешенная душа. Пропорциональная фигура с пышной грудью, которую не могла скрыть даже свободная домашняя одежда, двигалась с естественной грацией — плавной, но не наигранной, выработанной годами авантюристской жизни, а не уроками этикета. От неё веяло добротой — той особой, деятельной добротой, которая не просто улыбается, а закатывает рукава и помогает.

Вторая — Лилия, стоявшая чуть поодаль, в своём неизменном наряде горничной с аккуратной повязкой, удерживающей рыжеватые волосы. Очки поблёскивали в свете солнца, скрывая выражение глаз, но поза — прямая, собранная, внимательная — говорила сама за себя. Она поправила прядь тёмно-бордовых волос и обратилась к госпоже тем мягким, спокойным тоном, за которым скрывались годы профессиональной выучки и умение замечать детали, ускользающие от других.

— Госпожа, — голос Лилии звучал ровно, но в нём слышалась едва уловимая нотка озабоченности, — господин Рудеус какой-то тихий и... грустный?

Замолчала на мгновение, но в мыслях у неё пронеслось то, что профессиональная сдержанность не позволила произнести вслух: «Слишком спокойный, осмысленный взгляд, ушедший куда-то вглубь себя. Младенцы так не смотрят — они либо спят, либо едят, либо кричат, либо разглядывают мир с простым, незамутнённым любопытством. Этот будто размышляет, будто понимает что-то, не одержим ли он?»

Зенит обернулась к кроватке и подошла ближе — плавно, бесшумно, словно плыла над деревянным полом. Её лицо осветилось той особенной материнской улыбкой, от которой внутри становилось тепло и немного щипало в носу.

Руди поднял взгляд — зелёные глаза, унаследованные от кого-то из предков, — и уставился на неё. Солнечный свет путался в её волосах, рисовал золотистый ореол вокруг головы, делал голубые глаза почти прозрачными. Красивое лицо, нежное и какое-то по-настоящему чистое, без следов усталости и тревог, которые обычно проступают у взрослых людей к определённому возрасту. То ли магия, то ли гены, то ли жизнь в мире без выхлопных газов и хронического стресса — но выглядела она так, словно сошла с полотна какого-то художника, решившего изобразить богиню домашнего уюта.

Мягкая улыбка сама собой тронула губы. Руки потянулись вверх сами, непроизвольно, и из горла вырвалось лёгкое, едва слышное агуканье — то самое, которое на всех языках мира означает одно: «Возьми меня, на ручки».

Зенит бережно подхватила сына на руки — ладони у неё были тёплые, сухие, с едва ощутимыми мозолями от посоха целительницы, — и прижала к груди, покачивая в ритме, древнем как мир.

— Руди и вправду необыкновенный, — произнесла она задумчиво, глядя в серые глаза сына. — Спокойный, тихий, прекрасный мой маленький цветочек. — Её голос понизился до ласкового шёпота, а пальцы легонько погладили младенца по мягким тёмным волосам. — Ну что, пора тебя кормить, мой хороший.

Руди закрыл глаза, припадая к груди, и тёплое молоко потекло в горло — сладковатое, живое, совсем не похожее на порошковые смеси из супермаркета. Мысли текли лениво, сыто, умиротворённо.

Она и вправду невероятно прекрасная. Прямо богиня красоты, жизни и домашнего уюта в одном флаконе.

В дверном проёме возник Пол — широкоплечий, взъерошенный после утренней тренировки, с зелёными глазами, в которых плясали озорные искорки. Каштановые волосы, коротко стриженные спереди, сзади были собраны в хвост, спадающий на одно плечо, — небрежно, но по-своему стильно. От него пахло свежим потом, кожей и металлом — запах мужчины, который только что разминался с мечом во дворе.

Атлетическое тело бывшего авантюриста двигалось с той особой пружинистой лёгкостью, что вырабатывается годами боёв и походов. Подошёл к кровати и, склонившись над сыном, принялся корчить рожи — смешные, преувеличенно-дурацкие, явно пытаясь вызвать у младенца улыбку.

Рука Пола — широкая, мозолистая, с въевшейся в складки кожи сталью — потянулась к Зенит. То ли хотел погладить жену, то ли просто прикоснуться, то ли поиграть с сыном. Но направление движения было слишком очевидным, и младенческая ладошка — крошечная, розовая, с ямочками на месте будущих костяшек, — сработала быстрее, чем разум успел отдать команду.

Шлёп.

Звонкий, неожиданно громкий для такого крошечного существа шлепок пришёлся точно по мужской руке, заставив Пола замереть на полужесте.

Моё, трогать только с разрешения. Но как это сработало?

Серые зелёные глаза младенца смотрели строго и требовательно, хотя сам Руди до конца не понимал, что это сейчас было — инстинкт, рефлекс, или действительно какая-то глубинная, собственническая мысль, оформившаяся в действие раньше сознания.

Пол замер — сперва в недоумении уставился на свою руку, потом на сына, потом снова на руку. И вдруг его лицо озарилось широченной, почти мальчишеской улыбкой, в которой смешались радость, гордость и что-то ещё, какая-то искорка ревности, которую он то ли не сумел, то ли не захотел скрыть.

— Какой мощный удар для малыша! — прогремел он на весь дом, и в голосе его кипел чистый, незамутнённый восторг. — Ты что, применил усиление тела? Маленький воин растёт! — Хохотнул и погрозил сыну пальцем с шутливой строгостью. — Но только это моя грудь, Руди, и я разрешаю тебе трогать её на время, так что не зазнавайся!

Договорить ему не дали, тонкие пальцы Зенит сомкнулись на ухе мужа с отработанной точностью женщины, которая знает, как управляться с импульсивным супругом.

— Дорогой!!

В её голосе звенели строгость и веселье одновременно — та самая интонация, которой матери отчитывают расшалившихся детей и мужей, не делая между ними особой разницы.

Лилия, наблюдавшая эту сцену от дверного проёма, позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку — уголки губ дрогнули самую малость, но для человека с её выучкой это было почти что проявление бурных эмоций.

Ох, это и вправду невероятное зрелище, — пронеслось у неё в голове, пока она поправляла очки привычным жестом. — Но я должна быть настороже. Слишком уж этот ребёнок спокоен для своего возраста. Слишком осмысленно смотрит. В старых поверьях говорится о духах, что вселяются в новорождённых... Глупости, конечно, но проверить не помешает.

Руди, насытившись и утомлённый утренними событиями, снова оказался в кроватке — на мягкой подушке, под тёплой шкурой, в пятне солнечного света. В доме пахло травами и свежим хлебом, где-то внизу Пол что-то оживлённо рассказывал жене, размахивая руками, а Зенит отвечала ему мягким, успокаивающим смехом.

Младенец уставился в потолок — на тёмные балки, на золотые полосы света, на пляшущие пылинки, кружащиеся в солнечных лучах как крошечные звёзды. В голове крутилась фраза — старая, застрявшая в памяти ещё с детства, из какого-то фильма, который смотрел с отцом.

«Магию может победить только магия». Кажется, так говорил дядя Джеки Чана, неважноуть верная, но суть верна.

Мысль потекла дальше — уже спокойнее, практичнее, выстраивая смутный план на годы вперёд.

Чтобы активировать заклинание-нейтрализатор, понадобится много маны. Очень много. Возможно, божественный ранг. Возможно, больше. А значит, нужно начинать качать эту самую ману с того момента, как тело вообще сможет её контролировать. Тренировки, медитации, развитие источника — всё, что получится выжать из этого мира. Десять лет. У меня есть десять лет до Катастрофы. Это и много, и чертовски мало одновременно.

Серые зелёные глаза моргнули, ловя солнечный зайчик.

Но сперва — выжить. Научиться ходить, говорить говорить, начать изучение магии. Сблизиться с теми, кого этот уставший парень из прошлых петель так отчаянно просил спасти.

Веки налились привычной свинцовой тяжестью, и сознание начало уплывать — мягко, плавно, как лист по воде. Последняя мысль промелькнула и погасла, оставив после себя только тёплое послевкусие:

Что ж, посмотрим, насколько сильная у меня магия. Может, действительно божественный ранг получится. Или хотя бы что-то приличное. Не подведи, тело Рудеуса Грейрата.

Глава 3

Полгода — это очень, очень долго, когда ты младенец.

Серьёзно, полгода — это сто восемьдесят два дня, четыре тысячи триста шестьдесят восемь часов, двести шестьдесят две тысячи минут, каждая из которых тянется как переваренная карамель, липкая и бесконечная, и ты ничего, совершенно ничего не можешь с этим поделать. Спи, ешь, лежи, смотри в потолок, снова спи, снова ешь, агукай, когда от тебя чего-то ждут, и опять смотри в потолок, на котором за шесть месяцев не появилось ни одной новой трещины.

Быт семьи Грейратов за это время изучил досконально — от запаха свежего хлеба, доносящегося с первой кухни по утрам, до звука шагов Пола, поднимающегося по лестнице из главного холла на второй этаж, где располагались спальни. Дом был большим, двухэтажным, с крепкими деревянными стенами и той особой атмосферой основательности, которая бывает только в строениях, возведённых на совесть, а не собранных на скорую руку. Просторная гостиная с камином и диванами на первом этаже, кухня, откуда тянуло травами и готовкой, вторая кухня, которую позже переоборудуют в ванную с большой купелью, и где-то на втором этаже — комната, похожая на чердак, которая в будущем станет кабинетом и местом для тренировок магии. Всё это крутилось в голове, накладываясь на обрывочные воспоминания о каноне, и рисовало карту будущих перемещений.

Но пока что единственным доступным маршрутом была кроватка.

Если это всё-таки кома, то я, кажется, поставил мировой рекорд по самому скучному сну. Ни тебе экшена, ни погонь, даже система-молчунья и та забила на меня.

Солнечный свет, проникающий сквозь щели в ставнях, рисовал на стенах знакомые до тошноты узоры. Запах дерева и трав, свежий воздух с улицы — всё это, безусловно, прекрасно, но когда ты шестой месяц подряд не можешь даже почесать нос, любая красота мира превращается в изощрённую пытку.

Зенит склонилась над кроваткой, и её светлые волосы заструились вниз золотистым водопадом, щекоча младенческие щёки. Голубые глаза сияли той особой материнской нежностью, которая за полгода стала привычной до боли, до щемящего чувства где-то в груди, которое старательно загонял поглубже.

— Ма-ма, — произнесла она медленно, чётко, почти по слогам, и её губы растянулись в ободряющей улыбке. — Скажи: ма-ма. Ну же, Руди, мой маленький цветочек. Ма-ма.

Господи, опять, двадцатая попытка за сегодня.

Но что-то внутри щёлкнуло, то ли скука достигла критической массы, то ли мышцы языка и гортани наконец-то дозрели до нужной кондиции, то ли просто захотелось увидеть, как эти голубые глаза загорятся счастьем.

Набрал в лёгкие побольше воздуха, сосредоточился на непослушных губах и выдохнул:

— Ма... ма.

Звук вышел смазанным, невнятным, скорее похожим на «мэ-мэ», чем на осмысленное слово, но этого хватило. Зенит замерла, будто громом поражённая, её глаза распахнулись до невозможности широко, а потом она издала такой пронзительный, счастливый писк, что удивительно, как стёкла не задребезжали.

— Пол!! Лилия!! Скорее сюда!! — закричала она, и её голос разнёсся по всему дому, проникая сквозь стены и перекрытия, долетая до самых дальних углов. — Он заговорил!! Руди сказал «мама»!!

Топот ног по лестнице — грузный, торопливый шаг Пола и быстрые, лёгкие шаги Лилии. Оба ворвались в комнату почти одновременно, запыхавшиеся, взволнованные, и от их выжидающих взглядов захотелось провалиться сквозь матрас.

— Ну же, дорогой, — Зенит снова склонилась над кроваткой, её лицо раскраснелось от волнения, а руки чуть подрагивали, когда она поправляла одеяльце. — Повтори для папы, скажи «мама», ну пожалуйста, мой пупсик.

Пупсик. Боже, она назвала меня пупсиком.

Сдержаться не получилось, из горла вырвался смех — не тот жалкий младенческий писк, к которому все привыкли, а самый настоящий, заливистый детский хохот, искренний до колик в животе. Отсмеявшись и переведя дыхание, снова поймал взгляд Зенит — такой растерянный, обиженный, почти детский, — и новая волна веселья накрыла с головой.

Зенит надула щёки — смешно, по-детски, совсем не подобающе взрослой женщине и бывшей авантюристке, — и в этом жесте было столько трогательной, неподдельной обиды, что смех разобрал пуще прежнего.

Му-ха-ха. Какой же я злодей. Довёл мать до отчаяния, засмеял до слёз, разрушил торжественный момент. Эх, чем я вообще занимаюсь... Му-ха-ха.

— Может, у меня получится? — Пол оттеснил жену плечом и навис над кроваткой, заслоняя собой весь мир. Его зелёные глаза сверкали решимостью, а каштановый хвост, спадающий на плечо, чуть раскачивался, когда он наклонялся всё ниже и ниже. — Руди, сынок, скажи «па-па». Па-па, ну давай, ты же сможешь, ты же маленький воин.

В ответ — новая порция смеха, на этот раз чуть более истеричная. Не потому, что не хотел сказать. Просто момент был настолько нелепым и одновременно настолько тёплым, что нужные слова застревали где-то на полпути, превращаясь в бессвязное хихиканье.

Лилия стояла в дверях и наблюдала — молча, не вмешиваясь, лишь поправила очки привычным движением, и в её тёмно-бордовых глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение пополам с профессиональной настороженностью. Аккуратные волосы, собранные повязкой, не дрогнули, но уголки губ на мгновение дрогнули в едва заметной улыбке.

— Кажется, господин Рудеус просто не в настроении, — произнесла она мягко, и в её голосе прозвучала та особая обстоятельная дипломатичность, которая за полгода стала привычной как воздух. — Возможно, он устал.

Не устал, просто развлекаюсь, но тебе, Лилия, спасибо за попытку спасти ситуацию.

Зенит вздохнула, сдаваясь, подхватила сына на руки и прижала к груди, покачивая в успокаивающем ритме. Запах травав, молоком и тем особым теплом, которое не купишь ни за какие деньги. Где-то внизу, на первом этаже, в гостиной у камина треснуло полено, и звук этот разнёсся по дому глухим, уютным эхом.

Пол потрепал сына по голове — бережно, но неуклюже, как всё, что он делал, когда дело касалось нежности, — и пробормотал что-то про то, что из маленького молчуна вырастет великий воин, вот увидите.

***

Пару дней спустя мир изменился, кардинально, бесповоротно, имя этому изменению было — «я научился ползать».

***

Да! Да-да-да, наконец-то! Теперь я — гоночный болид! Умри, скука, в жалких муках, потому что твой главный враг обрёл колёса!

Ну, не колёса, а коленки и ладошки, но это уже детали. Главное — мобильность, возможность перемещаться в пространстве без посторонней помощи. Коридоры дома Грейратов открывались передо мной как неизведанные галактики, и каждая половица, каждый угол, каждая щель в деревянном полу была новой планетой, ждущей своего исследователя.

Стартовая позиция — комната на втором этаже, неподалёку от той самой, которая в будущем станет кабинетом-чердаком. Движение вниз по коридору, мимо спальни родителей, мимо запертой двери неизвестного назначения, к лестнице, ведущей в главный холл. Вниз, на первый этаж, туда, где жизнь била ключом, где пахло готовкой и слышались голоса.

Дополз до кухни — той самой, первой, где по утрам пекли хлеб, а днём стирали одежду. Лилия стояла у большой деревянной лохани, закатав рукава до локтей, и её руки двигались размеренно и точно, выжимая бельё с той же обстоятельной тщательностью, с какой она делала всё на свете. Повязка чуть сползла набок, открывая больше тёмно-бордовых волос, уложенных в аккуратную, но не слишком строгую причёску, и в утреннем свете, льющемся из окна, она выглядела... ну, скажем так, весьма привлекательно, даже в фартуке, особенно в фартуке.

Та-а-ак, спокойствие, только спокойствие. Но констатировать факт наличия красоты ведь не запрещено?

— Не бойся, красавица, — пробормотал едва слышно, продолжая ползти к цели. — Ты не устоишь перед моим великим очарованием, и твоё сердечко забьётся в прекрасном тепле... ладно, хватит, это уже кринжово.

Подполз вплотную, поставил ладошку на её колено — тёплое, чуть влажное от мыльной воды — и, задрав голову, чтобы видеть её лицо, сказал:

— Ма.

Лилия опустила взгляд, её глаза за очками на мгновение расширились — самую малость, почти незаметно, — а потом в них мелькнуло что-то, похожее на растерянность. Но лишь на мгновение, горничная быстро взяла себя в руки, поправила сползшую повязку и склонила голову в лёгком поклоне, будто не младенцу, а маленькому господину.

— Доброе утро, господин Рудеус, — произнесла она спокойно, и лишь едва заметная дрожь в голосе выдавала, что под маской невозмутимости что-то дрогнуло. — Вы сегодня очень активны.

Миссия «растопить сердце горничной» — выполнена, переходим к следующему этапу.

Газуем.

Резкий разворот на сто восемьдесят градусов — коленки скрипнули, но выдержали, — и вперёд, по коридору первого этажа, мимо гостиной с её камином и диванами, в ту часть дома, где обустроил что-то вроде кабинета Пол.

Бумаги на столе, разложенные в том хаотичном порядке, который понятен только их владельцу. Сам Пол стоит над ними, нахмурив брови и потирая переносицу — явно разбирается с какими-то деревенскими делами, которые отнимают у него больше нервов, чем битва с монстрами. Завидев сына в дверном проёме, тут же переключился, забыв о бумагах: лицо просветлело, брови разгладились, и он опустился на корточки, чтобы оказаться вровень с младенцем.

— Руди! Ты приполз! Сам! — В его голосе звенел неприкрытый восторг. — Ну-ка, иди к папе! Давай!

Иду, только не так, как ты думаешь.

Прополз между его ног, даже не замедлившись, будто объезжая препятствие на гоночной трассе, и уже у самого выхода в коридор бросил через плечо — громко, чётко, так, чтобы точно расслышал:

— Па.

И дальше, не останавливаясь, не оборачиваясь, оставляя позади ошарашенного отца, который так и остался сидеть на корточках с открытым ртом.

Гоночный болид не ждёт, гоночный болид мчит к новым горизонтам.

— Зенит!! — взревел Пол за спиной, и его голос пронёсся по дому как ударная волна, проникая сквозь стены и перекрытия. — Зенит, он сказал «па»!! Он ползает!! И он сказал «па»!!

Топот, крики, суета, но всё это было уже позади, в хвосте гоночной трассы, а впереди лежали новые, неизведанные комнаты, и где-то на втором этаже ждал своего часа тот самый чердак с книгами по магии, до которого когда-нибудь обязательно доберусь.

***

Вечером того же дня Пол не находил себе места. Ходил из угла в угол по гостиной, меряя шагами пространство между камином и диванами, и его зелёные глаза горели тем особым, одержимым огнём, который появлялся у него только в двух случаях: перед серьёзным боем и когда дело касалось семьи.

— Зенит, — произнёс он, резко останавливаясь и хлопая ладонью по столу так, что кувшин с водой жалобно звякнул, — неужели он уже может говорить, в полгода? Это же... это ненормально, невероятно, мы должны сделать азбуку!

Зенит оторвалась от вязания и посмотрела на мужа с той спокойной, чуть снисходительной улыбкой, которая выработалась у неё за годы жизни с импульсивным супругом.

— Азбуку, дорогой, ему полгода, большинство детей в этом возрасте вообще ещё не сидят.

— Наш сын не «большинство детей»! — Пол уже размахивал руками, рисуя в воздухе невидимые буквы. — Он сказал «ма» и «па» в один день, ползает как маленький демон скорости, мы должны развивать его талант!

Маленький демон скорости, звучит как название аниме.

Ночью они сидели у кроватки вдвоём — Пол, скрестив ноги на полу, и Зенит, устроившаяся в кресле с самодельными карточками в руках. На каждой карточке — крупная, старательно выведенная буква местного алфавита. Незнакомые символы, совсем не похожие на земные, и от этого внутри разливалось странное, щемящее чувство — смесь разочарования и азарта, язык придётся учить с нуля, как первокласснику.

— Это «А», — Зенит поднесла карточку ближе, почти к самому носу. — Скажи «А», Руди. А-а-а.

— А-а-а, — послушно протянул я, хотя на языке вертелось совсем другое.

Я бы, конечно, мог выдать целую лекцию по фонетике, но боюсь, от этого у вас случится коллективный инфаркт.

— Это «Б», — следующая карточка, и Пол за спиной жены нетерпеливо ёрзает, явно мечтая тоже поучаствовать.

— Б-б-б.

— Это «В».

— В-ы мне спать-то дадите вообще?

Вслух, конечно, произнёс только «В-в-в», но выражение лица, видимо, выдало скептицизм, потому что Зенит вдруг рассмеялась — тихо, мягко, устало, — и потрепала сына по светло-каштановым волосам.

— Ладно, на сегодня хватит, ты молодец, Руди, настоящий маленький гений.

— Весь в отца, — гордо добавил Пол и тут же получил шутливый подзатыльник от жены.

Весёлая у вас семейка, очень весёлая.

Когда они ушли, оставив дверь приоткрытой, чтобы слышать, если позовёт, в комнате стало тихо. Только сверчок за окном тянул свою монотонную песню, да где-то внизу, в гостиной, догорал камин, потрескивая углями.

Уставился в потолок — знакомый до последней трещины, привычный до зубного скрежета, — и позволил мыслям течь свободно, не загоняя их в рамки.

А ведь это только начало, полгода, впереди — ещё девять с половиной лет до Катастрофы.

Перед внутренним взором мелькнула карта будущего — пока ещё смутная, нарисованная обрывочными воспоминаниями о манге и обзорах, но с каждым месяцем всё более чёткая. Сильфиетта, наполовину эльф с трудностями в общении, которой нужен будет друг. Эрис, вспыльчивая особа из знатной семьи Бореас, Гислен, мечница-зверолюд. И ещё десятки, сотни людей, чьи жизни оборвутся или искалечатся в день, когда магия выйдет из-под контроля.

Тёплая шкура под боком пахла зверем и домом. За окном, за деревянными ставнями, ветер шелестел листвой, и звук этот был похож на шёпот — далёкий, убаюкивающий, почти колыбельный.

Спокойной ночи, Буэна-Виллидж, с покойной ночи, дом Грейратов.

Глава 4

Зима пришла в Буэна-Виллидж незаметно, словно подкравшись на мягких лапах, — сперва по утрам изо рта начал вырываться пар, потом лужи во дворе затянуло тонким хрустящим ледком, а потом в один прекрасный день всё вокруг побелело. Снег лежал на крышах, на ветках деревьев, на заборе, и солнечный свет отражался от него так ярко, что приходилось щуриться, выглядывая в окно.

Меня одели утеплив основательно. Маленькая меховая шубка — мягкая, пахнущая выделанной кожей, сшитая явно на заказ, — обтягивала плечи и грудь, не сковывая движений. На ногах красовались тёплые сапожки из того же меха, подбитые чем-то вроде войлока, а на руки Зенит повязала крошечные варежки на верёвочках, чтобы не потерялись. Чувствовал себя при этом не столько ребёнком, сколько маленьким полярником, готовящимся к экспедиции.

Мне уже почти год, я хожу, говорю, читаю местные буквы и даже умудряюсь выносить мозг окружающим, прогресс на лицо.

Стоять на своих двоих оказалось удивительно приятно — мир сразу приобрёл объём, глубину, перспективу. Больше никаких ковыряний носом в половицах, никаких муравьиных ракурсов, где всё нависает и давит. Теперь я сам выбираю, куда идти, а это ощущение — пьянящее, как первый глоток воздуха после долгого погружения.

Придерживаясь ладонью за шершавую деревянную стену коридора, сделал первый шаг. Потом второй. Ноги дрожали и подкашивались, как у новорождённого жеребёнка, но главное — они слушались. Пусть медленно, пусть неуклюже, но слушались.

Да-а-а, я велик и могуч, не вижу чёртовых туч!

Внутреннее ликование прервалось необходимостью удержать равновесие: пол под ногами предательски качнулся, и пришлось на пару секунд прилипнуть к стене, как осенний лист к мокрому стеклу. Выдох. Ещё выдох. И вперёд.

На первый этаж, в кухню, откуда тянуло чем-то невероятно вкусным — тушёным мясом с травами, кажется, и свежеиспечённым хлебом. Запах плыл по дому плотной, уютной волной, смешиваясь с холодным воздухом из приоткрытого окна и ароматом горящих в камине поленьев. В доме Грейратов всегда пахнет жизнью — сытной, тёплой, настоящей, — и за год этот запах стал таким же привычным, как биение собственного сердца.

Зенит стояла у очага, помешивая что-то в большом котле, и её светлые волосы, заплетённые сегодня в свободную косу, переливались в отблесках пламени золотом и медью. Она не заметила, как сын вошёл, — слишком увлечена была готовкой, что-то тихо напевая себе под нос, — и это дало фору в пару драгоценных секунд.

Это мой тебе подарок, моя богиня, познай же радость от первых шагов.

Отпустил дверной косяк, выпрямился, насколько позволял позвоночник. Пошёл — медленно, неуверенно, чуть покачиваясь из стороны в сторону, но пошёл. Пол под ногами больше не качался — он был твёрдым, настоящим, и каждый новый шаг отдавался в груди звонким, торжествующим эхом.

Когда до Зенит оставалась пара шагов, она вдруг обернулась — то ли услышала шорох, то ли просто почувствовала чьё-то присутствие за спиной, — и замерла с деревянной ложкой в руке. Голубые глаза распахнулись до невозможности широко, ложка дрогнула, и с неё сорвалась капля чего-то густого и ароматного, упав на каменный пол.

А я — в этот самый момент, в эту самую секунду высшего триумфа — поднял руки к щекам, чуть склонил голову набок, ресницы встопорщил самым невинным образом и, часто моргая, выдал коронное:

— Ма-а-а.

Зенит издала сдавленный писк, уронила ложку в котёл и в три шага преодолела разделявшее нас расстояние, сгребая в охапку вместе с меховой шубкой, шапкой и варежками. Объятия стиснули так, что воздух из лёгких вышел с тихим присвистом, а на щёку обрушился град поцелуев — горячих, быстрых, счастливых до дрожи.

— Мой вкусненький Руди! — выдохнула она между поцелуями, и её голос вибрировал от смеха и слёз одновременно. — Ты пришёл! Сам! На ножках!

В этот момент в дверях кухни возникла Лилия — бесшумно, как всегда, словно не ходила, а скользила над полом. Тёмно-бордовые волосы, уложенные аккуратной повязкой, чуть растрепались от утренних хлопот, на очках блестели капельки пара, но взгляд оставался собранным и внимательным — тем самым, которым она постоянно «сканировала» пространство в поисках потенциальных проблем.

— Лилия, ты не поверишь! — Зенит развернулась к ней вместе со своей драгоценной ношей и затараторила с такой скоростью, что слова сливались в сплошной радостный поток. — Он пришёл сам! На ногах! От двери до кухни! Лилия, он пошёл!

— Уже? — брови Лилии дрогнули, приподняв очки на миллиметр выше, а в глазах мелькнуло то самое выражение — смесь удивления и профессиональной настороженности, которое появлялось у неё каждый раз, когда сын Грейратов делал что-то, не предусмотренное стандартным графиком развития младенцев.

— Руди, покажи Лили, — Зенит осторожно опустила меня на пол, поставив на ноги, и чуть подтолкнула в спину. — Давай, маленький, повтори для Лили, покажи, как ты умеешь.

Выпрямился, расправил плечи — ну, насколько это вообще возможно, когда тебе год и ты закутан в меховой кокон. Пошёл. Твёрже, чем в первый раз, увереннее, почти не покачиваясь. Дошёл до Лилии ровно за четыре шага и, остановившись перед ней, снова выдал беспроигрышный приём: руки к щекам, голова чуть набок, моргающие глаза и протяжное «Ма-а-а».

Сейчас я сражу тебя наповал, держись, моя дорогая горничная.

Щёки Лилии дрогнули, самую малость — буквально на пару тонов розовее стали, — но для человека с её выучкой это было равносильно тому, чтобы залиться краской до корней волос. Она поправила очки, прочистила горло и произнесла всё тем же ровным, мягким голосом, в котором, однако, проскользнула едва заметная теплинка:

— У вас хорошо получается, молодой господин.

«Молодой господин». Опять. Ну уж нет.

Расслабил лицо — убрал с него всю детскую мягкость, всю пухлую наивность, — сделал взгляд почти холодным. Почти взрослым, настолько, насколько это вообще возможно с родинкой под левым глазом и щеками яблочками.

— Зови меня Руди, мама Лилия! — и добавил, чуть нахмурившись для убедительности: — Иначе обижусь.

Лилиины руки на мгновение замерли — она как раз поправляла фартук, — и в её глазах мелькнуло что-то сложное, трудночитаемое. Растерянность, смущение, тепло, которое она сама себе запрещала испытывать, всё вместе.

— Так нельзя, юный господин, — она чуть склонила голову в вежливом полупоклоне. — Я ведь уже говорила: я не ваша мама, а горничная семьи Грейрат, это мой долг и моя работа.

Дорогая, это моя многоходовка. Так что...

Закрыл ладошками уши — плотно, чтобы ничего не слышать, — и затянул нараспев, раскачиваясь из стороны в сторону:

— Ла-ла-ла, ла-ла-ла, ничего не слы-ы-ы-ышно!

— Руди! — Зенит, всё это время наблюдавшая за представлением с выражением лица «я сейчас то ли рассмеюсь, то ли накажу», шагнула вперёд и решительно схватила сына за щёки. Не больно — просто чтобы зафиксировать и привлечь внимание. — Не капризничай и слушайся Лилию, ты же видишь, ей неловко, и её это смущает, нельзя так настаивать.

Надулся — демонстративно, насколько хватило воздуха в лёгких, внутренне, конечно, понимал, что мама права и что Лилия действительно чувствует себя не в своей тарелке от такого обращения, но сдаваться просто так не собирался.

— Мама, ты мне запрещаешь? — голос прозвучал обиженно, почти трагически. — Тогда я скажу папе!

Развернулся и, покачиваясь, но не падая, потопал прочь из кухни — в коридор, к лестнице, к кабинету Пола на первом этаже. За спиной воцарилась тишина — та самая, неловкая, когда двое взрослых остаются наедине и не знают, что сказать друг другу после детского демарша.

— Пап! Помоги! — дверь в кабинет поддалась с трудом, но плечо уже было достаточно крепким, чтобы толкнуть её внутрь. Пол оторвался от бумаг — тех самых, которые разбирал с завидным упорством и нулевым энтузиазмом, — и уставился на сына с выражением глубокого изумления на мужественном лице.

Изумление быстро сменилось восторгом, когда до него дошло, что сын стоит. Стоит! На своих двоих! В кабинете!

— Ха-ха-ха! — Пол вскочил, в три шага пересёк комнату и сгрёб сына в медвежьи объятия, от которых меховая шубка жалобно заскрипела. — Руди, ты пришёл, сам, ко мне!

— Папа, мама запрещает мне называть маму Лилию мамой! — выпалил, пользуясь моментом. — Скажи ей, что так нельзя!

Пол замер на секунду, переваривая эту многослойную жалобу, а потом запрокинул голову и расхохотался — громко, от души, с теми самыми раскатистыми нотками, от которых дребезжали стеклянные вставки в шкафу.

— Ха-ха-ха! Даже не знаю, что тебе сказать! — он потрепал сына по голове, и от этого жеста шапочка сползла набок, закрыв левый глаз. — О, знаю: ты истинный Грейрат! Ха-ха!

Истинный Грейрат, ну да, ну да, особенно в том, что касается упрямства и желания всё делать по-своему.

***

Месяц пролетел незаметно — дни зимой короткие, сумерки наступают рано, и время течёт как густой сироп, медленно и тягуче. За это время уроки с Лилией стали ежедневным ритуалом: она показывала на предметы, части тела, предметы обстановки, а я называл их вслух, запоминая местное произношение с той дотошностью, на которую был способен взрослый разум в детском теле.

— Окно.

— Ок-но.

— Дверь.

— Дверь.

— Рука.

— Ру-ка.

И так далее, и так далее, пока язык не начинал заплетаться, а Лилия не объявляла перерыв своей неизменной спокойной интонацией. Она была терпеливым учителем — методичным, обстоятельным, не допускающим поблажек, но при этом не давящим и не раздражающимся на ошибки, идеальный баланс.

В один из таких дней, когда за окном мело так, что не было видно соседнего дома, а в камине уютно потрескивали дрова, Лилия показывала на моё запястье, повторяя слово «кисть», а я вдруг понял, что момент настал. Тот самый, когда можно спросить то, что давно крутилось на языке.

— А как мама Лилия познакомились с мамой и папой?

Лилия замерла, её рука, указывающая на предмет, дрогнула и опустилась на колени, а взгляд за очками стал далёким, ушедшим куда-то в прошлое, — словно она на мгновение перенеслась в другой мир, в другое время, в другую жизнь.

— Господин Руди... — начала было она, но тут же поправилась: — Руди... Госпожа Зенит и Пол искали горничную, и мне повезло встретиться с Полом, мы и до этого были знакомы.

— До этого?

Лилиины губы тронула едва заметная улыбка — немного грустная, немного ностальгическая, совсем не похожая на ту дежурную вежливость, которую она демонстрировала обычно.

— Задолго до этих событий, — она поправила повязку на волосах, и пальцы её чуть дрогнули, выдавая волнение, — я и Пол были одноклассниками в додзё фехтовальщиков. Давно, очень давно, мы оба были молоды, и Пол тогда был... другим, ещё более безрассудным, чем сейчас.

Она замолчала, явно подбирая слова. За окном выл ветер, задувая снег под ставни, и этот звук заполнял паузу, делая её почти осязаемой.

— В один день Пол пробрался в мою комнату и... — Лилины щёки чуть порозовели, — ...кхм... лишил меня невинности. За этот поступок его исключили из додзё, после этого наши пути разошлись, и мы не виделись долгие годы.

Ну это мне и так было известно, это можно использовать в будущем.

Сделал вид, что ничего не понял, почесал затылок — жест, который специально отрабатывал перед зеркалом для подобных случаев, — и спросил с самым невинным выражением лица:

— Невинности? Он сделал что-то плохое?

Лилия нервно улыбнулась — уголки губ дрогнули, выдавая внутреннюю борьбу между желанием ответить честно и профессиональной привычкой не обсуждать личное с детьми.

— Не совсем, — она чуть наклонила голову, и в этом жесте читалось то ли смущение, то ли застарелая горечь, тщательно запрятанная под слоями дисциплины. — Сперва я была в печали. Это было... неожиданно, грубо, но через годы, что мне пришлось пройти через многое, и я поняла, что Пол был не таким плохим вариантом по сравнению с жирными аристократами, которые смотрели на служанок как на вещь.

Она быстро перевела тему, и голос её снова стал ровным, спокойным, почти лекционным:

— Я работала горничной в королевстве. Служанкой-телохранителем во дворце наложниц королевства Асура. Несла ответственность за безопасность принцессы, но во время одной из стычек с убийцей получила ранение в ногу отравленным клинком. Яд был настолько сильным, что, хотя жизнь и спасли, нога осталась покалечена навсегда — я не могу бегать или прилагать полную силу, как раньше. Из-за этого королевство уволило меня, и пришлось отправиться в отдалённый регион Федоа в поисках новой жизни, где я встретила Пола и Зенит.

Она замолчала и вдруг посмотрела прямо на меня — внимательно, изучающе, словно ожидая какой-то реакции. И реакция была, чувствовал, как внутри закипает гнев — глухой, тяжёлый, совсем не детский, — от мысли, что кто-то мог вышвырнуть человека на улицу только потому, что тот больше не мог бегать. Что кто-то мог смотреть на такую женщину, как на сломанный инструмент.

Зелёные глаза, унаследованные от отца, сузились. На переносице залегла складка — та самая, которая появится на лице через много лет, когда придётся принимать взрослые, тяжёлые решения. По телу Лилии пробежали мурашки — заметил это краем глаза, — но они были не от страха.

— Эм... — голос прозвучал тише, чем хотелось бы. — Не знаю, злиться ли мне за то, что они так поступили с Лили, ведь если... если бы не это, Лили не было бы рядом, и мне было бы... плохо.

Лилия ничего не ответила, только смотрела — молча, внимательно, и за стёклами очков мерцало что-то очень тёплое и очень хрупкое, что она не позволяла себе выпускать наружу.

Поднялся на ноги — уже твёрдо, без прежнего покачивания, — и направился к двери., у порога обернулся.

— Пойду спать, спокойной ночи, мама Лилия.

И вышел, оставляя за спиной тишину, в которой не нужны были слова.

---

Сон не шёл.

Проворочался в кровати около часа, считая трещины на потолке, воображая схемы будущих тренировок, вспоминая обрывки канона — всё, что знал о магии, о Катастрофе, о тех, кого нужно спасти. Мысли текли вяло, путались, перескакивали с одного на другое, и в конце концов начало казаться, что вот-вот получится провалиться в спасительную темноту...

И тут началось.

Сперва — скрип, ритмичный, мерный, раздающийся из-за стены, потом — приглушённый стон, который даже детские уши не могли спутать ни с чем другим. Потом — ещё один скрип, на этот раз с протяжным, вибрирующим отзвуком, какой бывает только у деревянных кроватных рам, когда их испытывают на прочность.

Чёртовы кролики, дайте поспать, чтоб вас.

Зарылся лицом в подушку, не помогло — звуки прекрасно проходили сквозь перьевой наполнитель. Завернулся в шкуру с головой — стало душно, но звуки всё равно просачивались, хотя и приглушённо. Попытался напевать про себя какую-нибудь мелодию — мозг, как назло, подсунул рекламный джингл из прошлой жизни, который заедал в голове намертво.

Тут же существует магия, почему они не поставили барьер тишины, или заглушающее заклинание, или что-то подобное? Задолбали, честно говоря.

Скрип набрал обороты, зенит издала особенно громкий вздох, и Пол что-то прорычал в ответ — неразборчиво, но явно в том же ключе.

Всё, решено, мне нужна магия, срочно, любая. Хоть бытовая, хоть какая. Может, в той книге, про которую говорилось в каноне, есть что-то полезное.

С этой мыслью и забылся беспокойным, обрывочным сном, больше похожим на полудрёму.

На следующий день, едва дождавшись, пока дом опустеет — Пол ушёл по каким-то деревенским делам, Зенит отправилась к соседке, а Лилия занялась стиркой на первой кухне, — поднялся на второй этаж. Ноги уже почти не дрожали, и лестница, ещё недавно казавшаяся Эверестом, теперь была просто ступеньками. Всего-то преодолеть пролёт, держась за перила и стараясь не шуметь.

Комната-чердак — та самая, которую в будущем предстояло обжить как кабинет и место для тренировок, — встретила холодом и запустением. Здесь пахло пылью, старым деревом и чем-то ещё — тонким, едва уловимым ароматом, который казался смутно знакомым. Магия, старые книги, время, застывшее в углах, непонятно.

Сундук стоял у дальней стены — добротный, окованный железом, с тяжёлой крышкой. Пришлось поднатужиться, упираясь обеими руками и плечом, но крышка поддалась, открыв взору содержимое: свёртки с тканями, какая-то старая посуда, сломанный подсвечник и — вот оно — книга в потёртом кожаном переплёте. Страницы пожелтели от времени, пахли травами и чем-то горьковатым, но буквы на обложке — знакомые по карточкам, — читались вполне уверенно.

Вытащил книгу на свет, падающий из маленького окошка под самым потолком. Провёл ладонью по шершавой обложке и почувствовал, как внутри что-то замирает — то ли предвкушение, то ли страх, то ли то и другое вместе.

Ну здравствуй, магия, давай знакомиться.

Прикрыв дверь плотнее, устроился на полу, подстелив чью-то старую тряпку, и раскрыл первую страницу. Ветер за окном затих, словно тоже прислушиваясь, пылинки танцевали в косых лучах зимнего солнца, и время перестало существовать, превратившись в сплошной поток букв, схем и заклинательных формул.

Заклинание ветра — простейшее из того, что удалось найти. Всего-то: почувствовать ману внутри, направить её по определённому пути, произнести формулу, а затем отпустить. В книге описывался результат — лёгкий поток воздуха, способный освежить комнату, сдуть пыль с полки.

Ладно, попробуем.

Поднял правую руку ладонью вверх и сосредоточился — так, как было написано в книге: сперва найти внутри себя тот самый источник, то самое тепло, которое всегда ощущалось где-то под грудью, но никогда не имело названия. Оно отозвалось не сразу — сперва робко, слабо, будто просыпаясь от долгого сна, — а потом запульсировало, побежало по жилам тонкими, покалывающими ручейками.

— Да прибудет лёгкий поток ветерка и освежит мир, возьми с меня плату, и приди, бриз.

Слова сорвались с губ, и воздух в комнате дрогнул, ладонь кольнуло лёгким холодком, по коже пробежали мурашки, и с кончиков пальцев сорвался поток — слабый, едва заметный, но самый настоящий. Он всколыхнул пыль на подоконнике, заставил занавеску качнуться и растаял, оставив после себя только запах озона и ощущение, будто внутри что-то сдвинулось.

Получилось, мать его, получилось.

Но этого было мало, книга говорила — нет, настаивала, — что настоящее мастерство не в словах, а в молчании. Безмолвная магия, та которую в каноне освоил оригинальный Рудеус с такой лёгкостью, что окружающие считали это чудом.

Закрыл глаза, выдохнул и попробовал снова — без слов, без формул, одним только ощущением. Нащупать тот самый поток, подтолкнуть его, направить, отпустить...

Отозвался, намного сильнее, чем в первый раз, воздух вокруг сгустился, завихрился, и в комнате закружились пылинки, обрезки ткани, мелкие щепки с пола — маленький вихрь, сорвавшийся с ладони и пронёсшийся по комнате, чтобы разбиться о стену облаком пыли.

Мана вытекла из тела единым рывком, оставив после себя пустоту — глубокую, холодную, высасывающую силы до последней капли. Перед глазами потемнело, ноги подкосились, и тело рухнуло на расстеленную тряпку, даже не успев понять, что падает.

Кажется... перестарался...

Глава 5

Весна пришла в Буэна-Виллидж не календарно, а как-то сразу — запахами, звуками, влажным ветром, который приносил с полей аромат оттаявшей земли и первых цветов. Снег сошёл за каких-то три дня, обнажив пожухлую прошлогоднюю траву, и по утрам за окном начинался настоящий птичий гвалт — такой громкий и бесцеремонный, что просыпался даже раньше обычного.

Второй год жизни. По местному календарю — сущая мелочь, младенец, которого ещё кормят с ложки и не выпускают за порог без сопровождения. По внутреннему самоощущению — матёрый попаданец со знанием канона, базовым арсеналом бытовых заклинаний и медленно, но верно растущим резервом маны.

А ещё — хронический недосып.

Потому что с приходом весны родители, похоже, вспомнили, что они не только мать и отец, но и муж с женой. Молодые, полные сил, чрезвычайно, просто до безобразия активные.

Всё началось как обычно: лёг в кровать, укутался в тёплую шкуру, закрыл глаза и попытался представить что-нибудь успокаивающее — например, схему распределения маны по меридианам, которую вычитал в старой книге. Веки налились привычной тяжестью, мысли начали путаться, и спасительная темнота уже готова была принять в свои объятия...

— Да! Да-да-да! Ещё, дорогой! Да!!

Глаза распахнулись сами собой, уставился в потолок — знакомый до последней трещины, — и сделал глубокий, философский вдох.

— Да!! Ещё!!

За стеной ритмично заскрипела кровать. Зенит, всегда такая тихая и сдержанная в быту, в постели, судя по звукам, превращалась в совершенно другого человека — громкого, страстного и, кажется, не знающего слова «соседи». Пол вторил ей низким, довольным рычанием, которое отлично проходило сквозь деревянные перегородки.

Весна пришла — и ебля в пляс пошла, прямо как по расписанию, второй год одно и то же.

Зарылся лицом в подушку, не помогло, натянул шкуру на голову — стало душно, но звуки никуда не делись. Попытался напевать про себя какую-то мелодию из прошлой жизни, но мозг, как назло, подсунул что-то ритмичное и совершенно неподходящее.

Ладно, раз поспать всё равно не дадут, займёмся делом.

Сел на кровати, скрестив ноги — насколько это вообще возможно в двухлетнем теле, — и вытянул перед собой ладонь. Мана внутри отозвалась сразу, привычно, послушно: за прошедшие месяцы тренировок она перестала быть тем диким, непокорным потоком, который вырубал сознание после одного заклинания. Теперь это был тёплый, управляемый ручеёк, текущий по жилам вместе с кровью.

Сперва — простые фигуры, прямоугольник из земли: крошечная каменная пластина, повисшая в воздухе и медленно вращающаяся вокруг своей оси. Потом — квадрат, круг, овал, треугольник. Элементарная геометрия для разминки, но даже она требовала концентрации, особенно когда за стеной продолжали шуметь.

Отлично, теперь что-нибудь посложнее.

Земля сменилась водой: небольшой шар собрался из влаги, вытянутой прямо из воздуха, и задрожал над ладонью, переливаясь в лунном свете, проникающем сквозь щели в ставнях. Коснулся его пальцем — поверхность пошла рябью, но шар удержал форму. Хорошо. Добавил ветер, и вода закружилась маленьким вихрем, разбрызгивая по комнате мелкие капли. Добавил холод — капли замёрзли на лету, и на пол посыпались крошечные льдинки.

Вода и лёд, ветер и вода, теперь — огонь.

На кончике указательного пальца вспыхнул язычок пламени — крошечный, с ноготь величиной, но жаркий пляшущий в такт дыханию. Поднёс к нему ледяной шарик, и тот начал таять, стекая тонкой струйкой на одеяло. Пар поднялся к потолку и растаял, оставив после себя только запах мокрой ткани.

Комбинация из трёх элементов — вода, лёд, огонь — стабильна, потери маны минимальный, контроль на высоте. Кажется что действительно хорош в этом.

Мана в резерве подошла к концу — то самое ощущение пустоты под сердцем, когда источник уже не фонтанирует, а едва сочится. Самое время заканчивать. Развеял заклинания, стряхнул с одеяла ледяную крошку и рухнул на подушку, чувствуя приятную, выматывающую усталость во всём теле.

За стеной наконец-то стихло, только тихий, довольный смех Зенит и низкий голос Пола, бормочущего что-то неразборчивое. Птицы за окном ещё молчали — значит, до рассвета оставалось пара часов.

***

Утро встретило запахом каши и свежего хлеба. За окном вовсю заливались птицы, и солнечный свет, уже не бледный зимний, а яркий, весенний, заливал гостиную первого этажа, где Пол, расстелив на столе карту, что-то увлечённо рассказывал.

— ...и вот тогда, Руди, — он хлопнул ладонью по пергаменту так, что кружки на столе звякнули, — началась величайшая война, которую только знал этот мир!

На коленях у отца лежала толстая книга в потёртом кожаном переплёте — та самая, которую иногда читали по вечерам, когда находилось свободное время. Сегодня, видимо, настал черёд «Истории Лапласа».

— Задолго до твоего рождения, — продолжал Пол, и его зелёные глаза горели тем самым воодушевлением, с которым он рассказывал только о трёх вещах: битвах, женщинах и легендарном оружии, — мир познал величайшую катастрофу. Демонический бог Лаплас, чья мощь превосходила силы почти всех живых существ, объединил разрозненные племена демонов, веками враждовавшие между собой, и создал армию, способную сокрушить континенты.

Перевернул страницу — ветхую, пожелтевшую, с выцветшими иллюстрациями, на которых угадывались силуэты крылатых фигур и горящих замков.

— Его цель была проста и ужасна: полное уничтожение человечества. Война, получившая имя Лапласа, длилась почти столетие. Королевства пали одно за другим, города исчезли с лица земли, и к концу этой бойни из всех людских государств уцелели лишь Королевство Асура и Священная Империя Милис.

Зенит, сидевшая в кресле у камина с вязанием, чуть нахмурилась при упоминании Милиса, но ничего не сказала — только спицы в её руках застучали чуть быстрее.

— И тогда, — голос Пола понизился до драматического шёпота, — объединив последние силы человечества, Священный Орден Милис и воинов-зверей, герои повели решающую атаку на цитадель Лапласа.

Он загнул один палец.

— Драконий Бог Урупен — величайший из воинов-драконов, чья чешуя была крепче любой стали.

Загнул второй.

— Первый Северный Бог Калман Первый — основатель легендарного стиля фехтования, чей меч рассёк само небо.

Загнул третий.

— Король Броненосных Драконов Пергиус Дола — повелитель крепости-хаоса, парящей в небесах.

И Руджерд Спередия, — добавил про себя, но вслух говорить не стал. Суперд — это отдельная история, и пока что она не для детских ушей. Тем более что сам Пол вряд ли знал о нём больше, чем пара легенд.

— В той последней битве погибли четверо из Семи Героев, — Пол закрыл книгу, и звук этот прозвучал как-то особенно тяжело, словно захлопнулась крышка гроба. — Лаплас был повержен, однако убить его оказалось невозможно. Выжившие герои смогли лишь запечатать его душу, отсрочив гибель мира на долгие столетия.

Повисла пауза, Пол смотрел на сына выжидающе, явно рассчитывая на восторг или испуг, но наткнулся на совсем другое выражение — задумчивое, сосредоточенное, с лёгкой складкой между бровей.

— Как-то странно, — произнёс задумчиво, глядя не на отца, а куда-то в пространство перед собой. — Нет причины, по которой Лаплас начал войну. Просто «полное уничтожение человечества» — это не причина, это цель.

Пол моргнул, открыл рот, закрыл. Переглянулся с Зенит, которая отложила вязание и теперь смотрела на сына с тем самым выражением, которое появлялось у неё каждый раз, когда младенец выдавал что-то, не предусмотренное стандартным графиком развития.

— Может, в этой истории есть и третья сторона? — продолжил размышлять вслух, потирая подбородок точь-в-точь как это делал отец в задумчивости. — Но ладно, хочу спать, спасибо, пап.

И, не дожидаясь реакции, слез со стула и потопал к лестнице, оставляя родителей в гостиной одних — с книгой, картой и выражением глубокого изумления на лицах.

***

Полгода спустя начало осени принесло с собой холодные утра, золотые листья и новый уровень владения магией.

Комната-чердак давно перестала быть просто заброшенным помещением. Теперь это была лаборатория, тренировочный зал, кабинет и убежище — всё в одном. Старый сундук перекочевал в угол и служил хранилищем для материалов, на полу лежала циновка, а на стенах висели собственноручно нарисованные углём схемы распределения маны.

Из земли формировал целые композиции: птиц с расправленными крыльями, зверей с проработанной мускулатурой, деревья с корнями и кроной, цветы с лепестками толщиной в бумажный лист. Детализация пока хромала — морды зверей выходили немного смазанными, а птичьи перья сливались в сплошную массу, — но прогресс был очевиден.

Земля и вода дают грязь и болото, полезно для ловушек. Ветер и огонь — мягкий поток пламени, который можно направить в нужную сторону. Вода и ветер — лёгкая молния, пока что слабая, но уже настоящая.

Вызубрил основы магии как не знаю кто, как отличник перед экзаменом. Как студент, который прочитал весь учебник за ночь до сессии. Кучи экспериментов, десятки часов медитаций, сотни повторений — и вот результат: четыре базовых элемента под полным контролем, а их комбинации — в процессе освоения.

Но есть одна проблема, фактор Лапласа.

Память услужливо подбросила обрывки канона. Тело Рудеуса Грейрата обладало огромным резервом маны и врождённым талантом к магии, но имело фатальный недостаток: невозможность использовать боевую ауру — ту самую, которой воины покрывают тело, делая его твёрже камня и быстрее ветра. Фактор Лапласа блокировал эту способность на корню. Кожа никогда не станет прочной, как у Пола. Слух, зрение и осязание не обострятся до звериных пределов, скорость реакции не превысит человеческую.

Да... Ха... Забавно.

Но паника — не выход, паника — это то, что приводит к ошибкам. А ошибки в этом мире стоят слишком дорого.

Так, спокойствие и только спокойствие. Фактор Лапласа не даёт усиливать тело изнутри. Но я ведь могу использовать ману снаружи. Когда создаю водный шар — мана уже находится вне тела, когда формирую каменную фигуру — мана покидает ладонь и действует на расстоянии.

Мне нужно просто создать внешнюю кожу, слой из маны, который будет окружать тело как экзоскелет. Как Сусано, мать его, или как невидимая длань — помнится, у Бетельгейзе Романа Конти было что-то похожее, только с щупальцами. Да и в оригинале будущий Руди использовал схожую магию — что-то вроде телекинетической руки.

Поднялся на ноги, вытянул руку и сосредоточился — не на элементе, не на форме, а на самом ощущении маны, покидающей тело. Медленно, осторожно, словно выпуская воздух из надутого шара, позволил ей истечь из ладони и задержаться в миллиметре от кожи.

Слой маны задрожал над кожей, невидимый глазу, но ощутимый — как вторая кожа, как плотная, упругая мембрана, готовая принять на себя удар.

Получилось, получилось!

— Му-ха-ха! — смех вырвался сам собой, громкий, торжествующий, совершенно не детский. — Да я гений! Му-ха-ха!

Дверь распахнулась, на пороге стояли Пол и Зенит — взъерошенные, заспанные, в ночных одеждах. Зенит куталась в шаль, Пол почёсывал затылок и щурился на свет магического светлячка, парящего под потолком.

— Руди, — голос матери звучал строго, но с нотками беспокойства, — ты чего не спишь? Глубокая ночь на дворе!

Медленно обернулся, очень медленно, с тем самым выражением лица, которое репетировал перед зеркалом: спокойное, невозмутимое, с лёгким налётом безумия.

— Эм... — выдержал паузу. — Увлёкся созданием плана по захвату мира и формированием гарема по заветам папы. Не заметил, что прошло так много времени.

Звенящая, оглушительная тишина.

Глаза Пола расширились до размеров блюдец, он посмотрел на жену — медленно, словно надеясь, что ослышался, — и наткнулся на такой строгий, такой пронзительный взгляд голубых глаз, что сжался, как провинившийся школьник перед директором.

— Я не говорил такого! — его голос дал петуха. — Я рассказывал о своих любовных похождениях, только о похождениях, никаких заветов! Никаких гаремов, зенит, клянусь!

— Ну да, не говорил, — пожал плечами с самым невинным видом. — Я ведь пошутил, му-ха-ха.

Зенит прикрыла глаза и сделала глубокий, очень глубокий вдох — тот самый, который обычно предшествовал долгим воспитательным беседам, Пол, кажется, начал бледнеть.

Обожаю эту семейку.

***

Ужин в следующего вечер проходил в гостиной первого этажа, за большим деревянным столом у камина. Осенний ветер завывал за окнами, бросая в стёкла пригоршни жёлтых листьев, но внутри было тепло и уютно. Огонь в камине трещал, отбрасывая пляшущие тени на стены. Пахло тушёным мясом с овощами, свежим хлебом и травяным чаем, который Зенит заваривала по какому-то своему, целительскому рецепту.

Пол, всё ещё немного притихший после ночного инцидента, уплетал мясо с таким видом, будто оно было последним в его жизни. Зенит, напротив, была оживлена и что-то рассказывала Лилии о новых саженцах в саду — розмарин, кажется, и ещё какие-то лечебные травы, названия которых не запомнил. Лилия слушала молча, изредка кивая, и её тёмно-бордовые волосы, сегодня распущенные и не собранные в привычную повязку, мягко колыхались в такт движениям.

Смотрел на них — на всех троих — и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не больно, не страшно — скорее, щемяще, с той тёплой горечью, которая приходит, когда осознаёшь, насколько дороги тебе люди, о которых ты ещё два года назад даже не знал.

Вот так и происходит, да? Ты приходишь в этот мир с миссией, с планом, с чётким пониманием, что всё это — временно, что ты здесь только для того, чтобы предотвратить катастрофу. А потом ты живёшь с этими людьми день за днём, месяц за месяцем, и они перестают быть просто персонажами.

Пол, отложив вилку, вдруг начал рассказывать какую-то смешную историю из своих авантюристских времён — про то, как он пытался произвести впечатление на эльфийку, а в итоге упал в реку вместе с лошадью. Зенит смеялась, прикрывая рот ладонью, и в свете камина её волосы сияли чистым золотом. Лилия улыбалась — едва заметно, уголками губ, — но это была настоящая, искренняя улыбка.

Я меняю события уже сейчас. Одним своим присутствием, оригинальный Рудеус был другим — со своими тараканами, со своей похотью, со своими ошибками. А я... я просто живу, учусь, пытаюсь быть... Кто знает, к чему это приведёт через восемь лет?

Эффект домино — странная штука. Толкаешь одну костяшку, и цепочка событий расходится в стороны, меняя то, что должно было случиться. Сильфиетта, Эрис, Гислен, Катастрофа — всё это ещё впереди, но уже сейчас, в этот самый момент, когда Пол заканчивает свою историю под смех Зенит и тихую улыбку Лилии, будущее становится чуть-чуть другим. Хотя может слишком себя накручиваю.

Зенит заметила задумчивый взгляд и потянулась через стол, чтобы погладить сына по голове, её ладонь была тёплой и пахла розмарином.

— Ты чего такой серьёзный, мой маленький? — спросила она тихо, так, чтобы слышал только он. — Устал?

— Нет, — мотнул головой и улыбнулся. — Просто думаю, оразном.

— Думает он, — хмыкнул Пол, возвращаясь к своему мясу. — В два года уже думает, точно гений, весь в меня.

— Дорогой, — Зенит бросила на мужа предостерегающий взгляд, но в нём не было строгости — только та тёплая, уютная ирония, которая появляется у людей, проживших вместе много лет. — У тебя на подбородке подливка.

Пол схватился за салфетку, Лилия неслышно пододвинула ему чистую, и разговор потёк дальше — о планах на завтра, о деревенских новостях, о том, что пора бы запасать дрова на зиму.

Смотрел на них, слушал их голоса, впитывал тепло камина и думал о том, что этот дом — с его двумя кухнями, скрипучей лестницей, чердаком-лабораторией и большой купелью, которую когда-нибудь установят вместо второй кухни, — стал родным, по-настоящему родным.

И терять его не собирался, ни за что.

Глава 6

Весна третьего года выдалась тёплой и ранней — снег сошёл ещё в конце зимы, и теперь двор дома Грейратов утопал в молодой траве, а с полей доносился запах влажной, прогретой солнцем земли. В такое утро особенно остро чувствовалась какая-то внутренняя неудовлетворённость, зудела где-то под кожей, требовала действия, движения вперёд.

Завтрак закончился, Пол ушёл по делам в деревню, Лилия хлопотала на второй кухне, переоборудованной под ванную, а Зенит задержалась у очага, перебирая сушёные травы для своих целительских отваров. Её светлые волосы были собраны в свободный пучок, из которого выбивались непослушные пряди, и в утреннем свете, льющемся из окна, она казалась почти светящейся.

Подошёл к ней сзади — тихо, насколько позволяли босые ноги по деревянному полу, — и, дёрнув за край фартука, чтобы привлечь внимание, сказал:

— Ма, научи лечить.

Зенит не сразу обернулась, сперва закончила перебирать какой-то корешок, отложила его в сторону и только потом посмотрела на сына — с тем самым выражением лица, которое означало, что она услышала, но ещё не осознала.

— Руди, целительство — это тяжело, — начала она, вытирая руки о фартук. — Даже базовое исцеление требует огромной концентрации и понимания, ты ещё слишком мал, чтобы...

Ладно, убеждение номер два.

Поднял правую руку ладонью вверх, водяной шар возник без единого слова — просто соткался из влаги, вытянутой из воздуха, и повис над пальцами, переливаясь в солнечных лучах, как жидкий хрусталь. Зенит моргнула, шар исчез, сменившись язычком пламени — крошечным, но жарким, заставившим воздух над ладонью задрожать. Затем пламя сменил каменный куб, идеально ровный, вращающийся вокруг своей оси. Потом — воздушный вихрь, взъерошивший волосы, и наконец — кусок льда, сверкающий гранями, как огранённый алмаз.

— Научи, — повторил, развеивая лёд и опуская руку.

Зенит вышла из ступора рывком, словно вынырнула из-под воды. Её голубые глаза распахнулись до невозможности широко, а потом она издала тот самый счастливый писк, который за три года слышал уже не раз, — но каждый раз он звучал по-новому.

— Мой Руди — гений!! — закричала она и, схватив сына в охапку, закружила по кухне так, что травы с полок посыпались дождём.

На крик, разумеется, примчался Пол — влетел в кухню, едва не снеся дверной косяк плечом, рука на рукояти меча, глаза сканируют помещение в поисках угрозы. За ним, чуть запыхавшись, появилась Лилия с мокрыми после стирки руками.

— Что случилось?! — голос Пола звучал встревоженно. — На вас напали?!

— Дорогой! — Зенит поставила сына на пол, но продолжала придерживать за плечи, словно боялась, что рассыплется, если отпустит. — Нам нужен репетитор по магии, наш сын — гений магии!

Пол замер, его зелёные глаза метнулись от жены к сыну, от сына к жене, и на лице отразилась сложная гамма эмоций — от облегчения до раздражения и обратно.

— Но мы же договорились, — произнёс он медленно, и в голосе его зазвучали те самые упрямые нотки, которые предвещали долгий спор, — что мальчик будет мечником. Я уже начал присматривать меч для него.

— У нашего сына талант к магии, — Зенит упёрла руки в бока, и фигура её в этот момент напоминала не столько заботливую мать, сколько бывалую авантюристку, готовую отстаивать свою позицию до конца. — Игнорировать это будет сильным упущением, ты же сам видел — безмолвная магия в три года!

— Безмолвная магия... Уговор есть уговор, — Пол скрестил руки на груди, и мускулы под рубашкой напряглись. — Я не против магии, но меч — это традиция, дисциплина, путь мужчины.

— Сейчас мы говорим не об уговорах, — голос Зенит стал на тон ниже, и в нём прорезалась сталь, — а о будущем Руди, о его таланте, о том, что мы как родители обязаны дать ему лучшее.

Повисла напряжённая пауза, воздух в кухне словно сгустился, и даже огонь в очаге притих, перестав трещать.

— Можно учиться магии в первую половину дня, — голос Лилии прозвучал мягко и обстоятельно, как всегда вовремя, — а фехтованию во вторую, господин Рудеус достаточно усидчив, чтобы выдержать оба занятия.

Пол перевёл взгляд на неё, потом снова на Зенит, потом на сына, и в этот момент решил вмешаться.

Сформировал водяной шар в одной руке, огненный — в другой, и запустил их вращаться друг вокруг друга по сложной спиральной траектории — медленно, завораживающе, словно крошечная солнечная система с двумя светилами. Капли воды шипели, соприкасаясь с пламенем, и пар поднимался к потолку тонкими струйками.

— И долго, сынок, так умеешь? — голос Пола прозвучал как-то странно — не сердито, но и не весело, скорее, с тем самым тоном, каким человек пытается осознать, что реальность слегка поехала.

Задумался, прикидывая в уме хронологию. Когда там прочитал ту первую книгу? В год? Чуть позже? Вращающиеся шары продолжали свой танец.

— Да когда читать научился, — произнёс задумчиво. — Я хотел сразу результат показать, но не решился, а сейчас застопорился, и мне стало, скучно.

Пол медленно опустился на ближайший табурет, его лицо выражало сложную смесь скепсиса и шока — примерно такое же выражение бывает у людей, которые обнаружили, что их кот научился открывать холодильник.

— То есть два года, — произнёс он медленно, — ты развлекал себя, используя магию. В тайне, и никто не знал.

— Эм... — шары наконец развеял, и в кухне запахло мокрым деревом. — Я сделал что-то не так?

Пол посмотрел на Зенит, Зенит посмотрела на Пола, Лилия поправила очки и чуть заметно улыбнулась.

— Нет, — выдохнул Пол и потёр переносицу. — Просто годовалый маг... Не важно, нам нужен учитель, срочно.

Ожидание затянулось на две недели, за это время успел извести всех домашних вопросами о том, когда же придёт репетитор, — настолько, что Лилия в какой-то момент просто вручила мне книгу по истории магии и велела читать вслух, чтобы занять рот.

В Буэна-Виллидж не было постоялого двора — слишком маленькая деревня, слишком далеко от торговых путей, — а значит, учителю предстояло жить прямо в доме. Родители готовили одну из свободных комнат на втором этаже: Зенит собственноручно перестилала постель, Пол таскал дрова для отдельного камина, а Лилия натирала полы до блеска, хотя они и так сияли.

— Скорее всего, это будет какой-нибудь бывший искатель приключений, — рассуждал Пол за ужином, размахивая ложкой. — Молодые маги в такую глушь не поедут, а серьёзным чародеям проще найти работу в столице. Так что ждите кого-нибудь среднего уровня, в летах, с бородой.

Зенит согласно кивала, но в глазах её читалось сомнение — она тоже когда-то была авантюристкой и знала, насколько непредсказуемы бывают соратники по гильдии.

Бывший искатель приключений, ну, они недалеки от истины, только вот бороды не будет. И лета будут совсем не такие, как они думают.

Самого начала знал кто придет — с того самого момента, как осознал себя в этом теле и понял, в какой именно мир попал. Рокси Мигурдия. Родом из континента демонов, которая в тридцать семь лет выглядит как подросток, за что её постоянно принимают окружающие за соплю, и от этого у неё развилась куча комплексов. Гениальный маг воды, достигшая ранга Светой в своей стихии, но при этом скромная до неуверенности в себе. Добрая, терпеливая, ответственная — идеальный учитель для маленького вундеркинда. Во всяком случае я надеюсь на неё.

И ещё она милашка, хотя на мой взгляд выглядит слишком молодо? — эти длинные синие косы, голубые глаза, хрупкая фигура... Таким людям очень трудно живётся из-за роста и внешности. Вечно принимают за соплячку, не воспринимают всерьёз, а мужики, того хуже, начинают смотреть с каким-то странным интересом, от которого у любого нормального человека мороз по коже.

День её прибытия выдался солнечным и ясным — весна окончательно вступила в свои права. Пол с утра надел парадную рубашку, Зенит заплела волосы в какую-то особенно сложную причёску, а Лилия накрыла в гостиной чай с печеньем, хотя гостья ещё даже не показалась на пороге. Суета стояла невообразимая — словно ждали не репетитора по магии, а как минимум королевского инспектора.

Стоял у окна, прижавшись носом к стеклу, и первым увидел, как по дороге к дому идёт невысокая фигурка в синей мантии и остроконечной шляпе. Посох в руке — длинный, явно магический, с каким-то камнем в навершии, — поблёскивал на солнце. Походка была твёрдой, уверенной, но в то же время какой-то... аккуратной? Словно человек привык передвигаться по незнакомой местности, где под каждым кустом может прятаться монстр.

Дверь открыл Пол, на пороге стояла она.

— Меня зовут Рокси Мигурдия, вы искали учителя по магии — голос прозвучал негромко, но чётко, и в нём чувствовалась та особая, выработанная годами одиноких странствий сдержанность, за которой может скрываться что угодно — от усталости до любопытства. — Жду ваших указаний.

Синяя мантия мага, длинные волосы цвета морской волны, заплетённые в две косы до пояса, белоснежная кожа, не тронутая солнцем, — всё это делало её похожей на фарфоровую куклу, которую зачем-то одели в походную одежду и дали в руки боевой посох. Но стоило присмотреться — и становилось заметно другое: то, как она стоит, как держит посох, как сканирует помещение взглядом полуоткрытых, сонных на первый взгляд глаз. Это был взгляд взрослого, опытного человека, который привык выживать в одиночку и полагаться только на себя. Зрелость, которая не в морщинах, а в осанке, в движении, в том, как она чуть заметно сместила вес на левую ногу, готовая в любой момент отпрыгнуть или ударить.

Словно взрослая женщина, которая ведёт себя младше, чтобы казаться безобидной.

— Ах, так это ты тот домашний репетитор? — Пол, явно не ожидавший, что «маг среднего уровня с бородой» окажется миниатюрной девушкой с кукольной внешностью, чуть замешкался.

— Ну, это действительно... — Зенит тоже не нашлась, что сказать.

Пока родители зависли в неловкой паузе, сделал шаг вперёд и, задрав голову — чёрт, даже перед ней приходилось задирать голову, потому что сто сорок пять сантиметров против моих детских девяноста, — произнёс задумчиво, почти шёпотом:

— Красивая, синие волосы, мигурд, старше мамы, возможно... комплексы.

Шёпот, как это всегда бывает в тишине, услышали все. Пол и Зенит синхронно нервно улыбнулись и поклонились Рокси с тем самым выражением лиц, каким родители гениальных, но бестактных детей извиняются перед учителями во всех мирах и во все времена.

Рокси прищурилась, её голубые глаза на мгновение блеснули — не гневом, скорее, раздражением пополам с любопытством.

— Ты действительно миленькая, — добавил уже громче, закрепляя эффект.

— Не желаю слышать такое от тебя, — отрезала она. — Чего?

В её голосе прозвенела та самая нотка, которая появляется у людей, привыкших, что слово «миленькая» в их адрес означает «маленькая», «несерьёзная», «невзрослая». Больная мозоль, на которую трёхлетний ребёнок наступил с разбегу и не думая извиняться.

— Ха, — Рокси тряхнула головой, и косы качнулись, как два синих маятника. — Ну, где тот ученик, которого я должна обучать?

Она огляделась, явно выискивая глазами кого-то постарше — может, пятилетку, может, семилетнего, — но взгляд неизменно возвращался ко мне, единственному ребёнку в комнате.

— Ах, это этот ребёнок, — Зенит мягко приобняла сына за плечи и чуть выдвинула вперёд, представляя.

Подмигнул, Рокси широко открыла глаза — на секунду, не больше, — а затем вздохнула. Тяжело, с тем самым выражением лица, каким опытные учителя смотрят на родителей, уверенных, что их чадо — непризнанный гений.

— Хах, — пробормотала она себе под нос, и в голосе её прозвучала смесь усталости и скепсиса. — Иногда такое случается: дети, которые развиваются чуть быстрее, и глупые родители, мигом решающие, что у их чада есть талант.

Я слышал это!!! Рокси-сан!!! Но в принципе, во многом согласен, со стороны мы именно так и выглядим.

— Что такое? — Пол наклонился ближе, пытаясь расслышать.

— Ничего, — Рокси выпрямилась и посмотрела на родителей с тем профессиональным спокойствием, которое наверняка оттачивала годами общения с гильдейскими чиновниками. — Но я думаю, ваш ребёнок даже не знает теоретических основ магии?

— Это не проблема! — Зенит всплеснула руками. — Наш Руди-чан очень талантлив!!

Рокси вздохнула опять — на этот раз ещё глубже, почти философски. Именно так вздыхают люди, которые поняли, что спорить бесполезно, и решили просто делать свою работу.

— Хах, я поняла, сделаю всё, что могу.

Занятие начали во дворе, весеннее солнце припекало, но не жарко — в самый раз, чтобы сидеть на деревянной скамье и не мёрзнуть. Птицы орали в ветвях старого дуба у забора, ветер приносил с полей запах трав, и где-то вдалеке мычала корова.

Рокси раскрыла толстую книгу в потёртом переплёте, откашлялась и начала читать. Монотонно, размеренно, словно зачитывала лекцию по квантовой физике пустому залу.

Начать обучение с нудной лекции — ошибка, начать обучение трёхлетнего ребёнка магии с нудной лекции — фатальная ошибка. Особенно когда этот ребёнок умеет вот так.

Сидя на скамье, подперев щёку кулаком в жесте, который в прошлой жизни назвал бы «поза Мадары», поднял свободную руку и сформировал водяной шар, потом — огненный. Оба шара закружились в воздухе, оставляя за собой следы пара и капель. Рокси запнулась на полуслове, и книга в её руках дрогнула.

— Я Рудеус Грейрат, — произнёс спокойно, не меняя позы и продолжая вращать шары. — Можешь звать меня Руди или Руд, приятно познакомиться, надеюсь, мой талант не отпугнёт столь прекрасную учительницу.

Пол, наблюдавший эту сцену от дверей дома, уставший после утренней тренировки и всего этого напряжения с прибытием учительницы, вдруг расхохотался — громко, от души, запрокинув голову.

— Так держать, Руди! Ха-ха-ха!!

Улыбнулся и показал отцу большой палец — тот самый жест, который он отлично понимал, Пол показал такой же в ответ, продолжая смеяться.

— Безмолвный маг, — произнесла Рокси одними губами, и в её голосе не было ни насмешки, ни скепсиса, только изумление, чистое, незамутнённое, почти детское. — В три года.

Надулся — демонстративно, насколько позволяли трёхлетние щёки.

— Вообще-то, в год, — поправил с достоинством. — я просто хотел показать магию, а не жалкий «пуф». Родители ожидали увидеть старца с длинной бородой, — покосился на Пола, который всё ещё улыбался, но уже как-то смущённо. — «Учитца» вы кстати, магиня воды... нет ли магии тишины, а то родители шумят когда много играют и спать не дают.

Зенит покраснела, пол поперхнулся смехом и закашлялся. Лилия, поливавшая цветы у крыльца, замерла на секунду, и лейка в её руке дрогнула.

Рокси смотрела на всё это несколько долгих секунд — переводила взгляд с меня на родителей, с родителей на меня, — а потом её губы дрогнули в улыбке. Той самой, которая говорила: «Ну и семейка мне досталась».

— Я Рокси Мигурдия, — произнесла она, закрывая книгу и откладывая её в сторону. — Мне тридцать семь лет, маг ранга Светой в магии воды, и буду рада учить такого, — она сделала паузу, подбирая слово, — хоть и странного, но невероятного ученика.

— Решено, — Пол хлопнул в ладоши, возвращаясь к роли главы семейства. — Утром — магия с госпожой Рокси. Днём — фехтование со мной.

***

Ужин в тот вечер проходил в гостиной первого этажа, за большим столом у камина. Осенний ветер ещё не завывал — весна только начиналась, — но вечерами всё ещё было прохладно, и огонь горел ярко, наполняя комнату теплом и уютом. На столе дымилось жаркое, исходила паром картошка с травами, а в центре возвышался пирог с яблоками, испечённый Зенит специально к приходу учительницы.

Рокси сидела рядом со мной — маленькая, хрупкая, едва достающая локтями до стола, — и, кажется, чувствовала себя немного неловко под перекрёстными взглядами семьи Грейрат. Пол, уже оправившийся от утреннего шока, травил байки про свои авантюристские похождения. Зенит смеялась и подкладывала гостье добавку. Лилия, как всегда, молча следила за порядком, но в её глазах читалось что-то похожее на одобрение.

Смотрел на Рокси — на её синие косы, аккуратный профиль, на то, как она осторожно, почти застенчиво ест пирог, словно не привыкла к домашней еде, — и чувствовал, как внутри разливается тепло.

Она поймала взгляд и чуть нахмурилась — скорее по привычке, чем от недовольства.

— Что? — спросила тихо.

— Ничего, — улыбнулся в ответ. — Просто рад, что вы здесь.

Рокси моргнула, не ожидав такого, и поспешно уткнулась в тарелку. Но краешки губ дрогнули — самую малость, почти незаметно.

Добро пожаловать в семью, Рокси Мигурдия, надеюсь, ты к нам привыкнешь, потому что я планирую стать лучшим твоим учеником.

Глава 7

Утреннее солнце только начинало прогревать деревянные стены дома, когда Рокси расстелила на полу в гостиной большой пергаментный лист, испещрённый схемами и значками. Запах свежезаваренного чая, который Лилия принесла на подносе вместе с тарелкой печенья, и этот аромат смешивался с запахом старой бумаги и чернил, создавая ту особую атмосферу, какая бывает только в библиотеках

— Прежде чем двигаться дальше, — голос Рокси звучал ровно и серьёзно, как и подобает настоящему педагогу, — нужно разобраться с тем, что ты уже знаешь, и систематизировать это. Итак, магия делится на три больших направления.

Ткнула пальцем в верхнюю часть схемы, где аккуратным почерком были выведены три строки.

— Атакующая магия: огонь, вода, земля, ветер. Самое распространённое боевое направление. Исцеляющая магия: лечение, улучшающие и ослабляющие заклинания, детоксикация и даже изгнание. Магия призыва: позволяет призывать существ и предметы. Всё, что не вписывается в эти рамки, называют уникальной магией.

— Как магия гравитации, например? — подал голос, вспоминая кое-что из канона.

Рокси моргнула и поправила прядь волос за ухо — просто жест, выдающий удивление.

— Откуда... Ладно, не важно, да, гравитация — пример уникальной магии, которую невозможно отнести ни к одной из трёх основных категорий. Теперь — ранги.

Провела пальцем ниже, и на схеме проступили семь концентрических кругов, вписанных один в другой.

Мне кажется это атакующая, элемент земли, подклас металл, магнит, притяжение и отталкивание. Хотя может это магия векторов, как у того полосатого чела. А-а-а-а-а, про него ещё фанатская работа была в Boku no P...Hero academia, Акселератор, точняк!

— Ранг мага определяется по самому сложному заклинанию, которое он способен освоить. Всего их семь, начальный: простейшая манипуляция маной, проявление огня в виде свечи.

Средний: более сложное управление, к примеру огненный шар, продвинутый: заклинания покрывают большую площадь.

Святой: магия огромного масштаба, способная влиять на погоду и ландшафт.

Королевский: улучшенные версии магии святого ранга с большим масштабом или уменьшением трат маны.

Императорский: сложнейшая комбинированная магия, к примеру ветра и огня.

Божественный: магия, способная изменить ландшафт целого континента, это предположительно уровень Лапласа.

— Это уровень Семи Великих сил, — закончил за неё и тут же прикусил язык.

Рокси посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом — тем самым, каким смотрят на уравнение, которое никак не сходится с ответом.

— Ты знаешь о Семи Великих силах? — спросила она медленно.

— Слышал краем уха, — пожал плечами с самым невинным видом. — Папа рассказывал про героев и Лапласа, а там упоминались...

— Понятно, — она явно не поверила, но решила не углубляться. — Тогда перейдём к способам произнесения, первый — с пением, когда маг проговаривает формулу, сложные заклинания могут требовать длинных пассажей.

Второй — с магическим кругом: активируется вливанием маны в заранее начертанную схему, и третий — без молвно без пения или кругов.

Замолчала и посмотрела прямо на меня, и в её голубых глазах мелькнуло что-то похожее на зависть пополам с восхищением.

— Безмолвная магия, редчайший навык, дающий колоссальное преимущество в бою, ты владеешь им с года, и это... это просто неслыханно.

Выдержал пауза, посмотрел на схему, на аккуратные круги рангов.

— Магиня Рокси, — произнёс медленно, подбирая слова, — я хочу научить тебя безмолвной магии.

Тишина в гостиной стала такой плотной, что, кажется, можно было услышать, как пылинки оседают на пол. Рокси замерла с пером в руке, не донеся его до чернильницы. Её лицо — обычно такое спокойное и собранное — на мгновение дрогнуло, и сквозь маску профессиональной невозмутимости проступило что-то очень юное и очень уязвимое.

— Научить... меня? — переспросила она, и в голосе её прозвучала смесь недоверия и какого-то странного, почти детского волнения. — Но я учитель, это я должна учить тебя.

— А я буду учить тебя, — улыбнулся в ответ. — Разве это не справедливо, ученик и ученица, учитель и учительница, мы просто поменяемся ролями на время.

Рокси медленно опустила перо на стол, выдохнула, поправила синюю косу, перекинув её через плечо — жест, который означал, что она нервничает, хотя вслух никогда бы в этом не призналась.

— Хорошо, — произнесла она тихо. — Я слушаю.

Набрал в грудь побольше воздуха и начал — не как ученик перед учителем, а как человек, который провёл сотни часов в медитациях и экспериментах и теперь готов поделиться результатами.

— Когда впервые попробовал использовать магию, то выучил заклинание из старой книги, произнёс его, тщательно запоминая чувство использования маны — как она тратится, собирая влагу в ладони. Вот и всё, но чтобы Магиня Рокси научилась, нужен другой подход, у тебя уже закрепилась база, будет трудно, но я попробую объяснить.

Рокси кивнула и чуть подалась вперёд, и в этом движении было столько сосредоточенного внимания, что стало даже немного неловко.

— Для начала — сократим и улучшим заклинание, возьмём самое простое, водяной шар. Обычная формула звучит так: «Ниспошли защиту воды туда, где она требуется, направь сюда кристально чистый поток... Водяной шар!»

Рокси машинально кивнула — она знала эту формулу наизусть и, наверное, произносила её тысячи раз.

— Слишком длинно, ненужные начальные слова, хотя всё заклинание — та ещё бессмыслица.

Поднял бровь в недоумении – К примеру что значит ниспошли защиту, мы ведь не создаём щит или что-то подобное, нет мы формируем водяной шар. Да и куда туда, мы ведь формируем шар перед собой, для начала. «Где она требуется» тоже не понимаю зачем это слово ведь мы формируем перед собой шар. Тоже самое «Направь сюда» опять куда? «Кристальный чистый поток» здесь уже от вариантов, если надо попить воды да если атаковать то зачем это формулировка.

Указал на неё пальцем: – Магиня Рокси, я хочу сказать что ты уже безмолвный маг, просто не осознаёшь этого. В этой формуле много лишних и ни на что не влияющих слов.

— Но заклинания работают именно так, — возразила она, и в голосе её прозвучала нотка профессиональной обиды. — Формулы оттачивались веками, каждое слово имеет значение.

— Имеет, — согласился. — Но не такое, как надо, давай поменяем заклинание. Например: «Вода, услышав мой зов, взяв плату, соберись, шар воды, обрети силу, стремительно сокруши ядром воды».

Рокси нахмурилась, обдумывая услышанное, её губы беззвучно зашевелились, повторяя новую формулу.

— Смотри, — продолжил, видя её замешательство, — здесь всё просто. «Вода» — даёшь своему подсознанию понять, какую стихию хочешь использовать, «Взяв плату» — в качестве маны, «Соберись» — в одной точке по велению твоей воли, «Обретя силу» — берётся энергия из мага для скорости и мощи. Понимаешь, каждое слово не просто звук, а команда, мана при словах активации приобретает то, о чём ты говоришь.

— Это... нестандартный подход, — медленно произнесла Рокси. — Но в нём есть логика.

— Теперь безмолвное заклинание, тут надо брать тот же метод и сперва мысленно проговорить, а после представить, чего ты хочешь. Мана — часть тебя, твоих мыслей и желаний, другими словами, безмолвное заклинание просто не читается вслух, а быстрее света проносится у тебя в голове.

Поднял руку, и над ладонью возник водяной шар, просто появился, переливаясь в утреннем свете, как жидкий хрусталь.

— Сперва надо сократить заклинание до минимума, — продолжал, глядя на шар, — а после проговаривать его мысленно и делать это каждый день пока это не станет обыденным. Это тренировка, как у папы: он тренируется каждый день, и его движения — тоже своего рода магия, это как дышать, никто не контролирует своё дыхание, если не обращать на него внимания, вот как я думаю.

Рокси долго смотрела на шар, парящий над ладонью, потом перевела взгляд на свои руки — маленькие, с тонкими пальцами, сжимающие посох, — и в её глазах мелькнуло что-то, чего раньше не видел, решимость, та самая, которая заставила её в одиночку покинуть родную деревню, пересечь Континент Демонов и стать магом ранга Святой.

— Я попробую, — сказала она тихо и убрала посох в сторону. — Но если не получится, ты будешь отрабатывать теорию магии до посинения.

— Договорились, — улыбнулся в ответ. — А теперь... Магиня Рокси, я хочу научиться магии призыва духов.

Рокси вздохнула — тем самым долгим, философским вздохом, который означал, что её ученик опять собирается сделать что-то, выходящее за рамки стандартной программы.

— Это очень затратное направление, — предупредила она. — Даже опытные маги тратят годы, чтобы призвать первого духа, и резерв маны — главное ограничение, ты можешь вычерпать себя до дна за одно занятие.

— С момента, когда я начал использовать ману, мой резерв рос очень быстро, — возразил, развеивая шар. — Истощая его каждый день, через год уже не получалось опустошить полностью, как ни старался. Базовые заклинания почти не тратят сил, а средние лучше не использовать — особенно мне.

— Почему? — Рокси нахмурилась, и её учительские инстинкты, кажется, забили тревогу.

Сделал паузу, разговор сворачивал на опасную территорию, и нужно было подбирать слова особенно тщательно.

— Потому что количество маны, которое я могу влить в заклинание, поднимает его на ранг выше. Средний уровень может подняться до Святого или, того хуже, до Королевского. Я мог бы разнести дом и соседей в придачу, и дело не в контроле — с контролем у меня порядок, дело именно в объёме.

Рокси медленно опустилась на стул, её лицо побледнело, и она машинально сжала посох, словно ища в нём опору.

— Святого... в три года? — прошептала она.

— Но есть и обратная сторона, — продолжил, не давая ей опомниться. — Из-за колоссального количества маны я не могу использовать боевую ауру. Думаю, у меня такая особенность, из меня мечник выходит никудышный — папка пока думает, что я просто мелкий, но моё чутьё говорит, что я прав, у меня тоже есть слабости. Так сказать, «пылающая звезда перекрывает тусклую», — повторил старую пословицу из прошлой жизни, надеясь, что в этом мире она тоже имеет смысл. — Поэтому и делаю внешний панцирь из маны — что-то вроде мана доспеха, который компенсирует отсутствие ауры.

Рокси молчала, просто смотрела на меня своими голубыми глазами, и в этом взгляде смешивалось столько всего — изумление, тревога, какая-то странная гордость, — что на мгновение почувствовал себя неловко.

Сейчас спросит про интеллект, про то, почему я рассуждаю как взрослый, давай, Рокси, задай этот вопрос.

И она задала, не словами — взглядом, тем самым, который сканировал лицо в поисках ответа, которого у меня не было — точнее, был, но не тот, который я мог бы ей дать.

Почесал голову, изображая смущение.

— И ещё... я почему-то слишком умный по сравнению с другими детьми, Лилия очень помогает, учит меня, она очень умная, но даже так... Может, мана так влияет? Потому что иногда я думаю так быстро, что мне кажется, проходит несколько часов и полдня.

Рокси прикрыла глаза, её губы беззвучно зашевелились — то ли молитва, то ли ругательство, то ли всё сразу.

— Ладно, — выдохнула она, открывая глаза. — С этим мы разберёмся позже. А пока... ответь мне на один вопрос.

Хлопаю глазами: — Да?

С недоумением: — Почему ты зовёшь меня «Магиня»?

Завис, вопрос был настолько неожиданным, что на мгновение выпал из образа гениального вундеркинда и превратился в обычного растерянного ребёнка — того, кем, собственно, и являлся физически.

— Ну... — протянул, пытаясь сформулировать мысль, которая до этого момента существовала где-то на уровне ощущений. — Богиня, Магиня... это тот же маг, только «магиня» — девушка. Да и звучит красиво. «Магиня Рокси». Или «Богиня воды Рокси Мигурдия».

Рокси моргнула, потом ещё раз, на её щеках проступил лёгкий румянец смущения пополам с чем-то очень тёплым.

— Это глупо, — пробормотала она, отводя взгляд. — Я не богиня, а просто маг.

— Пока что, — согласился с улыбкой. — Но когда достигнешь ранга Божества, и если захочешь оживить демонический континент, буду говорить, что учился у самой Богини воды.

Рокси фыркнула — точнее, попыталась фыркнуть, но звук вышел сдавленным и подозрительно похожим на смешок, она поспешно прикрыла рот ладонью и сделала вид, что кашляет.

— Ты точно ребёнок, — произнесла она, но в голосе её больше не было ни скепсиса, ни раздражения, только тепло.

***

Год пролетел как одно мгновение — наполненное тренировками, экспериментами, книгами и разговорами, которые затягивались далеко за полночь. Осень сменилась зимой, зима — весной, и вот уже четвёртый день рождения маячил на горизонте, как очередная веха на долгом пути к Катастрофе.

За этот год успел многое, магия призыва духов всё ещё давалась с трудом — Рокси оказалась права, это направление было чудовищно затратным даже для резерва уровня Святой — но первые успехи уже наметились.

Призыв демона, маг заключает контракт с высокоинтеллектуальным монстром из иного измерения, в обмен на лояльность и работу демон получает от заклинателя что-то ценное — ману, сокровища или услугу. Сила такого демона напрямую зависит от запасов маны самого призывателя.

Призыв духа, здесь маг создаёт существо, которое полностью состоит из его собственной магической энергии, такие «духи» не существуют отдельно от воли и ресурсов мага — их сила целиком определяется его резервами, по сути, это похоже на «программу»: дух выполняет конкретную задачу, поставленную заклинателем.

Безмолвная магия Рокси постепенно обретала форму: она всё ещё не могла колдовать полностью без слов, но сократила формулы до двух-трёх слогов, а иногда — до одного, и это был колоссальный прогресс.

Но главное достижение — невидимая длань.

Щупальце из чистой маны выходило из тела на расстоянии пяти сантиметров от кожи — прозрачное, неосязаемое для обычного глаза, но вполне реальное, способное удержать чашку, перевернуть страницу книги или легонько стукнуть Пола по лбу, когда тот в очередной раз начинал хвастаться своими любовными похождениями за ужином.

— Руди, — говорила Зенит строгим голосом, когда Пол в четвёртый раз за вечер хватался за лоб и озирался по сторонам, — прекрати щекотать отца своей магией.

— Я не щекочу, мам, — отвечал с самым невинным видом, а длань в этот момент уже тащила с тарелки Пола лишний кусок пирога.

Рокси, сидевшая рядом, прятала улыбку за чашкой чая, за год она стала не просто учительницей — она стала частью семьи. Её комната на втором этаже обросла личными вещами: книги, свитки, сушёные травы на подоконнике и даже маленькая вышивка, подаренная Зенит на какой-то праздник, Лилия относилась к ней с молчаливым уважением — тем особым, которое горничная приберегала только для тех, кто доказал свою ценность не словами, а делами.

— Ещё чаю, госпожа Рокси? — Лилия возникла у стола бесшумно, с чайником в руках.

— Спасибо, — Рокси подставила чашку и вдруг, поколебавшись мгновение, добавила: — И... можешь звать меня просто Рокси. Без «госпожи».

Лилия на секунду замерла, и в её глазах за очками мелькнуло что-то очень тёплое, почти сестринское.

— Хорошо, Рокси, — произнесла она мягко и наполнила чашку до краёв.

Пол, потирающий лоб после очередного невидимого щелчка, смотрел на эту сцену с лёгким недоумением — он всё ещё не до конца понимал, как его дом превратился в общежитие для магов и бывших телохранительниц, но, кажется, был не против.

Зенит улыбалась, глядя на сына, и в её голубых глазах светилась та особая, спокойная гордость, которая приходит только к матерям, чьи дети превзошли все ожидания. За окном сгущались сумерки, в камине потрескивали дрова, а в гостиной первого этажа большой семьи Грейрат, пополнившейся одним магом-демоном с синими косами, царило то самое, неуловимое, что не купишь за деньги и не добудешь силой.

Уютный тёплый дом.

Глава 8

Утро выдалось на редкость тёплым для ранней весны — солнце припекало так, что с крыш домов стекала талая вода, вызванивая по бочкам и лужам звонкую капель. Поля вокруг Буэны уже освободились от снега и теперь топорщились прошлогодней стерней, кое-где пробитой первыми робкими ростками. Асранская пшеница, которую здесь сеяли повсеместно, ещё спала под землёй, но цветы батируса — что пахли лавандой и шли на духи для столичных модниц, — уже выпустили первые бледно-сиреневые бутоны, и ветер разносил по деревне их тонкий, чуть горьковатый аромат.

Рокси шла рядом, и её ладонь лежала в моей — маленькая, сухая, с чуть заметными мозолями от посоха.

Принялся легонько покачивать — туда-сюда, туда-сюда, как маятник, игра для ребёнока, который взял за руку кого-то важного и идёт гулять по миру вместе.

Хоть и переродился, но это тело влияет на мой разум, детское восприятие. Такое приятное ощущение первооткрывателя наполняет радостью, и это, чёрт возьми, приятно.

Рокси только посматривала на меня искоса — с тем самым сонным, чуть скептическим выражением, которое появлялось у неё каждый раз, когда делал что-то странное.

Прошли мимо быстрой реки, с водяной мельницей на дальнем берегу. Колесо лениво вращалось, поднимая и опуская тёмные от влаги лопасти, и вода с тихим плеском падала обратно в русло. В реке отражались деревья — высокие, с белыми стволами, похожими на берёзы, но с листвой чуть более тёмной, почти изумрудной. Небо в отражении было глубоким и чистым, и облака плыли по нему медленно, как корабли по спокойному морю.

Красота местных пейзажей цепляет глаза, и держа её ладонь ... сердце так идёт в пляс, получая эстетическое удовольствие.

Перехватил ладонь поудобнее — пальцы Рокси дрогнули, шли молча, наслаждаясь моментом, тёплым, как одеяло зимой.

Красивая и как на неё не устроили охоту, раса Мигурдов — хотя, может, они малоизвестны и редки. За такую красоту и против армии королевства можно пойти, правда, её рост, и не только... она для меня высокая сейчас, а когда вырасту то будет невысокая.В прошлой жизнибыла одна учительница по информатике тоже не высокого роста, в добавок симпатичная но без кукольной внешности. Подождитека почему думаю, что что-то вообще будет? Я даже не знаю, выживу ли или нет.

Почесал затылок свободной рукой — Чёрт, как же сложно жить, переродившись с этими чёртовыми дилеммами — о возрасте физическом и психическом.

Немного нахмурился, и Рокси, заметив это, чуть сжала мою ладонь.

Всё-таки есть и минусы в перерождении, меня немного от этого мутит от диссонанса происходящего, хотя должен был привыкнуть.

Посмотрел на её лицо — кукольное, красивое, с этими большими синеголубыми глазами и длинными синими волосами, спадающими двумя косами, как водопад. В утреннем свете волосы отливали глубоким, насыщенным цветом — как морская вода на мелководье.

Ладно, неважно, в любом случае она мне нравится и надо сделать подарок, например, увеличить рост магией исцеления или жизни — если оно, конечно, существует, начну практиковаться на рыбе по методами методам Цунадэ.

— Руди, — Рокси чуть наклонила голову, и её косы качнулись, — ты сегодня задумчив, что-то случилось?

Посмотрел на неё и улыбнулся — широко, искренне, как умеют только дети, которые ещё не разучились радоваться простым вещам.

— Ничего, особенного магиня Рокси просто у меня первое свидание, мне нравится.

Рокси замерла, на её щеках — едва заметный румянец, почти незаметный на белоснежной коже, но всё же. Отдёрнула руку и легонько хлопнула меня по голове — не больно, скорее символически.

— Маленький сердцеед, — произнесла она с наигранной строгостью, едава заметной улыбкой — Лучше сохрани это для своей избранницы.

Улыбнулся ещё шире, повернулся и снова взял её за руку.

— Продолжим свидание.

Рокси вздохнула — тяжело, по-взрослому, — но согласилась не отвергая что уже хорошо.

***

Шли по тропинкам, петляющим между полями и лесом, деревья здесь росли плотно, но не настолько, чтобы заслонять солнце — свет пробивался сквозь кроны, рисовал на земле узорные пятна. Запах хвои, прелыми листьями и весенней сыростью, а где-то вдалеке стучал дятел — упорно, ритмично, как маленький барабанщик.

Послышались крики за деревьями на поляне с дорогой. Детские голоса — звонкие, злые, с той особой жестокостью, которая бывает только у детей, ещё не научившихся скрывать свою неприязнь.

— Эй, чудище лесное!

— Убирайся из нашей деревни!

— Зелёная башка! Суперд недобитый!

Ускорили шаг, Рокси нахмурилась, посох в её руке чуть сдвинулся по удобнее.

За деревьями тропы открылась поляна, трое мальчишек — деревенские с комьями грязи в руках — перегородили путь маленькой фигурке в потрёпанном плаще с капюшоном. Фигурка прижимала к груди корзинку, съёжилась, пытаясь закрыться, и даже сквозь ткань плаща было видно, как она дрожит.

Один из мальчишек замахнулся, запустил ком грязи, снаряд ударил в плечо, разлетелся тёмным пятном, и фигурка всхлипнула — тихо, жалобно.

— Проваливай, демон, уходи!

Даже не успев додумать мысль до конца, — поднял руку и сформировал водяной шар, размером с яблоко, мягкий, тяжёлый, шар сорвался с ладони и ударил в плечо первому мальчишке — тот отшатнулся, вскрикнул, схватился за ушибленное место.

Второй шар, третий полетели, достигнув своих целей, остужая горячие едкие головы.

— Что за... — один из мальчишек обернулся, и его лицо исказилось — не страхом, скорее, злобой пополам с растерянностью. — Ты чё, мелкий?!

— Валите отсюда, — сказал спокойно, делая шаг вперёд. — Быстро, иначе!

Сглотнули переглянулись, что-то пробормотали и побежали — сначала шагом, потом рысью, оглядываясь через плечо.

Рокси опустила посох, её глазах мелькнуло что-то вроде одобрения.

Подошёл к фигурке — та всё ещё дрожала, прижимая корзинку к груди, капюшон слетел, открывая короткие, неровно подстриженные изумрудно-зелёные волосы и длинные, заострённые уши, которые сейчас подрагивали — то ли от страха, то ли от холода.

Сильфиетта, мы встретились раньше, чем в каноне, что ж, славно.

Рокси за моей спиной вдруг напряглась, её посох снова чуть сдвинулся — понял, что она видит. Зелёные волосы, этом мире такой цвет ассоциировался с расой Супердов — свирепых воинов с демонического континента, которых все боялись, детские страшилки, которыми пугают непослушных детей. Рокси вздрагивает немного напрягаясь.

Спокойно, Рокси, это не Суперд, а просто девочка.

Сельфиета хотела дёрнутся в сторону но схватив намагичев тёплую воду, поднял ладонь над её головой, помогая смыть грязь с плеча и щеки, вода была мягкой, и девочка вздрогнула уже по-другому — от неожиданности.

Улыбнулся — Не беспокойся, всё хорошо, — сказал тихо, и в голосе постарался вложить как можно больше тепла. — Мы тебя не обидим, как тебя зовут, девочка?

Подняла глаза, алые, как спелая рябина, и полные слёз, смотрит на меня — и в этом взгляде было столько всего: страх, недоверие, робкая надежда.

— Сильф, — прошептала она, голос был тонкий, дрожащий.

Использовал магию огня и ветра, создавая тёплый воздух вокруг чтобы она перестала дрожать. Чуть расслабилась, и её уши — длинные, острые — дёрнулись, как у кошки, которую погладили против шерсти.

Погладили её голову взерошив волосы — Красивое имя, и так, Сильфиетта, ты ведь эльфийка, может пойдёшь ко мне в гости, попьёшь чаю поедим пирог, мой папка рыцарь Буэны, я тебе не обижу.

Рокси за спиной наконец выдохнула, её плечи опустились, напряжение уходит из её позы.

Улыбнулся и добавил: — Меня зовут Рудеус Грейрат, но можешь звать меня Руди или Руд, а это, — кивнул на Рокси, — моя учительница по магии, Рокси Мигурдия, и она немного боится страшилок про Супердов у которых, мол, зелёные волосы, — но не беспокойся, она взрослая и не боится тебя.

Рокси фыркнула, но промолчала.

Сильфиетта всхлипнула, её губы задрожали, и из глаз снова потекли слёзы — крупные, частые, как весенний дождь.

— Я... я несла корзинку с едой папе... а они начали обзываться и кидать грязью!!!

Плечи затряслись, и она расплакалась — горько, навзрыд, как умеют плакать только дети, которых обижают слишком долго и часто. Слёзы катились по щекам, оставляя светлые дорожки на лице, и она даже не пыталась их вытирать — просто стояла и плакала, прижимая к груди корзинку.

Сам не ожидал, что это так на меня подействует, горло сжалось, и где-то под рёбрами заныло — тупо, тянуще. С трудом сдержал собственные слёзы, шагнул вперёд, обнимая Сильфи, крепко, бережно, гладя. Уткнулась лицом в моё плечо, и ткань рубашки стала мокрой.

Спокойным голосом — Не переживай, — гладил её по спине и голове, чувствуя под пальцами дрожь. — Мы тебе поможем, проводим тебя до твоего.

Сильфиетта всхлипнула громче, прижалась сильнее — и постепенно начала успокаиваться, дрожь унималась, дыхание выравнивалось, и вскоре она уже просто стояла, уткнувшись в моё плечо, и тихо сопела.

Рокси стояла в стороне, не зная, что делать, её посох висел в руке расслабленно, и на лице читалась сложная гамма — растерянность, сочувствие, и немного понимания.

Осторожно отстранил Сильфиетту и вытер ей слёзы — большим пальцем, неловко, но бережно, потянул щеки, массируя.

Улыбаясь — Ну, успокоилась? А теперь пошли, папка твой наверное изголодался

Девочка кивнула, шмыгнула носом и снова прижала корзинку к груди.

---

По дороге Сильфиетта молчала — шла рядом, чуть впереди, и посматривала на Рокси любопытством. Рокси делала вид, что не замечает, но я видел, как она старается держаться чуть дальше, давай ей пространство.

Отец Сильфиетты нашёлся у сторожевой башни на краю деревни. Эльф с пшеничными волосами, длинными ушами и тем особым выражением лица, которое появляется у людей, привыкших жить в постоянном напряжении. Лук висел у него за спиной, колчан с стрелами — на поясе, а глаза — зоркие, внимательные — смотрели на нас с настороженностью.

Увидев дочь, он шагнул вперёд, и лицо его на мгновение дрогнуло — облегчение, смешанное с тревогой.

— Здравствуйте, — сказал я, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Я сын Пола, Рудеус Грейрат, а это моя учительница по магии. Можно Сильфиетта пойдёт к нам в гости? Мы её не обидим.

Мужчина перевёл взгляд с меня на дочь, с дочери на Рокси, потом снова на меня, что-то в его лице изменилось — недоверие чуть отступило.

— А, так это ты, сын Пола, — произнёс он медленно, голос был низкий, с хрипотцой. — Наслышан, он говорил, что его сын умный и талантливый маг. — Пауза. — Раз уж ты сын Пола, я могу доверить свою дочь, не давай её в обиду, парень.

Не знаю, что нашло — может, слишком долго сдерживался. Выпрямился, прижал руку к груди и произнёс с максимальным пафосом, на который был способен:

— Её враги будут сожжены в адском пламени в гиеене огненной! Му-ха-ха!

Рокси стукнула меня посохом по макушке с характерным таким звук — тук, не больно, но ощутимо.

— Прекрати этот цирк, — процедила она сквозь зубы.

Отец Сильфиетты Лоус хмыкнул, уголок его рта дёрнулся, но он сдержался. Сильфиетта, всё ещё прижимавшая корзинку к груди, робко улыбнулась — впервые за всё время.

Отдав корзинку отцу, она шагнула ко мне, Лоус кивнул — коротко, по-мужски, — и мы пошли обратно в деревню.

---

Дом Грейратов встретил нас теплом и запахом свежей выпечки. На пороге, как всегда, появилась Лилия — с тряпкой в руке, в фартуке, но с той же неизменной собранностью во взгляде.

— У нас гости, — объявил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более буднично. — Папа, я принёс красавицу-эльфийку, ты продул спор и должен мне желание.

Пол, который как раз спускался по лестнице идя на тренировку, замер на ступеньке.

С улыбкой и вспоминая — Какой ещё спор?

Улыбаясь — Тот самый, — ответил с невинным видом.

Лилия, ни слова не говоря, уже вела Сильфиетту на кухню — усаживать за стол, наливать чай, ставить перед ней тарелку с пирогом. Девочка шла за ней, как зачарованная, — оглядывалась по сторонам, разглядывала дом, и на её лице медленно проступало что-то вроде изумления.

Зенит что-то готовила на кухне, и когда Пол появился на пороге с вопросом «что вообще происходит», она только вздохнула и покачала головой.

Пол узнал дочь своего знакомого. Нахмурился, но ничего не сказал — только потрепал Сильфиетту по голове, отчего её уши испуганно прижались.

---

Через два часа, когда все уже расселись за столом и Сильфиетта потихоньку начала оттаивать — даже улыбнулась пару раз, — в дверь постучали.

Стук был требовательный, частый, так стучат люди, которые пришли не в гости, а разбираться.

Пол, как раз в этот момент вернувшийся с тренировки и не успевший накинуть рубашку — так и стоял с голым торсом, — пошёл открывать, я увязался следом.

На пороге стояла женщина, брюнетка, стройная, в деревенском платье и фартуке. Рядом с ней — мальчишка лет сями, чумазый, с фингалом под глазом.

— Господин Пол, — начала женщина, и голос её звучал возмущённо, но глаза... глаза смотрели на отца семейства Грейратов совсем не возмущённо. Они скользили по его обнажённым плечам, по груди, по животу, и на щеках женщины медленно, но верно проступал румянец.

Чё в этом мире все такие симпатичные? Брюнетка, стройная, в деревенском платье и фартуке...

Я поднял руку, все — Пол, женщина, Самар — напряглись, ожидая чего-то.

— Я кастую, — объявил торжественно.

Все замерли.

— Мам!!!! — заорал я в сторону кухни. — Тут какая-то тётя пришла любоваться папой! И, похоже, использует своего сына как предлог!!!!

Абсолютная тишина звенела вокруг.

Потом из кухни донёсся звук упавшей ложки, и шаги — быстрые, уверенные.

Засунул указательный палец в ноздрю — исключительно для драматического эффекта — и добавил:

— Похоже, даже синяк влепила. Я такого не делал. Но если он ещё раз полезет забрасывать девушку грязью и камнями — синяками не отделается.

Сильфиетта, сидевшая на кухне, услышала это и спряталась за Лилию, та, не говоря ни слова, заслонила девочку собой.

Зенит вышла в коридор, улыбка на её лице была самой доброжелательной, какую я только видел.

Спокойно произнесла — Вот оно как, Руди, — произнесла она мягко. — Иди попей чаю, а мы поговорим.

Выпрямился, изобразил на лице старческую немощь и замогильно протянул:

— Склоняюсь перед вашей волей.

И, словно оживший зомби, пошаркал на кухню, завывая:

— Чаю-у-у-у...

За столом Рокси и Сильфиетта закрыли рты ладонями, сдерживая смех. Пол, стоявший в дверях, изо всех сил сдерживался — щёки надулись, и он отвернулся, кашляя в кулак.

Зенит, сохраняя строгое выражение лица, посмотрела на мужа, потом на Аду — так, кажется, звали женщину — и произнесла:

— Итак, что по поводу вашего сына? Который начал забрасывать грязью девочку?

— В группе их было трое, — вставил я из-за стола. — Я их холодной водой прогнал, магиня Рокси — свидетельница.

Зенит кивнула.

— В группе, да ещё при взрослом маге... Думаю, вопрос решён и не требует дальнейших объяснений. — перевела взгляд на Аду. — Что насчёт любования моим мужем — можешь любоваться с расстояния, за забором, когда я не вижу. И если будут ещё такие инциденты — приходи ко мне, а не к моему мужу, всего хорошего, Ада.

Ада — красная как варёный рак — что-то пробормотала, извинилась и поспешно ушла, утаскивая за собой Самара.

Сидя за столом, поднял кружку с чаем и провозгласил с пафосом:

— Да свершилось правосудие!

Зенит подошла, потянула меня за щёки — не больно, скорее ласково — и чмокнула в щёку.

— Молодчинка, только не обижай других детей, помни: ты сильный, мальчик.

— Хорошо, — кивнул. — Но я планировал спасать принцесс и драконов от заточения в башне, и не факт, что я не обижу их обидчиков.

Пол, улыбаясь, покачал головой.

— Принцесс и драконов от заточения... И верно — дракона ведь тоже держат на цепи.

Сильфиетта, выглядывая из-за Лилии, робко произнесла:

— Спасибо, Руди.

Махнул рукой, смущённо улыбаясь.

— Да ладно тебе, хвали меня больше. Ге-ге-ге.

Пол, Зенит, Сельфиета легонько рассмеялись даже Рокси — тихо, в ладонь а Лили улыбнулась поправляя очки.

---

Шли месяцы.

Первый месяц. Сильфиетта приходила почти каждый день — сначала робко, потом всё смелее. Учил её безмолвной магии, и она схватывала на лету. Уже через две недели у неё получалось без слов создавать маленькие вихри, а к концу месяца — водяные шарики.

Рокси, глядя на её успехи, немного расстроилась. Заметил это по тому, как она сжала посох, как чуть нахмурилась, глядя на Сильфиетту.

— Магиня Рокси, — сказал тихо, подходя к ней. — Может, спросишь у Сильфи, что она чувствует, когда использует магию? Её опыт сейчас яркий, свежий, может он тебе поможет.

Рокси прислушалась, и начала расспрашивать Сильфиетту — подробно, дотошно, записывая в блокнот. И постепенно дело сдвинулось: она сократила заклинания вдвое, потом ещё больше, до безмолвия пока не дошла, но была близка.

Второй месяц. На нетронутом поле, никем не занятом, я начал возводить стены. Маленькую крепость — из земли, камня, спрессованного до прочности кирпича. Стены, башни, ворота.

И началось, строительство из магии земли.

Магия всех стихий обрушилась на стены замка. Водяные пушки, огненные шары, каменные шипы, воздушные лезвия. Сильфиетта, Рокси и я — втроём, уничтожили полигон и строения оставив руины.

Отработка среднего уровня — водяная пушка, огненный шар, комбинации земли и воды, ветра и огня — стала ежедневной.

---

Год назад Рокси, посоветовавшись с Полом и Зенит, добыла книгу по магии призыва духов. Специальные чернила — тоже. Сама она про призыв не знала ничего, но научилась — и в течение года объяснила всё мне.

Духи.

Если в краце.

Стихийные духи — редкий и сложный путь. Обычные волшебники просто используют заклинания, тогда как контракт с духом — это союз, дающий силу, но требующий уважения и совместимости. Великие духи почти недостижимы, а духи стихий — особенно высшие — это уже легендарный уровень силы, доступный единицам вроде Перугиуса или сильнейших магов мира.

Основные типы духов

Согласно канону, духи делятся по стихиям и по рангу (силе). Контракт с духом даёт магу постоянный доступ к его силе, часто без необходимости произносить заклинания.

Духи четырёх основных стихий:

· Дух Огня: Даёт способность управлять пламенем и жаром, контракт с таким духом позволяет выпускать «палящее пламя» в моём понимании напалм или коктейль Молотова.

· Дух Воды: Позволяет создавать и контролировать воду, а также лёд (как высшую форму). Контракт даёт возможность производить «поток воды» что-то вроде водного клинка по сильным напором.

· Дух Ветра: Дарует власть над воздушными потоками. С его помощью можно вызывать «свирепый, пронзительный ураган» банальнно ураган или сильный ветер .

· Дух Земли: Даёт контроль над землёй и камнем, способен создавать каменные шипы и управлять почвой и особенно землетрясениями, о да колебаниями и вибрациями.

✨ Особые и высшие духи

Помимо четырёх основ, существуют и другие типы:

· Духи Света: Это простые, «запрограммированные» духи, и их единственная функция — освещать пространство. Они не обладают интеллектом и существуют ровно столько, сколько в них вложено маны, так всё думают но что-то мне говорит что это лишь часть функционала.

Есть ещё и другие типы но они мало изучены или вовсе неизвестны.

· Великие Духи: Это чрезвычайно могущественные сущности, обладающие собственным «я» и гордым нравом.

Например, а неизвестно, может, это Лаплас, после его техники он вроде стал духом, который перерождается и часть его сущности в мире рассыпанный как осколки.

Что даёт контракт с духом?

1. Постоянный доступ к магии стихии: Вам больше не нужно каждый раз произносить заклинание, дух сам «откликается» на вашу волю, выпуская пламя, воду или ветер.

2. Экономия маны: Контракт часто означает, что дух использует собственную ману или разделяет затраты с магом, что позволяет использовать более мощные заклинания без истощения.

3. Усиление и поддержка: Дух может действовать автономно, защищая мага или атакуя врагов, даже если сам маг не отдаёт прямых приказов.

Но ключевое... Дух света Альманфи Сияющий, способный двигаться со скоростью света. Может, он и есть свет, а именно — дух света, доведённый до такой степени, что стал разумным. Может и у меня получится повторить такой подвиг. Наверное надо представлять жизнь — или хотя бы её подобие. Кости, органы, целиком тело, словно плотную иллюзию.

---

Ближе к вечеру, когда все разошлись, сидел за столом в гостиной и формировал из камня фигурки. Маленькие — размером с маленькое яблоко, птицы, звери, цветы.

Рокси сидела напротив, наблюдая, Сильфиетта — рядом, смотрела на фигурки с детским восторгом.

Сделал для Рокси фигурку мага — с посохом, в мантии, а для Сильфиетты — эльфийку с длинными ушами и цветком в руках.

Сильфиетта взяла фигурку бережно, как что-то драгоценное, её уши дёрнулись — от радости.

Рокси посмотрела на свою, потом на меня, в её глазах было что-то тёплое.

— Спасибо, Руди, — сказала тихо.

Глава 9 Интерлюдия: Пол Грейрат

Утро сегда начинается с меча — с тех самых пор, как двенадцать лет назад сбежал из отцовского дома и поклялся, что никогда не стану тем, кем меня хотели видеть. Меч — это единственное, что осталось неизменным, меч, пот, холодная земля под ногами и ритм ударов, от которого в голове наконец-то становится тихо.

Двор за домом, солнце только поднимается над крышами, воздух ещё зябкий, и пар изо рта — белый, густой, как молоко.

Бой с тенью противника.

Взмах-блок-выпад-разворот.

Клинок свистит, рассекая утреннюю тишину природы, и этот звук рассекающий мысли дающий размышлять об вчерашнем.

Вчерашний день не выходил из головы

Сын, мылой, четырёхлетний, с родинкой под левым глазом — точь-в-точь моя. Вчера сидел за столом, пил чай, а потом эта выходка с «я кастую»... Тогда едва сдержался, чтобы не заржать в голос. Стоял, как голый дурак перед этой Адой, и слушал, как мой собственный сын выворачивает ситуацию так, что виноватой остаётся она, и ведь даже не соврал толком! Просто расставил акценты так, что мать Самара стала красной как варёный рак, а Зенит вышла из кухни с той самой улыбкой, от которой у меня до сих пор мороз по спине.

Удар-клинком рассекает воздух — резко, раздаётся свист и вибрация клинка в пространстве двора.

Проблема была в другом, не в том, что сын наказал трёх мальчишек, которые обижали девочку, это как раз по-мужски. Проблема в том, что он сделал это без моего участия, справился сам, не прибежал жаловаться, не заплакал, не стал искать защиты, просто взял и решил вопрос — быстро, точно, без лишнего шума. А когда мать Самара пришла разбираться, он не стал прятаться за родителей, а выставил Зенит вперёд, и меня выставил — в самом неловком свете, хотя нет, он просто указал что Самара смотрит на него как... не важно.

Одним словом хитрый и умный сорванец.

Опустил меч, вытер пот со лба — ладонь влажная, пальцы чуть дрожат от напряжения. Дыхание ровное, привычное, утренняя тренировка подходила к концу, а мысли всё ещё не разложились по полочкам.

С непониманием в голосе — Чёрт — выдохнул вслух, и голос прозвучал глухо в пустом дворе. — Опять.

Опять не понимаю, опять стою как идиот и думаю: а правильно ли я вообще его воспитываю?

Дверь скрипнула, и на крыльцо вышла Зенит, в домашнем платье, с кружкой в руках, светлые волосы собраны в свободный пучок, из которого торчат непослушные пряди. Увидела меня — и улыбнулась той самой улыбкой, от которой всегда теплеет где-то под рёбрами.

С утверждением и теплом — Опять себя накручиваешь, — сказала она без вопроса.

Зенит знала меня слишком хорошо.

Ровно решительно — Накручиваю, — согласился, втыкая меч в землю и опираясь на рукоять. — Вчерашний день из головы не идёт.

Подошла ближе, протянула кружку — травяной чай, ещё горячий, с лёгкой горчинкой. Тёплые пальцы коснулись моей ладони, и я машинально перехватил её руку, не отпуская.

Со смешинкой — Ты про выходку с «я кастую»? — Зенит прищурилась, и в голубых глазах заплясали смешинки. — Или про то, как он выставил меня разбираться с Адой?

Ровно утвердительно — Про всё сразу. — Отпил чай. — Ты видела её лицо? Она пришла жаловаться на синяк у своего сына, а ушла с мыслью, что пришла на мужика пялиться, и ведь он же это специально. Сказал — как отрезал.

С гордостью — Умный наш малыш, — Зенит мягко высвободила руку и потрепала меня по плечу. — В кого-то же он пошёл.

Улыбкой — Да, — хмыкнул. — И этот кто-то сейчас стоит перед тобой и не знает, смеяться или головой об стену биться.

Зенит засмеялась — тихо, мягко, как умеет только она. Обняла меня со спины, прижалась щекой к лопатке, и я почувствовал, как напряжение медленно уходит из плеч.

Со смешиками и бесенятами — Знаешь, что я думаю? — сказала она, помолчав. — Ты слишком много рассказывал ему про свои похождения, даже Руди заметил, как на тебя смотрят деревенские женщины.

Возмущёно — Эй! — Я поперхнулся чаем. — Я рассказывал исключительно в назидательных целях, чтобы он знал, как не надо!

Кивнула с утверждением — Ага, — Зенит скептически хмыкнула, отстраняясь. — Особенно история про эльфийку и лошадь, очень назидательная.

Смех — Там был глубокий философский подтекст! — Но губы уже расползались в улыбке. — И вообще, стратегически он в меня пошёл. Ха-ха-ха.

— Вот-вот, — Зенит покачала головой, но глаза её смеялись. — Именно этого я и боюсь.

— Ну ладно, — не сдавался. — Но и от тебя ему кое-что досталось, если не заметила. Ха-ха-ха!

— Это где же? — она приподняла бровь, скрестив руки на груди.

Посмотрел на неё — видя всё такие же прекрасные светлые волосы, голубые глаза, чуть нахмуренные брови как всегда. Красивая, даже сейчас, утром, после всех этих деревенских забот — красивая так, что дыхание перехватывает.

— Твоей улыбкой, — сказал серьёзно. — Умом, сообразительностью и талантом к магии, это всё от тебя.

Зенит замерла на секунду, а потом шагнула вперёд и обняла меня крепко, уткнув лицом меня в свою грудь, и её теплое дыхание согрело холодные уши, почувствовал, как её зубы игриво прихватили мочку уха, голос еёпрозвучал приглушённо, но отчётливо:

— Умеешь ты смущать, Грейрат.

Обнял её в ответ, прижимая к себе, вдыхая запах трав и молока, вот это — настоящее, всё остальное — мелочи.

— Ладно, — сказал тихо. — Пойду проведаю сорванца.

***

Двор для тренировок, который Руди называл полигоном, у дальнего, на краю поля. Длинная полоса утоптанной земли, несколько соломенных мишеней, разбросанных тут и там, и — что бросалось в глаза в первую очередь — огромная, бесформенная куча камня и земли, оставшаяся после вчерашних экспериментов.

Сегодня сын был там. Один.

Остановился в тени старого дуба и просто смотрел.

Руди стоял в центре полигона, раскинув руки. Перед ним поднимались стены — настоящие, каменные, высотой в два человеческих роста. Строил их медленно, сосредоточенно, нахмурив брови, и каждая новая стена ложилась ровно, почти как по линейке. Башни по углам, ворота в центре, ров вокруг.

Строил замок, четырёхлетний ребёнок, который вчера пил чай за столом и строил глазки учительнице магии, сегодня возводил настоящую крепость.

Закончив, Руди отступил на пару шагов, оценил работу — и улыбнулся. Широко. Предвкушающе.

Началось то от чего у нормальных родителей волосы дыбом встают.

Первый огненный шар ударил в стену и разнёс верхнюю часть башни вдребезги, второй — водяная пушка, снесла ворота, третий — каменные шипы вырвались из земли и пронзили стены насквозь, четвёртый — воздушный вихрь поднял обломки и закрутил их в смерч.

Руди смеялся, громко, заливисто, запрокинув голову, и этот смех... Что-то в нём было не то, что-то весёлое, что-то, от чего у меня по спине пробежал холодок.

Пятый шар — огненный, размером с небольшой сарай, — сорвался с его ладоней и ударил в то, что осталось от замка. Взрыв. Земля дрогнула под ногами, и на полигон посыпались комья грязи и щепки, на месте крепости осталась дымящаяся воронка.

— Му-ха-ха! — донеслось оттуда.

Вытер со лба холодный пот, ладонь дрогнула.

Ну не все идеальны, даже он, надо будет потом поговорить с ним о том, что в городе такую магию использовать нельзя, в деревне-то ещё ладно, тут все свои, но если он так в столице разгуляется...

— Му-ха-ха!!

Хотя Рокси, кажется, должна была ему об этом сказать, или уже сказала, а он просто... забыл, или сделал вид, что забыл, с него станется.

Отвернулся и пошёл к дому. Спину покалывало — то ли от взгляда, то ли от мысли, что сын растёт слишком быстро. Слишком. И совсем не в ту сторону, куда я его вёл.

***

Вечером в гостиной пахло вином и тушёным мясом. Зенит с Лилией хлопотали на кухне, я сидел за столом, потягивая красное — из погреба, прошлогоднее, чуть терпкое, но приятное. Свет от камина плясал на стенах, за окном шумел ветер, и в доме было тепло и уютно, как бывает только в конце долгого дня.

Дверь открылась, Рокси вошла — и я чуть не поперхнулся вином, ладно, поперхнулся, слегка.

Учительница магии выглядела так, будто её протащили через трубу, мантия в саже, волосы растрёпаны, на щеке — тёмная полоса копоти. Косы наполовину развязались, и синие пряди свисали вдоль лица, она посмотрела на нас — мутным, усталым взглядом — и начала ходить по гостиной из угла в угол, бормоча себе под нос.

— Как же сложно быть учителем такого... талантливого ученика, — посох стучал по полу в такт шагам. — Руди несколько раз построил полигон, уничтожил его, потом построил Колизей, укрепил его, а потом... — она остановилась, посмотрела на нас с Зенит, и в голосе её прозвучала смесь изумления и отчаяния, — ...соорудил шахматы, из земли. Играет с Сильфиеттой, двигая фигуры магией земли, и если одна сторона бьёт фигуру соперника — на статую обрушивается магия. Взрыв, бум и Фигура уничтожена, и так — каждый ход.

Неловко поёжился и потёр затылок.— Ты уж извини за моего сорванца.

Рокси вздохнула — тяжело, — и опустилась на скамью напротив, посох она поставила рядом, и он стукнул по полу с глухим, усталым звуком.

— Да всё в порядке, Руди нестандартный просто его резерв... аномален.— она поёрзала на месте, явно подбирая слова лицо стало устало задумчивым. — И его предположение, что он не может использовать боевую ауру, может оказаться правдой, но это компенсируется гигантскими объёмами маны.

Поперхнулся вином, закашлялся, отставил кружку, уставился на неё.

Удивлённо крикнул — Что?! То есть он не может использовать Боевую Ауру?!

Рокси хлопнула глазами — искренне, растерянно, пару раз.

Задумчиво — Ну... ходит магический термин среди магов: у кого гигантский объём маны — это или Мико, проклятое дитя, или одарённые. — Она чуть подалась вперёд, понизив голос. — К примеру, ходит слух, что один из принцев Заноба Широна — третий, кажется, — в три года случайно убил своего брата, четвёртого принца Джулиуса. Голыми руками, оторвал голову, думая, что тот — кукла. Одарён Заноба физической силой, а у Руди — или наоборот, или у него фактор Лапласа.

Лилия, которая как раз проходила мимо с подносом, замерла.

Вспомная с любопытством — Фактор Лапласа?

Рокси побледнела — кожа стала сероватой, и пальцы, лежавшие на посохе, сжались до белых костяшек.

Недоумением — Руди... не говорил вам? — голос её дрогнул, виновато — Надо было спросить у него, можно ли говорить, проговорилась как дура, не думала, что это секрет.

Зенит отставила в сторону кастрюлю — резко, так, что та звякнула о плиту, — и подошла ближе. Её лицо стало серьёзным, без тени обычной мягкости.

С бескойством в голосе— Рокси, что за фактор Лапласа?

Рокси сглотнула, поправила сползшую мантию — нервно, суетливо, — и заговорила, стараясь держать голос ровным:

Спокойным тоном — Ну, в этом нет ничего страшного, просто некоторые дети рождаются с большим количеством маны, самые яркие внешние проявления — зелёные волосы, как у Сильфиетты. — Она сделала паузу, и в её глазах мелькнула тень. — По старой книге, которую я читала в академии, фактор Лапласа — это способ переродиться Лапласа.

Зенит побледнела, я почувствовал, как вино в желудке превратилось в лёд, Лилия задрожала — мелко, как от холода, — и её голос прозвучал тонко, почти шёпотом:

Со страхом, и беспокойством — То есть господин... Руди... может быть...

Крикнула боясь— Нет! — Рокси вскочила, едва не опрокинув посох. — Нет, что вы, нет-нет-нет! Это не так! Я неправильно выразилась! — Она замахала руками, и в голосе её прорезалась паника. — Лаплас ненавидит людей! И не думаю, что от этой деревни осталось бы хоть что-то в первые годы! Лилия, ты ведь учила его говорить, Пол учил читать, я говорила про опыт! Понимаете? Если у человека отшибёт память — он всё ещё помнит, как держать ложку, как есть, помнит, как называются вещи, но не помнит имён и лиц, что-то похожее.

Долгая, звенящая тишина

Выдохнул — медленно, через стиснутые зубы, — и почувствовал, как отпускает, Зенит опустилась на скамью рядом со мной, и её рука нашла мою под столом.

Расслаблено с выдыхом — Напугала, же, — сказали мы с ней синхронно.

Рокси виновато улыбнулась и тоже села, плечи её опустились, и вся она как-то сразу сникла — уставшая, перепуганная, виноватая.

Отпил вина — уже спокойнее, мысли медленно вставали на место.

Чётко решительно — Ладно, — сказал наконец. — Это многое объясняет, его быструю обучаемость и почему он такой нестандартный. Мы не будем по этому вопросу говорить с Руди, незачем ему об этом знать, он обычный ребёнок просто одарённый, всё.

Зенит кивнула, Лилия — тоже, чуть заметно, и напряжение медленно ушло из её позы.

Дверь распахнулась, и в гостиную влетели Руди и Сильфиетта — раскрасневшиеся, весёлые, с прилипшими к волосам травинками, закрытыми глазами. Смех их оборвался одновременно, когда Руди открыл глаза и увидел Рокси — и на его лице мелькнула такая паника, будто он увидел не учительницу, а голодного дракона.

Он резко сменил направление — рванул в сторону, — и со всего размаху врезался лбом в угол стола, глухой удар прозвучал на всю гостиную, Руди рухнул на пол, держась за голову.

Сильфиетта ойкнула и присела рядом.

Привстал — рефлекс, — но замер, потому что сын уже поднимался, медленно, держась за ушибленное место. На глазах — маленькие слёзы, он посмотрел на нас — по очереди, мутным взглядом, — и произнёс с трагическим выражением лица:

— Неожиданное препятствие... А что случилось? Где, кто я? Нет, допустим, кто я — это я, Руди, а где я?

Повисла пауза, звенящая.

Ха-ха-ха!!

Заржал, не сдержался, просто заржал — от души, запрокинув голову, чувствуя, как напряжение последних часов выходит через этот смех. Не из-за ушиба — чёрт, я не настолько скотина, чтобы ржать над шишкой собственного сына, из-за этой физиономии, из-за этого трагического «где я», из-за того, как четырёхлетний ребёнок только что выдал монолог, достойный пьяного авантюриста в таверне.

Зенит, сдерживая смех — плечи тряслись, ладонь прижата ко рту, — подбежала к нему и начала произносить слова лечения. Сильфиетта села рядом на пол, обеспокоенно заглядывая ему в лицо. Лилия расслабилась и улыбнулась — открыто, тепло, Рокси выдохнула — легко, будто сбросила с плеч гору, — и тоже улыбнулась.

Руди, всё ещё держась за голову, посмотрел на меня — и в этом взгляде было столько обиды, что я чуть не заржал снова.

Раздражённо, со смешинкой — Хватит ржать, — сказал он, и голос дрогнул. — А то обижусь.

Зенит обняла его и чмокнула в макушку.

Тёплым голосом — Не дуйся, как хомячок, он не со зла.

Отсмеялся, вытер глаза и посмотрел на сына — маленького, взъерошенного, с шишкой на лбу и красными от слёз глазами.

Ладно, пусть будет маг, пусть строит замки и разносит их вдребезги, смеётся как злодей из дешёвых пьес, учится у Рокси, а не у меня.

Главное — чтобы был счастлив, а меч... меч я ему всё равно вручу, и буду учить, чтобы знал, как двигаются мечники, чувствовал сталь в руке, чтобы, если однажды придётся — а я знал, что придётся, — он смог постоять за себя.

Весело с улыбкой — Руди, — позвал я.

Он поднял голову, глаза — зелёные, как у меня, родинка под левым глазом, моя.

— Завтра я расскажу тебе о Боевой Ауре, о Токи, обычно рассказывают после пяти лет, но... — я пожал плечами, — ...думаю, тебе можно и сейчас.

Моргнул, и — улыбнулся, той самой улыбкой, от которой у меня каждый раз что-то переворачивается в груди.

— Хорошо.

Больше мне ничего говорить, просто отсалютовал ему кружкой с вином и отпил, Завтра будет новый день, урок, вопросы, на которые у меня нет ответов, я буду рядом, что бы это ни значло.