Ревизоръ въ провинціи

Предисловіе

Записки бывшего городничаго А.А.Сквозникъ-Дмухановскаго

Когда человѣкъ достигаетъ извѣстнаго чина, у него есть два пути: либо молчать, либо оправдаться. Я избралъ второе, потому что, признаюсь, — молчаніе мнѣ никогда не удавалось.

Я родился въ домѣ, гдѣ чай наливали по большимъ праздникамъ, а про честь говорили часто. Отецъ мой, Антонъ Саввичъ, былъ человѣкъ старой закалки: всё норовилъ воспитать во мнѣ офицера, да вышелъ — чиновникъ. Чиновничество, скажу вамъ, требуетъ не менѣе храбрости, чѣмъ полки: только враги у насъ другіе — въ отчётахъ, въ указахъ, и, прости Господи, въ ревизорахъ.

Въ юности я не блисталъ — не былъ первымъ ни въ учебѣ, ни въ кулачныхъ бояхъ. Но я рано понялъ, что выигрываетъ не тотъ, кто правъ, а тотъ, кто рядомъ съ нужнымъ человѣкомъ. У меня былъ даръ угадывать настроеніе начальства. Не подлизывался, нѣтъ — это грубо. Я просто всегда зналъ, когда молчать, когда кивнуть, а когда сказать что-нибудь, что звучитъ какъ умно.

Въ Петербургѣ служба была поначалу какъ служба: бумаги, отчёты, печати. Я женился на Варварѣ Петровнѣ — у ея батюшки былъ кабинетъ при департаментѣ. Люди говорили: «Антонъ Антоновичъ ловко устроился». А что жъ? Не запрещено же было жениться.

Скандалъ, въ который я попалъ, былъ глупѣйшій. Не я придумалъ двойныя ведомости — я только подписалъ. Да и подписалъ не глядя, по обыкновенію. Однако крайнимъ сдѣлали меня — молъ, молодой, неопытный, вотъ и сослали въ уѣздный городокъ, что въ тысячѣ верстъ отъ Петербурга, гдѣ, какъ говорили, «ревизоръ за всю исторію только разъ былъ — и то по ошибкѣ».

Сначала я всё хотелъ навести порядокъ. Даже собралъ податныхъ, устроилъ провѣрку лавокъ, но понялъ — всѣ кругомъ берутъ, а если не берутъ — такъ хотятъ. И главное — если не берёшь ты, возьметъ твой писарь, и подставятъ тебя. Вотъ и началась настоящая служба: не по совѣсти, а по привычкѣ.

Я не скажу, что я дурной человѣкъ. Я не хуже другихъ. Я не хапалъ сверхъ мѣры — бралъ, какъ принято. Помогалъ нужнымъ, гонялся за ненужными. Иногда казалось — вотъ онъ, порядокъ! А потомъ опять кто-то принесётъ гуся, кто-то бутылку, кто-то дочку приведётъ — попросить мѣсто мужу.

Я держался, какъ могъ. Но кто бы удержался, когда съ всѣхъ сторонъ тянутъ, а сверху пишутъ: «Дѣйствовать строго, но съ благоразуміемъ»?

Теперь вотъ сижу. Пишу. Кто знаетъ, можетъ, и прочтетъ кто — будущій городничій, молодой, съ мечтами. Пусть знаетъ: служба — не сны, а бодрствованіе. И не всегда трезвое.

Глава I. Гимназія и первое подношеніе

Все, что со мной случилось потомъ, начиналось еще тогда, когда я не понималъ, что такое «чинъ», но уже чувствовалъ, какъ важно уметь вовремя покашлять и вовремя промолчать.

Родился я, какъ теперь говорятъ, «въ глубинкѣ». Тогда это называлось просто — деревня. У насъ былъ домъ съ крыльцомъ, гдѣ курицы спали на перилахъ, и отецъ — бывшій поручикъ, у котораго орденъ былъ, а денегъ не было. Зато была привычка командовать: даже самоваръ у насъ «шелъ въ походъ», а не на столъ.

Мать, Авдотья Семеновна, боялась грозы, блохъ и сосѣдокъ. Все старалась внушить мнѣ, что «главное — приличіе», и чтобъ я вытиралъ ноги передъ тѣмъ, какъ подойти къ иконамъ.

Она мечтала, чтобы я сталъ лѣкаремъ, но отецъ сказалъ:

— Лѣкари нынѣ съ попами водку пьютъ. А пусть лучше будетъ чиновникъ — у чиновъ хлѣбъ надёжный.

Такъ я и попалъ въ гимназію губернскаго города. Учили насъ тамъ всему, кромѣ того, что потомъ пригодилось. Латынь не помню, зато помню, какъ при директорѣ не чихать. Это, скажу я вамъ, тоже наука.

Я не былъ первымъ ученикомъ. Да и не стремился. Въ тетрадяхъ у меня были дырки, на сапогахъ — грязь, а въ головѣ — только одно: какъ бы не вызвать гнѣвъ у кого повыше.

Префектъ былъ у насъ человѣкъ строгій, съ бульдожьей челюстью. У кого зачётъ — у кого синякъ.

Я догадался, что лучше подарить ему корзинку съ яблоками изъ нашего сада. Самъ понесъ. Онъ посмотрѣлъ, понюхалъ и сказалъ:

— Гмъ... Это что жъ, отъ кого?

Я промямлилъ:

— Отъ Антона Сквозника. То есть — я.

Онъ кивнулъ:

— У тебя по арифметикѣ — три, но будемъ считать — три съ плюсомъ.

Такъ я получилъ свой первый служебный бонусъ.

Съ тѣхъ поръ я понялъ, что иногда нужный взглядъ, нужное яблоко или даже нужная пауза замѣняютъ лучшее сочиненiе.

Другіе зубрили, а я слушалъ. Я запоминалъ не уроки, а лица. Кто какъ хмурится, кто любитъ, чтобъ кланялись, кто терпитъ ложь, а кто — нѣтъ. Это, знаете ли, и есть настоящее образованiе. Остальное — отъ лукаваго.

Когда я окончилъ гимназію, въ аттестатѣ стояло: «по поведенію — удовлетворительно, по усердію — перемѣнно». Но у меня уже были знакомства: нашъ бывшій инспекторъ перешелъ въ канцелярію при министерствѣ внутреннихъ дѣлъ — и взялъ меня «на поруки».

Такъ я отправился въ Петербургъ. Безъ денегъ, но съ опытомъ: дарить яблоки и вовремя кланяться.

Глава II. Петербургскія канцеляріи: уроки выживанія

Въ столицѣ важенъ не тотъ, кто мнѣнiе имѣетъ, а тотъ, кого замѣчаютъ въ прихожей. Иногда лучше быть незамѣтнымъ. Я былъ именно такимъ — до поры.

Петербургъ встрѣтилъ меня холодомъ, туманомъ и клопами въ меблированной комнатѣ. Хозяинъ былъ въ усахъ и съ подозрѣнiями, а хозяйка — въ халатѣ и со счетомъ за свѣчи.

Служба началась съ девяти утра, но вставать надо было въ шесть — чтобы успѣть не забыть перчатки, не пройти мимо трактира, гдѣ можно было и не зайти, но - столичная привычка, и занять нужное мѣсто въ присутствіи.

Я попалъ въ канцелярію при департаментѣ мелкихъ и скучныхъ дѣлъ. Дѣлъ тамъ было много, но важна была не работа, а умѣнiе держать перо такъ, чтобы казалось, будто пишешь мысль.

Мой столъ стоялъ у окна, прямо противъ надзирателя, и первое, чему я научился — какъ сидѣть съ видомъ занятого, даже когда чернильница пуста. Второе — какъ не попасться, когда читаешь газету въ папкѣ съ надписью «Дѣло срочное».

Коллѣги были разны. Были такие, что все писали отъ руки, не чиня перьевъ. Были и те, кто никогда не писалъ, но продвигались — съ горячимъ привѣтомъ и нужнымъ словцомъ въ ухо секретарю. Я понялъ быстро: если ты никому не мѣшаешь — ты уже почти молодецъ.

Жилъ я тогда на второмъ этажѣ, надъ портнихой. Столовался при аптекѣ: супъ, каша, кисель — всё одноцвѣтное. Но какъ-то вечеромъ, на званомъ чаепитiи у знакомаго чиновника 8-го класса, я встрѣтилъ Варвару Петровну.

Она была стройна, какъ трость, и смотрѣла, какъ будто могла сосчитать всѣ твои недостатки до того, какъ ты скажешь «здравствуйте». Я, признаться, испугался. Но сказалъ:

— Позвольте угостить васъ сушкою съ макомъ.

Она посмотрѣла и ответила:

— Только если макъ насыпью.

Такъ мы и познакомились.

Оказалось, ея батюшка служитъ въ томъ же зданіи, только на два этажа выше, и всѣ вѣдаютъ, что онъ «имеетъ голосъ при распределеніи». Черезъ два мѣсяца я уже сидѣлъ не у окна, а въ дальнемъ углу съ занавѣсками — и не по протекцiи, а по зятевству.

Свадьба была скромная, но съ шипучимъ. Варвара Петровна послѣдующiе недѣли занималась навѣденіемъ порядка въ моей рѣчи, походкѣ и почерке.

— Ты долженъ быть съ выраженіемъ, — говорила она. — Иначе тебя перепутаютъ съ писаремъ. И не "шокай"!

Я старался. Учился сидѣть ровно, не говорить «а» посреди фразы, и не чесать затылокъ на совѣщанiяхъ.

Служба пошла. Я поднимался. Жалованіе росло. Меня посылали съ бумагами, а потомъ и за бумагами.

Въ одномъ дѣлѣ я замѣтилъ, что цифры въ отчётахъ не сходятся. Хотѣлъ доложить, но коллѣга шепнулъ:

— Глупо быть честнымъ съ нечестными бумагами.

Я промолчалъ. Такъ я сталъ «надежнымъ». А надежныхъ, какъ извѣстно, не спрашиваютъ — ихъ переводятъ.

Вотъ и меня перевели. По бумагамъ — съ повышенiемъ. По факту — въ глушь, гдѣ сани ѣдутъ и лѣтомъ, а почта приходитъ въ прошедшемъ врѣмени.

Глава III. Ссыльный чинъ

Провинцiя — это не мѣсто. Это состоянiе. Сперва ты туда попадаешь, потомъ начинаешь дышать ея воздухомъ, а черезъ годъ самъ становишься ея составной частью.

Когда мнѣ объявили о переводѣ, я сначала подумалъ, что это ошибка. А потомъ — что это шутка. А потомъ уже — что ошибка была моя: надо было не замечать то, что замѣтилъ, и не жениться на дочери того, кто вчера имѣлъ голосъ, а нынѣ — только катаракту и неудобную память.

Дали бумагамъ формулировку: «въ связи съ требованiями благоустройства на мѣстахъ». Я поѣхалъ.

Дорога заняла три недѣли. Ямщики были трезвы только послѣ полудня, лошади — съ характеромъ, трактиры — съ клопами. По прибытiи въ городъ, меня встрѣтилъ бывшій городничiй, у котораго были глаза, какъ у карася на сковородкѣ, и рѣчь, какъ у хромаго гуся:

— Изволите вступать, значитъ, въ должность? Бѣдняга...

Документы подписали съ ошибкой въ фамилiи: «Сквознякъ-Духовонскiй». Я было возразилъ, но писарь сказалъ:

— У насъ въ городѣ этими нѣкто не интересуется. Хоть Бабай-Григорьевъ напиши — всѣ равно станете градоначальникомъ.

Городъ былъ пыльный, въ лавкахъ — скумбрiя и плѣтки, въ судѣ — канцелярскiя крысы и канцелярскiя вдовы. Домъ, что отвели мнѣ, былъ съ крыльцомъ, которое скрипѣло, какъ совѣсть у недовольнаго купца.

Поначалу я рѣшилъ наводить порядокъ. Выпустилъ объявленiе: «Курить на улицахъ — не дозволяется, собакъ бродячихъ — пристреливать, уездъ держать въ опрятности». На утро кто-то нарисовалъ на моей калиткѣ фигуру — довольно вульгарную не опрятную, изъ анатоміи.

Я понялъ: нельзя брать съ города то, чего въ немъ отродясь не бывало. Надо брать съ города то, что онъ уже даетъ — а даетъ онъ покорно.

Приходили лавочники, приносили пироги. Бывало — и съ сюрпризами: въ одномъ нашелъ просьбу о торговомъ патентѣ, въ другомъ — пятакъ.

— Это, чтобы не забыли, что мы — за порядокъ, — говорили они.

Скоро я научился различать, кто съ чѣмъ приходитъ. Аптекарь приносилъ зѣлье отъ головной боли — съ вложенiемъ. Мѣщанинъ приносилъ икру — съ припиской. Монахъ приносилъ свечку — съ спискомъ на отпускъ податей. Всё — чинно, какъ положено. Я и самъ сталъ относиться къ этому философски.

— Ну что жъ, — говорилъ я, — коли народъ у насъ сердечный, то и власть будетъ съ душой.

Спустя полгода я уже зналъ всѣхъ по именамъ и слабостямъ. Кто любитъ ликеръ, кто боится пожаровъ, кто — своей жены. Пожарную часть починили, но только съ наружи. Докторъ былъ пьянъ, но уважалъ мундиръ. Судья игралъ въ карты, но честно отдавалъ долги. Протоіерей любилъ говорить, что «въ аду тоже своя іерархiя».

Въ городѣ меня стали бояться — значитъ, уважать. Слухи о томъ, что я «изъ Петербурга», придавали авторитетъ. Одинъ писарь даже сказалъ:

— Антонъ Антоновичъ не беретъ зря — онъ беретъ съ смысломъ.

Вотъ такъ я и сталъ властью на мѣстѣ.

Глава IV. Анна Андрѣевна

Въ жизни каждого чиновника случаются перемѣны не только въ должностяхъ, но и въ сердцахъ.

Варвара Петровна, первая жена моя петербургская, оказалась женщиною несговорчивою и вѣтреною. Еще въ столицѣ наши дороги разошлись — она уѣхала къ своимъ роднымъ, оставивъ мнѣ лишь холодные письма и звуки закрывающейся двери.

Когда мне предстоялъ переѣздъ въ провинцiю, я рѣшилъ, что новый этапъ требуетъ и новой супруги. Въ томъ далекомъ уѣздномъ городѣ судьба свела меня съ Анной Андрѣевною — дочерью местнаго дворянина, девушкою степенною, но съ живымъ умомъ и тонкою душою.

Свадьба состоялась съ соблюденіемъ всехъ мѣстныхъ обрядовъ и обычаѣвъ. Анна Андрѣевна приняла домъ и должность съ достоинствомъ и рѣшительностью. Она не пела и не танцевала, но говорила мало и взвешенно.

— Въ провинціи иная жизнь, — сказала она въ первый вечеръ. — Здесь важны терпѣніе и порядокъ. Мы будемъ жить такъ, чтобы люди не сплетничали, а уважали.

Жизнь съ Анною Андрѣевною была спокойной и уравновешенною, но не безъ волненій и споровъ. Ея требованія къ порядку и внешнему виду были строги, а мои обязанности чиновника все нѣжели увеличивались. Ей нѣкогда было скучно — она занималась благотворительностію, принимала гостей, а я уклонялся въ бумаги и отчеты.

Поначалу все казалось идилліей, но со временемъ я сталъ замечать в ея взглядахъ тень недовольства и усталости.

— Другъ мой, Антонъ Антоновичъ, — говорила она, — власть даетъ ответственность. Не забывай, кто ты и зачемъ.

Провинцiя и бракъ научили меня терпѣнію и хитрости, но и усилили чувство одиночества, которое скрывалось подъ чиновничьей шинелью.

И тогда начали ходить слухи:

— Говорятъ, что къ намъ едетъ ревизоръ изъ столицы — тайный и страшный.

Это было началомъ новой главы моего житія, полнаго волненій, тревогъ и неожиданностей.

Глава V. «Я пригласилъ васъ, господа…»

В провинціи каждый день — маленькая пьеса, где роли раздаетъ сама жизнь. А я решилъ сыграть режиссера и актера одновременно.

Когда слухи о приѣзде ревизора изъ столицы дошли до ушей моихъ подчиненныхъ, никто изъ нихъ не подозревалъ, что я давно знаю правду: Хлестаковъ — не ревизоръ, а аферистъ, обыкновенный самозванецъ.

Но чтобы раскрыть ихъ насквозь, чтобы показать, кто есть кто, я задумалъ разыграть цѣлую комедію.

Итак, мои чиновники.

Аммосъ Ѳедоровичъ Ляпкинъ-Тяпкинъ, судья — человѣкъ со склонностью къ халтурѣ и «корректировкамъ» дѣлъ.

Добчинскій, приставъ — довольный и неловкий.

Бобчинскій, писарь — говорливый и непременный спутникъ Добчинскаго.

Анна Андрѣевна, какъ настоящая женщина, ощущала давление посторонняго внимания. Хлестаковъ оказался наглымъ и самоувѣреннымъ, не стесняясь флиртовать и задавать интимныя вопросы. Мне приходилось изо всехъ силъ сдерживать вспышки гнѣва, когда онъ оборачивался къ ней с этими неумѣстными ухаживаніями.

Впрочемъ, я понималъ: цель моя выше — вывѣсти всѣхъ на чистую воду, устроить проверку, где каждый покажетъ себя безъ прикрасъ.

Наконецъ, собравъ всѣхъ въ одинъ залъ, я произнесъ слова, которые навсегда останутся въ исторіи моего города:

«Я пригласилъ васъ, господа, чтобы сообщить вамъ пренепріятнейшѣе известіе…»

Эти слова были началомъ спектакля, который долженъ былъ раскрыть ложь, обманъ и трусость. И Хлестаковъ, и чиновники — всѣ онѣ вошли въ игру, не вѣдая, насколько близка къ развязкѣ наша маленькая драма.

Комната была тѣсна, и воздухъ будто сковывало напряженіе. Всѣ мои подчиненные — Ляпкинъ-Тяпкинъ, Добчинскій, Бобчинскій — стояли неподвижно, ловя каждое слово, которое я произносилъ. Онѣ не знали, что Хлестаковъ — лишь маска, тщательно подготовленная для испытанія ихъ совѣсти.

Ляпкинъ-Тяпкинъ, съ едва замѣтной усмѣшкой, казался готовымъ защищать свое положеніе. Его глаза бегали, ищя лазѣйки. Добчинскій, нервно теребя воротникъ, пытался казаться спокойнымъ, хотя руки предательски дрожали. Бобчинскій же, напротивъ, лопоталъ безъ умолку, какъ будто хотѣлъ заглушить внутрѣннюю тревогу.

Хлестаковъ, не отрывая глазъ отъ Анны Андрѣевны, позволялъ себѣ легкіе ухмылки и легкомысленные комплименты. Я едва сдерживалъ себя, чтобы не выгнать нахала на улицу — но нужно было довести дѣло до конца.

Я медленно обходилъ комнату, наблюдая за каждымъ.

— Господа, — началъ я, стараясь придать голосу спокойствіе и весомость, — у насъ нынѣ необычайный случай. Приѣхалъ ревизоръ изъ столицы. И я не могу не пригласить васъ, господа, на разговоръ, чтобы каждый могъ открыть свою душу и совѣсть. Ведь честность — залогъ нашего успѣха.

Ляпкинъ-Тяпкинъ прервался, прохрипелъ что-то невнятное, Добчинскій закашлялся, а Бобчинскій громко перебилъ:

— Ну что вы, градоначальникъ, не стоитъ такъ сурово! Мы всѣ здесь честные люди!

Хлестаков же, садясь ближе къ Аннѣ Андрѣевне, тихо сказалъ ей на ухо:

— Вот увидите, скоро весь этотъ домъ рухнетъ, и мы съ вами будемъ свободны.

Я услышалъ и сдержалъ кулакъ Сдержался ради одной цели — показать подлинное лицо каждого.

Когда разговоръ начался, лицемѣріе и страхъ сразу стали замѣтны. Добчинскій пытался оправдаться мелкими поблажками, Ляпкинъ-Тяпкинъ хвалился своей «честностью», а Бобчинскій тараторилъ о порядкѣ.

Каждое их слово, каждый жестъ были пленены мною и моимъ скрытымъ гостемъ — Хлестаковымъ. Время шло, и комедия, которую я задумалъ, раскрывала правду о тѣхъ, кто привыкъ скрываться за чиновничьими мантіями.

Глава VI. Но это былъ только первый актъ

Какъ только я произнесъ ту самую знаменательную фразу, залъ замеръ — но игра была далеко не окончена.

Вскорѣ вошелъ настоящій ревизоръ — графъ Алексей Павловичъ Козловъ, человѣкъ строгій и непоколебимый, другъ мой изъ Петербурга, съ которымъ мы вместе замыслили весь этотъ планъ.

Чиновниковъ безъ лишнихъ словъ арестовали. Ляпкинъ-Тяпкинъ, Добчинскій, Бобчинскій — каждый получилъ по заслугамъ за свои прегрѣшенія и грѣхи предъ закономъ и обществомъ. Судьба ихъ рѣшалась уже въ иномъ мѣстѣ.

Хлестаковъ же, пойманный на выѣздѣ, отдѣлался легко. Ему досталось по лицу отъ меня за дерзкіе приставанія къ моей женѣ — но, понимая всю абсурдность его роли въ этомъ спектаклѣ, я оставилъ его въ нашемъ городѣ — дѣлопроизводителемъ, пусть учится жизни.

Анна Андрѣевна, съ которой я только что разделялъ тревогу и смятеніе, была успокоена. Я обещалъ ей, что скоро эта исторія останется въ прошломъ.

Позднимъ вечеромъ, съ рюмочкой наливки въ руцѣ, я бесѣдовалъ съ моимъ старымъ другомъ Козловымъ, который принесъ хорошія вести:

— Антонъ, въ столицѣ уже забыли о твоемъ проступкѣ и не видятъ нужды въ твоемъ пребываніи здесь. Скорѣе всего, подумаютъ о твоемъ переводѣ назадъ. Это заслуженная награда за твои труды.

Я улыбнулся, думая, что провинціальная жизнь, этотъ театръ масокъ и интригъ, наконецъ уступаетъ мѣсто новому этапу моей службы.

Глава VII. Покой и Машенька

Прошло нѣсколько лѣтъ. Шумъ провинціи улегся въ памяти, какъ давняя роль на сценѣ — съ костюмами, гримомъ и переигрываніемъ.

Меня вызвали въ столицу, и послѣ нескучныхъ объясненій и благодарностей за «бдительность и ловкость» назначили на должность — замѣстителемъ въ департаментъ, изъ тѣхъ, что на самомъ верху бюрократической лестницы. Названіе неважно — важенъ покой и жалованіе.

Жизнь въ Петербургѣ шла своимъ чередомъ. Подношенія и намеки на благодарность, конечно, никуда не дѣлись, но здѣсь это было иначе: тоньше, умнѣе, съ интонаціей. Подписываешь бумагу, а на завтра на порогѣ корзинка виноградовъ съ запиской: «Отъ признательнаго просителя». Всё чинно.

Анна Андрѣевна быстро освоилась въ столичномъ кружкѣ дамъ, піесъ да вечеровъ. Родилась дочь. Нарекли Маріей — Машенькою. Глядя на нея, я иногда забывалъ, съ чего все начиналось.

Однажды къ намъ въ канцелярію заглянулъ молодой чиновникъ. Худощавый, съ глазами глубоко сидящими, впрочемъ, смотрящими прямо въ душу. Подписывалъ что-то по мелкому дѣлу, да разговорился. Оказалось — пишетъ. Уже печатался въ «Современникѣ». Фамилія ему Яновскій.

Я по обыкновенію былъ сдержанъ, но упомянулъ ему въ двухъ словахъ свою «ревизорскую комедію». Онъ загорѣлся. Сказалъ:

— Да это же готовая піеса! И веселая, и сатиричная!

Я не сталъ мешать его вдохновенію. Напротивъ, порадовался, что былъ кому-то полезенъ въ благороднѣйшемъ дѣлѣ — литературы.

На радостяхъ онъ даже пообѣщалъ познакомить меня съ самимъ Пушкинымъ.

— Мы съ нимъ на дружеской ногѣ, — сказалъ. — Онъ будетъ в восторгѣ.

Но Пушкинъ какъ разъ оказался въ очередной ссылкѣ, и знакомство не состоялось.

Годъ спустя пришло приглашеніе на премьеру. На афишѣ — «Ревизоръ», авторъ - Гоголь-Яновскій.

Смѣялись, хлопали, кричали: «Правда жизни!» — а я сидѣлъ въ ложѣ, тихо улыбаясь. Моя исторія прожила вторую жизнь — на сценѣ, гдѣ актеры все переигрывали, но суть не теряли.

Такъ и живу. Машенька растетъ, служба идетъ. А иногда думаю: можетъ, еще кто-нибудь когда-нибудь разыграетъ спектакль, чтобы вывести на чистую воду техъ, кто прячется за важными бумажками и пустыми словами?

Главное — не забывать, что въ каждомъ изъ насъ сидитъ зритель и актёръ. Только бы не забыть, когда выходить на сцену, а когда — съ нея.

Отъ редактора

Настоящія записки, заглавленныя рукой самого Антона Антоновича С…, бывшаго уѣзднаго городничего, были обнаружены въ архівѣ одной частной семьи, потомковъ по женской линіи, въ серединѣ прошлаго столѣтія. Пожелавъ остаться неназванными, владельцы позволили ознакомиться съ рукописью, представляющей не только живой интересъ для любителей исторіи русскаго чиновничества, но и выдающееся литературное свидѣтельство эпохи.

По сопоставленію ряда упоминаній и съличенію фактовъ, изложенныхъ въ главахъ, съ публично извѣстными событіями 1820–1830-хъ годовъ, можно съ достоверностію утверждать, что описанное въ главахъ VI и VII имѣло отраженіе въ культурной жизни Россіи.

Примѣчательно, что одинъ изъ персонажей этихъ мемуаровъ — «молодой чиновникъ и литераторъ» — съ несомнѣнной точностью совпадаетъ съ образомъ Николая Васильевича Гоголя.

Более того, рѣчь въ главѣ идётъ о пьесѣ, ставшей неотъемлемой частью русской сцены — «Ревизоръ». Можно съ долей историческаго юмора заключить: возможно, нѣкоторыя подробности этой комедіи восходятъ не только къ авторскому воображенію, но и къ подлинной исторіи, поведанной ему съ бокаломъ наливки.

Остаётся лишь удивляться, сколь тонко сама жизнь умѣетъ разыгрывать сюжеты, и сколь ловко она используетъ случайныхъ лицъ, чтобы оставить неизгладимый слѣдъ въ лѣтописи отечественной словесности.

Мартъ, 1901 года

Редакторъ издательства „Русскій Мѣсяцословъ“

Для тех, кому невыносима старая орфография

«Ревизор в провинции»

Предисловие

Когда человек достигает известного чина, у него есть два пути: либо молчать, либо оправдаться. Я избрал второе, потому что, признаюсь, — молчание мне никогда не удавалось.

Я родился в доме, где чай наливали по большим праздникам, а про честь говорили часто. Отец мой, Антон Саввич, был человек старой закалки: всё норовил воспитать во мне офицера, да вышел — чиновник. Чиновничество, скажу вам, требует не менее храбрости, чем полки: только враги у нас другие — в отчётах, в указах, и, прости господи, в ревизорах.

В юности я не блистал — не был первым ни в учёбе, ни в кулачных боях. Но я рано понял, что выигрывает не тот, кто прав, а тот, кто рядом с нужным человеком. У меня был дар угадывать настроение начальства. Не подлизывался, нет — это грубо. Я просто всегда знал, когда молчать, когда кивнуть, а когда сказать что-нибудь, что звучит как умно.

В Петербурге служба была поначалу как служба: бумаги, отчёты, печати. Я женился на Варваре Петровне — у её батюшки был кабинет при департаменте. Люди говорили: «Антон Антонович ловко устроился». А что ж? Не запрещено же было жениться.

Скандал, в который я попал, был глупейший. Не я придумал двойные ведомости — я только подписал. Да и подписал не глядя, по обыкновению. Однако крайним сделали меня — мол, молодой, неопытный, вот и сослали в уездный городок, что в тысяче вёрст от Петербурга, где, как говорили, «ревизор за всю историю только раз был — и то по ошибке».

Сначала я всё хотел навести порядок. Даже собрал податных, устроил проверку лавок, но понял — все кругом берут, а если не берут — так хотят. И главное — если не берёшь ты, возьмёт твой писарь, и подставят тебя. Вот и началась настоящая служба: не по совести, а по привычке.

Я не скажу, что я дурной человек. Я не хуже других. Я не хапал сверх меры — брал, как принято. Помогал нужным, гонялся за ненужными. Иногда казалось — вот он, порядок! А потом опять кто-то принесёт гуся, кто-то бутылку, кто-то дочку приведёт — попросить место мужу.

Я держался, как мог. Но кто бы удержался, когда со всех сторон тянут, а сверху пишут: «Действовать строго, но с благоразумием»?

Теперь вот сижу. Пишу. Кто знает, может, и прочтёт кто — будущий городничий, молодой, с мечтами. Пусть знает: служба — не сны, а бодрствование. И не всегда трезвое.

Глава I. Гимназия и первое подношение

Все, что со мной случилось потом, начиналось еще тогда, когда я не понимал, что такое «чин», но уже чувствовал, как важно уметь вовремя покашлять и вовремя промолчать.

Родился я, как теперь говорят, «в глубинке». Тогда это называлось просто — деревня. У нас был дом с крыльцом, где курицы спали на перилах, и отец — бывший поручик, у которого орден был, а денег не было. Зато была привычка командовать: даже самовар у нас «шел в поход», а не на стол.

Мать, Авдотья Семеновна, боялась грозы, блох и соседок. Все старалась внушить мне, что «главное — приличие», и чтоб я вытирал ноги перед тем, как подойти к иконам. Она мечтала, чтобы я стал лекарем, но отец сказал: — Лекари ныне с попами водку пьют. А пусть лучше будет чиновник — у чинов хлеб надёжный.

Так я и попал в гимназию губернского города. Учили нас там всему, кроме того, что потом пригодилось. Латынь не помню, зато помню, как при директоре не чихать. Это, скажу я вам, тоже наука.

Я не был первым учеником. Да и не стремился. В тетрадях у меня были дырки, на сапогах — грязь, а в голове — только одно: как бы не вызвать гнев у кого повыше.

Префект был у нас человек строгий, с бульдожьей челюстью. У кого зачёт — у кого синяк. Я догадался, что лучше подарить ему корзинку с яблоками из нашего сада. Сам понес. Он посмотрел, понюхал и сказал: — Гм... Это что ж, от кого? Я промямлил: — От Антона Сквозника. То есть — я. Он кивнул: — У тебя по арифметике — три, но будем считать — три с плюсом. Так я получил свой первый служебный бонус.

С тех пор я понял, что иногда нужный взгляд, нужное яблоко или даже нужная пауза заменяют лучшее сочинение. Другие зубрили, а я слушал. Я запоминал не уроки, а лица. Кто как хмурится, кто любит, чтоб кланялись, кто терпит ложь, а кто — нет. Это, знаете ли, и есть настоящее образование. Остальное — от лукавого.

Когда я окончил гимназию, в аттестате стояло: «по поведению — удовлетворительно, по усердию — переменно». Но у меня уже были знакомства: наш бывший инспектор перешел в канцелярию при министерстве внутренних дел — и взял меня «на поруки». Так я отправился в Петербург. Без денег, но с опытом: дарить яблоки и вовремя кланяться.

Глава II. Петербургские канцелярии: уроки выживания

В столице важен не тот, кто мнение имеет, а тот, кого замечают в прихожей. Иногда лучше быть незаметным. Я был именно таким — до поры.

Петербург встретил меня холодом, туманом и клопами в меблированной комнате. Хозяин был в усах и с подозрениями, а хозяйка — в халате и со счетом за свечи. Служба началась с девяти утра, но вставать надо было в шесть — чтобы успеть не забыть перчатки, не пройти мимо трактира, где можно было и не зайти, но - столичная привычка, и занять нужное место в присутствии.

Я попал в канцелярию при департаменте мелких и скучных дел. Дел там было много, но важна была не работа, а умение держать перо так, чтобы казалось, будто пишешь мысль.

Мой стол стоял у окна, прямо против надзирателя, и первое, чему я научился — как сидеть с видом занятого, даже когда чернильница пуста. Второе — как не попасться, когда читаешь газету в папке с надписью «Дело срочное».

Коллеги были разны. Были такие, что все писали от руки, не чиня перьев. Были и те, кто никогда не писал, но продвигались — с горячим приветом и нужным словцом в ухо секретарю. Я понял быстро: если ты никому не мешаешь — ты уже почти молодец.

Жил я тогда на втором этаже, над портнихой. Столовался при аптеке: суп, каша, кисель — всё одноцветное. Но как-то вечером, на званом чаепитии у знакомого чиновника 8-го класса, я встретил Варвару Петровну. Она была стройна, как трость, и смотрела, как будто могла сосчитать все твои недостатки до того, как ты скажешь «здравствуйте». Я, признаться, испугался. Но сказал: — Позвольте угостить вас сушкою с маком. Она посмотрела и ответила: — Только если мак насыпью. Так мы и познакомились.

Оказалось, её батюшка служит в том же здании, только на два этажа выше, и все ведают, что он «имеет голос при распределении». Через два месяца я уже сидел не у окна, а в дальнем углу с занавесками — и не по протекции, а по зятевству.

Свадьба была скромная, но с шипучим. Варвара Петровна последующие недели занималась наведением порядка в моей речи, походке и почерке. — Ты должен быть с выражением, — говорила она. — Иначе тебя перепутают с писарем. И не "шокай"! Я старался. Учился сидеть ровно, не говорить «а» посреди фразы, и не чесать затылок на совещаниях.

Служба пошла. Я поднимался. Жалованье росло. Меня посылали с бумагами, а потом и за бумагами. В одном деле я заметил, что цифры в отчётах не сходятся. Хотел доложить, но коллега шепнул: — Глупо быть честным с нечестными бумагами. Я промолчал. Так я стал «надёжным». А надёжных, как известно, не спрашивают — их переводят.

Вот и меня перевели. По бумагам — с повышением. По факту — в глушь, где сани едут и летом, а почта приходит в прошедшем времени.

Глава III. Ссыльный чин

Провинция — это не место. Это состояние. Сперва ты туда попадаешь, потом начинаешь дышать её воздухом, а через год сам становишься её составной частью.

Когда мне объявили о переводе, я сначала подумал, что это ошибка. А потом — что это шутка. А потом уже — что ошибка была моя: надо было не замечать то, что заметил, и не жениться на дочери того, кто вчера имел голос, а ныне — только катаракту и неудобную память.

Дали бумагам формулировку: «в связи с требованиями благоустройства на местах». Я поехал. Дорога заняла три недели. Ямщики были трезвы только после полудня, лошади — с характером, трактиры — с клопами. По прибытии в город, меня встретил бывший городничий, у которого были глаза, как у карася на сковородке, и речь, как у хромого гуся: — Изволите вступать, значит, в должность? Бедняга...

Документы подписали с ошибкой в фамилии: «Сквозняк-Духовонский». Я было возразил, но писарь сказал: — У нас в городе этими некто не интересуется. Хоть Бабай-Григорьев напиши — всё равно станете градоначальником.

Город был пыльный, в лавках — скумбрия и плетки, в суде — канцелярские крысы и канцелярские вдовы. Дом, что отвели мне, был с крыльцом, которое скрипело, как совесть у недовольного купца.

Поначалу я решил наводить порядок. Выпустил объявление: «Курить на улицах — не дозволяется, собак бродячих — пристреливать, уезд держать в опрятности». На утро кто-то нарисовал на моей калитке фигуру — довольно вульгарную и неопрятную, из анатомии.

Я понял: нельзя брать с города то, чего в нём отродясь не бывало. Надо брать с города то, что он уже даёт — а даёт он покорно. Приходили лавочники, приносили пироги. Бывало — и с сюрпризами: в одном нашёл просьбу о торговом патенте, в другом — пятак. — Это, чтобы не забыли, что мы — за порядок, — говорили они.

Скоро я научился различать, кто с чем приходит. Аптекарь приносил зелье от головной боли — с вложением. Мещанин приносил икру — с припиской. Монах приносил свечку — со списком на отпуск податей. Всё — чинно, как положено. Я и сам стал относиться к этому философски. — Ну что ж, — говорил я, — коли народ у нас сердечный, то и власть будет с душой.

Спустя полгода я уже знал всех по именам и слабостям. Кто любит ликёр, кто боится пожаров, кто — своей жены. Пожарную часть починили, но только с наружи. Доктор был пьян, но уважал мундир. Судья играл в карты, но честно отдавал долги. Протоиерей любил говорить, что «в аду тоже своя иерархия».

В городе меня стали бояться — значит, уважать. Слухи о том, что я «из Петербурга», придавали авторитет. Один писарь даже сказал: — Антон Антонович не берёт зря — он берёт с смыслом.

Вот так я и стал властью на месте.

Глава IV. Анна Андреевна

В жизни каждого чиновника случаются перемены не только в должностях, но и в сердцах. Варвара Петровна, первая жена моя петербургская, оказалась женщиною несговорчивою и ветреною. Ещё в столице наши дороги разошлись — она уехала к своим родным, оставив мне лишь холодные письма и звуки закрывающейся двери.

Когда мне предстоял переезд в провинцию, я решил, что новый этап требует и новой супруги. В том далёком уездном городе судьба свела меня с Анной Андреевной — дочерью местного дворянина, девушкою степенною, но с живым умом и тонкою душою.

Свадьба состоялась с соблюдением всех местных обрядов и обычаев. Анна Андреевна приняла дом и должность с достоинством и решительностью. Она не пела и не танцевала, но говорила мало и взвешенно. — В провинции иная жизнь, — сказала она в первый вечер. — Здесь важны терпение и порядок. Мы будем жить так, чтобы люди не сплетничали, а уважали.

Жизнь с Анною Андреевной была спокойной и уравновешенною, но не без волнений и споров. Её требования к порядку и внешнему виду были строги, а мои обязанности чиновника всё более увеличивались. Ей некогда было скучать — она занималась благотворительностью, принимала гостей, а я уклонялся в бумаги и отчёты.

Поначалу всё казалось идиллией, но со временем я стал замечать в её взглядах тень недовольства и усталости. — Друг мой, Антон Антонович, — говорила она, — власть даёт ответственность. Не забывай, кто ты и зачем.

Провинция и брак научили меня терпению и хитрости, но и усилили чувство одиночества, которое скрывалось под чиновничьей шинелью.

И тогда начали ходить слухи: — Говорят, что к нам едет ревизор из столицы — тайный и страшный. Это было началом новой главы моего жития, полного волнений, тревог и неожиданностей.

Глава V. «Я пригласил вас, господа…

В провинции каждый день — маленькая пьеса, где роли раздаёт сама жизнь. А я решил сыграть режиссера и актера одновременно.

Когда слухи о приезде ревизора из столицы дошли до ушей моих подчинённых, никто из них не подозревал, что я давно знаю правду: Хлестаков — не ревизор, а аферист, обыкновенный самозванец. Но чтобы раскрыть их насквозь, чтобы показать, кто есть кто, я задумал разыграть целую комедию.

Итак, мои чиновники. Аммос Федорович Ляпкин-Тяпкин, судья — человек со склонностью к халтуре и «корректировкам» дел. Добчинский, пристав — довольный и неловкий. Бобчинский, писарь — говорливый и непременный спутник Добчинского.

Анна Андреевна, как настоящая женщина, ощущала давление постороннего внимания. Хлестаков оказался наглым и самоуверенным, не стесняясь флиртовать и задавать интимные вопросы. Мне приходилось изо всех сил сдерживать вспышки гнева, когда он оборачивался к ней с этими неуместными ухаживаниями.

Впрочем, я понимал: цель моя выше — вывести всех на чистую воду, устроить проверку, где каждый покажет себя без прикрас.

Наконец, собрав всех в один зал, я произнёс слова, которые навсегда останутся в истории моего города: «Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие…» Эти слова были началом спектакля, который должен был раскрыть ложь, обман и трусость. И Хлестаков, и чиновники — все они вошли в игру, не ведая, насколько близка к развязке наша маленькая драма.

Комната была тесна, и воздух будто сковывало напряжение. Все мои подчинённые — Ляпкин-Тяпкин, Добчинский, Бобчинский — стояли неподвижно, ловя каждое слово, которое я произносил. Они не знали, что Хлестаков — лишь маска, тщательно подготовленная для испытания их совести.

Ляпкин-Тяпкин, с едва заметной усмешкой, казался готовым защищать своё положение. Его глаза бегали, ища лазейки. Добчинский, нервно теребя воротник, пытался казаться спокойным, хотя руки предательски дрожали. Бобчинский же, напротив, лопотал без умолку, как будто хотел заглушить внутреннюю тревогу.

Хлестаков, не отрывая глаз от Анны Андреевны, позволял себе лёгкие ухмылки и легкомысленные комплименты. Я едва сдерживал себя, чтобы не выгнать нахала на улицу — но нужно было довести дело до конца.

Я медленно обходил комнату, наблюдая за каждым. — Господа, — начал я, стараясь придать голосу спокойствие и весомость, — у нас ныне необычайный случай. Приехал ревизор из столицы. И я не могу не пригласить вас, господа, на разговор, чтобы каждый мог открыть свою душу и совесть. Ведь честность — залог нашего успеха.

Ляпкин-Тяпкин прервался, прохрипел что-то невнятное, Добчинский закашлялся, а Бобчинский громко перебил: — Ну что вы, градоначальник, не стоит так сурово! Мы все здесь честные люди!

Хлестаков же, садясь ближе к Анне Андреевне, тихо сказал ей на ухо: — Вот увидите, скоро весь этот дом рухнет, и мы с вами будем свободны. Я услышал и сдержал кулак. Сдержался ради одной цели — показать подлинное лицо каждого.

Когда разговор начался, лицемерие и страх сразу стали заметны. Добчинский пытался оправдаться мелкими поблажками, Ляпкин-Тяпкин хвалился своей «честностью», а Бобчинский тараторил о порядке.

Каждое их слово, каждый жест были пленены мною и моим скрытым гостем — Хлестаковым. Время шло, и комедия, которую я задумал, раскрывала правду о тех, кто привык скрываться за чиновничьими мантиями.

Глава VI. Но это был только первый акт

Как только я произнёс ту самую знаменательную фразу, зал замёр — но игра была далеко не окончена. Вскоре вошёл настоящий ревизор — граф Алексей Павлович Козлов, человек строгий и непоколебимый, друг мой из Петербурга, с которым мы вместе замыслили весь этот план.

Чиновников без лишних слов арестовали. Ляпкин-Тяпкин, Добчинский, Бобчинский — каждый получил по заслугам за свои прегрешения и грехи пред законом и обществом. Судьба их решалась уже в ином месте.

Хлестаков же, пойманный на выезде, отделался легко. Ему досталось по лицу от меня за дерзкие приставания к моей жене — но, понимая всю абсурдность его роли в этом спектакле, я оставил его в нашем городе — делопроизводителем, пусть учится жизни.

Анна Андреевна, с которой я только что разделял тревогу и смятение, была успокоена. Я обещал ей, что скоро эта история останется в прошлом.

Поздним вечером, с рюмочкой наливки в руке, я беседовал с моим старым другом Козловым, который принёс хорошие вести: — Антон, в столице уже забыли о твоём проступке и не видят нужды в твоём пребывании здесь. Скорее всего, подумают о твоём переводе назад. Это заслуженная награда за твои труды.

Я улыбнулся, думая, что провинциальная жизнь, этот театр масок и интриг, наконец уступает место новому этапу моей службы.

Глава VII. Покой и Машенька

Прошло несколько лет. Шум провинции улёгся в памяти, как давняя роль на сцене — с костюмами, гримом и переигрыванием.

Меня вызвали в столицу, и после нескучных объяснений и благодарностей за «бдительность и ловкость» назначили на должность — заместителем в департамент, из тех, что на самом верху бюрократической лестницы. Название неважно — важен покой и жалованье.

Жизнь в Петербурге шла своим чередом. Подношения и намеки на благодарность, конечно, никуда не делись, но здесь это было иначе: тоньше, умнее, с интонацией. Подписываешь бумагу, а на завтра на пороге корзинка виноградов с запиской: «От признательного просителя». Всё чинно.

Анна Андреевна быстро освоилась в столичном кружке дам, пиесах да вечеров. Родилась дочь. Нарекли Марией — Машенькою. Глядя на неё, я иногда забывал, с чего всё начиналось.

Однажды к нам в канцелярию заглянул молодой чиновник. Худощавый, с глазами глубоко сидящими, впрочем, смотрящими прямо в душу. Подписывал что-то по мелкому делу, да разговорился. Оказалось — пишет. Уже печатался в «Современнике». Фамилия ему Яновский.

Я по обыкновению был сдержан, но упомянул ему в двух словах свою «ревизорскую комедию». Он загорелся. Сказал: — Да это же готовая пьеса! И веселая, и сатиричная!

Я не стал мешать его вдохновению. Напротив, порадовался, что был кому-то полезен в благороднейшем деле — литературы.

На радостях он даже пообещал познакомить меня с самим Пушкиным. — Мы с ним на дружеской ноге, — сказал он. — Он будет в восторге. Но Пушкин как раз оказался в очередной ссылке, и знакомство не состоялось.

Год спустя пришло приглашение на премьеру. На афише — «Ревизор», автор - Гоголь-Яновский. Смеялись, хлопали, кричали: «Правда жизни!» — а я сидел в ложе, тихо улыбаясь. Моя история прожила вторую жизнь — на сцене, где актеры всё переигрывали, но суть не теряли.

Так и живу. Машенька растет, служба идет. А иногда думаю: может, ещё кто-нибудь когда-нибудь разыграет спектакль, чтобы вывести на чистую воду тех, кто прячется за важными бумажками и пустыми словами?

Главное — не забывать, что в каждом из нас сидит зритель и актёр. Только бы не забыть, когда выходить на сцену, а когда — с неё.

От редактора

Настоящие записки, заглавившие рукой самого Антона Антоновича С…, бывшего уездного городничего, были обнаружены в архиве одной частной семьи, потомков по женской линии, в середине прошлого столетия. Пожелав остаться неназванными, владельцы позволили ознакомиться с рукописью, представляющей не только живой интерес для любителей истории русского чиновничества, но и выдающееся литературное свидетельство эпохи.

По сопоставлению ряда упоминаний и сличению фактов, изложенных в главах, с публично известными событиями 1820–1830-х годов, можно с достоверностью утверждать, что описанное в главах VI и VII имело отражение в культурной жизни России. Примечательно, что один из персонажей этих мемуаров — «молодой чиновник и литератор» — с несомненной точностью совпадает с образом Николая Васильевича Гоголя.

Более того, речь в главе идёт о пьесе, ставшей неотъемлемой частью русской сцены — «Ревизор». Можно с долей исторического юмора заключить: возможно, некоторые подробности этой комедии восходят не только к авторскому воображению, но и к подлинной истории, поведанной ему с бокалом наливки.

Остаётся лишь удивляться, сколь тонко сама жизнь умеет разыгрывать сюжеты, и сколь ловко она использует случайных лиц, чтобы оставить неизгладимый след в летописи отечественной словесности.

Март, 1901 года Редактор издательства „Русский Месяцеслов“