Рассказы «Ночного наследия»

Орлы могучих легионов

Директор Твайлайт не страдала никакими нервными заболеваниями, это она знала совершенно точно. Последнего, кто при ней вслух предположил такую возможность, потом две недели пришлось самого́ лечить от заикания… всё-таки «монарший голос» довольно сильнодействующее заклинание… м-да…

Однако на этот раз тревожный симптом был налицо: Твайлайт поймала себя на том, что её левое заднее копыто дёргается и постукивает по полу.

Она прислушалась к себе и успокоилась. Нет, повода для тревоги всё-таки не было — это постукивание оказалось всего лишь машинальной реакцией на доносившееся откуда-то пение. Как раз в такт ему. Вполне обычное дело.

Директор ещё прислушалась, на этот раз к звукам извне, и насторожилась обратно. Тут определённо было с чего.

Судя по ритму, песня была боевой — из тех, под которые ноги сами притопывают (что и произошло). А судя по содержанию, грифонской. Хотя пели её почему-то по-эквестрийски, и это было довольно странно.

Лирический герой рассказывал о своей доблестной гибели в местечке с труднопроизносимым названием, как бы обращаясь к боевым товарищам с другой стороны бытия. Выражал надежду, что его будут помнить, как сам он помнил погибших ранее. Не сомневался, что товарищи выполнят поставленную задачу до конца. Заверял их, что доблестным бойцам и по ту сторону бытия живётся неплохо. Вот это всё такое.

Песня оказалась довольно длинной, и постепенно в словах появился даже некоторый философский смысл: солдаты, дескать, хоть и гибнут, но своими делами творят историю на века.

…Пусть век солдата быстротечен, Но память павших мы храним! Легионер вообще не вечен, Легионер вообще не вечен…

Твайлайт вздохнула и вылезла из-за стола. Вышла в коридор, там сориентировалась по звуку и пошла к его источнику.

Пение раздавалось из большой аудитории, предназначенной для чтения лекций всем ученикам Школы разом. Когда она подошла, там как раз вдохновенно исполняли последний куплет:

Пусть на границах неспокойно, Пусть надвигается гроза, — Орлы могучих легионов, Орлы могучих легионов Взмывают смело в небеса!

За дверью обнаружился самый перспективный (и он же самый проблемосоздающий) класс. Тот самый, эксперименты в котором уже привели к изучению в Школе Дружбы трактата «Искусство войны». В усиленном составе, вместе с пятёркой юных грифонов, которые учились только первый год.

Увидев вошедшего директора, руководивший песнопением Галлус сделал обеими передними лапами жест снизу вверх, и концовка грянула ещё более вдохновенным повтором:

Орлы могучих легионов, Орлы могучих легионов Взмывают гордо в небеса!!! (1)

— Э-э… здравствуйте, — слегка ошеломлённо сказала Твайлайт. Нельзя было не признать, в эпицентре своего исполнения песня звучала весьма впечатляюще и даже в какой-то степени оглушающе.

— Здррррасьти!!! — хором поприветствовали её с улыбками. Судя по этим улыбкам и общему спокойствию, все присутствующие честно полагали, что ничего недостойного они не делают, и бояться возможной реакции школьного начальства у них даже в мыслях не было. Это отчасти обнадёживало… оставалось только надеяться, что всё действительно обстоит именно таким образом.

— Это вы чего тут делаете? — максимально светским тоном поинтересовалась директор.

— Репетируем, — сообщил Галлус. — Я посмотрел в расписании, эта аудитория сегодня весь остаток дня свободна. Или что-то изменилось?

— Нет-нет, просто… м-м-м, а что именно репетируете? Просто интересно.

Галлус сделал полшага вперёд, символически беря на себя инициативу и ответственность. Твайлайт мысленно отметила этот факт с одобрением.

— Три дня назад, — поведал он, — нам на уроке рассказывали про музыку. В том смысле, что её язык понятен всем без слов, но при этом национальная музыка отражает национальный характер так наглядно, как никакими словами не выразишь…

Твайлайт кивнула, это она помнила. Идея привести на урок Октавию принадлежала Флаттершай, и это была реально хорошая идея. Никто другой не смог бы так ярко и увлечённо рассказать про музыку.

— …и я тогда подумал, что если мы… — Галлус показал себе за спину на свою команду младших, — что-нибудь своё споём для других, то нас, может быть, будут лучше понимать…

Директор открыла было рот, но в этом, как оказалось, не было нужды. Следующие слова парня свидетельствовали, что в Школе Дружбы он учился не зря:

— …а потом ещё подумал: чего это только мы-то? Все пусть своё споют, всем полезно будет! А потом подумал ещё: это ведь и петь можно всем вместе, даже и не свои песни. Когда сам поёшь, оно ведь лучше чувствуется, чем если только слушаешь. А спеть и для всей школы можно, это же хорошая идея, нет?

— Хорошая, — вынуждена была признать Твайлайт. Ответить отрицательно не позволяли совесть и здравый смысл… но положительный ответ, как она сильно подозревала, таил в себе возможный подвох. С другой стороны, а что ей делать-то оставалось? — Я сразу поняла, что это ваша национальная песня. Меня только немного удивило, что вы её пели не на своём языке…

Галлус пояснил:

— Мне её Скуталу помогла перевести. Классно получилось, и ритм сохранился, и смысл правильно передан.

Пятёрка младших у него за спиной покивала.

— Ну, если уж вы сами считаете, что вышло удачно, то тут не поспоришь… — Твайлайт улыбнулась и тоже кивнула. Потом поинтересовались: — А другие что хотят для этого… м-м-м… концерта предложить? Мне-то уж скажите, как директору. Смолдер?..

— Моё пока ещё не репетировали… — озабоченно отозвалась та. Полезла в свою сумку, вытащила из неё несколько листов бумаги и раздала другим: — Гляньте текст, ребята…

Ребята глянули. На грифоньих физиономиях появились одобрительные выражения — видимо, текст пришёлся им по нраву. Твайлайт насторожилась.

— Ритм простой, — сообщила Смолдер и напела, параллельно отстукивая по полу: — Та, та-та-та, та-тта-таа, та-та-та, та-та-ттаа… Уловили?

С разных сторон донеслось «угу» — где-то более уверенное, где-то менее.

— Ну, тогда дёрнули! И-и… раз, два, раз-два-три!

Первой «дёрнула» сама Смолдер, остальные хором подхватили:

Кто в то утро крепко спал, Тот к веселью опоздал: Нас призыв с утра собрал На широком поле. Мы ребята первый сорт, С нами наш любимый Лорд, Им при виде наших морд Будет не до боя! (2)

— Спасибо большое, достаточно, — остановила Твайлайт. — Действительно, очень драконья песня. Все собрались по призыву Лорда, чтобы… э-э-э… вместе надрать кому-то задницы.

— И надрали! — гордо сообщила Смолдер. — Это наша песня времён второй войны с минотаврами, но её давно уже просто так поют…

— Замечательно. Я так думаю, что если перед каждой песней коротенько рассказать о таких вот обстоятельствах, то будет ещё лучше.

Все переглянулись и согласно кивнули.

— Не забудьте, кстати, прикинуть, сколько весь концерт займёт с такими вот пояснениями, желательно в один урок уложиться… Кто там дальше? Оцеллия? Хм-м…

— У нас нету песен, — грустно сказала та. — Настроение можно через коллективный разум передать, нам так гораздо проще… Договорились, что я со всеми буду петь в перекинутом виде, а потом всем расскажу о своих впечатлениях. Я же тут из-за этого вроде как самая непредвзятая получаюсь, для меня все песни в новинку, хоть они чьи…

— Разумно, очень разумно! — одобрила Твайлайт. Против этого возразить было действительно нечего… особенно с учётом того, что Оцеллия была из всех самой спокойной и невоинственной. — Йона, у тебя что?

— Текст бумажка писать пока нету, — сообщила та. — Йона сама переводить, сама сейчас петь!

«Яки крушить…» — тоскливо подумала директор и не ошиблась в предположениях.

Школу сотряс мощный топот, к которому через несколько секунд добавилось угрожающе-заунывное бубнение:

Наш великий поход покорять Весь Север от Якистан на восток! На земля везде будут петь… (3)

— Кха… кхм… гмптху… — Твайлайт представила себе, как «на земля везде будут петь» вот такое, и аж поперхнулась.

Йона тут же умолкла. Поинтересовалась:

— Текст дорабатывать надо? Якская и эквестрийская грамматика совсем отличаться.

— Э-э-э… ты знаешь, нет, — замотала головой Твайлайт. — Абсолютно не нужно. Это такая… такая… очень ваша песня. А вы же ведь считаете, что надо всегда оставаться собой, правильно? Вот и пусть будет так, как есть, ничего не переделывай.

Галлус одобрительно кивнул и показал Йоне сжатый кулак с отставленным большим пальцем.

Твайлайт мысленно выдохнула. Самые агрессивные варианты были позади, и они оказались не столь уж страшными. В грифонской песне был какой-никакой философский посыл… в конце концов, все великие страны когда-то начинали именно так, и никуда от этого не денешься. Драконья песня вполне себе объяснялась обстоятельствами своего появления — эти ребята когда-то и впрямь отчаянно сражались с минотаврами за выживание, и в подобных песнях явно нуждались. Разбор этих нюансов вообще мог послужить темой для пары интересных уроков… Что же касается яков — ну, это было просто неизбежно. Тут никто и ничего не смог бы поделать, и не запрещать же из-за этого Йоне участвовать в концерте?!

Впрочем, оставалась ещё Сильверстрим, происходившая по отцовской линии из весьма военной семьи… и весьма близко сошедшаяся с парнишкой-грифоном…

Предчувствия опять не обманули Твайлайт. Девчонка, едва на ней остановился вопрошающий директорский взгляд, сверкнула глазами и без специальных приглашений затянула:

Мы не смотрим на пейзажи — Надо быть всегда на страже. Среди волн и скал вира́жим — Эй, держись, не отставай! Побережье! Над пригорком Огляделись мы на горке — Ничего себе разборки! Ну, ведомый, не зевай! (4)

Сильверстрим остановилась сама и деловито поинтересовалась:

— Ну как?

— Прекрасно, — кивнула Твайлайт, чуть покривив душой. — Полёты среди волн и скал, над побережьями… кто ещё, кроме вашего народа, мог бы про такое спеть. Вы все большие молодцы, очень хорошо выбрали песни своих народов, по ним национальные особенности сразу видно. Галлус и Йона вот даже перевели, чтобы всем понятно было…

— Скуталу… — напомнил Галлус.

— Тоже молодец, конечно, помогла друзьям… вам и самим понравилось, я вижу… Сэндбар, а ты чем нас порадуешь? Мне уже просто интересно, как ты надумал представить наш народ.

— Ничем не порадую, — мрачно буркнул тот. — Щас пойду школьного психолога озадачивать, во ей радости-то будет…

— Э-э-э… а что такое? — Твайлайт встревожилась. — Что случилось?!

— То и случилось! Вон, у всех песни как песни, классные такие… слушаешь, и аж гордость распирает, ноги на месте не стоят, а уж петь их, так вообще… А мне чего на этом фоне?! «Весеннюю уборку»? Или, может, «Лесную польку»?! Тьфу!

— «Лесная полька» у вас шикарная, — заметила девчонка-грифина прежде, чем Твайлайт успела что-то сказать.

— Грета… — негромко одёрнул её Галлус.

— А чего? Она у них правда классная, прикольная такая, смешная. У нас и близко ничего похожего нет, а жаль…

Твайлайт взглядом остановила Галлуса, замечание Греты было вполне уместным и полезным.

— Вот видишь, Сэндбар? — обратилась она. — Стыдиться абсолютно нечего.

— Стыдиться мож и нечего. А только петь тоже нечего… пойду к Трикси, пусть чего присоветует. Она ж как раз по части выступлений всяких…

Твайлайт вспомнила, во что вылились советы Трикси «по части выступлений» на прошедших летом Эквестрийских играх, и ей стало даже как-то не по себе.

— М-м-м… знаешь что? Не надо к Трикси. Ты пока порепетируй с остальными, а часика через три загляни ко мне в кабинет, ладно? Полагаю, раз уж речь идёт о том, чтобы представить народ пони, я имею право помочь тебе, как принцесса…

* * * * * * *

Виндчейзер возлежал на облаке и читал книжку… видимо, по истории. Во всяком случае, занимавшая целую страницу карта в части обозначенных на ней границ не имела почти ничего общего с современной ситуацией.

Тут же на карте пояснялись и причины. Очень наглядно пояснялись — решительными красными и синими стрелками, а также перечёркнутыми кружочками и овалами.

— Я к вам, профессор, и вот по какому вопросу… — ехидно начала Твайлайт, тыча копытом в книжку.

— Я тебе что говорил про титулования?

— Так это не титул — должность. По школьной части пришла.

— Ну, допустим. Слушаю.

— Твой любимый класс при поддержке грифоньего землячества надумал устроить школьный концерт национальных песен, дабы улучшить взаимопонимание народов. Ты в курсе?

— Нет. Но эта идея представляется мне интересной и весьма достойной.

— В принципе да. Но поскольку у её истоков стоял Галлус и его команда, тематика концерта получилась… вот примерно такой… — Твайлайт опять указала на книгу.

— Так. А ко мне какие претензии? Национальная культура — это, знаешь ли, такой пласт подсознания, который при определённых обстоятельствах вылезает сам собой. И если ты думаешь, что несколько моих уроков могли это хоть сколько-нибудь хоть в какую-то сторону изменить, то ты меня очень сильно переоцениваешь.

— Да нет к тебе никаких претензий! Я всё это сама прекрасно понимаю, и пришла не с претензиями, а за помощью.

— Что, от чейнджлингов исполнить нечего?

Твайлайт вздохнула:

— Да, но это они уже сами разрулили. Решили, что Оцеллия споёт со всеми все их песни, благо она и перекинуться может. А потом расскажет для всех о своих впечатлениях, как лицо самое объективное и незаинтересованное.

— Прекрасная мысль, по-моему.

— Я тоже так сказала. Проблема-то не в Оцеллии, а в Сэндбаре.

— А с ним что?

— А что, по-твоему, он тут может спеть? Вот, пришла за советом. Ты у меня в Школе лучший специалист по фольклору, грех же не воспользоваться.

— Не понял. Тебе просто посоветовать достойную поньскую песню?

— Если бы просто достойную! Таких вагон, это я и сама посоветовать могу. Надо же такую, чтобы она достойно звучала вот на этом фоне! А это уже задачка не из простых, почему я и пришла.

— О. Начинаю понимать. А ты в курсе, чего другие будут петь? Это же надо знать, чтобы лучше выбрать.

— Знаю. От грифонов — что-то про легионеров и их роль в истории, с соответствующим посылом. «Грифоньих крыльев шелест в небе, Грифоньих стрел лавина с неба Заставят сдуться дух врага!»

— Это «Орёл Шестого легиона»… а ну, стоп! Откуда у него взялся эквестрийский текст?

— Твоя лучшая ученица перевела, — хмыкнула Твайлайт. — Я даже не знала, что ты её ещё и стихосложению учил.

— Специально не учил, это она сама. Очень настырная девчонка, если ты не в курсе.

— Гораздо больше в курсе, чем хотелось бы… Так, дальше. От драконов — «Им при виде наших морд будет не до боя»… очень точно сказано.

— Песня времён вто…

— Знаю уже.

— Годная песня. «Встанем против палачей, против их закона…» В дни Войны Шторма чего-то такого поням сильно не хватало… Дальше?

— От яков — что-то про великий поход покорять весь север, вот это всё такое. Бу, бу, бу-бу, БУ-БУ! — Твайлайт, как могла, изобразила ритм.

— А, у этих все песни такие. Яков точно никто и ничто не изменит.

— От гиппогрифов — что-то про виражи между волн и скал, плавно переходящие в разборку за пригорком на побережье…

Виндчейзер просвистел несколько тактов и вопросительно приподнял бровь. Твайлайт кивнула.

— М-да. Ну, понятно, в общем. Интересный концерт получается. Не забудь меня предупредить, когда он будет. Посещу.

— Сначала посоветуй. Мне через пару часов Сэндбара утешать… еле отговорила идти за утешениями к Трикси…

— Зря её недооцениваешь. А посоветовать можно, надо только немного подумать. Помолчим пока, ладно?

Он улёгся поудобнее и прикрыл глаза. Твайлайт пристроилась рядом.

Ждать пришлось недолго, буквально две или три минуты. Виндчейзер встряхнулся и поднял голову.

— Ну?! Надумал?

— Кажется, да, но… У тебя на примете толковый музыкант есть?

— Лира, Октавия, Винил… — Твайлайт пожала плечами. — Смотря какая музыка нужна.

— Да тут просто мелодию записать и немного до ума довести. Так-то она сама на стихи просится.

— На какие стихи?

— Если хочешь моего совета, то можно взять последнее стихотворение Гэри, я тебе его читал, и положить на музыку. Отличная песня будет, среди названного тобой вполне достойно прозвучит.

— Так, подожди-ка! Теперь мне надо подумать…

Твайлайт сосредоточилась, вытаскивая из памяти слова, услышанные четыре года назад. «Любовь, надежду, веру в новый путь Не может зло отнять у нас с тобою…»

Да, текст был более чем подходящим, и мелодия сама приходила на ум. Однако…

— Есть два момента… — медленно проговорила она. — Во-первых, это будет песня авторская. Мне-то не жалко, но там решили каждую песню предварять коротеньким рассказом про обстоятельства, при которых она появилась, а тут как-то…

— Никаких проблем. Поставить её последним номером и сказать как есть. Дескать, этой песней одна пони подвела итог уходящего тысячелетия, а другая попыталась заглянуть в грядущее…

— Подожди, это ты о чём вообще? Какая «одна»? Какая «другая»?

— Я тебе тогда прочитал две строфы…

— Да, и это как раз во-вторых. Маловато для песни, хотя бы три надо.

— Их там и было три. Я тебе прочёл вторую и третью.

— Первую давай.

— Подожди, не торопись. Первая строфа… она такая, прощальная. Не шибко подходит для такой песни, как ты хочешь. «Итак, стою у жизни на краю, Но лик её и в этот миг прекрасен…»

— Хм, да, пожалуй…

— Но для первой строфы есть альтернативный вариант, вот он подходит идеально.

— Сам, что ли, сейчас сочинил?

— Не угадала от слова «совсем». Не я и не сейчас. Если помнишь, при том нашем разговоре присутствовала Скуталу…

— О-о-о… Что, уже и здесь успела отметиться?!

— Представь себе. Она, конечно, потом у меня стребовала весь стих целиком, а потом через какое-то время приходит и такая: мол, я, конечно, понимаю, что наглость, но я вот тут подумала и попробовала, и ты мне только голову сразу не отрывай…

— И что, хорошо получилось?

— Ну, ведь не оторвал же.

— Читай уже, время идёт.

— Читаю:

Пути и годы ждут нас впереди, И никогда не смолкнет песня эта — Пусть будет много в ней тепла и света, До края жизни с песнею дойди! (5)

Твайлайт мысленно пристроила к этому тексту остальные две строфы — да, всё состыковалось прекрасно и поставленным условиям соответствовало идеально. Такой песней и впрямь не стыдно представить свой народ, даже и в завершение концерта.

— Спасибо, — лаконично сообщила она. — Это был очень хороший совет и он очень помог, но теперь мне надо успеть решить вопрос с мелодией… э-э… а сколько сейчас времени?

— Без четверти три. Вот эта штука в небе… — Виндчейзер ткнул копытом, — называется «Солнце», и по нему совсем нетрудно научиться определять время… если, конечно, не испытывать ничего личного к твоей задосиятельной наставнице… хотя мне вот даже и это не мешает.

— Говорили тебе или нет, — ответно съехидничала Твайлайт, — но когда ты искренне хочешь помочь, то можешь быть вполне приятным типом.

Ответ последовал незамедлительно:

— Я бы с превеликой охотой стал самым противным типом в мире, если бы это хоть как-то уменьшило потребность в моей помощи по основному профилю. А так-то всегда пожалуйста.

— Тьфу! — некультурно плюнула принцесса Дружбы. Высмотрела сверху дом, где жили Винил и Октавия, и шагнула с облака…

ПРИМЕЧАНИЯ

(1) Фрагменты текста песни «Орёл Шестого легиона», написанной в середине 1970-х годов, как считается, группой археологов на раскопках. Впоследствии авторство приписывалось много кому, вплоть до Владимира Высоцкого. В настоящее время, судя по количеству вариантов, песню можно считать народной.

(2) Немного переделанный фрагмент песни «Мы бодры, веселы» группы «Green Crow».

(3) Это должно исполняться на мотив «Советского марша» из «Red Alert».

(4) Немного переделанный фрагмент песни «Грачи прилетели» Николая Анисимова.

(5) У цитируемой здесь песни А.Дидурова «Пройдя сквозь годы» есть киноверсия (Виндчейзер приписывает этот вариант Гэри) и концертная версия (в интерпретации данного рассказа написанная Скуталу).

Детская ненависть

1. Именем Найтмэр Мун…

Селестия упредила вопросы коротким заявлением:

— Я позвала тебя не для того, чтобы обсуждать какие-то претензии и делать какие-то предложения. Во всяком случае, с моей стороны ни претензий, ни предложений не будет.

— Любопытно. Зачем тогда? — поинтересовался Виндчейзер.

— Просто хотела с тобой проконсультироваться по одному… м-м-м…

— Деликатному вопросу? Подозреваю, ради какой-то ерунды ты бы меня не позвала.

— К сожалению, да. Присаживайся или приляг… вон, там справа от тебя большая подушка.

— Ты подготовилась. Но если вопрос деликатный, то… — Виндчейзер глазами показал вбок. Туда, где за секретарским столиком у подножия трона сидел какой-то пожилой единорог весьма унылого вида.

— Скоро поймёшь.

— Допустим… — подушка была использована по назначению. — Так я слушаю.

— Это произошло девятнадцать лет назад в одной крупной деревне севернее Лас-Пегасуса. Всё начиналось, как заурядная бытовая история… не самая приятная, но такое происходит сплошь и рядом. Разводилась семья, не могли поделить двух детей, судились. Дети хотели остаться с матерью, но они были ещё слишком маленькими, их мнение не имело решающего значения, и судья постановил передать детей отцу. Соображения материального благополучия, всё такое… если нужно, могу представить тебе протокол, но вряд ли ты захочешь разгребать эти дебри.

— Правильно понимаешь. Дальше.

— Потом выяснилось, что судья был подкуплен отцом детей. Но это только потом, через полгода… а на тот момент решение имело полную законную силу, и все бумаги по тому решению были оформлены безупречно.

— Безупречные законные бумаги — это хорошо. Ими, наверное, подтираться одно удовольствие, комар носа не подточит.

Селестия чуть скрипнула зубами, но продолжила:

— Судебный исполнитель с этими бумагами явился, чтобы забрать детей и передать отцу… тот к тому времени уже успел переехать в город. Деревенские сочувствовали матери… но про законную силу я уже сказала.

— Я тоже. Дальше.

— Дальше? Там… многие собрались, но могли только сочувствовать. Поорали, конечно, поругались на исполнителя, но что было делать…

— Многое, на са́мом-то деле. В таких случаях вопрос заключается не в том, что делать, а в том, кто это сделает.

— Правильно понимаешь. Кончилось тем, что из возмущённой толпы вышел пони, которого потом никто не признал за местного, и велел судебному исполнителю проваливать с его бумагами в Тартар к Тиреку в задницу, это я цитирую очевидцев. Причём, что характерно, велел не как-нибудь, а именем Найтмэр Мун. М-м-м?..

— О-о. Серьёзное требование. Очень серьёзное. Если тебя действительно интересует моя консультация, то при подобных требованиях самым разумным является сначала их выполнить, и только потом уже что-то выяснять.

— Позволь тебе напомнить, что тот чиновник выполнял свой долг, и сила закона была на его стороне. А исполняемое им решение принимал вообще не он.

— Позволь тебе указать ещё раз, что ответ на вопрос о том, чего следовало бояться больше — закона или прозвучавшего имени — представляется мне довольно очевидным.

— Это тебе. Судебный исполнитель для себя ответил на этот вопрос иначе.

— Придурок, что тут ещё скажешь. Позволь угадать: сейчас ты продолжишь рассказ, и окажется, что по данному вопросу прав был всё-таки я.

— Угадал. После того, как оказалось, что на этого нездешнего пони, упомянувшего всуе имя Найтмэр Мун…

— Так ли всуе? — приподнял бровь Виндчейзер.

— Не придирайся к словам. Оказалось, что магия на него почему-то не действует…

— Очевидно, потому, что была сотворена с негативом и ненавистью.

— Дай уже договорить! В общем, тот пони сказал странную вещь. Странную и страшную. Я лучше прочитаю, как это звучало дословно…

Принцесса повернула голову к секретарскому столику, подняла с него телекинезом лист бумаги и подвесила перед собой.

— Он сказал буквально следующее: «Видит Ночь, я не хотел опять кого-то карать, но придётся. Да отсохнет твой поганый язык до тех пор, пока ты не найдёшь слова, которыми воистину хотел бы вымолить прощение у этих детей, что сейчас пытался отобрать у их матери!» Сказал… и стало так.

— Стоп! Тебе прекрасно известно, что я не лгу, и это был не я!

— Разумеется, это был не ты! Я с самого начала сказала, что у меня нет к тебе ни малейших претензий! Я могу думать о тебе что угодно, но тебя крайне затруднительно спутать с земным пони фиолетовой масти, не говоря уже о том…

— Да-а?

— Если бы это был ты, то этот бедняга сейчас вёл бы себя совсем по-другому.

— О! — Виндчейзер прищурился и посмотрел на секретарский столик. — Значит… вот это оно и есть, да?

Он употребил средний род, как если бы говорил о неодушевлённой вещи.

— Да. Присмотрись.

— Вижу. Земной фиолетовой масти, говоришь? Дядя Найтшэйд имел склонность к простым и радикальным мерам… не под конец жизни, правда, но это его, видимо, там разозлили конкретно…

— Я знаю о магических проклятиях… очень многое, — вздохнула Селестия. — Но с этим ничего сделать не могу. Оно, если уж на то пошло́, вообще не магическое.

— И поэтому ты позвала меня.

— Без особого удовольствия, можешь мне поверить. Ты бы… смог сотворить нечто подобное?

— Да, смог бы. Предупреждая твой следующий вопрос — один раз нечто подобное и сотворил. Но это было не в Эквестрии. Какая консультация тебе нужна?

— Я сказала, что это случилось девятнадцать лет назад. Через несколько дней исполнится двадцать. Я… я допускаю, что твой дядя Найтшэйд по общему эмоциональному фону мог адекватно оценить, на чьей стороне здесь правда. Понимаю его личные мотивы. Не осуждаю его ни в коей мере. Но мне представляется, что этот бедняга наказан уже достаточно. Что скажешь?

— М-м-м… — Виндчейзер посмотрел на скорчившегося за столом старика. Перевёл взгляд на принцессу. — Э-э-э…

— Можешь говорить по-грифоньи, — предложила Селестия, сама переходя на этот язык. — Он не поймёт.

Виндчейзер произнёс недлинное, однако совершенно чудовищное по содержанию оскорбление. Селестия на своём троне вздрогнула и неуютно поёжилась, но отставной чиновник лишь помотал головой и пожал плечами.

— Действительно, не понимает… во всех смыслах. Так ты хочешь, чтобы я снял это проклятие?

— Нет. Я обещала не выдвигать никаких предложений, если ты забыл. Но попытаться подвести тебя к этой идее… обещанию не противоречит. Вот, подвела. Что скажешь?

— Меня там не было. Но, исходя из рассказанного тобой и веря твоему рассказу… Наверное, ты даже права, и он наказан достаточно.

— Значит ли это…

— Нет. Не могу.

Принцесса мгновенно уточнила:

— Не можешь — в смысле «не вправе» или «не в состоянии»?

— Не в состоянии. Скажи, тебя не удивляет, что дяди Найтшэйда нет в живых уже тринадцать лет, а его проклятие продолжает действовать?

— Не особенно удивляет. Если бы речь шла о проклятии магическом, я сразу сказала бы, что оно завязано на какой-то фактор, не связанный с проклявшим, только и всего. Это была бы довольно сильная магия, да, но ничего удивительного здесь нет.

— Всё правильно, здесь то же самое. Проклятие питается ненавистью. Детской ненавистью. Тех самых детей. Оно может исчезнуть только тогда, когда произойдёт что-то одно. Либо выросшие дети перестанут ненавидеть того, кто так напугал их когда-то… но они явно не перестали. Либо этот дурак искренне осозна́ет, что он тогда пытался совершить… абсолютно искренне, настолько, что своим раскаянием сможет их ненависть превозмочь! Этого тоже не видно. Насколько я могу судить, он думает примерно так, как ты говорила: ну, был наказан, но разве двадцати лет не достаточно?! Осознание налицо, но раскаянием и не пахнет.

— Это… всё? — спросила Селестия, чуть помолчав.

— Ну, технически проклятие должно исчезнуть, когда эти дети уйдут из жизни. Не станет их, не будет ненависти, не будет и проклятия. Надеюсь, у тебя хватит ума не озвучивать такой вариант этому придурку.

— Разумеется, я не буду! Но, рассуждая чисто теоретически… разве нельзя попытаться противопоставить одному внешнему фактору какой-то другой, тоже внешний?

Ответ был убийственным:

— Противопоставить детской ненависти? Ты же пыталась!

Принцесса тяжело вздохнула. Помолчала ещё немного и перешла обратно на эквестрийский. Произнесла светским тоном:

— Что ж, спасибо за объяснения и время, потраченное на моё приглашение. Я ценю твои знания и готовность ими делиться, пусть это и не помогло. Понимаю, что помочь было не в твоих силах.

— Не стоит благодарности, — в тон ей ответил Виндчейзер. — Твой рассказ… открыл мне кое-что новое и заставил задуматься. Не сомневайся, что я помог бы, если бы только знал способ.

Он встал со своей подушки и вежливо наклонил голову. Дождался ответного кивка и направился к выходу из тронного зала.

На пару секунд остановился в дверях, обернулся и произнёс ещё одну фразу, снова по-грифоньи:

— Всё-таки ты даже не представляешь, как тебе повезло, что с тобой тогда разговаривал не дядя Найтшэйд.

2. Ловушка на идею

Бдыщ!!!

Оконная рама сотряслась от могучего удара. Затем в форточку просунулась физиономия и поинтересовалась у хозяйки кабинета:

— Сработало?

— Что сработало? — невозмутимо уточнила Селестия.

— Ловушка на меня.

— С чего ты взял, что тут должна быть ловушка? Кстати, ты всё-таки определись, где будешь находиться. Внутри разговаривать удобнее, никакая ловушка тебе не грозит… Так с чего ты взял?

— Скуталу рассказывала. — Виндчейзер пролез внутрь. — Девчонка тогда прилетела просто передать тебе подарок, всё чин чином, а тут такое. Ну и понятно же, что этим ты в меня целилась.

— Ах, это… — Селестия поморщилась. — Должна признать, твоя ученица блестяще владеет собой. Когда она притворилась, что приняла случившееся за уборку, я даже почти поверила.

Виндчейзер расхохотался:

— Надо быть проще! Она ведь тогда действительно ничего не поняла, до неё уже только потом дошло, и она предупредила меня. А ты — «почти поверила»…

— Что ж, вы меня уели. Действительно, иногда надо быть проще.

— И зачем было так?

— Ну, ты же перед Играми задекларировал, помнишь? Поиграть на моих нервах без значимых последствий для политики и личных отношений. Вот… в порядке, так сказать, ответной меры. Или, опрокинься то ведро на тебя, случились бы значимые последствия?

— Разумеется, нет. И я не об этом. Зачем было вот так, по-дурацки?

— А как? Мне прекрасно известно, что твое… м-м-м… ночное наследие защищает тебя от магии, сотворённой со злостью. Ты сам же и говорил мне несколько раз. Но ведро с водой магическими свойствами не обладает, и никакого негатива в себе не несёт.

— Политикану твоего уровня не составит труда убедить себя в том, что подобная задумка является незлой шуткой. Собственно, это так и есть.

Селестия вздохнула:

— Мне не очень приятно говорить об этом, но… Тебя защищает та часть наследия, что питается любовью. Вот только есть и другая часть, питаемая ненавистью. Ты не пользуешься ей, но она вполне может защищать тебя от моей магии. Любой. И хорошо, если только защищать.

— Говорю прямо и без обиняков: мне ничего про такое дело не известно.

— Если ты о таком не знаешь, то это не значит, что ничего такого нет. Вопрос, сам понимаешь, не из тех, которые я готова исследовать экспериментальным путём.

— Понимаю и поддерживаю. Ну, насчёт экспериментов.

— Говоря об этом… давай заключим небольшой договор? Я гарантирую, что в моём кабинете не будет никаких ловушек специально для тебя и твоей ученицы, а вы не будете долбиться в раму на подлёте. Это ведь ещё пара подобных визитов, и окно придётся менять… а оно нам надо?

— Договорились. Ты, однако, интересно сформулировала: специально для меня и моей ученицы…

— Ну, вот так, как есть. Ты же должен понимать.

— Говоря об этом, я должен тебе кое-что сообщить. Несколько минут назад твоя стража полностью проигнорировала мой рывок к твоему окну. Хотя я зашёл открыто и совершенно нахально. Кстати, именно поэтому я так и долбанул… набранная скорость не была потрачена на маневрирование, полностью погасить не успел. За это извиняюсь, окно и впрямь не виновато.

— Спасибо за информацию, но всё правильно. Воздушной страже несколько дней назад было отдано распоряжение отныне игнорировать твои эскапады и пропускать тебя беспрепятственно.

— Тебе удалось лишить меня развлечения.

— А тебе таки удалось поиграть на моих нервах во время Игр. Даже дважды, на открытии и финальном награждении.

— Что ж, справедливо.

— Ещё раз: если тебе понадобится поговорить со мной, ты можешь прилетать открыто и не опасаться того, что в моём кабинете будет какая-то ловушка.

— Почему?

— Ты же не полезешь сюда без весомой причины. А если такая причина случится, то лучше будет обсудить её с тобой как можно быстрее.

— Это намёк?

— Отчасти да. Ты интересный собеседник, особенно когда не ставишь себе целью быть невыносимым, но осознание того, что должна быть некая причина… оно несколько напрягает.

— Нет причин напрягаться. На сей раз мои вести тебя скорее порадуют.

— Тем логичнее побыстрее перейти к ним.

— Как скажешь. Несколько дней назад ты познакомила меня с… хм… наследием дяди Найтшэйда. Одним из.

— Так.

— Уходя, я сказал, что твой рассказ заставил меня задуматься, и я помог бы, если бы знал способ. Тебе известно, что лгать не в моих привычках.

— Так.

— Этой проблемы больше нет.

— Надеюсь, не в сталлионградском смысле?

— На сей раз твоя шутка получилась злой и мерзкой.

— Извини, но я же не в курсе твоих отношений с дядей… вдруг ты решил… хотя ты же сказал, что надеешься порадовать… Я очень извиняюсь, если мой вопрос тебя обидел!

— За время нашего знакомства я уже дважды мог бы воспользоваться твоими оговорками в духе родителей.

— Дважды?! Позволь… тот раз, когда ты перед Играми сказал, что не сделаешь ничего такого, не объяснившись со мной… это и был первый?

— Да. Подробностей не будет, эта тема закрыта. Надеюсь, что раз и навсегда. Вернёмся к основной теме. Если помнишь, я тогда согласился, что дядино проклятие было перебором.

— Не то чтобы прямо согласился, ты… э-э-э… сказал об этом в форме допущения средней степени уверенности.

— О да. Потому что в твоём рассказе мне показалась странной одна деталь. Догадываешься, какая?

— Названные мной годы?

— Да. После нашего знакомства ты выжидала три года, и только потом обратилась ко мне, аккурат к двадцатилетию проклятия. Это очень похоже на то, как если бы ты назначила какой-то срок наказания от себя лично. Три года назад, значит, заводить такой разговор было ещё преждевременно — а теперь, значит, тот придурок наказан достаточно?

— Я не вдавалась в подробности того дела, — обтекаемо сформулировала принцесса. — Но ты и сам заметил, что детская ненависть так и продолжает держать проклятие. Я также сказала, что не осуждаю твоего дядю.

— Что-то подобное я и подозревал… но положился на твоё мнение.

— Значит ли это…

— Да. Ему придётся снова учиться говорить, но это нормально после вынужденной двадцатилетней немоты.

— Как тебе удалось?

— Мне? Никак. Я же сказал, что не в состоянии снять это проклятие, и я не солгал. Не факт даже, что сам дядя смог бы, коль скоро он замкнул его на других.

— Хорошо, изменю вопрос. Как удалось это сделать?

— Я сказал, что проклятие исчезнет с исчезновением детской ненависти, и назвал несколько вариантов. В том числе и сталлионградский, как ты выразилась.

— Помню.

— Был ещё один вариант побороть её. Он не сразу пришёл мне в голову, я догадался только на следующий день.

— Какой же?

— Эти выросшие дети увидели сон. Яркий, убедительный сон… ты же знаешь, что в объективные минуты сна могут поместиться субъективные годы и десятилетия. Очевидно, сон оказался достаточно убедительным.

— Вот как…

— И ты ошиблась, когда сказала, что я не пользуюсь злой стороной своего наследия. Сейчас эта сторона буквально вопиёт, подсказывая мне, что ты пытаешься притворяться.

— Да. Нет смысла отрицать. Эта мысль пришла мне в голову раньше, чем тебе.

— Тогда почему?

— Что почему?

— Почему именно мне, догадавшемуся позже, пришлось доводить эту идею по адресу?

Принцесса задумчиво постукала передними копытами одним о другое:

— Если я скажу, что дело в моей гордыне… это не будет ложью. Гордыня остановила меня от того, чтобы пойти с этим к сестре и просить её помощи в деле… которое так сильно похоже на наш инцидент, от которого она же и пострадала. В тот раз виновата была лично я, теперь же — поставленные мной чиновники…

— Достаточно. Это не ложь, но и не вся правда. Далеко не вся.

— До остального можешь догадаться сам.

— Урок мне? На тему моральной ответственности не только за себя?

— Почти угадал. И это тоже.

— Почти?

Селестия вздохнула:

— Я, в свою очередь, устроила тебе проверку. Ты её прошёл…

Должок

— Его зовут Гаук, — сообщил я Галлусу, когда мы приземлились и сложили крылья. — По годам уже вполне на «дедулю Гаука» тянет… ты только его так называть не вздумай, он терпеть не может. Но прочую вежливость никто не отменял, так что пошли.

Грифонов часто называют грубиянами, что неправда. Просто у них представления об этом деле свои… вот, например, уважать старших у них считается делом обязательным. А посему махать при стариках крыльями без самой крайней надобности не рекомендуется — нечего напоминать о полётах тем, кто сам уже не может. Опять же, если крылатый пришёл к кому-то по земле ногами — значит, ему это реально надо было. Тоже считается, что проявление уважения.

Южная окраина Грифонстоуна, куда мы сейчас шли, так и называлась — Стариковская слободка. Соответственно, в ней всё было устроено для удобства перемещения по земле. То есть примерно как в понячьих городишках и деревнях.

Пошли ногами. Галлус пристроился рядом.

— И чё, — поинтересовался он, — ближе Грифонстоуна хорошего кузнеца не нашлось?

— Я тебя хотел выпустить ведущим над морем. На среднюю дистанцию. И чтобы в более-менее знакомых тебе местах, ну в первый-то раз. От Мэйнхеттена до Грифонстоуна идеально. Но это, конечно, меньшая из причин.

— А бо́льшая?

— Он не абы какой кузнец. Лет двадцать назад я бы смело назвал его лучшим грифоньим оружейником… ну, сейчас, может, и найдётся один или два помладше, кто до его уровня подтянулся. Не больше. Мастерство, как говорится, не пропьёшь.

— А что, по…

— К понячьим оружейникам я ни при каких условиях не пойду. И тебе не советую. Грифоны, на втором месте минотавры, в самом крайнем случае яки.

— Что не так с понячьими?

— Не для посторонних ушей.

— Понял.

— В Эквестрии оружейное дело десять веков тормозили сверху. Чтобы глупенькие маленькие пони не понаделали себе чего попало и не надумали с этим учинить какой-нибудь там бунт.

— Э-э-э… — умно прокомментировал Галлус.

— Вот тебе и «эээ». Как результат, поделки понячьих кузнецов по части оружия… фуфло, в общем. Только для парадов годятся.

— В Школе ничего такого не рассказывали…

— Ну так я тебе рассказываю. Могу, если хочешь, пример привести конкретный.

— Хочу.

— Меч придуман вашим народом, это все знают. За какой конец его держать надо?

— За эфес! — фыркнул Галлус. — Это нынче тайна? Любой тормоз без подсказки сообразит.

— Представь себе, не любой. За эфес… ну, это если мечом грифон орудовать будет. Или, скажем гиппогриф. А если единорог?

— А фиг их поймёшь, они ж телекинезом своим держат.

— Ну почему же сразу «фиг». Они, чтобы ты знал, эту свою телекинетическую ауру на весь меч размазывают, по всей его длине. Так гораздо меньше проблем с инерцией.

— О, правда интересно. Надо у Свити Белль поспрошать…

— Неплохая мысль, но речь не о том. Если противник-единорог отберёт у тебя твой меч, он им сможет воспользоваться?

— Конечно.

— А если ты у него?

— Тоже, почему нет.

— Потому что на мече работы понячьего оружейника за каким-то дискордом будут эфес и гарда. Не будь их, так ты и не смог бы. А на что они нужны единорогу-фехтовальщику?

— Э-э-э… баланс?

— Ерунда. Отбалансировать клинок можно куда проще. Сколько веков прошло, а тамошним мастерам так и не дали додуматься до простой вещи: оружие для себя надо по возможности делать так, чтобы в случае его отобрания противник не мог им воспользоваться.

Галлус икнул. Потом немного помолчал и тихо спросил:

— Вы это… кому-нибудь говорили?

— Кому, например?

— Нашим.

Теперь фыркнул я:

— Вообще-то я это рассуждение впервые от ваших стариков и услышал. Ещё в детстве. Ваши-то кузнецы, когда им на сторону оружие заказывают, как раз правильно всё делают. Чтобы, окажись оно потом опять в грифоньих лапах, им нормально пользоваться можно было. А там, на стороне, и не задумываются.

— А поням?

На это, в свою очередь, помолчал я.

— Во времена моего детства… скажем так, грифоний бунт был весьма реальной перспективой. Причём вполне себе логичной. Меня, знаешь ли, не так воспитывали, чтобы разбрасываться подобными подсказками на гадость народу, от которого я видел только хорошее.

— Извините…

— А сейчас это вообще не актуально. В свете военной реформы как раз нужна универсальность оружия.

— А-а-а… ну да, логично.

— Вот так.

— Ну… — Галлус почесал затылок. — Пони вообще оружие как-то странно воспринимают. Я имею в виду, вот увидел я кого-то из наших при мече. Ну, меч и меч, обычное дело. Видимо, нужен он ему зачем-то. Может, наёмник он, или в какие опасные места собрался. А пони чуть увидят, и сразу такие: о-о-о-о, у него МЕЧ!

— Ты хочешь сказать, что грифоны смотрят на оружие, как на инструмент, а пони — как на символ?

— Э-э-э… ну да, типа того.

— Интересная мысль, надо её подумать. Кстати, мы пришли. Во-он там он живёт.

Жилище Гаука, оно же и его мастерская, было на окраине слободки. Логично: действующая кузня по соседству… это такая штука, которая спокойствия не добавляет. А дед и в свои годы работать не прекращал, даже по запаху сразу чувствовалось. Дым и горячий металл — ни с чем не перепутаешь.

Работает, значит. Это хорошо.

Я лягнул дверь и гнусаво провозгласил:

— Служба доставки! Ужас, летящий на крыльях ночи, заказывали? Как «нет», когда оплачено!

— Доставь мне такое удовольствие, — донеслось изнутри, — улётывай уже со своим юмором в тирекову задницу!

Галлус хрюкнул. Я подмигнул ему и ответствовал:

— В Тартар, что ли? Так пробовал я туда. Не пустили. Дескать, вот был бы я хорошим специалистом по тирековой заднице, тогда конечно, а так нахуфиг я им сдался со своим юмором? Ужасов там у них и без меня хватает. Вот я сразу про тебя и вспомнил, вдруг ты тут без работы сидишь…

Изнутри заржали, потом послышались шаги.

Увидев Гаука, я мысленно вздохнул с облегчением. За прошедшее время он ничуть не сдал и на «дедулю» тянул именно что только по годам — если, конечно, знать его годы. А так, по виду, — максимум на «папашу».

Любимая работа творит чудеса, что тут ещё скажешь. Он в своё время и с небом попрощался без всякой драмы, что редкость…

— Заходь, Ветрогон, — кивнул он внутрь. — А, ты не один… ну, и ты, парнишка, тоже. Как зовут-то?

— Галлус, сэр.

— Ну, в общем, влезайте.

Мы влезли. Парень как огляделся, так клюв и раззявил — ну да, тут было с чего. Весь мыслимый и немыслимый инструмент по металлу, и всё на своём месте. Вот даже не обязательно понимать, что тут к чему — и так видно, что на месте в полной готовности.

И всякое оружие по стенам. Я хоть и много чего повидал, но про добрую треть понятия не имею, какой народ эти штуки придумал и как ими орудовать предполагается.

И ведь этих штук на стенах у Гаука с годами только больше становится!

— Смотри, парень, смотри! — благодушно хмыкнул хозяин. — Если чего поближе глянуть захочешь, так вон табуретку подставляй. Порхать здесь не стоит, пепел по углам поднимешь… я ж гостей не ждал, только завтра прибираться думал.

Галлус невнятно пробормотал нечто благодарственное и впился глазами в особо фигуристую железяку сложной заточки. Я тоже хмыкнул.

— За этим делом? — коротко спросил Гаук, кивая на композицию «юный грифон и острая фиговина».

По тем же грифоньим понятиям, если ты пришёл по делу, то ходить вокруг да около считается неприличным. О погоде с ними лучше вообще не разговаривать… кроме как в сугубо практическом смысле, конечно.

— За этим, — кивнул я. — Тебе самую суть, или с подробностями?

— А давай подробности. Тебя интересно слушать.

— Я нынче, если ты не слышал, преподовываю в одном оригинальном заведении.

— Слышал. Поговаривают, ты даже с рейсами завязал?

— Неправда. Рутину бросил, а самые сложные за собой оставил. Чтоб интересно было, ну и форму поддерживать.

— Дело. Школа Дружбы, значит. Ну и?

— Туда на этот год пятерых ваших взяли. Ну и Галлус там уже третий год… — я махнул в его сторону.

— А, это тот самый Галлус? Тоже слышал. У соседа моего правнучка туда попала, все уши прожужжал.

— Грета. Знаю её, мир тесен. Ну и вот… дружба, оно, конечно, хорошо. Но есть мнение, что дружбой и вот этим… — я обвёл коллекцию на стенах, — можно в случае чего добиться больше, чем одной дружбой.

— Есть мнение, ага, — Гаук хихикнул. — У тебя.

— Представь себе, уже не только. Типа, если дружить с теми, кто оружие держать ещё не разучился, так с тобой тоже дружить предпочтут… а не чего другое. И это хорошо, как мне кажется. Такие вот подробности. В общем и целом.

— Понял. Ну, теперь давай суть.

— Суть простая совсем. Нужно пять комплектов учебного оружия. Я ж не соврал, когда сказал, что про тебя подумал — вдруг ты тут заскучал без работы.

Гаук вздохнул и покачал головой:

— Смотрю я на тебя, Ветрогон, и чёй-то мне на старости даже страшно. Это что ж будет, если ты врать начнёшь?

— А ничего не будет. Большинство разницу даже не заметит. Ну, так по делу-то?

— Пять комплектов учебного оружия, говоришь… И что, ради этого ты сюда попёрся? В Кантерлоте наших оружейных лавок нет?

— Есть, а толку-то? То, что в них продают, это же ширпотреб. За пять-шесть тренировок ушатывается.

— Ну правильно. Везде так. А так и надо делать, так все и делают. Жизнь от учебного оружия не зависит, ухаживать за ним никто особо не будет, красоваться с ним тоже. Какой смысл тогда над ним стараться? Чтоб оно вдвое дольше прослужило, это нужно вчетверо постараться, а цена впятеро вырастет, и кто возьмёт его за ту цену?

— Но можно же, если хочется.

— Можно. А смысл? И, повторяю, кто такое купит?

— Я, например. Говори цену.

— Не дури, Ветрогон. Я тебе за внука должен. Сильно должен. Надо тебе, так просто скажи.

— Сам скажи. Заказ Школы Дружбы, я просто посыльный. Пять комплектов учебного оружия, чтоб хорошо сделано было и прослужило долго. На тринадцать-четырнадцать лет. Выставляй ценник.

— Ха. На совесть, значит, делать? А обхаживать будут, как полагается? Как боевое?

— Да. На все вопросы.

— Тэ-э-э-эк. На тринадцать лет, говоришь… ну вот, тринадцать штук такой заказ и потянет. Три недели. Двадцать, если за две нужно, быстрее никак.

— Не надо быстрее. Не к спеху.

— Ну, значит, тринадцать.

— По две шестьсот? Мало. Я там узнавал, так меньше чем по три, никто не брался… а те, кто брался по три, в подмастерья тебе годятся.

— Кабы кто другой заказ притащил, я бы три с половиной запросил. А так…

— Смотри, я тебя за язык не тянул. Три недели, значит?

— Да. Считая с завтра. А теперь давай дальше совсем подробно и начистоту. Объясняй, зачем именно понадобилось. Мне оно надо, чтоб знать, как лучше работать.

— А тут темнить и нечего. Во-первых, это будет своё оружие. Не так, что взял, поупражнялся и обратно в кучу бросил, а своё. Это к вопросу о нормальном уходе и отношении. Соответственно, один комплект делай в расчёте, что он на девчонку будет.

— Понял, дальше.

— Во-вторых, это Школа Дружбы. Там не только с другими учатся, но и себя перед другими показывают. Закладывайся на то, что с этим оружием выступать будут. Товар лицом, как говорится.

— Ты ж знаешь, что я сверкульки-какульки терпеть ненавижу с тех самых пор, как из подмастерьев выбрался. Найди мне здесь… — Гаук в свою очередь обвёл стены, — хоть одну, так я её тут же при вас проглочу.

— А про то речь и не идёт. Речь про то, что с ним выступать будут, так чтоб не стыдно было. Вон, как с воздушным шоу выступили… ты же слышал?

— Даже видел. Интересная задачка, да. Ладно, что-нибудь постараюсь. Ещё подробности?

— Вроде всё.

— А заниматься-то с ними кто будет?

— Гордон-четвёртый из Кантерлота согласился.

— Тю-у-у! — Гаук скептически покачал головой. — Так он, я слышал, уж год как с этим делом завязал. Типа, сколько лет пахал на деньги, пусть теперь эти деньги на него работают.

— Было такое, но я уболтал.

— Язык не намозолил? Я Гордона помню, упрямый тип.

— Представь, нет. Он же на меня и орал, чтобы я и думать забыл к кому другому обращаться.

— Ха. Чем соблазнил?

— Сначала просто сказал, что есть тема подготовить для Игр номер, от которого у Солнцежопы гарантированно подгорит. Ищу для этого учителя фехтования, всё такое. Он как услышал, так и заорал, что никто, кроме него… ну, ты понял. Это же вот Галлус там выступал, а тренировал его как раз Гордон.

— Весело с вами. Но Игры давно кончились.

— А дальше ещё веселее было. Пришёл он ко мне после Игр, и скромненько так: мол, если в этой вашей Школе такими темами занимаются, так ты, мол, имей меня в виду, ладно? И землю лапкой ковыряет. Я, конечно, пару дней для вида выждал, а потом к нему подкатил. Работа на одну из принцесс, три тренировки в неделю, плата хорошая, группа маленькая, почёт и уважение прилагаются… Тут только дурак отказался бы.

— Да, это ты ловко провернул. Теперь технический момент… тринадцать лет, значит, с небольшим выростом…

Гаук задумчиво прошёлся по кузнице. Зачем-то взял из угла швабру, подмигнул мне.

— Галлус!!! — резко окрикнул он. И метнул в него швабру, как копьё.

Перекладиной вперёд метнул, и не в полную силу. Это я заметил. Но при попадании было бы больно.

Гаук не попал… то есть, попал бы, конечно, но Галлус дёрнулся вбок, уходя от швабры, поймал её, а потом его дёрнуло в стойку. Шваброметатель довольно крякнул:

— И впрямь, гордонову выучку видно. Всерьёз вы взялись, ребятки… Так, парнишка, стой как сейчас стоишь. Только хват поближе сдвинь, мне ж не на тебя делать, а помладше…

Он подошёл, чуть поправил швабру в лапах Галлуса, сделал на ней какие-то отметки когтем. Потом забрал, стал её по-всякому прикладывать к парню и тоже что-то отмечать. Бормотал чего-то сам себе.

— Ну ладно, вроде понятно, — подытожил Гаук, кидая швабру обратно в угол. Что характерно, она у него туда не просто так улетела, а встала там нормальным образом. Опыт, однако. — Больше по этому заказу ничего сказать не хочешь?

— Нет, а чего тут ещё. Я в тебе как-то не сомневаюсь. Если чего надо, сам спрашивай.

— И спрошу. В школу вашу приняли пятерых, и ты пять комплектов заказал. А вот ему? — он кивнул на Галлуса.

— Так он взрослый практически. Своё оружие ему уже настоящее надо, за тренировочное переплачивать смысла нет, всё как ты говорил. Кстати, хочет офицером стать. Как раз той пятёрки командир.

— Та-а-ак…

— Я вот подумал, показать его тебе лишним не будет. Тут тебе виднее.

— Та-а-ак. Этот парень тебе кто?

— Ученик в Школе. Приятель моей личной ученицы.

— Протеже, то есть.

— Мне там любимчиков иметь не полагается.

— А здесь на это всем начхать и сам знаешь чего сверху положить. Протеже. Да, нет?

Гаук хорошо меня знает. Сказал бы «твой протеже», и я бы честно ответил «нет». А так… понятно, к чему клонит.

— Да.

— Я тебе должен за внука. И жить осталось немного, не факт, что должок вернуть успею.

— Ничего ты мне не должен, и я не от себя прошу. Просто у твоего внука был дед, который мог попросить… то есть он и сейчас есть, конечно, только просить уже не нужно. А у него нету. Считай, я просто его голос.

Гаук на это сообщил, куда я могу идти со всеми понячьими политесами. Весьма удалённое место, много дальше Тартара.

Галлус попытался что-то вякнуть, мы хором цыкнули. Уважение к старикам никто не отменял.

— Это вы вовремя зашли, — немного туманно сказал Гаук. — Ну-ка, посмотрим…

Он шагнул к стене, снял с неё меч. Сунул Галлусу и отошёл чуть назад. Кивнул ему:

— Глянь вот его, парень.

Галлус сначала осмотрелся, чтобы ничего не снести, потом вытащил клинок из ножен. Глаза его расширились. У меня, подозреваю, тоже на физиономии чего-нибудь обозначилось.

По грифоньим легендам, первый меч выковал один из их древних богов. Сначала для себя, потом отдал его своим детям… ну, грифонам то есть. Так меч Гаука не стыдно было бы тому божественному кузнецу показать. И он бы одобрил.

Никаких сверкулек-какулек. Простые ножны, вообще никакой отделки… разве что эфес акульей шкурой обтянут, это высоко ценится, — и при этом с первого взгляда видно, что Настоящее Оружие. Со всех больших букв. Даже мне видно, хотя я по мечам не специалист ни разу.

— Я таких за свою жизнь всего семь штук сработал, — сообщил Гаук. — Этот последний, четыре года назад выковал, и больше повторить не смогу. Глаза уже не те. Забирай, парень, раз тебе нужно.

Он сказал «забирай», а не «бери», это важный нюанс. «Забирай» — значит, «я тебе отдаю, можешь уносить с собой», а «бери» — это предложение купить или обменять. Сколько такая штука стоить может… даже думать вредно. Но всяко в разы больше, чем весь мой предыдущий заказ.

Галлус это тоже прекрасно понимал и наладился было что-то сказать, но я сделал ему страшные глаза. Это у меня, без преувеличения, хорошо получается.

Гаук смотрел на свой меч в лапах Галлуса и задумчиво рассказывал:

— Верите, нет — давеча как раз смотрел на него и думал: надо бы этот меч в жизнь отпустить, негоже такой работе на стене пылиться. Да и хрен знает, кому он тут ещё достанется, как я помру. А как отпустишь? Цену за него называть язык не повернётся… для души ковал, это ж как часть себя продавать. Отдать просто так в достойные лапы, которым он действительно нужен? Так-то да, вариант лучше некуда, и в старые времена мастера так делали, а только где найдёшь такие лапы, чтоб наверняка… И тут вы, ну а уж ты-то за кого попало просить не будешь. Ну, значит, так тому и быть. Вот только ремней к нему нету, это вам в кожевенную лавку зайти придётся. Дело нехитрое…

— Спасибо, сэр, — тихо сказал Галлус. — Я… я вам должен. Сильно.

— Должен, — кивнул кузнец. — Должен, чтобы мне стыдно не было… ни по эту сторону, ни по ту. Такой вот на тебе будет должок.

Просто праздник какой-то

Виндчейзер задумчиво посмотрел на Твайлайт. Потом на стопку праздничных открыток, которые она планировала подписать в ближайшее время.

— Всё-таки, по-моему, у тебя лёгкая профдеформация, — вынес он вердикт. — Ты уже слишком привыкла оценивать всё с точки зрения других народов, вот тебе и кажется, что в Эквестрии слишком много праздников. Ещё года три-четыре назад ты бы ни за что так не сказала.

— А по-твоему, их у нас не много? Вроде бы, ты-то как раз не любитель весело валять дурака.

— Нет, не много. Даже с учётом того, что многие из этих праздников были искусственно насаждены сверху из соображений внутренней политики… ну, ты в курсе. Я бы сказал, что в самый раз. Особенно на фоне некоторых.

— Это на каком-таком ещё фоне?! Ты что, хочешь сказать, что некоторые празднуют ещё больше нас?!

— Как тебе сказать… Доводилось читать про одну страну, так по сравнению с нами — да, гораздо больше. Буквально в разы.

— Интересно. Ну, расскажи на каком-нибудь уроке.

— Хорошо подумала, прежде чем это предложить?

— А что такое?

— Я-то по твоему совету расскажу, а потом я же у тебя и виноватым буду.

— Тут-то в чём ещё можно быть виноватым? Нет, ну… если не уверен, расскажи сначала мне.

— А время есть?

— Есть, раз уж я села писать и подписывать… — Твайлайт кивнула на открытки и вздохнула. — Рассказывай, это должно быть довольно интересно.

— Да пожалуйста. Хм… давай в календарном порядке. Собственно, у них начало годичного календаря само по себе является праздником. Причём самым любимым. Так и называется — Новый год. Похож на эквестрийский Согревающий Очаг, тоже ёлку ставят, только без какой-то исторической подоплёки.

— Ёлку? Это они зимой, что ли, празднуют?

— Ну да, как раз в середине зимы.

— Странно, обычно календарь как-то к сезонной деятельности привязан, а в середине зимы же ничего не происходит.

— Так, может быть, потому в это время и празднуют. Чтобы не так скучно было.

— Хм… есть некоторая логика… — Твайлайт дёрнула к себе телекинезом лист бумаги и карандаш, что-то черкнула. — Дальше?

— Дальше у них через неделю идёт… э-э-э… по смыслу название означает что-то вроде «Очень Важный День Рождения».

— Стоп. День рождения — он же всегда чей-то. И чей же, если он у них такой важный?

— Одного мудреца и философа, чьё учение в этой стране высоко ценят и весьма уважают.

— О-о-о! — Твайлайт шевельнула бровями. — Если у них там философа ценят больше, чем какого-нибудь политика или завоевателя…

— Ты сама не представляешь, насколько сейчас права. Потому что это учение как раз утверждает, что жить надо не интригами или завоеваниями, а добрыми делами.

— Ну так замечательно же! — На бумажке появилась ещё одна пометка. — Дальше?

— Ещё через неделю празднуется Старый Новый год…

— Э-э-э…

— Сейчас объясню. Там на самом деле всё довольно просто. Примерно век назад у них была календарная реформа, даты с астрономией начинали серьёзно расходиться. В результате всё сдвинулось примерно на две недели. И вот кто-то посмотрел на новый календарь и задумчиво сказал, что, дескать, раньше мы бы праздновали Новый год сегодня. А ему на это и ответили: ну так а кто нам сейчас-то не даёт? И отпраздновали второй раз, и пошла с тех пор традиция. Говорю же, это у них самый любимый праздник.

— М-да. Ну, допустим.

— Далее по порядку идёт День Студента.

— Именно студента? Почему?

— Так у них в этот день сколько-то там лет назад первый университет открылся.

— Хм. Ну, логично хотя бы. Это уже весна или…

— Нет, до весны там ещё несколько недель. Идём дальше. Следующий праздник у них называется в честь кого-то и какую-то историческую основу имеет, но по сути один к одному эквестрийский День Сердец и Копыт.

— Угу. Если один к одному, то давай дальше.

— День жеребца.

— Какого жеребца?

— Вообще. Мужское начало, защитник и опора, вот это всё такое.

— А день кобылы? Женское начало?

— Как же, есть. Аккурат через две недели после мужского, в начале весны. Вообще, у них эти два праздника сначала с каким-то политическим смыслом были, но потом они решили, что ну нафиг, и сделали по-простому.

— Не самое плохое решение. Так, значит, это уже весна?

— Весна. Где-то примерно в это время, год от года даты сдвигаются, они празднуют Новый год…

— Что, опять?! — Твайлайт подскочила.

— …по календарю соседней страны с юго-востока.

— Однако! Они что, с этой соседней страной настолько дружат, что некоторые их праздники и своими считают?

— Э-э-э… Хм. Интересный взгляд. Вообще-то да, это их важнейший союзник и главный торговый партнёр, но всё гораздо проще.

— Почему бы не отпраздновать ещё раз, если есть повод?

— Точно. Вот видишь, ты уже начинаешь неплохо понимать их менталитет.

— Так. Давай, ты мне сейчас просто скажешь, сколько раз они ещё Новый год празднуют? Без календарной привязки. Общую идею я уловила.

— Да вроде больше нет.

— Как-то ты это неуверенно! — проницательно прищурилась Твайлайт.

— Ну, технически там есть ещё один праздник, который ещё по одному календарю смена года, но в той стране он такой привязки не имеет. Просто как весенний праздник общего характера.

— Мда. Три с половиной раза праздновать смену года… это да. Дальше?

— Праздник проводов зимы с блинами.

— Почему именно с блинами?

— Так солнечный символ. Дескать, вот, смотри, солнышко, как мы тебя любим и сколько блинов в твою честь напекли, так ты уж нам постарайся с весной-то.

— Довольно логично и мило. Но вроде бы весна уже успела наступить?

— У них там довольно холодный климат. Весна в свои права долго вступает, так что как раз нормально получается.

— Угу… — Твайлайт написала несколько строчек. — Вот это реально интересно.

— Блинный праздник у них сдвижной. Дата по каким-то хитрым правилам высчитывается и раз на раз не приходится. А через сорок дней от него идёт праздник Возрождения.

— Весеннего, что ли?

— Нет. Тут я, честно говоря, толком не понимаю, но как-то связано с тем учением, о котором шла речь.

— Ладно, не суть важно. В эти сорок дней ещё какие-нибудь праздники есть?

— А как же. День Дурака…

Твайлайт молча вздела бровь.

— Ну, конечно, не в том смысле, что они там дурость почитают за добродетель. В этот день принято устраивать безобидные розыгрыши и оставлять в дураках друзей.

— О-о-о-о!!! Так, это в Школе действительно лучше не рассказывать! Ещё вздумают сами устроить… а при нашей-то куче менталитетов безобидность становится настолько тонким понятием, что его можно вообще не разглядеть…

— Всё правильно понимаешь, — одобрительно кивнул Виндчейзер. — Идём дальше. День Высокого Полёта.

— Это что?

— Это у них когда-то была сложная маготехническая программа, в которой считалось очень престижным превзойти соседние страны. Вот, они превзошли, а программа та как раз с полётами была связана.

— Мда. Ну, в принципе, как-то понять можно. Триумф родной научно-инженерной мысли или типа того.

— Да, примерно так. Дальше идёт день добровольной борьбы с зимними последствиями.

— Это уборка зимы, что ли?

— Близко, но не совсем. Зима как таковая уже кончилась, но после неё остался всякий мусор из-под снега. Листья там опавшие, трава прошлогодняя. Вот, значит, выходят все и с песнями прибираются.

— Ой, совсем несущественные отличия, идея-то та же. В общем, уборка зимы с местными особенностями. Дальше.

— Праздник Весны и Труда.

— Что, ещё один?! Помимо уборки зимы и того весеннего, который по какому-то ещё календарю новогодний?!

— Да. Раньше было с политическим смыслом, потом решили, что ну нафиг, но праздник оставили. И надо же было как-то назвать.

— Итого три весенних праздника. Ну, два с половиной.

— Да. А ты не верила. Ещё через неделю празднуется большая военная победа. Как я про это читал, дело было страшное, они с большим трудом и потерями отбились от сильного захватчика… в общем, есть что праздновать.

— Не поспоришь. Я пока по твоему рассказу насчитала пять нормальных праздников. Новогодний, день рождения этого философа-основоположника, проводы зимы, уборка зимы и вот эта победа. Ну, с некоторым скрипом ещё этот… типа нашего Дня Сердец и Копыт. Может, он не такой уж и дурацкий, раз его ещё где-то празднуют. Значит, праздник большой победы… а год хотя бы до середины дошёл?

— Нет. Середина года — это середина лета, а там до лета ещё три недели осталось. Собственно, дальше идёт День Защиты Жеребят, который как раз первый летний день.

— От школы, что ли, защита? Первый день каникул, — съязвила Твайлайт.

— Ты знаешь, у меня сложилось такое ощущение, что да. Во всяком случае, внятных объяснений я не нашёл. Типа, лето, каникулы, пусть детишки расслабятся от школьных нагрузок и наиграются… Косвенное подтверждение этому есть.

— Какое?

— У них на всё лето приходится всего два праздника. Видимо, с жеребятами на каникулах там и так не скучно.

Твайлайт хрюкнула.

— Да и праздники эти… гм… странные. Я тебе могу описать их суть, как в книжках читал, но объяснений никаких у меня нету, сразу говорю.

— Понятно, давай хоть суть.

— Аккурат на середину лета у них приходится День Творения Безобразий. Днем полагается обливать всех без разбора водой и веселиться, а ночью жечь большие костры и прыгать через них.

— А ну, стоп!!! Не вздумай об этом в Школе даже словом заикнуться! Не смей, слышишь?! Если обливания возьмёт на себя Сильверстрим, разжиганием костров займётся Смолдер, а Йона будет радостно прыгать…

— …то ответственность за всё это свалится на меня, я понял.

— Вот именно, и это ещё мягко сказано!

— Не буду, не буду… Второй летний праздник тоже в этом же духе. Я даже толком не понимаю, как его по-нашему правильно называть, потому что используется какая-то аббревиатура из трёх букв, которую в словарях найти не удалось. Но суть такая, что пегасам положено купаться в фонтанах, а единорогам телекинезом бить стеклянные бутылки из-под сидра об головы земных.

— А земным?! — оторопела Твайлайт.

— А земным полагается при этом хохотать и петь песни, как им не больно. Причём почему-то утверждается, что поётся на радость курицам.

— Не удивлюсь, если именно отсюда происходит детская песенка «мне не больно, курица довольна…»

— Ах ты ж блин!!! Слушай… а ведь похоже на правду! Надо будет этот вопрос поисследовать. Логики, правда, не добавляется…

— Да всё логично по-своему. В стране, где празднуют День Дурака, не может не быть много твёрдых и крепких лбов. Ладно, дальше. Значит, летних праздников больше нету?

— Нет. Следующий праздник — День Знаний, он же День Мира.

— Позволь, угадаю. Он же и первый день учебного года? Родители, отправляя детей в школу, надеются, что теперь станет потише и поспокойнее?

— Точно. Вроде, насчёт «Дня Мира» там есть ещё какой-то исторический смысл, но давно и прочно забылся. Это, значит, первый день осени. А примерно в её середине празднуется точный аналог вашей Ночи Кошмаров. Один в один — тоже наряжаются в костюмы, ходят по соседям и выпрашивают сладости. Только называется по-ихнему каким-то длинным словом.

— Слушай, а вот тут интересно! У нас же этот праздник насадила Селестия, ну ты-то в курсе. И она рассказывала, что когда насаждала, то упоминала: дескать, вроде про такую традицию у какого-то народа читала или слышала… Это не оттуда ли, случайно, взяла?

— Я выяснял. Нет. Тут всё как раз с точностью до наоборот, он до них из Эквестрии через цепочку соседних стран добрался. Совершенно точно, у них Ночь Кошмаров отмечают недавно, примерно каких-то полвека, а у нас… ну, я тебе рассказывал. Кстати, День Сердец и Копыт тоже от нас к ним дошёл, и примерно тогда же.

— Да, действительно, не поспоришь… Ну ладно, середина осени. До нового календарного года, я так понимаю, примерно четверть года осталась.

— Ровно четверть. И праздников уже немного. С разницей в три дня идут День Примирения и годовщина какого-то государственного переворота…

— Э-э-э, минутку! Что, именно в таком порядке? Сначала примирение, потом переворот?

— Ага. Но тут с логикой всё нормально, просто это два совсем разных события. По датам только близко, а так-то между ними лежит примерно триста лет.

— Всё равно, странное какое-то соседство.

— Это да. Я так понял, сначала праздновали только одно событие из политических соображений, потом политика поменялась, поменяли на второе, которое рядом, но сторонники старых традиций обиделись. Тогда решили, что ну нафиг…

— И стали праздновать и то, и другое?

— Ну да.

— Насколько я поняла по твоему рассказу, — задумчиво сказала Твайлайт, — у них там весь менталитет укладывается в два тезиса. «Ну нафиг» и как бы чего попраздновать, если есть хоть малейший повод.

— Не ты одна это заметила. Во всех книжках так и говорится — кто там побывал, все именно это и утверждают.

— Много ещё осталось?

— Нет, практически всё. За неделю до следующего Нового года празднуют Очень Важный День Рождения, и это уже последнее.

— Что, опять?!

— Да. Календарная реформа, помнишь? Он из-за этого тоже на две недели сдвигался, и тоже есть сторонники старой и новой традиции, а праздник-то важный…

— И поэтому празднуют так и этак, чтобы никому обидно не было.

— Ага. Вот, примерно так. А ты ещё говоришь, что в Эквестрии праздников чересчур дофига!

Твайлайт посмотрела на свой исписанный лист бумаги и вздохнула.

— Вынуждена признать, — кротко сказала она, — ты меня переубедил.

— Так что там насчёт рассказать на каком-нибудь уроке?

— Тоже беру свои слова назад. Не вздумай рассказывать. Вот про блины и проводы зимы… а хотя нет, и это не рассказывай! Вообще молчи про эту страну с её праздниками, и пожалуйста, отнесись к этой моей просьбе со всей серьёзностью. Ты же умеешь, когда нужно, я знаю, а тут реально нужно… Дело-то ведь даже не в Школе…

— А в чём?

— Ты просто представь, что хотя бы четверть вот этого всего, что я сейчас тут от тебя услышала, узнает Пинки! Сам должен соображать, чем это кончится, фантазия у тебя богатая…

Меч и всякое такое

— Замечания? — поинтересовался, как положено, Галлус.

— По навигации нет. По технике полёта… тут не мне тебе указывать, но со скоростью на посадке всё же будь аккуратней. Не бери пример с меня. Зачёт. Допущен к самостоятельным полётам по третьей категории. Бумажку от курьерской гильдии я тебе потом сделаю.

Такого окончания парень явно не ожидал.

— Э-э-э… что за третья категория? — осведомился он.

— В пределах Эквестрии, в светлое время суток при хороших погодных условиях. Про хорошие погодные условия есть расшифровка с уточнениями, потом посмотришь, но идею ты понял. И там ещё про грузы, доставка которых входит в третью категорию, но это тебе пока без надобности.

— А в Сиквестрию? Это не в пределах…

Я хмыкнул:

— Ты помолвлен с ихней принцессой. Препятствовать тебе посещать гиппогрифов — это гарантированный дипломатический скандал. До кого на примере Нэйсэя не дошло… ну, добро пожаловать, как говорится.

— Это слишком длинно. И не факт, что поверят.

— Короткая версия: именем Лунного трона.

— Э…

— Но только в данном вопросе, понял? Не подведи меня.

— А отвечать за такие слова…

— Я отвечу. Вернее, мне ответят, если до кого-то не дойдёт. Смотри, дело серьёзное, должен уже понимать.

— Спасибо, я… я не подведу.

— Я с тобой не только об этом поговорить хотел. Но то, что я хотел… оно к поднятому тобой вопросу может кстати оказаться. Достань-ка меч.

— Ну, достал.

— Вас же Гордон учил всяким там кунштюкам… ну, там, чтобы клинок летал, сверкал и свистел?

— Ага.

— Покажи что-нибудь такое?

Галлус показал, и было это весьма впечатляюще. Я одобрительно цокнул языком:

— Молодец. А зачем это нужно, он говорил?

— Я сам спросил. Он сказал, что в настоящем бою такие размахайки, конечно, не нужны, но чувство динамики оружия они развивают отлично и выработке правильного хвата способствуют. Ну, и в психологическом плане полезны.

— О да. Всё абсолютно правильно и по делу. Вот про психологический план я тебе кое-что рассказать и хотел. Взять, допустим, ваш народ. Боевой магией вы не владеете, так что ежели нужно крушить врага, то приходится по-дедовски. Немагическим оружием. Здесь всё понятно. Оно бывает всякое, с ним надо уметь обращаться, вот вы и учитесь. А зачем _единорогу_ умение обращаться с мечом?

— Я спрашивал. Серьёзная боевая магия им доступна далеко не всем, тогда как обращение с мечом… в их понимании… требует только телекинеза. Которым владеют все единороги… ну, если кто-то и это не умеет, то он совсем уж инвалид.

— Правильно. Поэтому всех единорогов-офицеров в обязательном порядке учат обращению с мечом… в их понимании. Как крайнему средству самообороны, если боевая магия истощена и доступным остался только телекинез.

— Ну. Гордон и это объяснял.

— Правильно объяснял. Идём дальше. А ежели тебе, допустим, встретился бандюк-единорог с мечом? Ему-то меч для чего? Это же не офицер под приказом и присягой, бандюк с кем-то серьёзным связываться просто не будет и выкладываться на этом тем более. Он лучше уж подождёт немного, но чтобы дело было верное.

— Очевидно же. Понты. Или он как боевой маг слабак. Или, скорее, всё вместе. Кто из себя хоть что-то представляет, в бандюки-то не пойдёт.

— Да. Я вот к чему клоню: если против тебя единорог с мечом — значит, против тебя заведомо слабый или ослабленный. По какой бы то ни было причине. И в такой ситуации пользуйся этим знанием на полную катушку. Показывай ему своё презрение. Оскорбляй его. Демонстрируй, что ты его ни во что не ставишь. Это ослабит его ещё больше. Вот, кстати, хороший приём: постоянно называй такого противника «смертным». Оно и чистая правда, и заставит задумываться о причинах… а лишняя задумчивость в бою до добра не доводит.

— А если их против меня несколько таких с мечами?

— Так это же ещё лучше. Слабость каждого ослабляет и других.

— Зато толпа может смять массой, против которой никакое мастерство не поможет.

— Может. А ты сделай так, чтобы толпа перестала ощущать себя толпой.

— Это как?

— Например, проведи мечом черту на земле и поясни чисто конкретно: вас, конечно много, а я один, но первого, кто эту черту переступит, я угроблю гарантированно, а второго как минимум искалечу. После чего изобрази мечом чего-нибудь такое этакое, вот как мне показывал, и поинтересуйся: ну, кто будет первым, и кто вторым?

— О, блин…

— Всякие соответствующие подначки тоже есть. Типа, пятеро на меня одного? Ну, вы смельчаки! Всемером у вас, может, ещё и был бы шанс… Как только до каждого дойдёт, что толпа-то своего добьётся, но это будет потом, в итоге, а он — вот лично он! — до того имеет все шансы сдохнуть, так толпа моментально превратится в набор отдельно взятых слабаков. Опять же, называй их с насмешкой «смертными».

— А если кто спросит: мол сам-то ты, то есть я, что ли не?

— Рассмейся ему в рожу и скажи, что ему-то какая разница. Что он всё равно через пару минут сдохнет, а после того ему будет уже совсем-совсем всё равно.

— Вы так это говорите…

— Как будто говорил много раз? Так ведь говорил. Слушай дальше. У противника-единорога есть перед тобой ещё одна слабость. Много ты видел поней, способных не упасть в обморок от мысли, что бывают враги, которых иногда нужно калечить и убивать? Может быть, даже лично?

— Вы.

— Я неправильный пони, о чём говорил тебе при первой же нашей встрече. Ещё?

— Больше нет. Ну, может, Скуталу… хотя нет, не факт.

— Вот поэтому-то, когда мы говорили о единорожьих умениях обращаться с мечом, то оба оговорились «в их понимании». Для грифона само собой разумеется, что если ты обнажил меч для настоящего боя, то конечной целью является рубануть или проткнуть им противника. У абсолютного большинства поней, даже у бандюков, эта простая мысль в голове не укладывается. Они тупо рассчитывают на то, что при виде совершенного владения мечом… в их понимании… противник либо испугается, либо не рискнёт сунуться в сторону мастерски левитируемого клинка.

— Точно! — Галлус подскочил. — Гордон про это же говорил, только другими словами. Что, дескать, единороги не фехтовать учатся, а фехтбуки на внешнюю крутизну отрабатывают!

— Именно! Ну, может, чуток преувеличено, от пары неумех с палками такое обучение вполне позволяет отбиться… Я вот к чему: есть хороший шанс, что показанный кунштюк отпугнёт их самих, и до боя вообще не дойдёт. Вот тебе и… как это ты там выразился… полезность в психологическом плане.

— Понял.

— Идём дальше. То, что я тебе сейчас скажу… Гаук и Гордон бы категорически не одобрили. И были бы кругом правы, полагаться на это как на систематический приём ни в коем случае нельзя. Но знать на крайний случай нужно. На самый крайний.

— Слушаю, — насторожился парень.

— Таким клинком, как у тебя, клинок работы понячьего кузнеца можно перебить, как палку. Если это делать постоянно, то даже твой меч угробить недолго, но если иначе никак… Такая демонстрация, знаешь ли, очень впечатляет.

— П-понял… Только это… Есть одна ситуация, когда единорожья слабость может силой обернуться.

— Какая?

— Если противник дёрнет у меня мой меч из ножен своим телекинезом.

— А, это… В принципе да, такое вполне возможно. Но это всё-таки слабость. Если он без этого ничего с тобой сделать не может — однозначно слабость.

— А разница-то? Если я без меча, а он с моим мечом? Ну, ладно, если у меня какое другое оружие есть, тогда буду им отбиваться. А если нету?

— Значит, лучше сделать так, чтобы описанная тобой ситуация возникнуть не могла в принципе. Это хорошо, что ты её описал…

— И как такое сделать?

— Лови сегодняшний урок дружбы. Если у тебя есть друг, который может зачаровать твой меч от единорожьего телекинеза, то это хорошо, и хорошо весьма.

— У меня нету.

— А у меня есть.

— И что? — Галлус изогнул бровь. — Он для меня это сделает?

— Она. А почему бы, собственно, и нет? Она не единорог и вообще не пони, ей-то от этого не жарко и не холодно.

— Тогда действительно хорошо.

— Ты, главное, помни, чего я тогда у дедули Гаука говорил. Дружбой и мечом можно добиться куда большего, чем дружбой или мечом по отдельности…

Без бумажки ты…

— Я пришёл к тебе… — начал Виндчейзер.

— С приветом? — ехидно перебила Твайлайт. — Рассказать, что солнце встало?

— Вот уж на что лично мне фиолетово! Впрочем, признавая общественную значимость сего радостного события — таки да, встало. Дети, в школу собирайтесь, петушок пропел давно…

— Третий урок вообще-то идёт, — ещё более ехидно сообщила директор Школы Дружбы. — Или навигатор твоего уровня разучился определять время по солнцу? Чему, кстати сказать, настоятельно рекомендовал научиться мне… Или старейший член курьерской гильдии не нашёл у себя в памяти уголка для расписания школьных звонков рядом с расписанием сотен рейсов?

— Вот, ты прямо в корень зришь! — одобрительно кивнул Виндчейзер. — Я пришёл к тебе вообще-то вот с этим.

На стол шлёпнулась бумага.

— Это что? — со вполне обоснованной и потому привычной подозрительностью осведомилась Твайлайт, прищуриваясь.

— Письмо. От тебя как раз в курьерскую гильдию. Подписывай.

— Что-о-о? — Твайлайт ухватила письмо телекинезом и подвесила перед глазами. Пробежала взглядом. — Нич-чего не понимаю!

— Какое именно слово тебе непонятно? Вроде, на машинке отпечатано, Эппл Блум постаралась.

— По отдельности все слова понятны! А вместе нет! Ерунда какая-то. Откуда у кого-то из старшеклассников образовалась курьерская лицензия? И у кого, кстати? И, самое главное, почему я в связи с этим должна что-то у кого-то просить?

— Это всё один вопрос, на самом-то деле… — Виндчейзер демонстративно разлёгся на полу, специально так, чтобы Твайлайт из-за своего стола его не видела.

Та столь же демонстративно встала, обошла стол и села на пол рядом.

— Если излагать по порядку…

— Уж будь любезен!

— Излагаю. Лицензия образовалась у Галлуса. Третья категория, но это уже настоящая лицензия. Оформил ему я. Инструкторский допуск у меня есть, можешь не сомневаться.

— Вот уж в этом — не сомневаюсь! Меня бы скорее удивило, если бы у тебя какого-то допуска по лётной части не было.

— Удивляйся на здоровье. Я не квалифицирован… ну, например, на коммерческие перевозки пассажиров воздушными колесницами.

— Что, серьёзно?! — Твайлайт и впрямь изрядно удивилась. — Даже мне пару раз впрягаться доводилось, ничего особенного…

— Впрячься при необходимости и я могу, и даже больше, чем пару раз, приходилось. А возить пассажиров за деньги мне никто не доверит. Там очень высокие требования к безопасности, свои погодные минимумы, свои ограничения на высоты-крены-скорости, своё эшелонирование на разных рейсах, свои правила предотвращения столкновений… Я обо всём этом имею только самые общие представления, и без кучи сданных зачётов меня никто к пассажирским перевозкам не подпустит. И это правильно, как я считаю.

— Хм. Ладно, суть я уловила. Вернёмся к нашим грифонам. Значит, Галлус? Зачем? Он же вроде офицером хочет стать.

— Я мог бы сказать, что до подачи документов в военное училище ему больше полугода… сильно больше, и он ещё может передумать. А тут хорошая профессия, которая всегда востребована, и такая бумажка лишней точно не будет. И это всё чистая правда, но…

— Но? — Твайлайт вздела бровь.

— Не буду пудрить тебе мозги. После его помолвки с принцессой гиппогрифов…

— Ик!..

— Да что ж вы все сразу булькаете?! Пора бы уже начать называть вещи своими именами… В общем, после помолвки парню может в любой момент приспичить в Сиквестрию. Мало ли по какой причине. Запрещать, сама понимаешь, бесполезно. Ограничивать силой чревато… чревато дипломатическим скандалом. Нэйсэю, вон, прилетело хоть и не сразу, но так, что до сих пор заикой ходит. Так говорят. И ладно, если Галлус отправится поездом-паро́мом, тут как-то можно не беспокоиться. А если крыльями? Один-то раз уже слетал, чего бы не повторить?

— Ох ты ж бли-и-ин… — протянула Твайлайт. — И это ж я сама ему сказала, что при разумном отношении против его отлучек возражать не буду…

— Вот как раз это ты сказала совершенно правильно. Так он хоть тайком удирать не будет, а нормально предупредит. Я с ним на этот счёт тоже поговорил. И со своей стороны меры принял. Подтянул его по навигации, чтобы он такие рейсы мог нормально летать. Возражать будешь?

— Нет, конечно. Лучше уж так, чем…

— Да. То, что в итоге получилось, на гильдейскую третью категорию честно тянет, вот я ему и оформил соответствующую бумажку. В том числе по ранее озвученному соображению.

— В том числе… А ещё?

— А дальше уже от тебя зависит. Тут такое дело… знаешь ты или нет, но курьер в рейсе может приземляться на любую площадку любой компании, где ему по первому требованию дадут возможность отдохнуть, подкрепиться, при необходимости окажут медицинскую и навигационную помощь…

— И ключевые слова здесь «в рейсе»? — мгновенно ухватила суть Твайлайт.

— Да. Ну… так-то у нас буквоедством никто не занимается. Если, допустим, я где-нибудь свалюсь с неба и попрошусь пожрать-поспать, то у меня маршрутный лист никто требовать не станет. Но это я… или кто-нибудь, кто в гильдии величина не случайная и не последняя. Про кого точно известно, что он или она просто так просить не будет. А зелёного новичка ткнут носом и напомнят знать своё место. Авторитет ещё наработать нужно.

— Стоп. Твоя подпись на его лицензии ничего не значит? Ты не из тех… э-э-э… как бы это… с тобой лучше не связываться, и это довольно очевидный факт.

— Это так не работает. Все знают, что он мне не настоящий ученик, а я просто помочь ему взялся. Это само по себе нормально. И то, что свою подпись я просто так не поставлю, тоже все знают. Если он начнёт размахивать моим именем, то его больно ткнут носом: тебе уже помогли, дальше сам давай работай! И меня ткнут носом: ты это что за оболтуса к нам притащил?! Ты притащил, ты и цацкайся, раз он сам ничего не может. А оно мне надо?

— Та-ак, кажется, начинаю понимать. Ты всё-таки хочешь, чтобы у него в случае чего была эта возможность легально поесть, отдохнуть и получить помощь?

— Именно. Это всяко не помешает.

— Минутку. В их со Скуталу путешествии они всё это получили за простое «спасибо».

— Не за «спасибо». У них была взятая почта, это уравнивает взявшего с курьером в рейсе. И то с ними поначалу через губу разговаривали, как с молодняком. Благо, Скуталу все эти вещи туго знает. Кстати, вот она-то моим именем размахивать вполне может. Другое дело, что сама не будет.

— А это почему? — с явным любопытством спросила Твайлайт.

— Ну, так она-то мне настоящая ученица. В неё несколько лет моего труда и усилий вложено, и это тоже все знают. Если кто-то по ерундовому поводу продемонстрирует, что ему на мой труд и усилия наплевать… э-э-э… У него тогда возникнут со мной серьёзные разногласия. А оно кому-нибудь надо?

— Интересные у вас порядки… Так, это ты объяснил, почему она твоим именем размахивать может. А почему сама не станет?

— Так ведь именно потому, что она мне настоящая ученица. Для неё прикрываться наставником… как бишь нынешняя молодёжь говорит? Западло́, вот.

— М-да. Логично. Ладно, вернёмся к Галлусу. Я эту бумагу, конечно, подпишу, если ты считаешь, что так будет лучше. Вот… — Твайлайт подписала и сколдовала в нижнюю часть листа школьную печать. — Держи… И чем же это поможет? Ну, попросила я прикомандировать его к Школе в моё распоряжение. А дальше?

— Дальше я отнесу это куда надо. Вместе с бумажкой от Галлуса, что он согласен. Просьбу, конечно, удовлетворят — принцесса попросила, не жук-пук чихнул. И получит он статус прикомандированного в распоряжение принцессы. Вместе с отметкой в лицензии. А с ней любой вылет превращается в рейс: нахожусь в распоряжении, следую по поручению, все дела. Ни один буквоед не вякнет, и попробуй тут откажи в помощи! Прилетит так, что Нэйсэю позавидуют.

— Тоже логично. Ну, вот насколько же с тобой приятно разговаривать, когда ты всё нормально объясняешь и не играешься словами!

— Польщён… — Виндчейзер встал и отвесил лёгкий поклон. — Ну, значит, отнесу я эти бумаги, сегодня я весь день свободен…

— Мне там в этой связи ничего больше не придётся?..

— Отметку ему на лицензии с печатью сделать, больше вроде ничего… стоп! Чуть не забыл. — Виндчейзер остановился в дверях и обернулся: — Минимальная ставка оплаты прикомандированного курьера по третьей категории составляет сто двадцать бит в неделю. Поскольку парень находится на полном школьном обеспечении, то больше платить ему смысла нет. Но это, конечно, на твоё усмотрение.

— Какая ещё опла… — оторопела Твайлайт.

Но дверь её кабинета уже успела закрыться снаружи, и оттуда раздалось хлопанье крыльев. Там в коридоре напротив директорского кабинета было окно…

Автограф

— Что на этот раз?

— Для разнообразия, ничего особенного, — уведомила Селестия. — Просто небольшой разговор по душам. Если вспомнить твоё рассуждение о прикладной честности, то ты тогда указывал вот на эти шкафы в моём кабинете. Дескать, кто́ может поручиться, что в них не было, нет или не будет никаких скелетов…

— Помню.

— Ты ухитрился ткнуть в одно моё больное место. Нет, совершенно не так, как можно подумать, и я даже не сомневаюсь, что это получилось абсолютно непреднамеренно… просто я почти полгода собиралась в них прибраться, и всё откладывала, и тут ещё ты с этими словами…

— Вот даже и в мыслях не было, даже близко!

— Говорю же, я всё понимаю. Наоборот, спасибо тебе, что лишний раз меня подтолкнул.

— То есть, — усмехнулся Виндчейзер, — ты в этих своих шкафах всё-таки прибралась?

— Да, — кивнула принцесса. — Скелетов не нашла, но в процессе приборки наткнулась на одну вещь… гм… скажем так, что обладание ей не доставляет мне ни малейшего удовольствия, тем более что свою задачу она давно выполнила. Зато тебе, как мне кажется, было бы приятно обладать ей. Вот, решила подарить.

Виндчейзер приподнял бровь. На стол между ними лёг небольшой тёмно-синий конверт из очень плотной бумаги.

— На конверт наложены чары сохранения содержимого, — пояснила Селестия. — В силу известных тебе соображений… я на всякий случай не стала накладывать их сама, а попросила одного из придворных магов.

— И что же они призваны сохранять?

— Взгляни сам.

Клапан конверта отогнулся, из него телекинезом был извлечён пожелтевший от времени листок и лёг рядом на стол.

— Прочти.

Виндчейзер медленно прошёлся по бумажке взглядом — там были написаны четыре длинные строчки. Два двустишия-бейта.

— Это же…

— Автограф Гааргла Дерзкого. Ему двести сорок три года, подлинность гарантирую лично, как получательница оного, которой стихи и были посвящены. Мне подумалось, что для тебя это должно быть немалой ценностью. Дарю тебе его.

— Правильно подумалось… — пробормотал Виндчейзер. — Я не смогу отказаться от такого подарка. Но неожиданно…

— У меня в этой связи будет к тебе просьба. Совершенно сиюминутная, и если ты откажешься, то это ни на что не повлияет. Вполне возможно, ты вообще не сможешь выполнить её… прямо сейчас.

— Какая просьба?

— Скажи, написанные здесь стихи тебе знакомы?

— Да, я видел их раньше.

— Ты переводил их на эквестрийский?

— Да. Я перевёл всё, что знаю.

— Вот моя просьба: прочти мне свой перевод.

Брови Виндчейзера вновь приподнялись:

— Зачем? Ты же говоришь по-грифоньи ничуть не хуже меня. Разве тебе что-то непонятно в этих строках?

Селестия грустно улыбнулась и покачала головой:

— Может быть, тебе трудно будет понять, но… Знать язык и чувствовать его — это две большие разницы. Для тебя грифоний язык живой, наверняка ты даже можешь думать на нём. А для меня это с самого начала был язык документов, не более, и как бы хорошо я ни понимала его конструкции… в общем, не более. Ну, а передать поэзию языка на другом языке… тут и говорить нечего. Для этого нужен особый талант. У тебя он есть, а я… Я забросила поэтические упражнения… лучше сказать, потуги, ещё до того, как разменяла свой первый век. Увы.

— Поскольку содержание этих стихов тебе прекрасно известно, — задумчиво проговорил Виндчейзер, — делать какие-то предупреждения, очевидно, излишне?

— Конечно.

Он вздохнул и прочитал по-эквестрийски:

Однажды встретиться предстоит отточенному мечу С владычицей той, чью гордость и спесь давно уязвить хочу. В дни, когда голодно́ вороньё и яростна жажда клинка, Тому ли царить, кто лишь мяса кусок, что ждёт топора мясника? (1)

— Да… — Селестия медленно кивнула. — Ты действительно мастер. — Она вернула листок в конверт и подвинула по столу: — Возьми. Кому ещё это отдать, как не тебе.

— Зачем тебе понадобился этот перевод сейчас?

Принцесса задумчиво посмотрела в потолок, потом снова опустила взгляд на собеседника:

— Если ты читал труды сталлионградских деятелей, то должен быть знако́м с метафорой скальпеля.

— Политик, исправляющий недостатки общества, подобен хирургу, проводящему операцию без наркоза. Как хирург при этом не должен бояться причинить боль, так и политик не должен испытывать недостатка в решительности. Но как хирург должен беспокоиться о самочувствии пациента, не причиняя ему боли сверх минимально возможной, так и политик не должен пренебрегать чаяниями общества. Грань, разделяющая эти противоречия, подобна лезвию скальпеля.

— Да. По-моему, хорошо сказано.

— Согласен.

— А знаешь, что самое гнусное? Это когда ты чувствуешь себя хирургом, у которого вместо скальпеля… я не знаю… железная колонна. Потому что с другой стороны тебя ничто не ограничивает. Тебе буквально смотрят в рот, кивают как заведённые и рявкают «рады стараться!». Нет, если скажешь совсем откровенную глупость, то её саботируют — подумают, что чего-то не так поняли или недослышали. А про всё остальное… нет никакой уверенности, чем это кончится. Ни-ка-кой! А если там чего-то недодумано? А если там какая-то неочевидная глупость?! Да вон, чего далеко ходить за примером — твоё выступление на прошедших Играх. Это же у тебя хватило ума и дерзости выложить мне все сомнения в лицо, и мы объяснились, и дальше игры́ в лёгкую нервотрёпку дело не зашло. А если бы не хватило? Если бы с твоей хитростью и злопамятностью… извини, но я уж как есть… если бы ты затаил какие-то обиды… неважно, истинные или мнимые?! Даже думать не хочу, чем это могло бы кончиться!

— Достаточно! — остановил Виндчейзер. — Гааргл?..

— Да. Твой кумир Гааргл Дерзкий в своё время был единственным, кто не стеснялся тыкать мне в ро́жу своё мнение обо мне. Обычно у него это получалось вот примерно так… — Селестия кивнула на конверт, — но знаешь, лучше уж хоть так, чем вообще никак! И он прожил долгую жизнь, хотя у меня была масса возможностей сие недоразумение исправить, и… не буду скрывать, желания такие меня тоже посещали, и не раз…

— А после него?

— Болото. Я пыталась воспитать учеников, которые не стеснялись бы со мной спорить… оба раза всё пошло́ не так. Ладно ещё первая, она при возникших разногласиях просто избавила меня от своего присутствия… а вот что делать со второй в свете проблемы чейнджлингов, я пока вообще не представляю.

— Ты сказала «оба раза». А Твайлайт?

— Твайлайт… Она стала моей ученицей нестандартным способом, ты же в курсе. Но да — с ней получилось лучше, чем с другими. Однако даже она может спорить со мной не дальше какого-то предела… этот предел у неё постепенно отодвигается, но очень постепенно. История с понивилльским наноэкспериментом тебе тоже хорошо известна.

— Понимаю. Я ценю твою откровенность, но… кажется, это было немножко чересчур откровенно.

— Хотелось выговориться, — буркнула Селестия. — Перед кем-то, способным к действительно критическому мышлению. Подумала, что уж ты-то после такого подарка мне не откажешь. Впрочем, сначала я решила подарить, и только потом уже подумала. Честное слово.

— Верю.

— Догадываешься, к чему были эти откровения?

— Кажется, да.

— Теперь это место заняли вы. Ты, Старлайт Глиммер, твоя ученица Скуталу и её подруги. Даже Трикси. И Твайлайт в несколько меньшей степени.

— Комплимент?

— Не совсем. Вы часто перегибаете палку. Но, как я и говорила, лучше уж так, чем вообще никак.

— Не было мыслей исправить сие недоразумение?

— Честно? Пару раз приходило в голову.

— Всего лишь пару раз? — удивился Виндчейзер.

— Да, в са́мом начале. Потом я оценила.

— В случае чего, исправить сие можно всего лишь тремя словами в мой адрес. «Вон из Эквестрии», и я выполню. И даже гадить в ответ не буду.

— Не притворяйся дураком после всего, что я тут наговорила.

— Время покажет, кто́ тут был самым большим дураком. Собственно, ты одна из тех, кто это увидит.

— Не прибедняйся, ты наверняка тоже.

— Возможно. Мы отвлеклись от твоего подарка, договаривай.

— Мой подарок… — Селестия задумчиво посмотрела на конверт. — Собственно, осталось озвучить два момента. Во-первых, возле тебя тоже должен быть кто-то, способный при необходимости ткнуть тебя носом в твои ляпы и сказать всё как есть. Помни об этом. Не перебивай, я знаю, что ты хочешь ответить. Те, кого я сама перечислила пару минут назад? Да, но почти все они будут с тобой не всегда. И ты в твои двести пятнадцать лет знаешь, как это бывает. Извини, что напоминаю, но я тоже знаю.

— Нет нужды извиняться, это с нами навсегда. Что второе?

— Второе совсем простое. Я ни о чём не прошу, но в свете того, о чём тут наговорила… хм… Нет нужды перегибать палку, правда нет. Я попыталась объяснить, почему… не знаю уж, насколько мне удалось до тебя это довести…

— В общем и целом довела.

— И что скажешь?

— Боюсь, я тебя сейчас очень сильно разочарую.

— То есть?! — Селестия ощутимо напряглась.

— У тебя на лбу, извини за прямоту, сейчас крупными буквами написано опасение, что я вздумаю оставить за собой последнее слово и поставить в этом разговоре точку. Каким-нибудь… хм… особо хитровывернутым способом. Мне было у кого научиться: дядя Найтфлайер, дядя Найтшэйд… Ну, ты в курсе.

— И?..

— А я не буду. — Виндчейзер придвинул к себе конверт. — Спасибо тебе за твой подарок.

ПРИМЕЧАНИЯ

(1) Фрагмент стихотворения арабского поэта X века Абу-т-Тайиба аль-Мутанабби в переводе Сергея Северцева.

Переоформление

Канцелярия была единственным подразделением Курьерской гильдии, которое с давних пор возглавлял не-пегас, не-грифон… и вообще не-крылатый.

Единорог, если быть точным. И как «возглавлял» — канцелярия вообще-то из одного только своего начальника и состояла, больше там просто не требовалось.

Гильдия никогда и никем не была замечена в расовых предрассудках. Во всех отношениях. Хорошо летающий грифон без проблем мог устроиться курьером. А обладающий каллиграфическим почерком и владеющий нехитрыми копировальными чарами единорог — начальником канцелярии.

Конкурс на должность, правда, был большой, так оно и понятно: единорогов с красивым почерком вагон и маленькая тележка, а нужен всего-то один. А платили ему хорошо-о-о-о!

Прошедшие конкурс канцеляристы это прекрасно понимали на собственной шкуре и предпочитали быть милыми дружелюбными ребятами — склочные и шибко принципиальные на тёплом местечке не задерживались, их оттуда быстро выживали. Посему все бумажные вопросы к обоюдному удовольствию решались быстро, спокойно и деловито, без волокиты и в рабочем порядке.

Иногда, конечно, бывали и довольно нестандартные ситуации. Вот как, например, эта. Нынешний канцелярист досиживал на своём месте первую пятилетку (и небезосновательно рассчитывал продолжать сидеть на нём дальше), успел повидать много всякого, но то, что положили перед ним на стол…

— Это чего вообще? — подозрительно осведомился он.

— Моя лицензия, — вздохнул курьер по имени Виндчейзер. Вроде, серьёзный парень, уже давно в гильдии, куда дольше канцеляриста, и шутником сроду не был…

— Слышь, а ты ничего не перепутал? С такой бумажкой не курьером работать, а в сортир ходить. Вон, по мягкости в самый раз подойдёт.

— В сортир у нас пока что и без лицензии можно, — последовал ещё один вздох. — Тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, конечно… — Оба одинаковыми движениями постучали по столешнице. — А вот курьерскую лицензию новую надо бы оформить.

— Оформить не вопрос. Вопрос, как у тебя эта дошла до жизни такой?

— Постирали, — лаконично ответствовал Виндчейзер. — В гостинице.

— Чего-о-о-о?! Как постирали?

— Обыкновенно. С кучей постельного белья.

— Это, стесняюсь спросить, чем же ты с ней таким в постели занимался? Что стирать потом понадобилось? То есть, конечно, я в курсе, что вроде бы появилась какая-то странная традиция… но ты-то! Не ожидал…

— Это не традиция, — Виндчейзер скривился и плюнул в корзину для бумаг. — Это шутки юмора кое у кого такие дурацкие!

Канцелярист поёрзал, всем своим видом показывая заинтересованность и желание послушать историю с «шутками юмора». И без проблем услышал её:

— Давеча сдал тут у нас один на первую категорию… имён не называю, конечно, но ты наверняка уже и сам сообразил, кто именно…

Канцелярист покивал. Ещё бы не сообразить, он-то лучше всех был в курсе таких гильдейский новостей. Через него же всё это и проходило.

— …получил он у тебя соответствующую бумагу, пошёл хвастаться. Похвастался, а ему кто-то возьми и скажи: вот молодец, всё-таки сдал, и всего-то с седьмой попытки! Можешь теперь, наконец, на эту свою лицензию поклопать! И там кто-то из стажёров был, так он сразу уши навострил: а что, мол, это такая традиция? И ему сразу все хором: мол, да, старая традиция, тебе вот тоже скоро придётся… И как пошли лапшу на уши вешать! Потом я мимо проходил — услышал, хвосты накрутил и люлей раздал… да только слухи просто так не заткнёшь. Вот и до тебя дошло…

— М-да. Остряки, понимаешь, самоучки, тьфу на них… Лучше уж с твоей постирушкой дело иметь, чем… вот то, что ты рассказал… Так как тебе её постирали-то?

— Тоже мне, большое дело. Даз ист раздолбайство, прости мне мой пранцузский. Нет, я, конечно, с хозяином гостиницы по этому поводу разговор имел…

— А он?

— А он с жалобным таким видом слушал-слушал, вздыхал, копытом по полу возил… И потом такой: мол, я всё понимаю, бумага важная, но, может, можно как-нибудь, чтобы без претензий? Понимаешь, говорит, гостиница у нас семейная, на три семьи предприятие, и девчонки-горничные все свои же, мелкие совсем ещё, полгода как школу закончили… Ну, не лежит, мол, у меня душа расследовать, выяснять и наказывать! Первый раз, блин, такое! Нет, так-то, конечно, мы поговорим и всё объясним, это не сомневайся, но сами и по-хорошему. Если, конечно, можно как-нибудь без претензий, а? Ну, можно?

— А ты? — с интересом спросил канцелярист.

— А что я? Вижу, мужик нормальный, правильный. Не врёт. А бумажка дело житейское. Махнул копытом. Ладно, говорю, разойдёмся без претензий, не надо ничего расследовать и никого наказывать. Бумажку ту я сам за каким-то фигом в стирку сунул, так девчонкам и скажи. Воспитывать их тоже не нужно, сами уже, небось, всё осознали. Я в ваших краях теперь не скоро буду, нехай меня за дурака держат, мне всё равно…

— Ну-у-у, эт’ ты зря! — канцелярист покачал головой и оттопырил нижнюю губу. — В смысле, про отсутствие претензий, конечно, правильно, молодец. А про дурака зря, зря! Глядишь, и отблагодарили бы… девчонки-то…

— А и так пытались. Я не воспользовался, нечестно оно как-то было бы.

— Да ну. Что ж нечестного: ты по-хорошему, и к тебе тоже… Ладно, это дело твоё, давай новую бумагу тебе делать…

— Давай, а то в рейс через два часа.

Канцелярист подвинул к себе бланк и ухватил телекинезом перо. Вывел имя, аккуратно перерисовал в белый квадратик кьютимарку (для «представителей народов, у которых кьютимарка не является характерной особенностью», полагалось клеить в этот квадратик фото). Вписал в нужную графу «вне/кат» и поинтересовался:

— Ты свою «вне категорий» когда получил?

— Щас скажу. Аккурат через луну после того, как в тот раз от седельцев из Мэйрракеша вернулся… — Виндчейзер прищурился и возвёл очи горе́, вспоминая. — То есть, получается… э-э-э…

— А-а, не парься! Напишем дату от балды шесть лет назад… я ж точно помню, что она у тебя есть, и ты её до меня ещё получил… Кому там детали интересны…

— Ты только смотри, чтобы это ровно шесть лет назад не было, а то подозрительно выглядеть будет…

— Учи учёного… — канцелярист, недолго думая, вписал день своего вступления в наследство горячо нелюбимой тёщи. — Год рождения у тебя какой?

— Девяносто восьмой.

— Девятьсот девяносто восьмой… — буркнул он для порядка, вписывая.

— Нет, блин, восемьсот девяносто восьмой.

— У самого́-то шутки дурацкие, а на других ещё бочку катил… Надо же понимать, всё-таки документ, официально удостоверяющий личность…

Шлёп! Канцелярист приложил печать, аккуратно прихватив ей примерно треть перерисованной кьютимарки, и старательно задышал на неё, высушивая.

Вывел внизу текущую дату, сделал на обороте отметку: «На момент выдачи является действующим сотрудником к/к „Кантерлогистика“», шлёпнул печать и туда, тоже высушил. Всё как полагается.

— Держи, — подвинул он бумагу по столу. — И это… если ещё раз про какие-то дурацкие якобы традиции услышишь… пресечёшь ведь? Ещё не хватало мне тут обклопанные бумажки переделывать… а с молодёжи ведь станется…

— Не вопрос, — меланхолически кивнул Виндчейзер. — Даже и без этой просьбы пресёк бы. Ладно, спасибо тебе. Пойду в рейс готовиться, там тоже свои бумажки…

Весомый аргумент

— У мудрецов в Седельской Аравии, — задумчиво сказал Виндчейзер, — главным аргументом в споре всегда была ссылка на авторитет. Дескать, мудрейший Какбишьеготам сказал так-то! Выкуси, и хрен оспоришь.

— Тю-ю-ю!.. — присвистнула Скуталу. — Тоже мне аргумент! Это ж ты можешь придумать имя от балды позаковыристей, и такой: вот, наимудрейший Башлияхт ибн Бурмалды-ага сказал! Подавитесь! И кто рискнёт оспорить? Попробуй вякни кто-нить, что ты его сам придумал — наверняка же среди тех, кто при споре присутствует, найдётся хоть один недоброжелатель, и радостно вылезет: как же, как же, был такой Башлияхт, реально был, я его труды читал, и это ты сам дурак, что о нём не знаешь!

— Не ты первая додумалась, — кивнул Виндчейзер. — Но у них там этих наимудрейших было… вагон и маленькая тележка, всех не упомнит никто, а ихние труды прочитать и трёх жизней не хватит. Подозрение на брехню ещё не есть уверенность, тут главное ловкость языка. При некотором умении можно подтвердить и опровергнуть что угодно… вот, помню, двадцать лет назад был там у них интересный случай…

Меткоискатели заёрзали, предвкушая байку.

— Был, значит, среди придворных мудрецов какой-то высокоучёный диспут. Тему уже не упомню, да и не суть важно. Сколько дискордов можно упаковать в пшеничное зёрнышко, типа такого. И вот, один такой: как говорил наимудрейший и умудрённый премудростью Абубаклан аль-Поххаб ибн Ябывдул…

Троица младших заржала.

— Нет, ну это-то имечко я сейчас действительно с потолка взял, в отличие от другого… В общем, как только он договорил — выскакивает ещё один, и такой на него: врёшь ты всё! Не было никогда никаких Абубакланов и Поххабов, и папы их Ябывдула не было, сам ты их придумал, и то, что тут от их имени несёшь — такой бред ещё сам Гвыр Маар’дыр Говнослов, будь он проклят вовеки, превозносил, за что и был проклят!

— А чё, такой был?! — заинтересовалась Эппл Блум.

— Ты слушай! Все присутствующие, конечно, варежки раззявили: ну интересно же! Первый на это, не будь дурак: сам ты врёшь, и это никаких гвырмордырных говнословов не было! А второй: ах, не было?! Мешок денег не пожалею, лучшего курьера найму, но к завтрашнему вечеру свиток с поганым трактатом Гвыр Маар’дыра Говнослова доставят сюда из эквестрийской библиотеки, где я его когда-то читал! А ты что хочешь делай, и тоже труды своего Абубаклана представь! Вот кто представить не сможет, тот и врёт! На том и порешили.

— И это он, что ли, тебя нанял? — проницательно догадалась Свити Белль.

— Ну да. Я там был и все эти дела видел-слышал, почему и рассказываю. Написал он письмо к какому-то эквестрийскому библиотекарю, написал письмо в какой-то эквестрийский банк насчёт оплаты. Взял я те письма, полетел. Пришлось выложиться и поторопиться.

— Но успел? Доставил?

— Ага. Ввалился прямо на продолжение диспута через окно, благо оно открыто было. Выложил свиток на стол, а наниматель мой такой торжествующе: вот! Вот он, трактат Гвыр Маар’дыра Говнослова, в котором он, тьфу на него, точку зрения моего презренного оппонента, тьфу на него трижды, излагает! Все на свиток как накинулись, чуть не порвали — точно, всё так и есть. А оппонент ничего предъявить не смог. На том диспут и кончился.

— То ись, говнословный гвырмордыр таки реально был?

— Этого я не говорил.

— В смысле? А свиток с трактатом?!

— Свиток… Хм. Мои услуги, конечно, немало стоят, но отнести два письма и принести свиток… это на мешок денег всё-таки не тянет. А тот мешок по большей части ушёл тому библиотекарю. За то, что он целую ночь карябал преотвратным почерком тот свиток на заданную тему, и потом ещё какими-то чарами его состаривал…

Моральный выбор

— Сэр?.. К вам… э-э-э… можно мне вами воспользоваться как преподавателем?

Я молча вздел брови. Сколько живу, а ко мне с такой вот формулировкой ни разу ещё не обращались. Хотя, с другой стороны, я в преподавателях-то хожу без году неделя. Интересная формулировка, да…

— Ну, давай попробуем. Что случилось?

— Нам директор Твайлайт задала задание. Описала… как это… гепатическую ситуацию…

— Гипотетическую всё-таки, — вздохнул я.

— А, ну да, вот это самое. Описала, значит, а потом велела свой моральный выбор сделать и тоже его описать. На бумаге. И сдать, а потом, видимо, обсуждение будет.

— Понятно. И ты, что ли, решил мою точку зрения за свою выдать?

— Нет! — гордо сказал Галлус, даже чуть надуваясь. — Я своё уже написал, и это в любом случае сдам. Я просто подумал… там проблема хитрая, лучше на всякий случай кого старшего спросить и потом обдумать. А то мало ли что.

— А, вот так. Ну, в таком случае, полностью одобряю и охотно выскажусь. Что за ситуация?

— Вот, значит, есть железная дорога… — начал парень. — Рельсы. По ним под уклон катится грузовой вагон. Тяжёлый очень. Своих тормозов у него нету, а магией его остановить по какой-то причине нельзя… ну, это один фиг, у меня-то магии всяко нету. В общем, никак его не остановить. На пути вагона к рельсам привязаны пять разумных существ… э… можно говорить «пони», это просто короче, но несущественно, смысл и так понятен…

— Понятен. Вагон нельзя остановить, но можно перевести стрелку и отправить его на другой путь. Там правда, тоже кто-то к рельсам привязан, но только один. И надо решить, чего в этой ситуации делать. Так?

— Ой. Вы это знаете?!

— Да. Лихо это вас директор Твайлайт озадачила! Это же древняя проблема, её кто-то из седельских философов сформулировал лет триста назад или около того…

— И вы знаете её решение?!

— У неё нет решения, в том-то и дело. Её придумали как раз для того, чтобы всяких учеников грузить… ну, вот с этим-то я тебе помогу и подскажу, чего на этот счёт говорить, если сам не догадаешься… Хочешь, значит, знать мой вариант ответа? Давай тогда для начала свой.

— У меня есть клюв, — сообщил Галлус и щёлкнул оным. — Острый. Оружие. Я бы перевёл стрелку на другой путь, но чуть не до конца. Чтобы вагон её своим ходом до конца довёл, это его хоть немного, но притормозит. Перевёл бы и метнулся вперёд, туда, где этот один привязан. И попытался бы клювом его верёвки раздолбать, пока вагон на стрелке тормозит. Шанс есть.

— О-о-о!.. — я задумчиво кивнул.

— Что, плохо, да?

— Вовсе нет. Даже очень хорошо. Ты в своём решении уже вышел за пределы тупого выбора «перевести или оставить» и придумал дополнительный фактор, это же замечательно.

— Почему?

— Видишь ли, эта задача изначально придумана так, чтобы любой выбор выставлял выбирающего не в лучшем свете. Не стал переводить стрелку — угробил пятерых, а ведь смертей могло быть меньше. Перевёл стрелку — ну, значит, измеряешь ценность жизни в количестве штук, тоже дело не шибко хорошее. В твоём варианте ни одно из этих обвинений предъявить нельзя, ты ведь переводишь стрелку не потому, что одна смерть лучше пяти, а потому, что так у тебя есть ненулевой шанс вообще смертей избежать.

— Всё равно ведь можно не успеть.

— А не успеть — это всегда можно. И что ж теперь, ничего не делать? Мне за свою жизнь случалось не успевать десятки раз…

— Прямо десятки? — усомнился парень.

— Тридцать один раз, если хочешь точный ответ.

— И сколько раз из тех тридцати одного, — тут же поинтересовался Галлус, — были чистым следствием вашей ошибки?

— Четыре.

— Четыре ошибки за примерно двести лет? Всем бы так ошибаться! — хмыкнул он.

Я улыбнулся:

— Решил меня утешить? А про остальные двадцать семь раз что скажешь?

— Если всё было сделано правильно… — он пожал плечами. — Я тогда не могу представить себе кого-то, кто на вашем месте справился бы лучше вас. Значит, что-то сделать было вообще нереально.

— Это ты мою маму и одного моего дядю не знал.

— Двое. А они там в тех обстоятельствах рядом были?

— Нет.

— Значит, и не было никого, кто справился бы лучше. Нечего обсуждать.

— А ты неплохо научился спорить и возражать. Молодец. Но мы отвлеклись. Как я сказал, ты придумал хороший вариант решения проблемы, но штука в том, что на него немедленно будет выдвинута куча всяких ехидных уточнений, чтобы выставить его плохим и запутать тебя. Говорю же, проблема старая и методика давно отработана.

— Это как, например?

— Это, например… ну, вот, допустим, поступил ты так, как мне описал, и не успел. Одна смерть. Погиб мелкий жеребёнок, которому бы жить да жить, а на основном пути были пять древних стариков, которым жить от силы полгода оставалось. И которые хором орали: плюйте на нас, спасайте малого!

— Да блин!!! А сразу…

— Во-от! Если тебя так начнут валить, то можешь отвечать очень просто. Дескать, если там с самого начала были какие-то дополнительные обстоятельства, то их с самого начала и надо было озвучивать! Если кто не озвучил, то последствия на его совести, задним-то умом все крепки. А если какие-то обстоятельства открываются по ходу дела, и тебе непонятно, как лучше на них среагировать, то лучше уж продолжать действовать, как изначально решил — так хоть какой-то шанс будет.

— М-м-м… — протянул Галлус. — Да, это хорошо сказано, я запомню.

— Главное, прямо ничего не говори. Тупо гни своё: так, как мне задачу поставили, я её решил, а про остальное какого же хрена сразу не говорили? Или давайте все условия сразу, и чтобы потом ничего сверху не выдвигать, или идите в пень с такими правилами игры!

— Вы обещали своё решение…

— Обещал. Мне эту проблему как раз один из седельских мудрецов подкинул… я, конечно, был тогда сильно старше и опытнее, чем ты сейчас, но и он не лыком шит… В общем, я сказал так: надо выждать и перевести стрелку в тот момент, когда передняя колёсная пара её проскочит, а задняя ещё нет. Вагон раскорячит на путях, и он сойдёт с рельсов, не доехав до заложников.

— У-у-у-у-у!!! — прокомментировал парень с явной завистью.

— Ничего не «уууууууу». Ты не сравнивай, мне тогда уже около пятидесяти лет было, и опыта хватало. Хороший ответ, да? Но мне и на него претензию выкатили.

— Какую?!

— А что, если этим сошедшим с рельсов вагоном прилетит по кому-то ещё, кто там присутствует?

— Да бл… — взвился Галлус.

— Ну, ну? — заинтересовался я.

— Блин!!! Там что, кто-то ещё был? И ни хрена́ не делал, а что-то делать и отвечать за это почему-то должен тот, кому задачу подсунули?!

— В самую точку. Я примерно это же и сказал, только чуть другими словами. Дескать, если там есть кто-то ещё, и эти «кто-то» там только и делают, что «присутствуют», а в помощь заложникам никто жопой не пошевельнул, то их судьба в такой ситуации будет беспокоить меня в самую последнюю очередь!

— А он?

— А мудрец такой: а если то дети малые, неразумные, с которых спросу никакого?

— А вы?

— Послал его, как было сказано выше. Дескать, если там было что-то, о чём ты мне почему-то умалчивал вот уже целых два раза, то все последствия на твоей совести, и иди в жопу. А если нет, то возьми свои слова обратно и сам предложи чего лучше. Небось, капать другим на мозги трудами старых философов, это большого ума-то не надо, лучше попробуй свои мозги применить. При этом нашем диспуте изволил присутствовать его светлое величество эмир Ас’Сисяй Седьмой, так он на мой ответ поаплодировал и заметил, что вот достойные слова достойного мужа, не то что болтовня прихлебателя-словоблуда.

— А мудрец?

— Надулся и сказал, что всегда могут открыться внезапные обстоятельства, которые внезапно обратят вспять все благие намерения, посему такие важные проблемы важно обсуждать заранее, бла-бла-бла…

— А вы?

— А я улыбнулся вот так и сказал ещё. Что если когда-нибудь столкнусь с подобной затеей, то вне зависимости от внезапных обстоятельств и достигнутых результатов потом обязательно найду её затейников, не пожалею на это сил и времени. И убью их так, что в последние часы их жизни — это будут очень, очень долгие часы! — смерть под колёсами поезда будет казаться им удовольствием и наслаждением. Эмир меня остановил и сказал, что в случае чего такого ждёт меня в гости вместе с затейниками, а он уж примет нас в полном соответствии с заветами предков, и своих наилучших палачей в моё полное распоряжение предоставит с любым потребным инвентарём. Что и сам посмотрит с удовольствием, и народу посмотреть полезно будет. Чисто во избежание.

— Достойный государь, — с полным одобрением кивнул Галлус.

— О да. При жизни заслужить прозвание «Крутой» — это у них о многом говорит. Я, конечно, поблагодарил, как полагается. Заверил, что приглашение это принимаю с радостью и со своей стороны обещаю приложить все усилия к тому, чтобы эмирское гостеприимство вошло в историю…

— Чтоб на века запомнили, как такие затеи затевать, — перевёл на нормальный язык Галлус.

— Ну да. И уточнил ещё, что в случае чего такого первой кандидатурой на серьёзный разговор у меня будет тот, от кого я первого такие идеи и услышал. И опять улыбнулся вот так.

— Логично. И что?

— Эмир задумчиво почесал затылок и сказал, что есть вещи, которые не то что не должны доходить до вслух прозвучавших слов, но им даже на уровне идей лучше бы в ничьих головах никогда не рождаться. И что он в последнее время уделял непозволительно мало внимания профилактике, но это нетрудно исправить…

Галлус хрюкнул.

— …и ты знаешь что? Я ни до, ни после этого никогда не видел, чтобы кто-то побледнел так сильно и быстро. Вообще не думал, что такое возможно, честно говоря…

Власть, мастерство и мудрость

Примерно три с половиной века назад это было, в Седельской Аравии. Захотелось, значит, одному тамошнему шейху новую корону на свою голову, да не абы какую, а платиновую.

Придворные, конечно, удивились. Мол, как же так, ваше величество, короны правителей всегда и везде из золота делались, а платина — это же нарушение традиций! Шейх смеётся: мол, всё когда-нибудь в первый раз случается! Дескать, платиновая корона с моей мастью на мне лучше смотреться будет, а так-то платина ничем не хуже — тоже ведь благороднейший металл, и по цене даже повыше золота будет.

Ну и ладно, дело не шибко принципиальное. Выбрали мастера-ювелира, утвердили эскиз изделия, выдали ему из казны платину в потребном количестве. В оговорённый срок сделал он по эскизу корону, за каковую работу с ним согласно договору и расплатились. Всё как полагается.

Всё, да не всё. Спустя небольшое время взяли шейха сомнения: а честно ли ювелир отработал? Не присвоил ли часть материала? Иными словами — а из чистой ли платины та корона сделана?

Обратился к своему придворному мудрецу, у них эта должность так и называется. Вроде нашего советника. Тот попросил день на раздумья, а потом докладывает. Так и так, есть способ на твой, государь, вопрос ответить. Нужен для этого, во-первых, слиток чистой платины, про который уж точно сомнений нет, что она чистая. Чтобы был он равной массы с короной, и это только на время, для измерений — слиток тот в казну потом быстро вернётся целёхоньким.

Ну, этот вопрос вообще не вопрос. Шейх на казначея только глянул, тот и кивает: не извольте беспокоиться, к следующему утру всё будет. А что во-вторых?

А во-вторых, продолжает мудрец, нужны для такой экспертизы наилучшие измерительные инструменты. Циркули там, линейки размеченные, кронциркули, штангенциркули…

Ну, логично, и тоже не вопрос. Послали к известному столичному механику. Тот как услышал, так снял с полки уже готовый набор своей работы, и даже денег за него не взял. Дескать, возьмите и пользуйтесь на здоровье, а для меня уже и то почётно, что по такому делу именно ко мне обратились.

Вот принесли мудрецу корону, принесли слиток и инструменты, уговорились о цене. Шейх и спрашивает: а как же это ты чистоту металла определять собрался, не ломая корону? Интересно ведь. Он и сам-то хорошо образован был, в физике с математикой неплохо соображал, уж всяко сильно выше тогдашнего среднего уровня.

Мудрец объясняет. Вот это, значит слиток чистого металла, по массе равный с массой короны. Надо сравнить их объёмы — объём слитка против объёма короны. Если они тоже совпадут, то корона из такого же металла и сделана. А если нет… ну, понятно. Объём слитка-то посчитать нетрудно, это же просто прямоугольный брусочек, но вот с объёмом короны повозиться придётся, на то инструменты измерительные и нужны.

Ну, что тут скажешь — всё просто, логично и понятно. Нечего возразить. Взялся мудрец за дело. Слиток обмерил, размеры записал и вернул сию ценность в казну, а потом принялся корону мерить. Работа мелкая, кропотливая: все детальки вы́мерять, на каждую объём посчитать, потом кучу полученных цифр сложить…

Прошло несколько дней, приходит мудрец к шейху. Так, дескать, и так, работа окончена, извольте получить результаты, — и свиток протягивает. Взял его шейх, стал смотреть.

А в свитке сначала длинное славословие в его адрес: великий владыка, милостивый покровитель наук, сам научными методами активно интересующийся, интереснейшую задачу поставить соизволил… Ну, всё как по тем временам положено было. Потом идёт чертёж короны и куча таблиц с промерами. Потом длинные выкладки с расчётами. И заключение в конце: найденный объём короны заметно, хоть и не сказать что прямо очень значительно, объём представленного слитка чистой платины превосходит. Посему на вопрос о чистоте металла, из коего корона изготовлена, ответить следует отрицательно. Из чего-то более лёгкого её сработали!

Отрицательно, так отрицательно. Дальше дело известное: деньги за работу у ювелира отобрали и на плаху его, хоть он и орал, что всё честно сделал. Но вопли ремесленника против сло́ва известного мудреца… в общем, понятно. С мудрецом шейх честно рассчитался, и даже корону ту фальшивую ему сверх платы подарил. Очень уж ему славословие в свой адрес понравилось — а корона, она хоть и фальшивая, но всё же вещь довольно ценная и красивая. Другому ювелиру заказал новую корону, и на сей раз все меры предосторожности заранее принял. Работать мастеру велели во дворце под присмотром трёх соглядатаев, в том числе придворного фокусника и ещё одного ювелира, а вход-выход из мастерской только утром и вечером, и всякий раз не иначе, как после тщательнейшего обыска. Тот мастер с полным пониманием отнёсся: лучше уж сейчас так, чем потом на плаху.

И вот сделал он другую корону, соглядатаи подтвердили, что всё честно сработано было, на том история вроде как и затихла. Но, как потом оказалось, до конца сей истории было ещё далеко, ой далеко!

Прошло, значит, с тех пор чуть больше сотни лет, уже и все участники её от старости умерли. Вместо шейха на троне внук его сидит, а при дворе у него внук того мудреца служит — тоже, стало быть, мудрецом вырос.

В один не шибко прекрасный день прибегает мудрец-внук к внуку-шейху. Прибегает, а сам бледный как смерть и глаза вытаращены: великий государь, случилось страшное!!! Шейх, конечно, предложил ему присесть, отдышаться, успокоиться, выпить чего-нибудь прохладительного и потом уже по порядку излагать.

Мудрец всё это выполнил, и излагает. Давеча, значит, пришла ему в голову идея, как ту дедовскую задачу о чистоте металла другим способом решить, много проще и изящнее. Нет, общая идея сравнить объёмы короны и слитка та же самая, но про объём короны он вот чего придумал. Вместо того, чтобы мерить и вычислять, надо просто полностью погрузить её в воду. Уровень воды от этого поднимется, и по этому поднятию объём совсем легко определить. Взял он подходящую мерную банку, налил в неё воды, сунул корону, определил объём. А потом обратился к дедову трактату и обомлел: объём-то по его водяному методу получился в точности тем самым, какой у эталонного слитка был! Стало быть, металл в короне чистый, и ювелира того ни за что казнили!!!

Рассказал всё это, а потом выложил ту корону из сумки на стол: забери её, государь, я её у себя хранить никакого морального права не имею, на ней невинная кровь, и виноват в том мой дед!

Шейх зубами скрипнул: нехорошая, однако, история! Вот так, ни за что ни про что казнили честного ценного специалиста — да ведь если про то узнают, другие мастера теперь триста раз подумают, прежде чем у потомка этакого самодура заказы брать, и то ещё не факт, что возьмут. А и возьмут, так цену запросят выше облаков, никакой казны не хватит. Но делать, конечно, что-то нужно.

А что тут сделаешь? Ну, корону пока определили в сокровищницу — ежели она и впрямь ценнее, чем считалось, то там ей самое место. А мудрецу-внуку шейх так сказал: иди, ищи ошибку у своего деда! Оно и для тебя теперь дело чести, и впредь такие ошибки повторяться не должны, ибо воистину! Найдёшь, доложишь.

Мудрец поклонился и пошёл ошибку искать. Через несколько дней докладывает: всё проверил и перепроверил, нету в дедовских расчётах ошибок!

У шейха глаза на лоб. А ну, это как же такое выходит-то, что по двум правильным методам, один другого лучше, два разных результата получаются, и из них один ошибочный?!

Мудрец копытами разводит: очевидно же, государь! Если расчёты правильные, а результат ошибочный — значит, ошибка в исходных данных. Дозволь, владыка, ту корону лично перемерить?

Владыка, конечно, дозволил. Обмерил её мудрец, да с нуля, в дедовские таблицы не заглядывая — дабы прошлыми замерами нечаянно как-нибудь не обмануться. Всё записал и пошёл с трактатом сверяться.

Послезавтра приходит: так и есть, в трактате часть замеров с ошибками! А если дедовским методом по нынешним цифрам посчитать, то объём совпадает с тем, что по водяному способу определён! Настоящая это корона, и металл в ней чистый!

Шейх дослушал и аж на пол плюнул. Говорит мудрецу: знаешь, вот такую подляну я от твоего деда не ожидал! Нет, ну это же надо — метод правильный придумал, и сложнейший расчёт без ошибок проделал, а на простейших измерениях облажался! Да такие промеры обычному ученику слесаря поручить можно, да даже я сам измерительным инструментом пользоваться вполне умею!

А мудрец головой мотает: не-е-ет, государь, тут всё не так очевидно! Если бы это просто мой дед облажался, то ошибки были бы в разных местах разные, где в лес, где по дрова. А то ведь только в части замеров, причём везде в бо́льшую сторону, причём примерно на одну и ту же величину! Через это у деда и получился больший объём — понимаешь, владыка, что это значит?!

Владыка не дурак, понял без подсказки. А ну-ка, где там у нас те инструменты, которыми корону во время о́но измеряли? Позовите дворцового библиотекаря!

Пришёл библиотекарь, он же и хранитель дворцового музея. Выслушал вопрос, кивает: точно так, инструменты с тех пор бережно хранятся в шкафу таком-то, могу через десять минут принести. И принёс. Мудрец на них коршуном набросился, ухватил и потащил к себе.

Трёх часов не прошло, как опять прибегает. Эврика, кричит, нашёл!!! И железку какую-то шейху под нос тычет. Изволь видеть, государь, вот на этом кронциркуле шкала нанесена со сдвигом, так на величину того сдвига часть замеров и оказалось увеличена. Теперь всё ясно!

Ну… с технической стороны как бы да, всё ясно. А с практической? Стали шейх и мудрец совет держать, как им в этой ситуации поступить, чтобы честь предков не замарать — и свою собственную, конечно, тоже.

С одной стороны, мудрец-дед ни в чём не виноват. Он свою экспертизу честно провёл, в методе и расчётах нигде не ошибся — а что ему кривой инструмент подвернулся, так этого он знать не мог. Просто неоткуда ему было.

С другой стороны, шейха-деда тоже упрекнуть нельзя. Он же свой приговор не с потолка вынес, а исходя из заключения, которому не доверять никаких причин не имел. И по тогдашним законам, действительно, за такие дела смертная казнь полагалась.

С третьей стороны, а ювелира-то, как ни крути, казнили без вины — и надо это так народу объяснить, чтобы народ неправильных выводов не сделал. А то ведь, чего доброго, поймут так, что мудрец из-за какой-то своей ошибки честного мастера облыжно обвинил, а шейх, не разбираясь толком, по-быстрому на плаху его отправил. А такое пятно на репутацию — оно внукам того мудреца и шейха надо?!

Посовещались они, значит, и принял шейх такое решение.

Корону, которая якобы фальшивой была, он забрал в казну, благо и сам мудрец от неё отказался. А мудрецу за это расследование постановил выплатить такие же деньги, как его деду за ту экспертизу выплатили, только втрое больше, и в нынешних деньгах. Это же внук фактически три раза дедову работу выполнил: один раз своим водяным способом, один раз при проверке выкладок, и ещё один раз по собственным измерениям.

Насчёт казнённого ювелира он решил издать указ — дескать, полностью оправдать ввиду отсутствия состава преступления, всё такое. С наследниками ювелира лично поговорить, извиниться перед ними и плату за ту давнюю работу выдать — тоже в нынешних деньгах, конечно. Ну, и там дальше по ситуации в наследниках участие проявить: может, протекцию какую оказать, может, помочь какой-то вопрос решить на самом высоком уровне… в общем, после разговора видно будет.

Вот с наследниками халтурщика-механика, конечно, сложнее всего получалось. Отвечать за ту давнюю его халтуру они же не могут, и тут даже за некачественный инструмент не взыщешь — механик же его просто так отдал. Что тут сделаешь? Ну, поговорить с ними можно, высказать им порицание. Намекнуть чисто конкретно, что неплохо бы им самим с наследниками ювелира объясниться и к какому-никакому консенсусу прийти. Всё, наверное.

Решивши так, раздал шейх соответствующие распоряжения. Секретарю своему — подготовить указ и на подпись ему подать. Казначею — посчитать курс прежних денег к нынешним и все указанные выплаты обеспечить. Мудрецу — подготовить объяснение и описание ситуации в простых и понятных словах, дабы народу вместе с указом объявить и всевозможные слухи пресечь. Ну и начальнику стражи — он в Седельской Аравии называется «гулям-визирь» — отыскать названных наследников и доставить их во дворец для беседы. («Вежливо доставить, а то я ж твоих мордоворотов знаю!»)

Последнее распоряжение, конечно, посложнее прочих было. Однако через неделю на ежеутреннем докладе рапортует начальник стражи: так и так, государь, задание твоё выполнено, наследники найдены и ожидают во дворце, за мудрецом уже послано…

Пока он прочие свои успехи рапортовал, тут как раз мудрец и явился. Вот и отлично, можно к беседе приступать. Давайте сюда наследников!

Высунулся гулям-визирь за дверь, позвал. Входит на его зов парнишка лет пятнадцати. Один. И дверь за собой закрывает. Шейх с мудрецом посмотрели на того парнишку. Посмотрели друг на друга. Посмотрели на начальника стражи.

И шейх интересуется этак ласково: а что ж это ты нам про него во множественном числе толковал? Или ты, визирь, прошедшей ночью так отдохнул, что в глазах до сих пор двоится?

Визирь ухмыляется: никак нет, государь, всё правильно! Просто парнишка этот хоть и один, а сразу по двум линиям здесь присутствует. По материнской он правнук ювелира, а по отцовской ему механик троюродным дедом приходится, и других наследников, извините, нету. Вы, значит, теперь тут дальше сами разбирайтесь, а у меня ещё другие дела есть… И ушёл.

Шейх с мудрецом в очередной раз обалдели. То есть, это даже и не понятно, с какой стороны им на такого наследничка смотреть — то ли с виновной, а то ли с потерпевшей?! Интересуются у него: парень, ты хоть понимаешь, зачем ты здесь?!

Тот кивает: понимаю, указ с объяснением слышал. Чего в этой связи́ сказать — не знаю, а сам я за собой никакой вины не ведаю. Вы начальство, вам и виднее.

Собрался шейх с мыслями. Сунул парню копию указа, сказал, что деньги за работу прадеда он при выходе из дворца получит. А потом целую речь задвинул.

Дескать, если одного твоего предка несправедливо казнили из-за того, что другой твой предок схалтурил, то это твоё внутреннее дело, вот сам с собой про вину своих предков и разбирайся! Что если хочется, то можешь за тот несправедливый приговор сам себе из левого кармана в правый компенсацию выплатить, а он, шейх, как сам же наследничек и выразился, за собой никакой вины на этот счёт не ведает! Равно как и за своим дедом, и за дедом мудреца тоже ничего такого не видит! И что это его заднее слово, заднее не бывает, и все эти перипетии у него уже вот где, и уведите это чудо с глаз его долой, только плату выдать не забудьте, и пусть оно дальше живёт со своей памятью таких предков, как само знает!

Так всё и было исполнено. А шейх откуда-то вытащил ещё одну бумагу и сунул её на этот раз мудрецу. Тот глядит — а это указ о создании государственной пробирной службы, и он, мудрец, по сему указу её главой назначается. Ибо зарекомендовал себя, и всё такое. Чего тоже было исполнено.

Вот с тех пор драгоценные металлы из Седельской Аравии и считаются самыми чистыми, и доверие к ним самое большое. Но вот какой ценой это доверие завоёвано было — того забывать не следует!

Лишних знаний не бывает

— Одобряю, но нет.

Твайлайт вздохнула:

— Во-первых, будь любезен уточнить, на какой вопрос это ты сейчас отвечал. Во-вторых, на какой бы ни отвечал, такая форма ответа всё равно требует пояснений, ты не находишь? И кстати, да.

— Что «да»?

— «Да» на твой вопрос «Можно, я лягу?». Ты же это хотел спросить? Да, можно.

Виндчейзер хмыкнул и выполнил упомянутое действие. Кивнул:

— Раз уж мы начали играть в эту игру, то моя очередь объяснять. Ты же хотела поговорить со мной о преподавании в Школе иностранных языков? Да, одобряю.

— Угадал. Я просто подумала, что как-то оно нелогично: если Школа Дружбы должна способствовать взаимопониманию народов, то нельзя же игнорировать такую штуку, как языковой барьер! Надо же учиться его преодолевать, нет? Я вот даже припомнила рассказ Галлуса о том их путешествии. Когда у него спросили, учат ли в Школе языкам, он ответил «кто хочет, тот учится»…

— Это идеальная формулировка для такой ситуации.

— Конечно. Я же и не спорю. Но лучше было бы сказать «да, учат», чем выбирать такие вот обтекаемые формулировки. А уж в свете того, как сейчас развиваются эквестрийско-грифонские отношения… тебе-то после Игр ничего объяснять не нужно.

— А как же грифонский мат? — с интересом спросил Виндчейзер. Твайлайт чуть поморщилась:

— Мат… ну, а что мат? Ну, есть он. Но у нас тут абсолютно нормальная атмосфера, до недавнего времени никто даже и не подозревал, что матом можно не ругаться, а разговаривать. И даже когда узнали, ничего не изменилось…

— За это опять же Галлусу спасибо, он с правильной стороны всё представил.

— Да, Старлайт мне рассказывала… В общем, при правильном подходе, а он тут у нас вроде как получается, я не вижу проблем. Опять же, ни с тобой, ни со Скуталу этой проблемы нету… хотя, помнится, умение матюгаться по-грифоньи было первым, что ты ей анонсировал, когда она к тебе в ученицы просилась.

— Так она умеет. И по-грифоньи, и вообще. Не веришь, слетай в балтимэйрский филиал «Кантерлогистики», там тебе расскажут, как она… хм… одного парнишку с синдромом вахтёра на место поставила.

— Я и не спорю, — дипломатично согласилась Твайлайт, — что в определённых ситуациях это уместно и даже может быть полезно. Но у нас тут ничего подобного никогда не возникало, и это внушает оптимизм.

— Ну вот, я и сказал, что одобряю. Поскольку в общем и целом со всем сказанным согласен.

— Ты сказал «одобряю, но нет».

— Угу. Я по этой части ничего преподавать не могу, а ведь ты бы мне предложила.

— Как не можешь?! — искренне удивилась Твайлайт. — Ты же так здорово говоришь…

— Говорю — да. Учить — не могу.

— Почему?!

— Кинь мне сюда «Буревестник»? — Виндчейзер шевельнул крылом в сторону книжного шкафа.

Твайлайт выполнила просьбу и пролевитировала ему названную книгу. Зашелестели страницы.

— Вот. Цитируя твою подругу Рэрити: «Уметь и учить — это же совершенно разные вещи! Возьми хотя бы меня: никто не посмеет сказать, что я не умею шить, но научить другого… да ты на сестру мою посмотри, и это за столько лет!» Прекрасно сказано, лучше и не скажешь.

— Ты же научил Скуталу!

— Так, давай с самого начала. Я не могу никого учить грифоньему языку, потому что не знаю, как это нужно правильно делать. Меня ему специально не учили. Меня в жеребячестве просто оставили в Грифонстоуне на воспитание, я цитирую: «чтобы нормальным парнем вырос, а не солнцепоклонной соплёй», конец цитаты. Те, кто меня там непосредственно опекали, знали мой статус: почётный приёмыш, сын побратима, всё такое. Но таких было четверо, а для остальных я был обычный эквестрийский понь… ну ладно, к жеребёнку относились немного добрее, чем ко взрослому, но ты поняла. И мне просто пришлось научиться говорить как грифон и доказать, что могу думать и вести себя как грифон, и я старался сделать это побыстрее и вот когда это на́чало получаться — ко мне стали относиться, как к своему…

— Хм-м-м…

— А вот летать я к этому времени уже вполне умел, и мама меня этому учила, как полагается. Последовательно от простого к сложному, с поощрением самостоятельно упражняться и экспериментировать. У грифонов я уже просто что-то подсматривал и расспрашивал, а что-то сам мог показать и прокомментировать. Мы с приятелями играли, дрались и дурачились в небе, это тоже было обучение… я постепенно представлял себе, как это соотносится с тем, что я уже знал. В итоге у меня всё сложилось в определённую систему — вот, я понимаю, как пройти по этой дорожке, и могу провести других. Что и подтверждается инструкторской лицензией курьерской гильдии, а это официальный документ, и я его получил честно. Летать — могу учить, и имею полное право.

— И ты научил Скуталу, это да. Но ведь и грифоньему языку тоже научил!

— Я её просто поставил в условия, когда ей пришлось выучиться. Вынуждена была. И всё время тыкал тем, что не я её в ученицы позвал, а она сама напросилась, и силой я её не держу. Расспроси, она тебе про меня наверняка выскажет много интересного.

— Уже давно расспросила.

— И?..

— Высказала. После чего почесала ухо и добавила: «так со мной иначе и нельзя было, и пофигу, если кто не согласен!». Целилась, я так понимаю, в Рэйнбоу Дэш.

— Интересно. Может, и впрямь нельзя было. Но для Школы такие методы всяко не годятся.

— Хм, да. Когда ты прав, так ты прав. Но жаль, я надеялась…

— Не вижу проблемы на самом-то деле. Ты же окончила эту свою Школу для одарённых единорогов. Лучшее учебное заведение в стране, и не может же быть, чтобы там иностранные языки не преподавались? Значит, должны быть какие-то наработки, какой-то опыт…

— Пфффффффф!!! — Твайлайт издала самое наисаркастичнейшее фырканье, какое только смогла изобразить.

— Что такое? Не было разве языков?

— Были! Были, но… э-э… знаешь, я вот в курсе твоего мнения про школьное образование. Так в данном конкретном случае ты думаешь о нём чересчур лестно! Это ты просто не знаешь, как они у нас были.

— Ну, расскажи. Ты меня заинтересовала.

— Если после моего рассказа ты будешь материться, я даже вполне пойму… Ну так вот, языков у нас было аж два — грифоний и седельскоаравийский. Вряд ли тебя удивит, что у меня по ним в итоге стояли отличные оценки…

— Не сомневаюсь, что ты честно усвоила всё, чего от вас требовали.

— Вот именно! Чего требовали… Ну, грифоний ещё ладно. Был он у нас три года, и был, в принципе, хотя бы более-менее логично. Теоретически. Грамматика и словарный запас, а потом всё это закреплялось умением что-то рассказать на определённую тему. Ну, это опять же в теории, а на практике мы эти рассказы просто наизусть зубрили. Берёшь шаблон, меняешь в нём что-то конкретно под себя и зубришь. Потом рассказываешь и получаешь оценку. Потом новая тема с новым шаблоном. Штук двадцать этих тем было, они циклически повторялись. Типа, предполагалось, что мы с накоплением опыта должны рассказывать их всё более и более свободно… фиг там! Долдонили уже вызубренное с минимальными изменениями. Типа, если год назад я про себя говорила, что в седьмом классе учусь, то теперь меняю на восьмой, а остальное без изменений. Накопился опыт, ага! Да я все эти зубрилки, небось, даже сейчас смогу оттарабанить так, чтобы от зубов отскакивало, тьфу!

— А попробуй?! — с интересом предложил Виндчейзер.

Твайлайт пожала плечами, сосредоточенно прищурилась и действительно весьма бойко оттарабанила с десяток фраз. Потом коротко поинтересовалась:

— Ну и?

— Ты знаешь, довольно прилично. Тебя прекрасно поймут. «Имя Твайлайт Спаркл. Мне четырнадцать лет. Жильё Кантерлот. Есть семья: мама, папа, брат. Мама и папа большие шишки. Брат командир…»

— Э, э, э!!! — Твайлайт аж подпрыгнула на своём стуле. — Вот это что, действительно настолько топорно звучит?! Реально?! А дрючили-то нас за это, дрючили!.. Произношение, грамматика…

— Не топорно, — Виндчейзер покачал головой. — Командная речь звучит вот именно так. Коротко, чётко и без возможности что-то неправильно понять. С учётом того, что вас готовили с прицелом на достаточно высокие государственные должности… вполне логично было ставить вам именно командную речь. Чтобы эти должности сразу чувствовались уже по речи. А в твоём случае так и совсем логично: семья аристократическая, брат офицер не из последних…

— Утешитель из тебя… Может, оно, конечно, и так, но практически же совершенно бесполезно. Мне эта наука в жизни один-единственный раз пригодилась… и знаешь, когда? Когда карта отправила тебя во дворец мириться, и ты по этому поводу высказался. Вот ты там упомянул штук пять степеней родства, это как раз по теме «Моя семья» — ну, значит, по чьему-то генеалогическому древу прошёлся. А потом я разобрала слова «солнце» и «сзади»… и сразу понятно стало, по чьему именно.

Виндчейзер хмыкнул:

— Но вот, всё же пригодилось ведь, хоть в чём-то! Опять же, ты про грифоний мат хотя бы в общих чертах представление имеешь. Старлайт вот наивно облажалась, и это ей невероятно повезло, что Галлус всё правильно понимает… хм… хотя то, что он правильно понимает, это во многом само́й Старлайт и заслуга…

— Вот уж про мат я точно не из школы узнала! Это от брата, а он в военном училище подцепил!

— Ага, видел я однажды копию той тетрадочки, что ваши бравые гвардейцы штудируют. Если такое начать какому-нибудь неподготовленному грифону излагать, так он уже на третьем загибе от смеха лопнет. «Я твой гнездо скала шатал, твой мама хвост кисточка дёргал, тот кисточка про твой папа на забор слово дурак писал…»

Твайлайт неприлично заржала в полный голос. Потом умолкла и подумала вслух:

— Сказать, что ли, брату? Нет, пожалуй, не стоит…

— Не стоит, — подтвердил Виндчейзер. — Когда-нибудь кто-нибудь эту тетрадочку же попробует в дело употребить… а если ты предупредишь, то пропадёт такое шоу! Лучше давай рассказывай, как вас седельскоаравийскому учили.

— Да вот это вообще не обучение, а извращение какое-то было! Всего год, и вообще без всякой логики. Нет, ну некоторая польза была, спорить не буду… Сначала нас учили ихнюю письменность читать. Просто читать вслух, без понимания. Ладно, для мозгов всё-таки определённое развитие есть. Читать справа налево — это какое-никакое напряжение, а мозги лишний раз напрячь никогда не лишне.

— Преувеличиваешь, — заметил Виндчейзер. — Там напрягаться только на первых занятиях нужно. А потом, как усвоишь, ихнее письмо воспринимается не сложнее родного. Оно вполне логично и просто устроено.

— Да, но хотя бы так… Кстати, ты-то сам по ихнему… э?..

— Очень посредственно. В объёме, необходимом для работы и удовлетворения основных бытовых потребностей. Работать могу, по жизни не пропаду, и это всё. Не отвлекайся.

— Даже это намного больше того, что нам давали. Значит, треть курса учились читать. Ещё треть учились счёту, тут возразить нечего. Сколько я про них знаю, у них невозможно ничего купить, как следует не поторговавшись, а тут умение понимать и называть числа ни разу не лишне…

— Стоп!!! — Виндчейзер поднял копыто. — Послушай моего совета и никогда не пытайся торговаться с седельцами на их языке!

— Почему ещё? А если мы иначе друг друга не поймём?

— Не твоя забота. У них, если купец с клиентом объясниться не может, то это проблема купца. Очень большая проблема, и на такого купца тьфу, да и только. Пусть тебя это вообще не волнует: если один вдруг не поймёт, так тут же подскочит другой, который понимает. Ещё и очередь выстроится.

— Допустим. А почему по-ихнему не советуешь?

— Пока ты говоришь по-эквестрийски, ты чужеземная гостья. Они все в курсе, что торговаться не в наших обычаях, что мы честно готовы платить настоящую цену, и эту точку зрения уважают. Тебе сразу и выставят цену лишь на самую капельку выше настоящей… ну, вроде как, умение договориться с чужеземным клиентом тоже чего-то стоит, за него изволь доплатить малую денежку.

— И почему я должна верить этой цене?

— А если купец задерёт цену чуть больше, чем на самую капельку выше настоящей, то тебя как покупателя у него тут же другие купцы отобьют. Лучше ведь получить честную цену, чем не получить нагло задранное дофига. Ещё и осудят его: гостя обмануть хотел, вах, как нехорошо!

— Поня-атно… А если я начну говорить по-ихнему?

— Как бы вступишь на их территорию, и с тобой будут играть уже по ихним правилам. И обыграют, можешь не сомневаться, это по их меркам абсолютно нормально.

— Очень интересно, буду иметь в виду… Так на чём я остановилась?

— Так на числительных же. Что вторую треть курса вас учили именно им.

— А, да. Третья часть была вообще бредовой. Нас учили правильно произносить имя ихнего пророка и всякие хвалебные эпитеты к нему. Там был специальный кристалл, из которого всё это звучало в их родном произношении, и мы должны были повторять, и рядом был другой кристалл, контрольный. Если говорили близко к оригиналу, то он светился зелёным, а если нет, то красным. И уровень требуемой близости постепенно повышали.

— И ты в итоге получила отличную оценку. Можешь сейчас подтвердить? Назови имя пророка.

Твайлайт моментально назвала, для чего ей даже не пришлось напрягаться или сосредотачиваться. Виндчейзер одобрительно цокнул языком:

— Прекрасно! Ты свою оценку получила не зря. Так вот это как раз и было самой важной частью курса.

— Что?!

— Что слышала. Если ты там сможешь вот так вот произнести священное для них имя с парой хвалебных эпитетов, пусть даже простеньких, то они это воспримут как высшее уважение в свой адрес. Для тебя, как для принцессы Дружбы, это… ну, сама понимаешь.

— Тьфу. Вот умеешь же ты всё перевернуть с ног на голову!

— Ну извини. Сама понимаешь, уж в этом-то вопросе мне юлить и темнить абсолютно незачем. Как есть, так и говорю.

— Да я верю… но вот почему нам это тогда в школе сразу не объяснили?!

— Скорее всего, преподававшие сами практиками не были и до конца не понимали. Делали, что положено — старательно, но по обязанности. Добились же всё-таки в итоге нужного.

— Не будь я принцессой Дружбы — сейчас сама бы заматерилась…

— Не стоит. Кстати, спасибо за рассказ. В нём была одна оч-чень интересная подробность!

— Какая?

— Про методику обучения с кристаллами. Оказывается, это не байка, так оно всё и было…

Твайлайт молча закатила глаза. Виндчейзер заметил и хмыкнул:

— Могу рассказать. Но сначала потребуется некоторый исторический экскурс для общего контекста. Который ты в общих чертах и так знаешь, но…

— Рассказывай уже! Никуда не торопимся.

— Рассказываю. Седельская Аравия очень долгое время не была страной в нынешнем понимании, и стала ей совсем недавно… по историческим меркам, конечно. Раньше была просто кучка обособленных анклавов там, где природа позволяла жить, и жила там куча разных народов. Верблюды, ослы, кони, на юге немного зебр, на севере даже совсем немного бизонов и пони… Между собой они радостно срались, дрались, обращали друг друга в рабство, и вот это всё такое. Потом появился пророк, который сумел все эти народы убедить, что общего между ними гораздо больше, чем различий, а потому надо не сраться-драться, и уж тем более не порабощать, а… э-э… он употреблял выражение, приблизительно означающее «идти по жизни вместе».

— «Клу́нгу хафанана́», — вставила Твайлайт.

— И ты ещё недовольствуешься тем, как вас учили?! Да.

— Это не школьные знания, — она чуть улыбнулась и покачала головой. — Я про это недавно задумалась, когда уже принцессой стала. Это же ведь просто потрясающе — в одиночку, одной только силой сло́ва и даром убеждения, суметь такое сотворить! Просто уму непостижимо.

— Вот поэтому они его называют пророком, а не политиком. Вроде как, вряд ли такое можно совершить в одиночку, а посему он наверняка был вдохновлён свыше. Оно и с точки зрения идеологии полезнее: если это учение и заповеди не придуманы какой-то отдельной личностью, пусть даже выдающейся, а свыше были ниспосланы, то… ну, понятно.

— Я читала, что они при этом не возражают и против точки зрения, что никакой мистики с помощью свыше могло не быть.

— Да. Скажи им, что ты убеждена, будто пророк объединил народы исключительно своими собственными трудами — они кивнут и ответят: «Может быть. Если так, то величие пророка ещё больше превосходит наши представления о нём».

— То есть, это никого не обидит?

— Нет, абсолютно. Они вполне вменяемые ребята. Идём дальше. Процесс объединения, конечно, был не моментальным, но всё же через пару веков анклавы превратились в страну, а народы в единую нацию. Вычистили рабство поганой метлой, нашли своё призвание в торговле, достигли в ней больших успехов. Возвращаясь к пророку — своё имя он при рождении получил в честь какого-то древнего деятеля. То ли это был его дальний предок, то ли родители того деятеля весьма почитали… Это ты знала?

— Нет, только сейчас от тебя услышала.

— Я к тому, что имя это даже по тем временам было старомодным и немного вычурным. Даже по меркам самих седельцев. А уж для чужеземцев, и в более поздние времена…

— Подпишусь под каждым твоим словом! Если вспомнить, сколько времени я убила на его правильное произнесение!..

— Но не зря же. И тут мы подошли к основной части твоего рассказа. В Седельскую Аравию стало приезжать всё больше чужеземцев, а нормально выговорить священное для седельцев имя они не могли. Но это ещё полбеды! Беда в том, что типовая ошибка произнесения придаёт звучанию этакое… — Виндчейзер покрутил в воздухе копытом, — ехидно-насмешливый оттенок. Ну, ты в курсе, что в седельскоаравийском языке интонации имеют большое значение, читать же вас учили.

— В курсе! В грифоньем управляющие интонации и то логичнее.

— Ага. Чуть не так скажи, и вместо «мой брат командир» получится «мой брат корчит из себя командира»… Ладно, не будем отвлекаться. Как я сказал, седельцы вменяемые ребята. Оговоришься в приватном разговоре, и тебе никто ничего не скажет, все же всё понимают. А вот если искажённое имя пророка насмешливо прозвучит на публике или, упаси Ночь, какой-то официальной церемонии… оно им надо?

— О-о-о!!! Да уж, действительно проблема.

— Решили довольно просто. Стали всех приезжих гостей строго предупреждать, чтобы они это имя выговаривать не пытались, а то может очень неудобно получиться. С другой стороны, это не табу. Если ты его произнести можешь, то произноси на здоровье! Просто уточняешь в ответ на предупреждение, и тебе сразу говорят, допустимо ли твоё произношение.

— Моё, по-твоему, допустимо?

— Однозначно да, и скоро ты поймёшь причину. Сейчас будет самое интересное. Приезжает, значит, с официальным визитом принцесса Селестия, а принимающая сторона в тихом ужасе. Это же понятно, что она будет речи говорить, и понятно, что непременно в своих речах пророка упоминать будет, и это будет на самом что ни на есть высшем государственном уровне…

Твайлайт захихикала.

— Тебе «хи-хи», а им?! Это же ведь целая правительница огромной соседней страны! Попробуй задвинуть ей указивку, чего она говорить может и чего не должна — а вдруг обидится?! А если не предупредить, то такая оговорка на таком уровне может многим весьма не понравиться, и поди предугадай, чем оно обернётся…

— И как выкрутились?

— К счастью, не понадобилось выкручиваться. То ли она что-то слышала, то ли из соображений общей осторожности, но сама запросила консультацию на тему того, какие моменты в речах лучше не затрагивать. Тут они ей и выложили с превеликим облегчением. Дескать, вы, ваше величество, просто говорите «почтенный пророк», или «славный пророк», или какие там уважительные эпитеты сами захотите употребить, а имя называть не пытайтесь. Только спотыкаться на нём будете, а правильно выговорить всё равно не сможете.

— Зная её, — уверенно сказала Твайлайт, — она простыми эпитетами явно не ограничилась, и уж постаралась уважить как следует.

— Угу. Придумала специальное титулование, и каждый раз в своих речах говорила… м-м-м… «пророк, чьё учение да живёт вечно, премного украсивший великими заслугами своё славное имя». Седельцы обалдели — в хорошем смысле этого слова, — а потом к ней на поклон целая делегация просителей явилась.

— Что просили и с чего кланялись?

— А это самое забавное! — Виндчейзер рассмеялся. — Им, видишь ли, этот титул шибко понравился, и они захотели ввести его в официальный обиход. Но тут как-то неудобно получалось: это что же такое, титуловать своего величайшего соотечественника по придумке чужестранки?! Если кто узнает, так ведь ещё смеяться будут: сами, что ли, придумать не могли, аж целую принцессу со стороны приглашали? Ну и вот. Не будет ли, значит, ваше величество столь любезно подарить нам эту формулировку? И пообещать своё авторство впредь нигде никогда не упоминать? Во имя, значит, дружбы, доброй воли, клунгу хафанана и вот это всё такое?

— Она согласилась. — Твайлайт произнесла это утвердительно.

— Конечно. Чтобы такой шанс профукать, это надо круглой дурой быть, а она всё-таки ни разу не. И вот, не будучи дурой, со своей стороны за это себе немножко выторговала.

— Ты хочешь сказать… тот кристалл?!

— Почти угадала. Принцесса пообещала, что уже со следующего раза она сама и другие официальные лица с эквестрийской стороны смогут произносить заветное имя правильно, и проблема исчезнет. Но пусть седельцы ей в этом немного помогут.

— У них же своей магии нет. Только зелья и простые амулеты, что они от зебр усвоили… а с нашей стороны экспорт артефактов им пошёл много позже, всего полтора века назад. Когда уже ни малейших сомнений в дружеских отношениях не оставалось.

Виндчейзер саркастически потыкал копытом в сторону диплома Школы для одарённых единорогов, который в кабинете Твайлайт висел на видном месте.

Та только отмахнулась:

— Неважно, рассказывай!

— А уже почти всё. Она наколдовала магический кристалл, а седельцы наутро пригласили двух своих самых сладкоголосых певцов. Точнее, певца и певицу. Самых, значит, наилучших мастеров по части владения голосом со всеми интонациями, обертонами, и всё такое. Те со своей идеальной дикцией ей на тот кристалл и наговорили, чего она просила. Вот, значит, по нему вас и учили… ну, или по его копии. Я уж не знаю, насколько эти штуки долговечны. Но обещание своё, как видишь, сдержала.

Твайлайт задумчиво постучала по столу краешком копыта. Посмотрела на свой диплом в рамочке. Перевела взгляд на собеседника.

— Ты знаешь, — медленно произнесла она, — я после этого рассказа, пожалуй, последую примеру наставницы. В смысле, кое-что себе выторгую.

— Ну, торгуйся.

— Я принимаю твой самоотвод по части обучения грифоньему языку. Действительно, у нас тут Школа, и твои индивидуальные методы в ней не шибко применимы. Тем более, что они у тебя столь же экстремальны, сколь индивидуальны. Ничуть не умаляя твоих заслуг в обучении Скуталу.

— Так.

— Учить седельскоаравийскому ты, очевидно, тоже не можешь. Поскольку, по твоим словам, владеешь им далеко не идеально.

— Так.

— Но вот несколько уроков про историю наших южных соседей я с тебя стребую!

— Да пожалуйста.

— И не надо возража… Ты что сейчас сказал?!

— Проведу. Чего бы и нет. Языком болтать — не почту таскать.

— Тут есть подвох? Скажи прямо.

— Совсем чуть-чуть. Твоя задосиятельная наставница, было дело, советовала мне то же самое. Ну, когда подначивала меня на Играх выступить. Вот, пусть поломает голову, чего это я её советы выполнять ударился, а я при случае, может, поехидничаю. Но в твою сторону и в сторону Школы никакого подвоха нет.

Твайлайт фыркнула.

— Я тебя уже достаточно хорошо знаю, — сообщила она. — Ты сейчас имел в виду не то, чего хотел бы чтобы я в твоих словах услышала… если понимаешь, о чём я.

— Ну ладно, угадала. Если она и впрямь загрузится, чего это я в такое послушание ударился, то меня это, конечно, позабавит. Но специально ехидничать не буду, пусть она в этом ещё один слой подвоха ищет… шучу, шучу.

— Про неё — верю. А мне ты с чего так легко навстречу пошёл?

— Так уже ответил: а чего бы и нет? Лишних знаний не бывает, и вроде ты этот мой принцип никогда не оспаривала. А когда знанием делишься, оно только прибывает. Ты мне сегодня косвенно подтвердила, что история с титулом пророка действительно имела место.

— Вот всегда бы ты так!

— Что-то мне это напоминает… ах да, ты примерно это сказала, когда я Галлуса в прикомандированные курьеры сосватал. Надеюсь, ты на меня не в обиде за тот прикол с его зарплатой?

— Тебе честно? Сначала разозлилась… секунд на десять. А потом посмотрела на это как на урок для себя как для принцессы. Сама-то хороша: развесила уши и даже не подумала про возможную обратную сторону подумать! Как это там любимые тобой грифоны говорят?..

— «Если видишь сплошные плюсы — значит, видишь ещё не всё».

— Именно. И потом ещё Галлус сообщил, что ты с ним на этот счёт поговорил, и он на эту, с позволения сказать, зарплату не собирается смотреть как на доход, и как именно не собирается… В общем, это был полезный урок. Не в обиде. Лишних знаний и впрямь не бывает…

Переоформление-2 (много лет спустя)

— Да-а?.. — юрист поднял взгляд от стола. — А, это ты. Подсаживайся, — и начал перебирать папки с бумагами.

Визуально он был одного возраста с Виндчейзером, и это говорило о многом. Чтобы в тридцать лет, то есть всего через пять или шесть лет после выпуска, работать в дворцовой юридической службе… ну, блестящая карьера, конечно.

— Готова твоя бумажка. Вот, пожалуйста… — он открыл очередную папку и выложил из неё три одинаковых листа. — Забирай. Даже не думал, что кому-то может не хватить твоей бумаги курьера-инструктора, да с таким-то стажем. Хотя, если оно для вашей Школы… лишним, пожалуй, не будет.

Виндчейзер взял один лист и пробежал глазами. Это была лицензия гражданского лётного инструктора начального, среднего и спортивного уровней подготовки. Вполне обычная лицензия, только выдавшей организаций немного необычно значилась государственная нотариальная служба Эквестрии. Впрочем…

— Ух ты! — приподнял он брови.

— Что такое?

— Вот тут, в графе «Примечания». Выдано на основании лицензии номер такой-то, как замена в связи с приходом оригинала в ветхое состояние.

— Да, и что? Документ, выданный или оформленный государственной нотариальной службой, имеет силу оригинала. Соответственно, нотариус может оформить или заверить документ, только если он своими глазами видел оригинал или доказательство его существования. Вот ты мне сказал, когда и где получил ту свою старую инструкторскую лицензию, я пошёл в архивы и нашёл ту запись. Ну, значит, всё правильно — можно на основании записи оформить дубликат, который оспорить нереально. Ты у нас нынче официально значишься лицом с большой продолжительностью жизни, ограничение по сроку действия на тебя не распространяется. Я и оформил.

— То есть, это ты всего за один день нашёл и выяснил? Я тебе вроде старый номер не называл, только время и место получения. А сейчас посмотрел и вспомнил — точно, номер тот самый.

— Работа такая. Не шибко сложно было выяснить, ты же всё правильно назвал.

— А если бы я забыл или перепутал?

— Пришлось бы шерстить архивы на несколько лет вокруг той даты. Бывает. Ну, тут, конечно, в один день не уложился бы.

— И шерстил бы при этом меня втрина́девять матерных загибов…

— А и что? Ты ж курьер. Если тебе надо доставить пакет, а в небе жопа — тоже, небось, про себя материшь клиента, которому вот прям щас этот пакет отправить приспичило. Этим клиентом, кстати, вполне могу и я быть. Но делать дело оно ж тебе не мешает? Работа такая. А потом мы вот тут сидим вместе и нормально за жизнь разговариваем…

— Хм… ну да, дело говоришь. Слушай, а если бы не нашлось в архиве той записи, как бы ты мне тогда бумажку делал?

— Почему вдруг не нашлось? Ты про неё соврал, что ли? А зачем? Ты просто приди и скажи как есть, что оснований у тебя нет, а бумажка очень нужна. Я и буду думать, как уж тебе эти основания найти…

— Не соврал. Я тебе всё правильно сказал, но… допустим, эта часть архивов при пожаре погибла. Просто не сохранились те старые бумаги.

— А, вот так… Ну, значит, составил бы я распоряжение в какую-нибудь государственную контору, при которой есть инструкторские курсы… вот, например, при столичном аэропорте они точно есть. Распоряжение срочно оформить бумагу под королевскую гарантию, что нужные зачёты у тебя были сданы, и нужную квалификацию ты действительно имеешь.

— И тебе пришлось бы положиться на одно моё слово без доказательств. Не жмёт? — усмехнулся Виндчейзер.

— Не-е-е, не жмёт, — ещё шире усмехнулся законник. — Это ты слишком узко смотришь на понятие доказательства.

— В смысле?

— В смысле, там твоя ученица уже целых два доказательства оставила. Ну, в тронном зале… — он мотнул головой вбок. — Что она научилась, а ты, соответственно, научил.

— Хм-м-м…

— Вот тебе и «хм». Если вы кокнете третий витраж и заявите, что это в ответ на мои претензии по недостатку доказательств… я бы тогда на своём месте быть не хотел. Нэйсэй загремел после того, как ваша директриса только намекнула на третий стеклобой, а случись он на самом деле, и найдись по нему стрелочник… — юрист многозначительно помолчал и возвёл очи горе́.

— Идею понял. Действительно, творческий взгляд на понятие доказательства… Ну, и как бы ты эти два стеклобоя вписал основаниями для выдачи?

— Ну, это совсем легко. Стража по ним знаешь, сколько отписывалась?! Вот и указал бы: на основании рапортов таких-то от таких-то дат…

…чтобы их нарушать…

— Э-э-э… — Твайлайт озадаченно пробежала глазами две строчки текста и зачла их вслух: — «Всякое правило, принятое ввиду нарушения его утверждения в прошлом, с необходимостью будет нарушено в будущем»… Мда.

— Да. Что-то не так?

— Ты мог сформулировать проще и короче: «правила существуют, чтобы их нарушать». И вот на эту тему ты собрался проводить урок?! Ничего не смущает?

— Немного смущает твоя возможная реакция, которую ты действительно начала проявлять. Поэтому я собрался для начала обкатать эту тему на тебе.

— И на том спасибо.

— А откуда такая ирония? По-моему, сколько я работаю в Школе, я всегда всё согласовывал и обкатывал.

— Да ну?! А «Искусство войны»?

— А я тогда работал в Школе?

— Тьфу! Ладно, обкатывай, время есть. Попробуй тебе скажи, что нету…

— Давай всё же без инсинуаций. Итак, есть тезис о том, что никакая сколько-нибудь сложная деятельность эффективно невозможна без определённым образом установленных правил. Насколько знаю, никем и никогда не оспаривавшийся… в том числе и мной.

— Ещё бы, при твоей-то работе!

— Да. Курьерская гильдия была бы невозможна без кучи правил, многие из которых, извини за банальность, были написаны кровью…

— Вон туда посмотри, — фыркнула Твайлайт и махнула крылом. — Вторая сверху полка, крайний справа том. Техника безопасности при проведении магических экспериментов, и тоже кровью писана. Такие-то банальности можешь не излагать.

— Ну, если излагать в виде урока, то не помешает. С твоего позволения, я буду эту книжку упоминать, толщина у неё внушительная.

— Лучше возьми экземпляр в библиотеке, она там есть, и просто показывай.

— Мысль. Ну ладно, переходим к основной теме применительно к _нашим_ правилам… Как тебе прекрасно известно, хотя бы из моих же многократных упоминаний, у нас в гильдии курьеры ранжированы по категориям, и на каждую категорию очень чётко прописаны допустимые условия работы…

— Стоп. Мне-то известно, но если уж ты собрался излагать в виде урока, то средний ученик Школы это вряд ли знает.

— Я учёл. Класс Галлуса знает непосредственно от него самого́, а в остальных классах можно привлечь его же, чтобы немного рассказал в виде вводной части. По собственному, так сказать, опыту знакомства. Если ты не против, разумеется.

— Ты что, шикарная же идея, я только «за»! Ладно, с этим понятно, давай дальше.

— Даю. Выполнять коммерческие рейсы при условиях ниже минимума своей категории строжайше запрещено. Единственное исключение — рейсы по жизненно важным показаниям, их в случае необходимости на свой страх и риск может выполнять любой курьер, это допускается. Ну, они коммерческими и не считаются. Разумное правило?

— Абсолютно. Рисковать можно, только если где-то что-то пригорело по-настоящему, а в нормальных условиях всяк сверчок знай свой шесток.

— Когда это объясняют стажёрам, то ещё указывают, что правило и в сторону клиентов работает. Ну, там, что их драгоценные отправления не доверят зелёным новичкам, а поручат именно тем, кто в таких условиях гарантированно справится.

— Хм, не поспоришь. Дальше.

— Дальше самое интересное. Мы, сама понимаешь, контора коммерческая. Самый большой доход имеем с крупных коммерсов, и вот тут в прошлом неоднократно случался такой сценарий. Допустим, узнал некий барыга что-то такое, из чего можно извлечь крупную прибыль — но для этого, как водится, надо в чём-то других барыг опередить. Вот хватает он бумагу и строчит распоряжение своему агенту или филиалу, или кому там, а потом несётся в курьерскую контору и вопит дурным голосом: надо! срочно! всё заплачу́! деньги вообще не проблема! Его, натурально, спрашивают: а куда? Слышат ответ и разводят копытами: извините, по погодным условиям срочно никак. Ежели прогноз оправдается, то через два дня доставим. Как, по-твоему, отреагирует барыга?

— Достаточно очевидно. Если услуга просто так не продаётся, значит, она стоит дороже ожидаемого. Предложит бо́льшую цену. И ещё большую, и ещё, пока выгода перекрывает расходы. Но такие вот коммерческие выгоды против оплаты курьерской работы… — Твайлайт покачала головой и хмыкнула.

— Да. Я в конце концов для себя выработал одну формулировку… Если говорю категорическое «нет», а мне упорно повышают цену и в итоге спрашивают, за сколько я возьмусь такое слетать, то отвечаю: «столько ещё не начеканено!»… Но это к слову. Коммерсы в своей основной массе народ всё же не дурной. До большинства в итоге доходит: им не потому отказывают, что дело в деньгах, а потому что невозможно. Но бывают такие… отбитые… И бывает, что размер выгоды любой разум перебивает. В общем, случалось, и частенько, что коммерс начинал орать: «да есть тут хоть кто-нибудь, кто не ссыт?! Если есть, плюньте на вашу разэтакую гильдию и доставьте лично ради меня, а за мной уж не заржавеет!!!»

Твайлайт присвистнула.

— И случалось, что кто-то откликался. Говорил «выхожу из гильдии, работаю от себя, берусь!»

— Много было таких? — быстро спросила Твайлайт.

— В той сводке, что я читал, упоминалось семнадцать случаев. Но автор сводки честно указывал, что это только абсолютно достоверные случаи, подтверждённые документально, а по факту их должно было быть куда больше.

— Ещё вопрос. Когда он эту сводку составлял?

— За полвека до моего рождения. Сама понимаешь, гильдия к тому времени уже несколько веков существовала, из них нормальная документация по всем правилам велась где-то от силы за последние два или три… Так что да, должно было быть больше. Но семнадцать случаев известны достоверно.

— Сколько из них кончились плохо?

— Пятнадцать. Пятнадцать курьеров-отступников погибли или пропали без вести. Положено так говорить, если тело не было найдено, но практически нет ни малейших сомнений, что все пятнадцать погибли. Стихия страшная штука. И только в трёх случаях у коммерсов хватило совести что-то там выплатить семьям погибших. Логика простая: «ну было же договорено, что если доставит, а ведь не доставил же!»… Да и договорённость была устная, да ещё практически всегда с глазу на глаз, хрен тут что кому докажешь…

Твайлайт скрипнула зубами.

— Один случай закончился благополучно. Курьер доставил бумаги какому-то банкиру, и тот через свой банк платил ему ренту до конца его дней. Не сказать, что огромные деньги, но поболее курьерской зарплаты, да. К профессии тот парень не вернулся, понимал, что смотреть на него теперь будут косо. Сам затеял какой-то бизнес и с такими-то обеспеченными тылами вполне в нём преуспел, подробности несущественны.

— Угу. Семнадцатый?

— О, тут целая отдельная история. Он доставил то, что подрядился доставить, но коммерс его кинул. Сказал, что выгоду с этого дела получил меньше ожидаемой, и выдал деньги в размере курьерской зарплаты за квартал — на́, мол, и отвали. Мол, на несколько недель, чтобы отдохнуть-гульнуть и потом новую работу найти, этого тебе хватит, и чего ещё надо?

— А на старую вернуться?

— Он пробовал. Основательно гульнул… правильнее будет сказать, бухнул от такого поворота, а потом просо́х и пошёл обратно в гильдию проситься.

— Ренегатов не любят…

— Дело даже не в этом. На его несчастье, пока он там бухал, случился один из пятнадцати ранее упомянутых мной случаев. Ну, и возобладало мнение, что такой вот ходячий пример ренегатства в гильдии нафиг не нужен. Даже не из-за ренегатства как такового, а в назидание молодёжи. Во избежание.

Твайлайт вздохнула:

— Не могу осуждать такое решение…

— Без работы он, конечно, не остался. Легко устроился на государственную почту, хотя у нас к ней отношение… ну, ты в курсе. За какую-то пару лет даже карьеру небольшую сделал, дослужился до почтмейстера…

— Но?.. Судя по твоим интонациям, в которых я уже что-то понимаю, дальше есть какое-то «но», о котором в рамках урока лучше не упоминать?

— Есть. Уже почтмейстером был он в какой-то командировке. И там, в другом городе, подкатил в ресторанчике к одной кобыле с понятными намерениями. А она возьми и окажись вдовой того… номера пятнадцатого.

Твайлайт выдохнула длинное нецензурное междометие.

— Вот-вот, не то слово. Они поговорили, а вечером того же дня он в гостинице покончил с собой. К сводке прилагалась копия его предсмертной записки… судя по ней, ему было высказано в духе «Ты вот долетел и бабло на этом поднял, а мой пошёл по твоей дорожке и взлетел навсегда — от него даже похоронить было нечего, а ты тут теперь жрёшь и меня клеить пытаешься!». Ну и… как нетрудно догадаться, высказано оно было весьма доходчиво. Это я рассказывать не собираюсь, не беспокойся.

— Вот и правильно, не вздумай рассказывать. Хватит и того упоминания, что работу он нашёл, но счастья в жизни ему больше не было никакого. Это, значит, был антитезис, если вводную часть о ваших правилах тезисом считать. Синтез будет?

— Я ещё с антитезисом не закончил. Когда тот случай получил огласку в соответствующих кругах, было принято железное правило. Как только клиент раскрывает рот насчёт «плюньте на гильдию», он мгновенно и безоговорочно попадает в наш чёрный список. И в чёрный список страховщиков, которые к этому правилу сразу присоединились. Сама понимаешь, им такие вот… генераторы страховых случаев ни к чему. Они, со своей стороны внесли ещё пару уточнений в договор с гильдией о страховании курьеров — в ту сторону, что ломаться и убиваться, работая от себя, стало шибко невыгодно. И у нас внутренние гайки дополнительно закрутили на предмет всякой отсебятины в рабочее время на рабочем месте.

— Хм, всё логично.

— Вот. А дальше идёт история из моего собственного опыта. Учти, что мне на тот момент было тридцать четыре года, я жил свою первую настоящую жизнь, и внешность моя с возрастом не расходилась. И ещё лет семь-восемь так рассчитывал прожить… ну, это неважно. А важно то, что работал я тогда по первой категории, даже инструктором ещё не был, и никакого особого авторитета нажить не успел.

— Ого. Ты про молодость не шибко любишь рассказывать. Ну, я вся внимание.

— Был под Филлидельфией такой городок, Хуффинброд. Сейчас уже не существует, потому как давно вошёл в городскую черту, а тогда вполне себе самостоятельный населённый пункт. Небольшой, но как раз в нём был драконий аэродром, через который в Филлидельфию почти половина транспортного потока шла. Ну и курьерская контора при нём. Вот туда меня и занесло аккурат в канун Согревающего Очага. Собралось нас там с десяток рыл — кто-то, как я, на дежурстве, ну и несколько холостяков пришли посидеть за компанию. Восемь часов до полуночи, ситуация ожидается спокойная: бизнес весь на праздники уже закрылся, частники тоже праздничные столы накрывают, разве что чего-то совсем из ряда вон случится. Ну и случилось. Дверь настежь, стоит какой-то бледный тип с круглыми горящими глазами, и с порога: мне надо письмо отправить, срочно! Ему, натурально, главный вопрос: куда? В Северозапряженск, вот совсем срочно!

— Э-э-э…

— Не слышала? Крупный посёлок на северном берегу Мэйнхеттенской бухты, он и сейчас там есть. Часа три лёта от Хуффинброда, если по нормальной погоде, но вот погода-то… В общем, все хором «Ууууу!», и все взгляды на меня. Там и не сказать, что всё прямо совсем плохо было, в минимум первой категории вполне укладывалось, а из всех присутствующих она только у меня была. И я на дежурстве.

— Зная твоё отношение ко всяким празднованиям — вряд ли тебя это сильно расстроило.

— Точно. Даже, честно говоря, немного обрадовался. Понимаешь, будь там несколько кандидатур — и мог начаться спор, кому лететь, в праздник-то никому не хочется. Не люблю я это. А тут всё просто: есть надобность, есть возможность, есть я, альтернатив нету. О чём говорить? Работа такая.

Твайлайт задумчиво кивнула.

— Встал я и говорю: вы тут пока ему всё оформите и рассчитайте его, а я пойду разомнусь на дворе минут пять-семь. Все покивали, ну я и пошёл. Разминаюсь, и вдруг слышу из конторы взрыв хохота. Реально, как взрыв, аж стёкла в окнах задребезжали. Закончил я свою разминку, возвращаюсь и спрашиваю, что за дела. А клиент стоит уже с квадратными глазами, и парни на него кивают: повтори, мол, что ты тут нам сказанул! Тот лепечет: я, мол, даже не думал, что это столько стоит! Думал, десять-пятнадцать бит, ну двадцать, обычной почтой туда письмо отправить за четыре бита можно…

Твайлайт молча вздела бровь.

— Чуть больше двухсот. Срочная индивидуальная доставка по первой категории в праздничное время на такое расстояние…

— Ого! В десять с лишним раз ошибся… я сейчас подумала — ну, сто пятьдесят где-то…

— Сейчас ещё дороже, но ты хотя бы порядок правильно подумала. А я, понимаешь, уже настроился на этот рейс. Велел ему изложить обстоятельства… думаю, может удастся подогнать под тариф подешевле или вообще под жизненно важную необходимость. Судя по тому, что парень о нашей работе только самое общее представление имеет — запросто может оказаться. А по эмоциональному фону — ему реально приспичило. Ну, он и рассказал…

Виндчейзер сделал небольшую паузу, видимо подбирая слова. Твайлайт подвинула стакан с водой, но он покачал головой.

— В общем, история у него была такая. Завербовался он рабочим на стройку из этого своего Северозапряженска в этот самый Хуффинброд. Полгода нормально работал, а потом ему не повезло — стукнуло его какой-то балкой. Причём вот натурально не повезло: там и ничего нарушено не было, и никто не был виноват, просто несколько обстоятельств неудачно совпали, как только раз в двадцать лет бывает. С другой стороны, ему и повезло при этом. Повезло, что и стукнуло не очень сильно, и работодатель правильный был. Пристроил его в хорошую больницу, и лечение оплатил, и все больничные выплатил, как по контракту полагалось, и к празднику ещё сверху от себя добавил. Вот он в больнице две с половиной недели пролежал, вчера днём его оттуда выпустили, и он с полученными деньгами понёсся… что делать?

— Подарки семье закупать, очевидно же!

— Да. Закупил, а сегодня утром как встал, так его и торкнуло. Это же семье две с половиной недели ни слуху ни духу от него не было, они там без понятия, куда он пропал — а теперь им ещё и Согревающий Очаг с таким настроением встречать?! Накатал он письмо, а почта-то уже не работает… да если бы и работала, всё одно доставила бы только через несколько дней. Побежал в курьерскую компанию, а ему такой вот ценник…

— У-у-у!.. — протянула Твайлайт. — Как я понимаю, ситуация «родня волнуется, надо бы успокоить» в понятие жизненно важной необходимости не вписывается?

— Увы. И, в принципе, денег столько у него ещё оставалось. Но если бы он их заплатил, то три праздничных дня пришлось бы сидеть на хлебе и воде с зубами на полке, а потом аванс выпрашивать. Тоже… такой себе праздник. Парни, конечно, ржать сразу перестали, дело-то серьёзное…

— Скинулись бы ему помочь, и делов-то. Если вас там десяток рыл было, то как раз по той двадцатке с рыла и вышло бы. Чай, не обеднели бы.

— Естественно, это первым делом прозвучало. И тут же идея выдвинулась: а давайте напишем тут по паре фиктивных писем в тот Северозапряженск! Да просто открытки с поздравлениями случайным получателям. Будет полтора-два десятка отправлений, это можно вместо индивидуальной доставки чартер оформить! Заказ чартера по бумагам задним числом на вчера проведём, чтоб не срочный он был. Дешевле получится… ну, в крайнем случае, схлопочем по выговору, переживём как-нибудь. Зато и парню поможем, и народ тамошний маленько порадуем в праздник. И тут же ещё один вскакивает: э-э, а чего это письма-то фиктивные? Дайте мне десять минут, и я щас реальное письмо напишу, у меня там знакомые есть, и вложусь тогда вдвое, за себя и за того парня…

— Ну и замечательно же! — искренне обрадовалась Твайлайт. — Прекрасная идея… и что?

— Да как тебе сказать… Слушаю я это — и вроде всё нормально, парни хотят помочь и прикидывают, как лучше… А с другой стороны, ощущение, что мы тут не проблему решаем, а оптимизируем бабки по этой проблеме. Не знаю, насколько понятно сказал.

— Понятно. И что́ ты в итоге сделал… кажется, тоже понимаю.

— Скорее всего, правильно догадалась. В общем, стукнул я по столу, и говорю: ша! Сейчас я с клиентом пройдусь до его жилья и гляну на те подарки — может статься, что их тоже утащить реально. А вы тут пока можете написать, кому чего хочется. А потом я вернусь и всё утащу просто так, за простое понячье «спасибо». А ежели кому жмёт, что я на рабочем месте в рабочее время от себя сработать собрался — ну, пишите телегу. Авось, совету гильдии свой поступок как-нибудь объясню… и стукачу тоже объясню. Потом. Персонально.

— И последние слова ты сказал _вот так_?

— Нет. Самым обычным образом сказал. Я ещё на несколько лет простой нормальной жизни рассчитывал, и светиться не собирался. В случае чего начистил бы мурло самым прозаическим манером без всяких «вот так»… В общем, сходил я, глянул подарки — там реально почти всё утащить можно было. Взял, вернулся в контору, а там действительно пачка открыток и ещё одно письмо. Таки не поленились парни написать…

— И что?

— И всё. Нагрузился я и пошёл в этот Северозапряженск. Доставил. Как фронт обошёл — это не интересно. Как меня там с этим грузом встретили за два часа до праздника — сама представить можешь. Засадили-таки за праздничный стол… ну, тут я легко от празднования увернулся. Посидел со всеми минут сорок для приличия, сказал один тост…

— «За тех, кто в рейсе»?

— Естественно. В свете обстоятельств моего появления — поддержали с полным энтузиазмом. И потом такой: ох, извините, мне бы сейчас тишину-покой и поспать… Определили меня на ночлег к соседям-старичкам, у которых свободная комната была и которые виду преклонного возраста тишину-покой мне гарантировали. Отоспался и утром обратно в Хуффинброд ушёл. Всё.

— Не всё! Телега была?

— Ты знаешь, нет. Я нарушил одно из важнейших правил гильдии, и никто из присутствовавших на меня не настучал. О чём, собственно, и речь. Вот такой тебе «синтез»…

— А ты не допускаешь, — с явным интересом спросила Твайлайт, — что телега всё же была, но кто-то адекватный в совете гильдии положил её под сукно?

— Допускал, — кивнул Виндчейзер. — И когда сам стал вхож в совет, покопался там в архивах на этот счёт. Ничего не нашёл, но наткнулся на ту сводку, о которой раньше речь была. Её как раз готовили к обсуждению принятия того правила.

— Хм-м-м… Ну что ж… История интересная и урок хороший. Вот только тема… Давай сделаем так: я пару дней подумаю, попробую её как-нибудь по-другому сформулировать, и потом мы согласуем окончательно? А как согласуем, так и проводи.

— Как скажешь, только это ещё не весь урок. К истории ещё и задание прилагается.

— Ну? Надеюсь, не предложение подумать, как бы кто поступил в этой ситуации? Слишком просто.

— Нет, конечно. Даю вводную: в рассказанной мной ситуации телега всё же была написана. Причём в нескольких копиях, которые подсунули нескольким членам совета. Под сукно уже не положишь. Наглеца-самовольщика таки надо как-то наказать. И как бы ты это сделала? Подсказка: нарушение было по финансовой части, а не в безопасности, причём на достаточно смешную трёхзначную сумму и без личной выгоды. Так что нужно обойтись без крайних мер типа «гнать из гильдии».

Твайлайт задумчиво оттопырила губу и посмотрела куда-то вверх. Помолчала и через несколько секунд мотнула головой:

— По наказательной части не хочу позориться перед сыном твоих родителей. Говори своё решение… обещаю никому его не рассказывать, пока сам не разрешишь.

— Оно не моё, а коллективное… мне однажды довелось принимать участие в рассмотрении весьма похожего случая. Поступили достаточно просто. Самовольщику выговор, и на три недели перевод в стажёры. Чтобы подумал о своём поведении, отстранить его от рейсов и отправить в отпуск. Оплачиваемый. Трёхнедельный. При выходе из отпуска — по ходатайству благотворительной организации выговор сняли и выплатили денежную премию. В размере разницы между трёхнедельными зарплатами стажёра и курьера. Всё.

Твайлайт хихикнула. Потом чуть подумала и заметила:

— Изящно, да. Но вижу одно слабое место. Это ходатайство… оно же откуда-то взяться ещё должно, м-м-м? Чтобы уж всё по-настоящему.

— Да вообще не проблема. Наша гильдия этих благотворительных организаций аж две штуки содержит. Оплачивать хорошие лётные школы перспективным подросткам, помогать семьям пострадавших на работе, вот это всё такое… Я бы тебе, как принцессе, порекомендовал под своим крылом тоже такое завести. Странно даже, что ты до сих пор сама не догадалась…

Как Грох-Добряк заказ исполнял

Жил некогда, примерно полтора века назад, один наёмный убийца, грифон по имени Грох и по прозвищу «Добряк»…

Тихо, тихо! Понятно, что оно звучит несколько странно, но прозвище своё Грох не просто так носил. Были к тому основания. С поправкой на профессию, конечно. Ну, там, заказы «убить мучительной смертью» он не брал никогда, и вообще старался без мучительства обойтись. Во сне убить заказанного, или там ядом быстродействующим воспользоваться. И чтобы в гробу заказанный потом нормально выглядел, дабы родственники-друзья с ним попрощаться могли нормально. И даже всякие обстоятельства заказа всегда выяснял — бывало, что и говорил категорически: «этот клиент смерти не заслуживает, не возьмусь, и точка!». Вот это, значит, всё такое. Другие наёмные убийцы Грохом аж гордились: дескать, ходячее доказательство, что можно к нашему ремеслу принадлежать, и злодеем при этом не быть…

И вот однажды прошёл среди Гроховых коллег ужасный слух, что взял он заказ на несовершеннолетнего подростка! Да ещё за жалкие гроши, за какие-то триста бит буквально! Да ещё, что самое-то ужасное, парнишку заказали ради ме́сти его отцу в каких-то разборках, к которым сам он не относился ни сном ни духом! Причём Грох об этом последнем обстоятельстве точно знал!

Убивать несовершеннолетних в той среде и так-то зашкваром считается, а уж с учётом прочих обстоятельств и вовсе. И тут надо вам сказать, что никакой своей гильдии у наёмных убийц нету, чего бы на этот счёт авторы глупых книжек ни утверждали — оно просто не нужно, профессия больно уж редкая, даже среди грифонов. В случае чего можно и просто так потолковать, в этой среде все друг друга знают. Вот к Гроху и заглянули несколько коллег — за тот заказ пообщаться.

Заглянули, значит, и строго спрашивают: ты что же это творишь, а?! Ладно бы ещё кто другой из новичков, но ты-то! Изволь объясниться!

Грох и объясняется. Сказал он коллегам так: мол, когда к нему заказчик пришёл, был он шибко с похмелья, и даже денег на поправку самочувствия в тот момент не случилось. Потому и взял те триста бит, но даже с похмелья соображать не разучился, и взял с оговоркой. Дескать, этот платёж берётся полностью вперёд, потому и маленький такой, а вот сроки исполнения не оговорил. Нет, ну и так понятно же, что для исполнения и опохмелиться надо, чтобы лапы не дрожали, и подготовиться, и всё такое… Заказчик как услышал смешную сумму, так жадность ему глаза и застлала. Сам не стал уточнять.

Вот поэтому, говорит Грох, я теперь этот заказ до совершеннолетия парнишки буду мурыжить со спокойной совестью и с полными основаниями, а пока тот свой первый взрослый день рождения справит — что-нибудь уж придумаю, это не сомневайтесь, вы меня знаете! Тем более, что и время подумать есть, больше полугода ещё до того дня рождения.

Коллеги такое объяснение сочли нормальным, благо Гроха они действительно знали, и вруном он не был. Сказали, конечно, строго, что «смотри, не опозорь наше ремесло!», и оставили в покое.

Время идёт, и недели через три Гроху заказчик-бизнеспонь начинает на мозги капать: это что же, мол, такое?! Деньги плачены, а работа где?! Грох ему всё это же самое и повторил. И про малые деньги ввиду оплаты вперёд, и про не оговорённые сроки, и про совершеннолетие. Заказчик стал было возбухать, но тут Грох к нему неожиданный подход нашёл — напомнил ту известную поговорку про месть, которая в холодном виде лучше получается.

Заказчик посмотрел на это в таком ключе — а ведь и верно! Ежели парнишка заранее будет знать, что на его грядущий день рождения такое вот предназначено, то месть ведь гораздо мстительней получится! Пусть эти полгода живёт и трясётся… главное, конечно, чтобы исполнитель в нужный день исполнил, но уж тут у Гроха репутация была безупречной. В общем, вроде как пришли стороны к консенсусу.

Идёт время дальше, и вот в одно не шибко приятное утро просыпается заказчик от того, что его связывают. Хотя точнее будет сказать, что проснулся он как раз из-за того, что пошевелиться уже не мог. Продирает глаза, собирает мысли в кучу — глядь, а на кровати рядом с ним сидит Грох и когти кинжалом чистит.

А-а, Грох говорит, ты очнулся? Ну хорошо. Пришёл я тебе доложить, что заказ твой практически уже выполнен.

Тот спросонья не сразу даже понял, а как понял, так два очевидных вопроса задал. Во-первых, про такие дела обычно докладывают уже постфактум, после полного исполнения, и вот какого дискорда сейчас-то будить было? Во-вторых, даже если сейчас и будить, то связывать-то за каким, извините, хреном?!

Грох кивает: щас всё объясню! И объясняет. Мол, пришёл я заказанного парнишку исполнять, и тут меня вроде как стукнуло: это ж ведь я к нему на день рождения пришёл! А на день рождения без подарков не приходят, а смерть в качестве подарка… ну, такое себе. Вот, говорит, я и спросил парня, чего он хочет в подарок, чтобы помирать веселее было? Если оно реально и в моих силах, конечно. Парень попросил подарить ему перед смертью твою голову. Вполне реально, и даже как раз по моей специальности, так что вот…

Заказчик как такие новости услышал, так его и пронесло прямо в собственной постели. А Грох успокаивает: да ты не бойся, я ж не зверь какой! Башку твою по живому пилюкать не буду, сначала кончу тебя обычным образом — чик-чик, тебе и больно-то почти не будет, я умею, — и уж только потом отпилюкаю. Я, говорит, вообще такие вещи не люблю и обычно никогда не практикую, но раз уж сам пообещал, то куда деваться… А потом уж с твоей башкой пойду клиента исполнять… кстати, мешок тут у тебя какой-нибудь найдётся непромокаемый? Не тащить же вот так по городу, детишек ещё напугаю…

Заказчик всё это себе как представил, так его второй раз пронесло, ещё сильнее чем в первый. А Грох лапами разводит: так что вот, сам понимаешь, постфактум я доложить исполнение уже не смогу, некому будет. Докладаю сейчас… да, и это… Если хочешь перед смертью чего сказать или какие последние распоряжения отдать, так ты говори! Я всё это передам кому скажешь, не сомневайся. Подумай, если надо, хоть час, хоть два — не торопимся, день впереди длинный.

Изложил он всё это, и тут у заказчика, видать, на слово «распоряжения» от страха соображаловка сработала. Заорал он дурным голосом: есть распоряжение, есть!!! Отменяю свой заказ, теперь тебе твой подарок дарить смысла нет!!!

Почесал Грох кинжалом в затылке, развёл опять лапами. Я, говорит, прям как чувствовал, что этим кончится. Ну ладно, раз отменяешь — давай окончательный расчёт производить. Убрал кинжал, полез в свою сумку, хлоп на стол мешочек с золотом: вот, значит, твои триста бит, что ты мне вперёд заплатил…

Заказчик орёт дурным голосом: да оставь их себе, только оставь меня в покое! Да чтоб я ещё хоть раз с вами, грифонами, связался!!! А Грох головой мотает: не-е-ет, на это я пойтить не могу! Вы, пони, нас и так жлобами считаете, так я лишний повод давать не собираюсь! Щас по-честному разочтёмся, тогда уж в покое и оставлю.

Успокоился заказчик. Чего ж тебе надо, спрашивает, — комиссию за отмену заказа вычесть? Ну, справедливо. Вычитай. Сколько ты там насчитал?

Кивает Грох и сообщает: две тыщи триста бит комиссия. Заказ в самый-самый последний момент отменён, а я к нему целых полгода готовился. Нету в Эквестрии таких законов, что комиссия обязательно меньше аванса должна быть, я специально с адвокатом советовался… кстати, его оплата тоже в комиссию входит. Охренеть дорогие адвокаты у вас в Эквестрии! Значит, триста бит вот тут… — и мешочек со стола обратно в сумку прибрал, — а с тебя ещё две тыщи.

Чего будет, если эти две тыщи не заплатить, заказчик даже и переспрашивать не стал. Известно, чего бывает, ежели наёмного убийцу, да ещё грифона, на бабки кинуть! Только два слова и сказал: развязывай, заплачу́.

Развязал его Грох, получил свою комиссию. Смотрит на обдристанного заказчика и чего-то мнётся. Тот ему: ну, что тебе ещё?!

А Грох жалобным таким тоном: да, понимаешь, нехорошо как-то получается. Подарок-то я парнишке пообещать успел, а вот не сложилось. Ущерб моей, понимаешь, репутации. Компенсировать бы, а? Это в заказ не входило, вот я отдельный разговор и завёл, уж извини меня за такое занудство…

Тут заказчик всё ж осмелился уточнить: а если не компенсирую? По заказу мы вроде разочлись, а подарок ты обещал лично от себя, и голову мою вроде бы уже не даришь?

Грох кивает: голову не дарю, да. А вот уши от неё подарить вполне можно, так парнишка хоть часть обещанного подарка получит. И никто уж не скажет, что я своё обещание совсем не выполнил. А что выполнил не полностью — ну, переживу уж как-нибудь и без твоей компенсации. Ты, кстати, тоже переживёшь, жить без ушей вполне можно…

Плюнул заказчик и ещё тысячу добавил, на сём его Грох в покое и оставил.

А парнишке он свой кинжал подарил, тот самый. Мол, вещица приметная, наши его хорошо знают, — а если кто вдруг не узнает, так просто скажи, что это у тебя от Гроха-Добряка на память. Мало ли там, на будущее может пригодиться, вдруг парой проблем в жизни меньше будет…

Отличный получился подарок, ничего не скажешь. И на будущее, и вообще — всё оружие у Гроха очень хорошее было, тот кинжал уж точно меньше тысячи не стоил…

Дары творца

— …Как тебе должно быть известно, жизненная философия в Седельской Аравии исходит из существования всемогущего творца… что такое?

— Всемогущий творец не может существовать, — снисходительно улыбнулась Твайлайт. — Из элементарных логических соображений.

— Жаль, что он сам об этом не знает, ему, видимо, не доложили… Из каких ещё логических соображений?

— Может ли всемогущий творец сотворить камень, который он сам не сможет поднять?

— Может, — коротко ответил Виндчейзер и упредил: — А жадная до знаний принцесса Твайлайт Спаркл вполне может прочесть трактат Эдваста из Мэйрракеша, который как раз и посвящён разбору подобных глупостей. У него есть эквестрийский перевод.

— Э-э-э… — Твайлайт лихорадочно ухватила перо и записала. — Я прочту, можешь не сомневаться. А… кхм… короткую версию можно? Не ради желания поспорить прямо сейчас, а токмо ради моего неуёмного любопытства?

— Можно, — улыбнулся Виндчейзер. — Ты определённым образом употребляешь глаголы «мочь», «сотворить», «поднять», подразумевая, что при таком употреблении стоя́щие за ними сущности входят в противоречие. Проблема в том, что ты воспринимаешь эти сущности в проекции на твой конечный разум… конечный по сравнению со всемогущим творцом… тогда как являющийся источником всех сущностей творец владеет ими в полном объёме. Соответственно, кажущееся парадоксом тебе для него парадоксом не является.

— Э-э-э…

— Это как в том примере с полностью заполненной гостиницей. Все апартаменты заняты, и нового постояльца поселить некуда. Но если количество апартаментов бесконечно, то никакой проблемы нет: достаточно просто переселить каждого гостя в апартаменты с номером на единицу больше текущего.

— О! Так, теперь я это точно прочитаю. Кстати, когда жил этот твой Эдваст?

— Три века назад. Он умер за три или четыре года до моего рождения, мне довелось общаться с его учеником Даилем, который и перевёл трактат на наш язык. Тот сам уже был глубоким стариком, но голова у него соображала… а почему спрашиваешь?

— Так. Я готова допустить, что этот Эдваст рассмотрел все известные на тот момент возражения к существованию творца и достаточно убедительно их разнёс… но, во-первых, с тех пор могли появиться новые, более сложные. А во-вторых, эти его опровержения сами по себе ничего же не доказывают.

— Конечно. Так он и не претендовал. Его трактат называется «Против маловеров, великими умниками себя опрометчиво мнящих»… — Твайлайт торопливо записала, — и он прямо сказал, что опровергать явные глупости дело нехитрое, но если бы он взялся на полном серьёзе доказывать бытие творца, то выставил бы себя ещё бо́льшим глупцом, чем те… опровергнутые. Чистый вопрос веры.

— Ты меня заинтересовал, спасибо. И что там ещё говорил Эдваст?

— Исходя из существования всемогущего творца, он пришёл к выводу о его единосущности. Двух всемогущих творцов…

— … быть не может, это же очевидно. Поскольку всемогущество подразумевается категорией абсолютной, то оба этих творца должны быть абсолютно тождественными, и тут даже на проекцию в конечную логику не спишешь. А если они тождественны, то это просто две аватары творца, единые как личность.

— Браво, ты полностью повторила мысль Эдваста. Абсолютная сущность не может быть рассмотрена в каком-то отношении себя, кроме тождества. Но, — Виндчейзер прищурился: — может ли всемогущий творец сотворить другого всемогущего творца, не тождественного себе?

— Пфффф! — фыркнула Твайлайт. — Это то же самое, что ты говорил несколько минут назад, только наоборот. Я подозреваю, этот вопрос в рамках мышления всемогущего творца вообще не имеет смысла… и может казаться осмысленным только в проекции на конечный разум… тьфу, вот же привязался термин, теперь будет сам собой на язык лезть… Ну, это как если бы к нам сюда сейчас пришёл мелкий жеребёнок и начал у нас допытываться, из какого сорта сыра сделана луна. В рамках его представлений о мире — вполне себе осмысленный вопрос.

— Ну вот. Теперь существование творца уже не кажется тебе таким глупым, как полчаса назад. Хотя, конечно, верить в него ты никоим образом не обязана.

— Не кажется… Ладно, что там идёт дальше у этого Эдваста?

— У Эдваста? Ничего, — Виндчейзер опять улыбнулся. — Его трактат заканчивается на тезисе о единосущности творца. Дальше идут рассуждения Даиля.

— Да пожалуйста. Как рассуждал этот твой Даиль?

— Он осторожно предположил, что сотворение разумных существ… я, с твоего позволения, буду говорить «детей», это просто короче… могло быть со стороны творца этаким актом самопознания.

— М-м-м! Слушай, имеет смысл и звучит красиво! А почему осторожно?

— Да всё потому же. Рассуждая об этом, мы пытаемся проецировать рассуждения единого всемогущего творца на свой конечный разум, или наоборот, и не слишком ли далеко заходим в таких попытках?

— Хм. Пожалуй. Но мне такая идея нравится. Дальше?

— Дальше уже сплошные предположения и фантазии. Но тоже интересно. Согласно Даилю, творец замыслил своих детей так, чтобы дать им как можно больше от своего всемогущества, но при этом не превратить их в свои марионетки-аватары. Задача, как ты понимаешь, не из лёгких.

— Вызов.

— Да, можно сказать и так. Творец решил эту задачу, дав своим детям разум и свободу воли, но ценой оказалась ограниченная во времени жизнь. Иначе развитие разума привело бы к тому, что дети смогли бы полностью постичь своего творца, и тем самым превратиться в его аватары.

— Как-то в таком случае получается, что творец ограничил жизни своих детей… э-э… ну, с очень большим запасом.

— Возможно, у него были на это причины. Средний интеллектуальный уровень, знаешь ли, неуклонно повышается, и я вот тебе по собственному опыту могу сказать, что десятилетний жеребёнок двести лет назад и десятилетний жеребёнок сейчас — это две очень большие разницы.

— Ну, ты всё-таки это… Не забывай, что двести лет назад ты жил в глуши рядом с крохотной деревушкой, если не считать жизни в Грифонстоуне, который от той деревни недалеко ушёл… э-э… извини, в общем, но…

— Так я и сейчас в таких вот деревнях по работе частенько бываю. И уж поверь, знаю, о чём говорю. Мы немного отвлеклись. Суть в том, что жизненная философия Седельской Аравии рассматривает смерть, как неотъемлемую часть свободы воли, то есть часть дара Единого Всемогущего Творца своим детям. И они в таком качестве воспринимают её достаточно спокойно, а средний эквестриец воспринимает это как фатализм. Как-то вот так. Эдваст и Даиль сумели сформулировать это очень красиво, последовательно и логично, но подобное отношение было и задолго до них… на интуитивном, так сказать, уровне.

— Красиво и логично… — вздохнула Твайлайт. — Но всё-таки немного чересчур заумно… из этого при всём желании урок для Школы не сделаешь, а я надеялась…

— Есть, как ты выражаешься, короткая и простая версия. Но из неё урок тем более не сделаешь, она слишком цинично звучит.

— Мне-то можно.

— Когда я пересказал тёте Гэри свой разговор с Даилем, она хмыкнула и подытожила так. Мол, творец в своей несказанной милости даровал своим детям разум и свободу воли, но в качестве великого блага вмонтировал в них самоликвидатор. Потому что благими намерениями выстлано известно что. И это, как сказала тётя, было абсолютно верное решение. Дескать, без самоликвидатора никак нельзя, вот и наш пример подтверждает.

— Подожди! Что значит, «ваш пример подтверждает»? Она что́ имела в виду? То, что на закате жизни Дети Ночи выработали явную привычку… э… решать проблемы крайне радикальными способами, и без «самоликвидатора» это могло бы дойти неизвестно до чего?

— М-м-м-м… — Виндчейзер поморщился. — Вовсе не это. Да и это-то… на треть полное враньё, на треть сильное преувеличение, и только треть более-менее соответствует. А если ты что-то слышала от своей наставницы, то это сразу можно делить пополам. Например, те работорговцы в Клуджтауне — это вообще не мой отец, а невольники, которых он там освободил. Отец-то, наоборот, милосердие проявил… раздул огонь ветром, чтобы те работорговцы побыстрее отмучились…

Он задумчиво посмотрел на слегка позеленевшую Твайлайт и вернулся к основной теме:

— Не бери в голову… Так вот, тётя совсем не это имела в виду. Она подразумевала, что Дети Ночи своей клятвой сами назначили себе персональный самоликвидатор, после чего предусмотренный творцом отключился за ненадобностью.

— Подожди-ка! Ты говорил, Эдваст жил три века назад, а Даиль чуть позже. В то время давно уже были установлены отношения между Седельской Аравией и Эквестрией… они не могли не знать об аликорнах! Куда девается самоликвидатор в этом случае?!

— Даиль считал, что бытие аликорна накладывает собственные ограничения, строже наложенных творцом. У него не было большой базы для рассуждений, но он, похоже, оказался прав. Посмотри на Двух Сестёр — много ты там найдёшь свободы воли? Один раз своеволие проявили… обе… и расплачиваться за это потом пришлось… ты знаешь как.

— Сейчас база расширилась!

— Дружба — это тоже самоограничение, причём значительное. Видимо, когда ты осознала дружбу настолько, что смогла переплюнуть величайшего мага древности, необходимость в штатном ограничителе отпала.

— Ещё до меня…

— Про остальное ты от меня ничего не услышишь.

— Ы-ы-ы!!! Скажи хотя бы, почему?! Из принципа, или что-то знаешь такое, что не хочешь разглашать?

— Кое-что знаю.

— Тьфу! То есть, это из тебя и клещами не вытянешь… Ладно. В любом случае, остаётся самое интересное. Ты сам!

— Ей интересно, да… — произнёс Виндчейзер куда-то в пространство с неопределёнными интонациями.

— Э… слушай, извини! — чуть смутилась Твайлайт. — Но ты же не станешь отрицать… ну хорошо, ну буду я говорить вместо «интересно»… э-э… скажем, «бросает серьёзный вызов аналитическим способностям», вот. Намного легче тебе от этого станет?

— Не станет. Но ничего интересного здесь правда нет. На момент наших с Даилем бесед мы оба искренне исходили из того, что мой случай ничем не отличается от родительского. А к моменту, когда обнаружилась ошибочность этой посылки, Даиль давно умер.

— А сам-то ты? У тебя с аналитическими способностями всё в полном порядке. Это же всё-таки тебя самого́ и касается!

— Думал. Слишком много неопределённостей. Ничего нельзя понять.

— Со мной вместо Даиля попробовать не хочешь?

— Ну, пробуй… — произнёс Виндчейзер без всякого энтузиазма.

— Начинать, очевидно, нужно с точной формулировки ваших клятв. Твоей и родительской.

— Точную формулировку родительской клятвы восстановить уже нельзя. Точная формулировка моей есть в том отчёте, который ты куда-то в свои бумаги по этой волшебной карте засунула. Могу повторить, конечно… Не знать покоя до тех пор, пока его не обретут родители. Быть как они, а не как те, кто в тот день забросал меня камнями.

Твайлайт задумчиво прищурилась и вытянула губы трубочкой, потом досадливо мотнула головой и щёлкнула языком:

— И впрямь, слишком неопределённо! Вообще не похоже на тебя нынешнего.

— Ну, знаешь!.. Во-первых, мне было тогда девять лет. Во-вторых, я был тогда на таком психе…

— Да понятно, я же не в упрёк тебе… Очевидно, всё упирается вот в это «быть как они». Ну и поди пойми, что у тебя вошло в «как они»! То, что ты проживёшь столько же? Да запросто может быть и так. То, что тебе будет отпущено достаточно времени для достижения какой-то особой цели? Почему бы и нет, но тут ещё куча вопросов возникает. Что же это за цель такая, и как она тебе зачлась в девять-то лет? Ну, и так далее. Поневоле станешь тут фаталистом…

— Ну и вот. И если ты думаешь, что я обо всём этом голову не ломал… Самое-то странное даже не это.

— Есть ещё страньше? И что?!

— А ты вспомни наше знакомство… настоящее, я имею в виду, уже в горах. Ты меня спросила, присутствовал ли я при последних минутах жизни родителей, я тебе ответил… что?

Твайлайт сосредоточенно прищурилась:

— Что не присутствовал, что тебя перед этим отослали, велели не возвращаться и никаких памятников тут отнюдь не ставить… та-а-ак, минуточку! Ты когда именно осознал, что посылка о тождественности твоего и родительского случаев ошибочна?!

— Через пару дней после этого.

— И как именно ты это объяснишь?! Не ошибочность посылки, а то, что осознал её вот так?!

— Как раз это объясню очень просто. Мне качественно запудрили мозги. Вообще это довольно трудно сделать, сама знаешь, но родители-то могли. И сделали. На момент прощания оно казалось мне абсолютно естественным, и только через пару дней до меня допёрло, что я вообще-то всю жизнь считал эту свою жизнь неразрывно связанной с родительскими. Как дурак себя почувствовал, знаешь ли.

— С ума сойти… Почему ты мне это тогда не рассказал?!

— Да просто потому что так получилось. Там надо было про главное объясниться, а меня ещё и время поджимало, если помнишь. Ну и раз мы в конце концов договорились ещё встретиться и вернуться к… нашим скорбным делам… куда торопиться-то было? Но потом как-то не случилось, а потом ты ко мне Скуталу пристегнула и мне на какое-то время стало вообще не до экзистенций, а потом ты сама того… и я просто не был уверен, насколько тактично будет поднимать с тобой такие вопросы… Без всяких задних мыслей, честное слово.

— Верю. То есть, твои родители, поступив так, совершенно точно знали про тебя что-то ещё, но теперь это знание потеряно?

— Если бы только «знали»…

— Не поняла. Ты это о чём сейчас?

— Так… С тобой мы эту тему не обсуждали, но в разговоре с твоей наставницей я её упомянул, можешь глянуть в тот отчёт. Дескать, я был удивлён, что продолжаю жить, хотя родители не сомневались… Она на это заметила, что родительская любовь — огромная сила. Я ответил, что кому это и знать, как не мне. Чисто машинально ответил, хотя и по совести, конечно. А потом вот задумался, не кроется ли за теми словами что-то большее…

Твайлайт с сомнением оттопырила губу:

— Думаешь, она имела в виду, что твои родители на этот счёт не только что-то знали, но и что-то сделали?! Нет, саму-то такую возможность исключать нельзя, это как раз очень логично, но вряд ли…

— Конечно, вряд ли! На момент произнесения тех слов она обо мне и моём происхождении знала всего-то каких-то полчаса. Скорее всего, тоже просто сказала машинально, но по совести. И похоже, что попала в точку.

— То есть, ты сейчас в этом не сомневаешься?

— Практически да.

— Мда-а… И как ты с этим живёшь? На случай, если я… э… с чем-то подобным тоже когда-нибудь столкнусь?

— Ты знаешь, самое смешное, что я с этим живу опять же по совету твоей наставницы. Хоть она его высказала не мне и совсем по другому поводу.

— Опять не поняла.

— Ну, когда вы со Старлайт решили экспериментально понаблюдать за временны́ми потоками, и донаблюдались до того, что она отправила вам письмецо с подвохом… Помнишь?

— Ещё бы!

— «Не пытайся прожить жизнь, тратя её на попытки выяснить, есть ли у тебя жизнь, которую можно как-то прожить и на что-то потратить…» Она таки не дура, и на сей раз посоветовала вполне умную вещь. Иначе станешь тут фаталистом, как ты выразилась… впрочем, если ты надумаешь чего-то умное — поделись.

— А сам-то ты? Совсем ничего не надумал? Не поверю же.

— Не то чтобы… но стих один про это для себя написал.

Виндчейзер прищурился и продекламировал:

Утешиться нечем? — Врёшь! Неужто нечем? Не знаешь, когда помрёшь — Считай, что вечен. И даже если устал, И в жилах холод, Не видишь вокруг зеркал — Считай, что молод!

[стихи Евгения Лукина]

Развод на деньги

— А, это ты… ой…

— Я, — подтвердил Виндчейзер, закрывая изнутри дверь директорского кабинета. — А почему «ой»?

— Так ведь ты один и без бумаг, — вздохнула Твайлайт. — Значит, скорее всего, пришёл говорить не об уроке, а жаль. Темы у тебя… хм, необычные, но интересные, это факт.

— Не то чтобы ты совсем не угадала, но угадала не совсем. То, о чём я пришёл говорить… в некотором роде это тоже урок, только не для школяров, а для нас. Вот насчёт «интересно» не знаю, но скучно тебе точно не будет. И наверняка ты будешь сильно удивлена.

— Вот так, да? Ну что ж, давай, удиви меня.

— Сначала кое-что напомню. Дней десять назад ты между делом обмолвилась: дескать, я в последнее время торчу здесь столько времени, что могу уже считаться понивилльцем, хоть в городской жизни и не участвую.

— М-м-м… — Твайлайт на пару секунд прищурилась, припоминая. — А-а, ну да, говорила такое. И что?

— Накаркала. Эта самая городская жизнь таки влезла в «житие́ мое́», как выразился бы один малоизвестный ныне персонаж.

— Ну так! Я всегда говорила, что жить в обществе и быть свободным от общества нельзя…

— Амбиции-то поумерь! — усмехнулся Виндчейзер. — Это ещё за век с небольшим до тебя говорил один сталлионградец. Впрочем, не суть важно. Переходим к основному вопросу, и речь у нас пойдёт в основном об одном понивилльском семействе…

— Минутку. Записывать ничего не понадобится?

— Нет. Общеизвестные факты ты знаешь и так, а неизвестные… хм, ручаюсь, что и без записей не забудешь.

— Угу. И о каком же семействе у нас пойдёт речь?

— Филси Рич, коренной понивиллец, сорок два года. Торговец фруктами и поставщик стройматериалов, крупный бизнеспонь. В рейтинге журнала «Эквестрийский коммерсант» — восемьдесят третья позиция. Но здесь, в Понивилле, конечно, первый богач. Член городского совета, много полезного делает для города, и в этом качестве весьма уважаем. Женат, в семейной жизни несчастлив, но с дочерью в очень хороших отношениях. Девчонке семнадцать лет, через пять недель исполнится восемнадцать. Ровесница наших младших и, собственно, их одноклассница.

Виндчейзер умолк и вопросительно посмотрел на Твайлайт.

— Действительно, общеизвестные факты, — кивнула та. — Я из этого не знала только журнальный рейтинг и про день рождения дочери через пять недель. Но это, по-моему, не шибко принципиально.

— Ошибаешься! То есть, про рейтинг и впрямь ерунда, а вот грядущее в скором времени совершеннолетие — это как раз ключевой момент.

— Почему ещё?

— А вот тут мы переходим к фактам, которые ни разу не общеизвестны. Я же обещал тебя удивить.

— Минуточку. Сам-то ты эти факты откуда?

— От самого Филси, естественно. Или ты решила, что я накопал на него компромат и пришёл с тобой советоваться?

— Нет! — фыркнула Твайлайт. — Во-первых, это совершенно не в твоём духе, а во-вторых… скажем так, я плохой советчик по части шантажа. Вообще никакой. Просто интересно стало, чего бы это вдруг один из самых публичных понивилльцев разоткровенничался с одним из самых замкнутых… если всё-таки считать тебя за понивилльца.

— Есть, есть причина, и мы до неё дойдём. Но обо всём по порядку. В семейной жизни, значит, несчастлив, и это тоже общеизвестно. А потому что женился он по прямому приказу своего отца. Тот крупно прокололся на каком-то государственном контракте, стал лихорадочно заметать следы и распихивать капиталы по разным местам на разных подставных лиц. Вот и женил сына на дочери компаньона, и туда тоже значительную часть перекинул. Я уж не знаю, насколько такой ход был эффективным и действенным, но, очевидно, Ричу-старшему тогда было виднее. А я что от Рича-младшего услышал, то тебе и рассказываю.

— Стоп! Эта информация ещё представляет собой угрозу, или?..

— Уже нет, двадцатилетний срок давности прошёл. Максимум, можно посадить пятно на репутацию, и то по прошествии лет совсем небольшое. Во всяком случае, Рич-нынешний планирует в скором будущем сам вытащить эту историю на белый свет.

— Всё интереснее и интереснее.

— Его новоиспечённая жена была не в восторге… мягко говоря. Да, на неё формально свалилась куча денег, но к ней прилагалась жизнь в понивилльской глуши, что не очень-то вязалось с великосветскими планами… очень великосветскими. А тут ещё через несколько лет её отец скоропостижно умер, и она решила взять дело в свои копыта.

— Охренеть, ещё одна понивильская тайна!

— Ага, в тихом омуте… ну, ты в курсе. Ты слушай, слушай дальше. Обзавелась от Филси жеребёнком и сразу начала провоцировать его на развод. Беспроигрышный проект: несовершеннолетнего жеребёнка наверняка оставили бы с матерью, она бы получила алименты за себя и за него, это практически две трети капитала, а потом она бы ещё обнародовала ту историю с липовым контрактом, и это уже означало бы для бывшего мужа верное банкротство. На тот-то момент срок давности ещё не вышел… ну, а несчастную мать-одиночку, конечно, обирать не стали бы.

— Уй-й-ё-ё-ё!.. Слушай, а чего провоцировать-то было, чего бы ей не само́й… а-а-а, хотя, кажется, понимаю.

— Правильно понимаешь. В такой ситуации самая невыгодная позиция у инициатора. Ну, подала бы она на развод сама, и чем бы она это мотивировала? Филси-то в городе хорошо известен с хорошей стороны, что ему предъявишь? Не хотел переезжать в столицу и выкидывать деньги на её снобские закидоны, про которые все соседи в курсе? Ой, чревато. А вот если дело повернётся так, что ему вроде как плевать на интересы жены с мелким жеребёнком, и он, типа, хочет их выгнать, потому что они ему надоели — это совсем другое дело.

— Охренеть… И никто из местных ничего не знал? Я-то как бы всё-таки не сказать, что местная.

— Видимо, никто или почти никто. Кремень, а не мужик — тринадцать лет терпел. Когда дочери стукнуло тринадцать и её слово стало по закону уже что-то значить, мамаша была вынуждена свои потуги прекратить. Но, правда, выросла дочка при такой мамаше… — Виндчейзер покачал головой.

— Я в курсе, дальше!

— А дальше девчонке осталось всего ничего до совершеннолетия. Вот когда ей стукнет восемнадцать, тут он на развод и подаст. Забрать её у него будет уже нельзя, сама она хочет остаться с отцом… В этой связи он ко мне и обратился, и всю эту эпопею изложил.

— Вот тут не поняла, а зачем ему ты? С его-то состоянием он может нанять вообще любых адвокатов…

— Не-е-е. Тут адвокаты не помогут. Потому что он применительно к будущему разводу хочет не по закону, а… странного, в общем, хочет. Алименты дочери платить уже не придётся, а вот бывшей жене — увы. Ну, заплатить-то, сколько положено, он готов, но тут у него интересная позиция. Дескать, раз я на этой суке женился из-за отцовских грехов перед государством, то пусть и алименты отойдут государству, а не этой суке!

Твайлайт протяжно свистнула.

— Во достали-то мужика!.. — восхищённо проговорила она.

— Не то слово. Вот он и обратился ко мне, как к ходатаю перед Лунным троном. Потому как по закону протащить такое никак нельзя.

— И ты согласился?

— Естественно, почему нет?

— Ну… как бы… — Твайлайт замялась. — Насколько я тебя знаю… у тебя несколько э-э… особое отношение к понятиям «мать» и «материнство»…

— Вот именно поэтому. Когда этими понятиями начинают прикрывать наживу и жажду бабла… — Виндчейзер шевельнул бровями.

— О! Если с этой стороны… да, это объясняет. Извини, не подумала. Итак, ты походатайствовал…

— Не совсем. Слово «ходатайство» здесь не подходит… ну, в общем, я поставил этот вопрос сразу перед Солнечным троном.

— Ты что, дурак? — с интересом спросила Твайлайт. — Она же помешана на том, что справедливые законы должны сами всё обеспечивать, а правительница должна действовать только на уровне установки законов, в какие-то конкретные дела отнюдь не вмешиваясь… слушай, ну это же общеизвестно. Филси правильно всё рассчитал, тут единственным вариантом было через её сестру подъезжать…

— Да, это общеизвестно, и Филси всё правильно рассчитал, — кивнул Виндчейзер. — И я не дурак, просто вы кое-чего не знаете.

— Поделись.

— Некоторое время тому назад приглашала она меня для консультации по одной проблеме… забавно, но тоже касательно развода, денег и дележа детей. Не сказать, чтобы мы там достигли полного консенсуса, но проблему решили. Вот я и пошёл прямо к ней — просто не сомневался, что в свете этого она не откажет…

— Хм… ну, если так, то да. Верю, что тебе было виднее. Ладно. Пошёл, значит, и она?..

— Не отказала. Оговорила только, что она должна всё это услышать своими ушами от само́й девчонки после её совершеннолетия, и если услышит именно так, то выполнит. Ну, это понятно, тут возразить нечего. Я и сам-то за это взялся только после того, как услышал подтверждение от девчонки своими ушами.

— Как мне кажется, без этого… ну, о чём ты там говорил «некоторое время тому назад», она бы вот так тебе навстречу вряд ли пошла.

— Да, скорее всего. Ну, а я, когда увидел, как легко она согласилась, то немножечко обнаглел…

— Ой, мама!..

— Спокойно, я же сказал «немножечко». Эта моя наглость должна тебе понравиться. В общем, я добавил от себя, что половина этих… государственных алиментов… должна остаться в Понивилле и пойти на местные нужды. По сравнению с главным это была уже такая мелочь, что она только копытом махнула.

— Ну, ты наха-ал! — восхитилась Твайлайт. — И ведь действительно, в кои-то веки не могу ничего возразить против твоей наглости, только одобрить… Ты, никак, становишься патриотом Понивилля?

— Не знаю, это как-то спонтанно придумалось. Неважно. Важно то, что мы плавно подошли к самому главному… не то, чтобы всё предыдущее было ерундой, конечно…

— Слушаю тебя внимательно.

— Потом, естественно, я пошёл к Филси и всё это ему изложил. Ему такая наглость тоже очень понравилась…

— Он-то уж точно патриот Понивилля…

— Да, я заметил. В общем, ему понравилось, он позвал дочь, всё это ей кратко пересказал… а потом прозвучала ещё одна интересная вещь. Часть этих денег будет направлена на развитие Школы Дружбы. Типа, в благодарность.

— О-о-о-о!!! Какая именно часть, не прозвучало?

Виндчейзер нарисовал копытом в воздухе несколько цифр. Последние были нулями. Твайлайт присвистнула.

— Одна-ако! И ты пришёл ко мне, как к директору, об этом предупредить? Теперь понимаю, к чему был весь разговор. Хотя я уже несколько лет, как директор, а принцесса ещё дольше… наверное, в случае чего смогла бы на такую новость и экспромтом отреагировать… Но спасибо. И за предупреждение, и за саму новость.

— Нет, — вздохнул Виндчейзер, — ты пока ещё не понимаешь. Это не самое главное, и на самое главное ты вряд ли смогла бы нормально отреагировать экспромтом. Он не только эти деньги собирается в Школу направить.

— А что ещё?

— Свою дочь.

Директор Школы Дружбы с шипением втянула воздух между зубов и медленно, с расстановкой произнесла длинную фразу. Которая, впрочем, содержала аж целых три приличных слова: «его», «её» и «в».

— Вот, — меланхолично произнёс в пространство Виндчейзер, — я выиграл…

— Какого ещё дискорда ты там выиграл?!

— Ну, я поспорил с собой что ты это самое… не сможешь нормально отреагировать. Прикинь, если бы ты такой экспромт выдала на какой-то публичной церемонии?

— Молодец, — мрачно сказала Твайлайт. — Догадливый. Можешь взять с полки пирожок.

Она сверкнула рогом, и на одной из книжных полок действительно появился пирожок. Который и был пролевитирован под нос Виндчейзеру.

Тот невозмутимо откусил и прожевал. Кивнул:

— Вкусный, с капустой. Я такие люблю…

— Ты его отговорить хоть пробовал? — без всякой надежды в голосе спросила Твайлайт.

— Нет. Я вообще-то соображаю быстро, но в этом случае ни одного аргумента измыслить не смог. И сейчас не вижу, если честно.

— А ты слышал вообще, что эта Даймонд Тиара — та ещё засранка?

— Слышал, и даже упоминал в этом нашем разговоре. Скуталу мне в своё время все уши прожужжала… в смысле, пожаловалась пару раз, но для меня тогда ввиду отсутствия опыта это выглядело именно так. Потом ей просто стало не до этой фигни, когда вокруг столько интересного. Но не слышать я не мог.

— А, ну да, это я ступила, не слышать ты действительно не мог… И?..

— Что «и»? Если это аргумент для отказа, то не могла бы ты сама изложить его отцу девчонки? Ну, как директор?

Твайлайт, как директор, молча плюнула в корзину для бумаг. Немного помолчала, собираясь с мыслями.

— Это ведь ловушка, да? — негромко спросила она.

Виндчейзер энергично помотал головой:

— Нет, что ты! Совсем не ловушка. Просто предложение, от которого нельзя отказаться.

— А есть разница?! С моей точки зрения, я имею в виду.

— Есть, конечно, и большая. Ловушка изначально задумывается так, чтобы ты обещанное не только не получила, а ещё и как минимум что-то потеряла. А предложение, от которого нельзя отказаться, подразумевает, что ты действительно получишь нечто для себя полезное. Но с нюансами. Либо ты в комплекте получишь что-то ещё, не столь уже полезное… либо кто-то другой тоже что-то получит, и тебе это не факт что понравится. Вот когда меня выпихивали на Игры, это было классическое такое предложение, ведь свой аванс относительно дружбы народов она отработала честно.

— Я заметила.

— Ну и вот. Здесь то же самое, деньги-то Школа получит. Хорошие деньги. Но в комплекте с ними девчонку, и отказаться нельзя. Ибо не по совести же. Иначе получится, что дружба здесь отпускается только достойным.

— Сама-то девчонка хочет?

— Представь себе, да. Я говорил, что она при том обсуждении результатов присутствовала.

— Ну, допустим. И куда её? Возраст у неё уже не школьный, в ученики поздно. А в наставники… сам понимаешь.

Виндчейзер молча пожал плечами.

— Если только в ассистентки к кому-нибудь приставить…

Виндчейзер шевельнул бровями.

— …и лучше всего к тебе.

— Вот, я снова выиграл. А ты не оригинальна. Наказывать гонца, принесшего плохие вести — это первый шаг по пути тиранов.

— Ап… — Твайлайт хватанула воздух ртом.

— Расслабься, шучу.

— Слушай, но правда ведь нет других вариантов.

— Знаю. А тебя не пугает, что у меня через неё и её отца… э-э… откроется доступ к определённым денежным ресурсам?

— Вот сейчас это точно была шутка. Если тебе понадобятся средства на что-то масштабное и серьёзное, ты их без труда добудешь на государственном уровне. А в своих частных затеях ты добьёшься нужного не деньгами, но связями. И вообще, не сомневаюсь, что как минимум треть нарисованной тобой суммы у тебя по разным заначкам и так имеется!

— Молодец, можешь тоже взять с полки пирожок.

— Я с капустой не люблю… То есть ты согласен?

— Куда я денусь. Ну и чтобы закрыть тему, остался один момент. Не сомневаюсь, что ты и так догадываешься, но лучше озвучу.

— Конфиденциальность.

— Да. Не считая самих Ричей, сейчас про эту затею в Понивилле знают трое. Я, ты и Скуталу. И увеличивать это число знающих не следует.

— Минутку! А Скуталу-то ты за каким дискордом в это дело втащил?!

— Ха! Это вообще-то она меня.

— Что?!

— Что слышала. — Виндчейзер насладился зрелищем выпучившей глаза Твайлайт и снизошёл до объяснений: — Филси вообще-то ко мне с этим лезть опасался. Считал меня для этого слишком крупной фигурой, а также, если говорить прямо, боялся.

— Что ты припомнишь выходки его любимой дочери в адрес твоей любимой ученицы и… мнэ-э… в общем, припомнишь?

— Ага. Любимая дочь, не будучи дурой, этого тоже опасалась, ну и помчалась к моей любимой ученице. Каяться и вымаливать прощение. У Скуталу сначала глаза на лоб, она-то это всё уже лет пять как из головы выбросила, но потом въехала в тему, проржалась и понеслась меня радовать. Тут глаза на лоб уже у меня, однако упомянутые ранее принципы насчёт материнства… в общем, пошёл я к ним. Там сначала получился небольшой казус…

— Какой ещё казус? — обречённо спросила Твайлайт.

— Решили, что я пришёл карать и долги взыскивать. Ихний так называемый охранник особняка при одном только виде меня распластался по земле, прикрыл голову и орёт, что он тут просто наёмный работник и сопротивление оказывать не собирается… тоже мне охранник, тьфу! — Виндчейзер тоже воспользовался корзиной для бумаг. — Девчонка высунулась из своего окна и орёт «Ой, дяденька, не надо, это я одна во всём виновата!»… Хозяин на крыльце стоит столбом в охренении с отвисшей челюстью… ага, вот как ты сейчас. Да-да, урок в мой адрес, в следующий раз о таких визитах запиской предупреждать…

— С языка у меня снял… — буркнула пришедшая в себя Твайлайт.

— Но разобрались же в итоге. Правда, полчаса ушло на то, чтобы всё успокоилось и устаканилось, а на записку я бы от силы пару минут потратил.

— Мог бы и учесть свою репутацию!

— Ну, знаешь, я исходил из очень простого соображения: если я тогда на все эти их школьные разборки плевать хотел, то должны же были сообразить, что сейчас мне эти прошлые дела вообще до светильника! Логично же вроде, нет?

— Логично… Дальше?

— А дальше ты знаешь. Они мне изложили всю эту… перипетию в подробностях. Я убедился, что они говорят правду, и в Кантерлоте ихнюю идею протащил. С небольшим даже добавлением от себя. Потом опять пошёл к ним, отчитался, услышал это добавление про Школу. Пошёл к тебе и тоже отчитался про добавление с предупреждением. Вот, вроде всё.

Виндчейзер встал.

— Точно всё? — с подозрением спросила Твайлайт.

— Да. Ну, почти. Есть ещё одна вещь, о которой тебе стоит знать. Направить часть денег в Школу… в общем, это была идея девчонки. Вот, теперь всё.

И он закрыл за собой дверь снаружи.

…второй раз как фарс…

— Прежде чем я что-то расскажу, — начал Виндчейзер, — тебе надлежит иметь в виду, что я в этой истории лично не участвовал. Меня тогда в Кантерлоте вообще не было, и я всё это потом узнал постфактум.

— Интригующее начало, — хмыкнула Твайлайт. — Раньше ты перед своими рассказами не оправдывался.

— Это не оправдание. Это я просто пытаюсь заранее отключить у тебя желание перебивать и читать мне проповеди прямо по ходу рассказа.

— А-а… ну, логично. Если ты лично в этом не участвовал, то проповеди читать и впрямь смысла не имеет. А насчёт «перебивать»… тут уж как получится. Давай, начинай.

— Начало очень простое. Некий кантерлотский аристократишка в присутствии нескольких других аристократишек назвал меня… я извиняюсь за выражение, но из песни слово не выкинешь, а эта деталь действительно важна… В общем, он назвал меня лунячьим выблядком. За глаза, как я уже упоминал.

— Ещё бы! — хмыкнула Твайлайт. — Ещё бы тебе кто-то рискнул сказать такое в глаза! Информация о последующей разборке мимо меня бы точно не прошла… Сколько, кстати, аристократишек при этом присутствовало?

— Мне довели информацию так, что по меньшей семеро… а почему спрашиваешь?

— То есть, в переводе на нормальный язык, семеро слышавших настучали на сказавшего.

— Как ты так сразу догадалась?! — подскочил Виндчейзер.

— Тоже мне, большое дело, — в голосе Твайлайт послышались нотки самодовольства. — Если ты забыл, я и сама из аристократишек… меня, правда, никогда не воспитывали такой быть, и я твоё отношение к этой публике разделяю, но уж наслушалась достаточно. И просто знаю, как это работает.

— Объясни!

— Объясню. Только ты уж изложи вступление полностью. Кому они там настучали-то? Уж явно не в курьерскую гильдию.

— Могла бы и это догадаться, оно куда проще. Словосочетание «лунячий выблядок» — это ведь оскорбление отнюдь не только в мой адрес.

— Оу-у-у… — Твайлайт вытянула губы трубочкой и задумчиво покачала головой. — Так вот ты какое, оскорбление величества, хотя вряд ли тот придурок на него замахивался… Что, прямо Лунному Трону и настучали?

— Да. Я вот тоже считаю, что вряд ли он целился выше, чем в меня, и слышавшие не могли этого не понимать. Ну, дёрнулся язык в запале, ляпнул лишнее… но это же свой парень, зачем его так закладывать-то? Объясняй!

— Да всё просто на самом-то деле. Было оскорбление величества? Было, куча народа слышала. И дальше каждый думает примерно так: если слышала куча народа, то кто-нибудь хоть один донесёт всенепременно… а если из того доноса будет следовать, что я слышал и не донёс сам, значит, я вроде как молчаливо согласился и одобрил, и тогда по мне тоже прилетит. Так лучше уж тоже донести, я всяко не один такой буду.

— Допустим. Но этот… ляпнувший… тоже должен был быстро сообразить, чего именно он ляпнул. Пробежался бы по слушателям, объяснил бы, что нечаянно выскочило, попросил бы не распространяться…

— Так наверняка и объяснил, и попросил. И ему, конечно, пообещали не распространяться, и что? Пообещали, проводили, а потом взяли бумагу и настрочили доносы. Семь штук.

— И как одно с другим совмещается?

— Элементарно. Сначала «клянусь честью, что буду молчать», а потом «подумал я и понял, что молчать про такое как раз будет бесчестьем». Это тебе не ты… впрочем, не сомневаюсь, что ты в такой ситуации легко сформулировал бы обещание, которое доносом бы формально не нарушил.

— Да. Но это же я.

— А можно пример? Просто ради интереса?

— Можно. «Твоя тайна — моя тайна. Я своим словам и тайнам хозяин. Иди спокойно брат, тебе нечего бояться!»

— М-м-м!.. — Твайлайт задумчиво прищурилась. — Изящно, да… Ты своим тайнам хозяин — чего хочешь, то с ними и делаешь. Пока ты не настучишь, бояться и впрямь нечего… а настучав, можешь устроить так, что виновный сразу получит готовый вердикт о наказании. В письменном виде, например, себе на дом. И тут уже тоже бояться нечего: всё ведь уже решено и определено, просто отбывай предписанное!

— Примерно так, — кивнул Виндчейзер. — Ты неплохо меня изучила.

— Дальше давай! Настучали на него семеро, и что ему за это припаяли?

— Попёрли со всех занимаемых постов и должностей. Сослали на семь лет в Чернососновку… если не знаешь, это такая дырища между Як-Якистаном и Кристальной империей. Там кроме той самой чёрной сосны, ничего расти и не может, и только из-за неё там кто-то живёт, больно уж хороший строительный материал… Минус все титулы с его рода и с рода его жены… ну, дети, соответственно, тоже без титулов остались. С особой оговоркой, что если он когда-нибудь надумает жениться заново, то с его избранницы и её рода тоже все титулы долой.

— Ого! Серьёзно… как бы даже не слишком серьёзно. Ладно бы ещё ему, а жене и детям…

— Да. Вот я тоже сначала подумал, что немножко чересчур круто. Если тебя интересует точная формулировка… — Виндчейзер прищурился и процитировал нараспев: — «Поелику таковые выблядки не в пример более пользы приносят, нежели таковые аристократы, то поголовье последних надлежит сократить невозбранно. Посему изрёкший сии поганые речи и весь род его, да не будут, и супружница его, что дала мерзавцу возможность размножаться, со всем родом её, да не будет. И прочие, кто даст ему впредь возможность размножения, ежели найдутся, тако же да не будут…». И вообще, дальше там с его супругой совсем интересно получилось.

— Слушаю.

— Этот болван сделал большую глупость. Выслушал свой приговор, поджал хвост и понёсся уже к Солнечному трону. Повергать, так сказать, к подножию просьбу о снисхождении.

— Ой, дура-а-ак… Обхаять один трон и просить снисхождения у другого…

— Да тут всё даже ещё забавнее. То, что ты сейчас сказала, это тоже правильно, но ты ж поставь себя на место её солнцесиятельства. Проигнорировать нельзя, ибо официальное прошение. Ужесточать как бы негоже — не в её это духе, да и по супруге уже прилетело излишне. А смягчить — так ведь потом появлюсь я и вежливо поинтересуюсь: следует ли понимать это проявленное снисхождение как согласие и одобрение высказанному в мой адрес оскорблению?

— Гм… да. Последнее особенно интересно. И как она вывернулась?

— Весьма изящно. Постановила, что семья может присоединиться к нему в ссылке. Чтобы, значит, эти семь лет ему было не так грустно и одиноко.

Твайлайт расхохоталась и поаплодировала передними копытами:

— Вот это снизошла!.. Правда, опять по супруге с детьми…

— Ты подожди! Ты слушай! Теперь уже супруга поджала хвост и понеслась требовать развода. Тоже к Солнечному трону, естественно, понеслась, поскольку нужен был ей не развод как таковой, а подтверждение, что в ссылку убывать не обязательно.

— Получила?

— Да, и развод, и подтверждение. Поскольку сказано было, что семья может присоединиться. Не обязана. Потом она ещё ко мне приходила, благодарить за великую милость…

— Э-э-э, подожди! Ты же говорил, что в этой истории не участвовал!

— Лично не участвовал.

— А не лично?

— Не лично? Твоя сиятельная наставница вместе с разводом постановила передать бывшей супруге всё их семейное состояние в полном объёме. Как алименты. Типа, на ближайшие семь лет оно мистеру Длинный Язык всё равно не понадобится, а на дальнейшую жизнь пусть он там в ссылке как-нибудь сам зарабатывает. Ничего не напоминает?

— Опа… это же как было с Филси…

— Угу. Лично я на этот раз ничего не ходатайствовал, но осадочек, видимо, остался.

— То есть, по факту… — медленно проговорила Твайлайт, — мистер Длинный Язык получил в довесок ещё и конфискацию имущества, а его бывшая жена с детьми остались при своём? Только что без титула, но к ним после такой истории в среде аристократов всё равно по-прежнему относиться уже не будут…

— Получается, что так. Насчёт прежнего отношения мне потом тоже объяснили, да.

— А тебе не кажется, что всё это очень похоже на прямую декларацию?

— Нет, — мотнул головой Виндчейзер. — Не кажется. Это прямая декларация и есть. Для тех, до кого на примере Нэйсея не дошло. Когда-то она аристократию породила, а теперь, похоже, что собирается её… того… А мы тут в Школе Дружбы вроде как оплот оппозиции, почему я тебе всё это сейчас и рассказал. Ты уж будь морально готова на всякий случай…

Движенья нет?..

Однажды к великому эмиру Ас’Сисяю Седьмому, к тому времени уже успевшему заслужить прозвище «Крутой», явился придворный мудрец.

— Великий государь! — заявил он. — Мне удалось доказать, что движения не существует!

— Удалось, говоришь, доказать… — вздохнул эмир. — Движения, говоришь, не существует… А это что тогда? — и он молниеносно закатил философу оплеуху. Вернее, обозначил движением, что он собирается это сделать, и в последний миг удар всё-таки остановил. Но философ, конечно, рефлекторно отдёрнулся. — Это тебе что-нибудь доказывает?

— Это, государь, — ловко выкрутился мудрец, язык у которого был всё-таки очень хорошо подвешен, — доказывает только то, что в восприятии внешнего мира наши чувства довлеют над нашим разумом. Я построил доказательство совсем недавно и просто не успел пока осознать всю его мощь своим разумом. Вот мои чувства и опередили мой разум. Но с позиции чистого разума движения не существует.

— Чистого разума… — опять вздохнул эмир. — Ну, давай, рассказывай, чего ты там своим чистым разумом доказал.

— Давай, владыка, поставим мысленный эксперимент. Допустим, я стою вон там в дверях тронного зала, и ты должен от своего трона подойти ко мне…

— Прямо разбежался я за тобой бегать! — заметил эмир. — Если ты охамеешь настолько, как сейчас сказал… Впрочем, ладно, это же мысленный эксперимент. Продолжай.

— Значит, ты, государь, идёшь. Чтобы дойти, ты должен преодолеть половину тронного зала. Допустим, сделав это, ты потратил ничтожнейшую долю секунды на то, чтобы перевести дыхание…

— Тебя послушать, так я какая-то старая развалина. Которая не способна пройти через собственный тронный зал без того, чтобы остановиться и отдышаться.

— Но, государь, это же мысленный эксперимент, как ты сам изволил заметить! Мы говорим о нас просто для наглядности, подразумевая на самом деле некие фигуры, подчиняющиеся определённым правилам!

— То есть ты сейчас сравнил меня с пешкой на шахматной доске. Которая вынуждена останавливаться на каждой клетке, и поэтому является ничтожнейшей из фигур.

— Э-э-э…

Тут философ вспомнил всякие рассказы о придворных, имевших неосторожность в обращении со своими длинными языками. Рассказывали всякое, но было кое-что общее: обладатель излишне длинного языка мог считать себя везунчиком, если его итоговые потери только языком и ограничивались…

— Да ты не дёргайся и не мычи! — успокоил мудреца эмир. — Это я так, к слову. Ты излагай, излагай.

— Собственно, государь, главное я уже сказал. Делить расстояние пополам можно сколько угодно раз, до бесконечности. И если каждый такой шаг занимает какое-то время — а он ведь занимает, ибо никто не может преодолеть некоторую дистанцию мгновенно, — то преодолеть расстояние невозможно. Стало быть, движения нет, и ты, владыка, никогда не приблизишься ко мне вплотную.

— Так мне вплотную и не надо, — заметил эмир. — Мне достаточно во-от настолько… — он показал, — чтобы всё-таки съездить тебе по твоей наглой харе.

— Нет, о великий государь! — обрадовался философ, которому только что, вот буквально сию секунду, пришло в голову ещё одно блестящее доказательство.

— Почему нет?

— Потому что мои чувства, довлеющие над моим разумом, при виде грозного государя заставят мои ноги бежать. Когда государь дойдёт до того места, где я стоял в момент начала его движения, меня там уже не будет. Государю придётся преодолеть какое-то новое расстояние, на это тоже уйдёт какое-то время, и так до бесконечности.

— М-да… — вздохнул эмир в очередной раз. — Любопытный мысленный эксперимент, конечно…

— …и государь может по праву считать себя его соавтором! — подхватил мудрец. — Ибо именно государевы слова навели меня сейчас на эту вторую часть доказательства!

— Ну что ж, — подытожил эмир. — Раз ты признал меня соавтором, то давай экспериментировать дальше… — Он тронул серебряный колокольчик, висевший рядом с троном, и возвысил голос: — Эй, стража! Вызовите-ка нам сюда в тронный зал дежурного палача! И пусть прихватит с собой какой-нибудь свой инструмент подлиннее, на его усмотрение. Будем переходить от мысленного эксперимента к натурному… а у тебя, философ, есть ещё несколько минут, чтобы отточить свои формулировки. У палача инструмент и так отточен… а если нет, то тем хуже для тебя.

Великий эмир Ас’Сисяй Седьмой, ещё при жизни успевший заслужить прозвище «Крутой», не любил лесть даже больше, чем не любил излишне длинные языки. Впрочем, любящие лесть правители обычно таких прозвищ и не удостаиваются.

Реально крутой титул

— Вот он я, чего вызывала? — с порога поинтересовался Виндчейзер.

— Как обычно. Объяснений кое-каких хотелось бы.

— А-а, объяснения… Это хорошо.

— Почему вдруг? — слегка насторожилась Твайлайт.

— Ну, как… Зная твою въедливую натуру, это может оказаться хорошим поводом творчески распустить язык. Люблю, умею, практикую, ну ты в курсе.

— Вот то-то и оно. Тут у нас не только ты повадился язык распускать, и это несколько напрягает.

— А кто ещё?

Твайлайт молча подвинула по столу небольшой листок бумаги, на котором были написаны две строчки. Виндчейзер прочёл и хмыкнул:

— Та-ак. И где это прозвучало?

— Представь себе, на городском рынке. В качестве… э… обоснования к просьбе предоставить скидку.

— Предоставили?

— Слушай, да при чём здесь это и какая вообще разница…

— Просто скажи, предоставили или нет.

— Предоставили! А через два часа ко мне пришла мэр вот с этим самым… — Твайлайт кивнула на бумажку, — и начала меня попрекать. Что, дескать, если тут у нас водятся вот такие, то надо было же её на этот счёт предупредить, потому как она представляет местную администрацию и несёт моральную ответственность, и вот это всё такое…

— Ну и сказала бы, что в Школе Дружбы это не имеет никакого значения, потому как дружба подразумевает отношения на равных, и вот это всё такое. Ну что мне, тебя учить, что ли?

— Разумеется, я именно это и сказала! Но мне, знаешь ли, хочется как-то это понять для себя, просто чтобы понять, как к этим закидонам надо относиться. Потому что я уже привыкла к твоей манере трепать языком, но если эта манера заразна, а она, видимо, заразна, то с этим уже, видимо, надо что-то делать…

— Это не закидон, и делать ничего не надо. Он… — Виндчейзер прихлопнул бумажку копытом, будто печать приложил, — всё правильно сказал.

— Э-э… — у директора Твайлайт неприлично отвисла челюсть.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Потом Твайлайт подобрала челюсть и вздохнула:

— Так. Видимо, придётся с самого начала.

— Всегда полезно.

— Я, как ты знаешь, в титулах более-менее разбираюсь…

— Угу.

— …и первая половина вот этого… — директор кивнула на предмет обсуждения, — звучит более-менее осмысленно. Но вторая… это же бред какой-то!

— Давай уточним… — Виндчейзер зачитал вслух: — «Капитан Галлус, первый этого имени, нахлебный консорт королевства гиппогрифов». Вторая половина — это «нахлебный консорт»?

— Да! Это же не титул, а откровенная насмешка… хотя, должна признать, неплохо отражающая тот факт, что имярек неплохо улучшил своё положение через брак или помолвку. Придумать такое у нас мог только ты…

— Спасибо, я старался.

— …и я захотела услышать твои комментарии. А ты теперь говоришь, что тут всё правильно! Поскольку никакого документального подтверждения такой бредятине ни в каком виде существовать не может…

— Ну почему же. В рамках детской игры…

— Доиграемся когда-нибудь! Не может! Из чего я делаю вывод, что это какой-то хитрый выверт из области любимой тобой так называемой прикладной честности!

— Браво, ты превзошла саму себя.

— Вот и объясняй! И не вздумай про это распускать язык на публике! Если прозвучит вот такое, и ты следом скажешь, что всё прозвучало правильно, и все же уже знают, что ты никогда не врёшь… Точно ведь доиграемся, ну ты-то должен понимать, нет?!

— Да всё очень просто, на самом-то деле. Некоторое время тому назад я имел с парнем разговор. Попробовал немного вправить ему мозги на тему повышения самооценки. И придумал вот это самое… — он опять прихлопнул листок. — Велел в порядке упражнения пару раз попробовать этим самым представиться. Вот он и представился, и даже, я смотрю, некоторый профит с этого получил…

— А твои слова, что он всё правильно сказал?

— Так он же эту мою придумку воспроизвёл правильно и ничего не переврал. Вот я подтвердил. Та самая воспетая тобой прикладная честность…

Как любить императора

Что такое «ниппоньский бог»? А позвольте спросить, госпожа директор, откуда… Ах, от Скуталу. И на том спасибо, что не от Галлуса. Ну да, связано с грифонами. Могу и рассказать, конечно.

Грифоны, как известно, народ не шибко оседлый. Странствовать по свету и наниматься на всякие… хм… беспокойные дела для них вполне в порядке вещей.

Вот, значит, жил грифон по имени Граух. Тоже постранствовал немало, и добрался на восток аж до Ниппонии. И там ему вдруг стукнуло в голову, что, может, хватит уже мечом махать? Ну есть же на свете другие дела, столь же интересные, сколь и беспокойные. И нанялся Граух матросом на ниппоньский корабль. Взяли его, кстати, очень охотно: лапы с пальцами, они ведь при работе с корабельными снастями самое то. Пришлось ему, конечно, названия всех этих снастей и действий с ними выучить, но там дело нехитрое — всё это, ежели немного разобраться, у моряков довольно логично устроено.

Вот вышли они в море. Вроде нормально у Грауха матросская работа получается, и даже морская болезнь его не берёт — таким-то манером, да за нормальную плату, чего ж не работать? Но на третий день началось интересное.

Ниппоньцы, они же… как бы это сказать-то… Ну вот, ежели на карту посмотреть, там всего-то четыре острова, даже лучше сказать три с половиной, зато есть у них аж целый император. Который при этом даже и не правит, а скорее служит мерилом традиций… э-э… ну, в общем, сложно там всё. И носятся они с этим своим недоимператором ещё похлеще, чем даже в Эквестрии носятся с принцессой Селестией, хотя и трудно поверить, да. Настолько носятся, что у них там и менталитет, и даже язык на это заточены.

И узнал Граух, что есть на корабле специальная должность, приравненная к офицерской — «замапорита» называется. Причём это не самостоятельное слово, а ниппоньское сокращение, обозначающее буквально «смотритель народной верности императору». И ничем, кроме смотрения за этой верностью, он не занимается, если только не случается какая-нибудь жопа. Ну как «а что тогда?» — если уж случается жопа, то тут даже замапорите наравне со всеми свою жопу спасать приходится… ладно, неважно.

Так вот, на третий день замапорита объявляет: всем собраться на шканцах! Это место такое на палубе, как раз специально для всяких собраний и официальных мероприятий.

Ну, все и собрались. Даже те, кто свободен от вахты, собрались, и даже вперёдсмотрящий из своего гнезда на мачте слез. Один только рулевой у штурвала остался — этому-то, понятно, свой пост покинуть никак нельзя, но он там и так всё слышит.

Что слышит-то? А это вот и есть самое интересное!

Сначала, значит, замапорита минут на десять толкает речь о сиятельном величии императора, о несгибаемой верности оному, о превозмогании во славу, и вот это всё такое. А потом слово капитану предоставляет, и тот ещё минут на десять толкает речь о том же самом, но уже применительно к себе лично. Как, значит, он ещё зелёным юнгой эту верность в себе впервые ощутил, как взращивал её в в себе и культивировал — и теперь, вдохновляемый ею, ведёт свой корабль и экипаж во славу… ну, понятно.

Выслушали все, поаплодировали и разошлись по своим местам. Граух это счёл какой-то фигнёй, но раз у них здесь так положено, то что ж поделаешь. Традиции, особенно на флоте, штука важная, а раз в три дня двадцатиминутку фигни послушать — труд невелик.

Ещё три дня, и всё повторяется. Опять всем собраться на шканцах, опять замапорита толкает речь, только следом говорит уже не капитан, а старпом. Применительно к себе, но всё то же самое: про верность светлому величеству, не знающую сомнений веру, превозмогание во славу и так далее.

Выслушал Граух терпеливо, со всем старанием внимание изобразив, поаплодировал как все, и пошёл отдыхать — вахта была не его. Но тут на полпути ловит его замапорита и ошарашивает: готовься, мол, через три дня ты следующий!

Граух, как услышал, аж клюв раззявил. Подождите, говорит, как это я следующий, если я даже не ниппонец?! Замапорита головой мотает: не-ет, говорит, с точки зрения морали и права ты сейчас ниппонец! Потому как по своей воле являешься полноценным членом экипажа корабля под ниппоньским государственным флагом, и в таковом качестве рассматриваешься как равный среди равных, и форму нашу носишь, и в любом иноземном порту спрос с тебя будет ровно такой же, как с любого другого ниппоньца, вот и изволь соответствовать. Чтобы, значит, все в экипаже видели, что ты свой среди своих и на тебя полностью положиться можно. Грамотно, гад такой, излагает, не зря всё-таки в своей замапоритской академии учился!

Тогда Граух попытался на хитрость сыграть. Ну хорошо, говорит, есть в твоих словах логика, но чего ж ты меня, чужеземца, вот так прямо сразу-то? Меня бы конец очереди. Послушал бы я других побольше, проникся бы глубже — глядишь, и сам сказал бы лучше, чем сейчас! Итоги, так сказать, подвёл. Ну, понятно же, на что рассчитывал: вдруг до конца плавания просто очередь до него не дойти не успеет…

Замапорита, однако, опять головой мотает: не-ет, нельзя так! Если я так сделаю, то меня моё начальство не то что не поймёт, а ещё и скажет, что я тебя оскорбил. Вот смотри: ты, чужеземец, по своей воле стал одним из нас, пусть и на время. Это значит что? Значит, есть в нас что-то такое, что тебя на это мотивировало! И это должно быть что-то важное, и надо этим с экипажем поскорее поделиться, раз оно важное! А если я тебя в конец задвину — значит, и тебе поделиться не дал, и от своих что-то утаил, не дал им это прочувствовать. Нет, ну понятно, что главнее капитана и старпома на борту никого нет, вперёд них никак нельзя. Но вот они выступили, и теперь твоя очередь. Ты же, помимо прочего, ещё и наш гость, это тоже уважать надо! А гостям приоритет.

Граух уж не стал говорить, что вся его мотивация в одно слово «деньги» укладывается. Затылок почесал и новую придумку придумал: а если я про императора и любовь к нему стихами скажу — это можно?

У замапориты аж глаза загорелись. Аж подскочил: да ты что! Да это не просто можно, это же ещё в сто раз лучше! Только, уточняет Граух, я за эти три дня десятиминутный стих не успею сочинить. Да ерунда, пусть будет сколько будет, это же стихи!!!

А потом уже замапорита затылок почесал и спрашивает: а ты что, по-нашему уже настолько навострился, что и стихами можешь? У нас же, знаешь, двухтысячелетняя традиция…

Ты что, удивляется Граух, конечно, нет! Не, ну чего-то в принципе насочинять могу, но это же будет и мне позорище, и императору никакой славы, если не сказать наоборот, а оно нам надо? Я уж на своём родном языке, у нас тоже традиция!

Тут замапорита и купился. Спрашивает наивно: а как мы поймём-то, если ты по-своему? Граух ему с возмущением в глазах: да ты что?! Да неужели ваше почитание императора только словами и выражается, а душой никак?! Да ежели стихи с душой написать!.. да я!.. да вот увидите!!!

Крыть нечем. Попробуй, скажи, что у тебя в экипаже императора только на словах любят и чтут, а душой слабо. Ага. То есть, я, конечно, точно не знаю, чего у ниппоньцев за такое полагается, но почему-то уверен, что ничего хорошего. А замапорита, небось, точно знал. Ну, и пришлось ему согласиться, а что делать?

И вот, значит, через три дня настал звёздный час Грауха. Опять собрали всех на шканцах, опять замапорита мероприятие открывает. Вот, дескать, сегодня у нас кое-что особенное — сегодня о том, как любить императора, нам поведает стихами наш чужеземный коллега и даже, можно сказать, собрат. Он, конечно, ещё не настолько владеет нашим языком, чтобы на нём стихослагать, но ему есть что сказать, и вот он, значит, горячо надеется, что не словами, но душой мы поймём его — и давайте, значит, вслушаемся в звучные слова не родного нам, но не менее древнего языка… ну, и вот это всё такое.

Вышел Граух, встал перед всеми, поклонился на ниппоньский манер, и ка-ак начал!..

Ну, что сказать? Первое четверостишие он и впрямь сам сочинил. Я его даже на эквестрийский перевёл, и получилось у него примерно так:

Придурка ниппоньского славы для Стихи мне читать неохота. Но я же, бля, матрос корабля Ниппоньского ссаного флота…

И дальше Граух зачёл с дюжину строф из старой грифоньей похабной поэмы… ну, как похабной… Это вообще-то такое наставление новобрачным, в котором каждая строфа рассказывает, что это… кхм… ну, это самое дело можно вот так-то в такой-то позе. Ну, ты поняла. Причём он честно выбрал такие четверостишия, рекомендации которых… э-э… ну, в общем, можно к жеребцам применить. Так что у него действительно получилось небольшое стихотворное пособие о том, как можно любить императора. В которое он действительно внёс свой вклад…

Что? Ну нет, ни переводить, ни пересказывать это я не буду. Потому как за такое можно и присесть, как за моральное разложение эквестрийских подданных… даже и целой принцессы… и это, для разнообразия, тот случай, когда я с законом вполне согласен.

Нет, и не проси. Суть ты и так поняла, а главное вообще не в этом. Главное в том, как Граух это читал. С пафосом, с чувством… я так полагаю, с нужным чувством у него никаких проблем и не было по причине вынужденного матросского воздержания… впрочем, опять же, не суть важно. Суть в том, что уже с третьей строфы его слушали на коленях, а по окончании вместо аплодисментов лбами в палубу поклонились. Всем экипажем, до замапориты, старпома и капитана включительно. Вот что любовь-то делает… неважно даже, к императору, или там к кому другому…

Но и это ещё не всё. К парню, конечно подъезжали: ну перескажи, мол, главную суть по-нашему, уж как сможешь? Но он знал чего отвечать: нет, не могу! Мол, если как-то и перескажу, то это будет жалкое подобие оригинала, и мне же потом, когда я ваш ниппоньский язык лучше освою, самому же за это жалкое подобие стыдно будет. А разве император — это такая особа, за любовь к которой в какой-то связи может быть стыдно?! И возразить нечего.

Замапорита это слушал-слушал, ходил вокруг да около, а потом и говорит: нет, блин, ну я всё понимаю, но не должно же такое пропадать! Ну, напиши ты текст на своём родном языке, как он есть! Найдутся у нас в столице знатоки языков, они потом переведут как надо, и тебе стыдиться нечего.

Тут уж Граух задумался. Так-то записать дело нехитрое, но потом же всё вскроется, и тут уж придёт замапорите кирдык — за такую инструкцию о любви к императору ничего хорошего ему не светит, кроме перспективы участия в харакири-шоу главным исполнителем… а? Что такое харакири? Очень, очень неприятная штука, лучше тебе не знать, просто поверь на слово. А тот ведь всё-таки ни в чём не виноват, кроме того, что своё дело делать пытался. Подумал, и сказал так: ладно, запишу текст, только давай не сейчас, а как зайдём в какой-нибудь порт? В порту ведь и писать без качки удобнее будет, и я к тому времени текст ещё улучшить постараюсь. На это замапорита, конечно, согласился.

Дней через десять зашли они куда-то, и к тому времени Граух уже придумал, чего делать. Взял он бумагу с пером, да и записал ещё один грифоний старый текст. На сей раз боевую песню во славу бога войны, который своих детей направляет, вдохновляет, ведёт к победам и так далее. И приписал в конце примечание, что якобы имя того бога — это такой древний титул, который давно уже не в ходу, но по своему величию в самый раз императору подходит.

Получилось такое вполне полноценное славословие. Корабельный замапорита, насколько известно, за то мероприятие какую-то награду и повышение получил, так что всё вполне благополучно кончилось. А в грифоньем языке с тех самых пор и появилось выражение «ниппоньский бог!» Когда его говорят, то подразумевают в адрес собеседника… э-э… вот всё то, чего Граух когда-то своему экипажу читал. И… я таки надеюсь, что Скуталу это не в твой адрес?..

Нет? Ну, вот и славно.

Она и орден блаженных

— Я хотела поговорить с тобой о последней эскападе твоего…

— Говоря «твой», — монотонным голосом перебила Твайлайт, — ваше величество делает мне честь. Поскольку такое словоупотребление в некотором роде уравнивает меня с тем, чьи знания, мастерство и заслуги я беспредельно уважаю и ценю. Однако вашему величеству это чести не делает, поскольку вызвано оно одним лишь желанием вызвать у меня чувство неловкости или какое-то другое чувство, отнюдь не относящееся к числу позитивных эмоций…

— Достаточно, — вздохнула Селестия. — А твой язык стал заметно острее. Полезный навык для принцессы.

— Будем что-то обсуждать, или меряться остротой языков? На длинной дистанции у меня нет против вас шансов.

— Обсуждать. Как я и сказала, эскападу твоего сотрудника… сотрудника, а не того, что могло бы вызвать у тебя чувство неловкости.

— Ну, давайте. Есть какие-то жалобы?

— Для начала спрошу. Ты не знаешь — он, случайно, не умеет читать по губам?

— Знаю. Полноценно читать произвольную речь не умеет. Но если она сопровождается эмоциональным мышлением яркого окраса, то общий смысл понимает без труда. При условии, конечно, что он этот окрас может уловить.

— И особенно в случае негативных эмоций…

— Ну да. А почему вы спрашиваете?

— Так… Три дня назад случилась тут… размолвка с одним советником. Тот очень косо посмотрел и подумал про себя… ну, нечто очень нелестное. Видимо, движения губ его выдали.

— Пф-ф-ф! — фыркнула Твайлайт. — То, как о нём думает эта дворцовая челядь вашего величества, он наверняка может считывать и по одним эмоциям, особенно если глаза в глаза.

— Вполне допускаю. Так вот, на эту свою мысль советник получил развёрнутое и очень подробное описание того, кто он такой есть, каким именно способом на этот свет произошёл, чем именно на этом свете занимается и каких именно успехов на этом поприще добился.

— О-о-о-о!!! Могу себе представить…

— Нет, — с явным удовольствием возразила Селестия. — Поверь, что и близко не можешь! Ты же сейчас, небось, представила себе длинные загибы с весьма творческим применением нецензурной лексики?

— Ну да. Он может.

— Оказалось, что может не только так. Как бы тебе поточнее охарактеризовать эту пятиминутную тираду…

— Минутку. Давайте начнём с того, как вы про эту… размолвку… вообще узнали?

— Очевидно же, — старшая принцесса пожала плечами. — Обиженный советник пожаловался.

— Есть короткая грифонья пословица насчёт того, что́ обычно делают с обиженными.

— Я в курсе. Он, похоже, решил, что с ним это уже проделали самим фактом оскорбления.

— Ответного.

— Ну… строго говоря, он-то всё-таки своё оскорбление вслух не произносил.

— А какая разница, если всё равно сформулировал? Впрочем, ладно. Значит, обиделся… и это он вам ту речь воспроизвёл?

— Нет. Эту речь для меня чуть позже воспроизвёл сам её автор. Твой сотрудник.

— И что, он даже не сказал, что простое повторение лишает творческую ругань всякой художественной ценности?

— Сказал. Но по просьбе моего величества всё-таки воспроизвёл. И знаешь, я была реально впечатлена. Ну, что он за пять минут ни разу не повторился — это понятно… Но он за эти пять минут не произнёс ни одного не то что неприличного, а даже просто грубого слова! Эффект был достигнут широчайшим разнообразием вполне литературной и даже научной лексики посредством совершенно неожиданных смыслов, фонетических ассоциаций и… скажем так, крайней экзотики явлений, которые он с помощью всего этого инструментария описал.

— А конкретнее можно? — заинтересованно спросила Твайлайт. — Всё целиком повторять не обязательно.

— Можно, — вздохнула Селестия. — Оральная приставка к сборнику высочайших указов, надворный дырмейстер и флюгер-подтирант изподхвостной службы, подкладной опохабень солнцепылающего афедрона, гидролизатор коньтента личной её величества ночной вазы… ну, то есть, моего величества…

— О-о-о-о!!! — откровенно восхитилась Твайлайт.

— И учти, что это я тебе процитировала из са́мого начала. Этими загибами он только разминался.

— А когда размялся, то?..

Старшая принцесса вздохнула, посмотрела куда-то вбок и произнесла в пространство:

— Препуций ордена блаженных описторхов.

Твайлайт на пару секунд зависла, припоминая изначальные смыслы прозвучавших слов и увязывая их между собой.

— Вау… — потрясённо выдохнула она.

— Да. Не постыжусь признаться, мне даже стало завидно, что я сама так не умею.

— А этот… советник… он хотя бы понял, с кем его сравнили… вернее, с чем?

— Понял. Не считай эту публику совсем уж придурками.

— Допустим. И что дальше?

— Ну, что… Как ни крути, а распускать язык первым начал не советник, и была на это с его стороны официально поданная жалоба… Мне пришлось предложить твоему сотруднику извиниться.

— А он?

— Покорнейше попросил указать ему конкретно, за что именно следует извиняться. Потому как он, по его собственному разумению, ни единого бранного слова не употребил… что, в общем-то, тоже было чистой правдой. Как ты понимаешь, пускаться с ним в пошаговое обсуждение его же креатива означало бы для меня выставить себя круглой дурой…

— Ещё бы. Насколько вы мне процитировали, там же немало загибов было загнуто с вашим посильным участием? Солнцепылающий афедрон, личная вашего величества ночная ваза…

— Именно. Не говоря уже о том, что против «оральной приставки к сборнику указов» возразить было вообще нечего. Поэтому я ограничилась тем, что указала на особую унизительность загиба про этот вот… блаженный орден и этого его… крайнего, так сказать, сотрудника. Предложила извиниться хотя бы за это.

— А он?

— Сказал, что поставленную задачу понял, требуемые извинения принесёт и просит лишь о том, чтобы моё величество указало ему, когда и где это лучше всего сделать. Потому как у него рабочий график, советник тоже может быть занят по службе, моё величество может захотеть лично присутствовать, и вот это всё такое. Опять-таки, вполне логично, с какой стороны ни посмотри.

— А вы?

— Решила сделать из этого извинения показательный урок и сказала ему приходить на заседание тронного Совета.

На физиономии Твайлайт отразилась крайняя степень скепсиса, и она открыла было рот что-то сказать, но Селестия не дала ей такого шанса и размеренно продолжала:

— И он действительно пришёл на Совет, и действительно принёс извинения. Прямо так и начал: ему, дескать, жаль обиженного советника, и он извиняется за сказанное. Но на этом не остановился, прямо вот как я сейчас с тобой, и стал развивать мысль… давай, я свою мысль тоже доведу до конца и уже потом тебя выслушаю? Хорошо?

Твайлайт кивнула. Старшая принцесса продолжила:

— Он, дескать, старался никаких бранных слов не употреблять, чтобы всё это не выходило за уровень шутки, и ни единого таки не употребил, и это его отчасти оправдывает, но только лишь отчасти, потому что больное место советника он всё-таки задел, и довольно сильно, пусть даже нечаянно. Хотя, с другой стороны, откуда же ему было знать, что это место у господина советника настолько больное, вот он и не знал и не ведал ни сном ни духом, пока моё величество его не просветило на этот счёт, и теперь он страшно сожалеет… В общем, ты поняла. Он очень старательно потоптался вокруг да около, высказал кучу интригующих намёков, густо пересы́пал их извинениями, и через несколько минут уже всему Совету не терпелось узнать, что же это за больное место такое, которое он нечаянно задел, и про которое его потом лично моё величество просветило. Вот когда это нетерпение стало совершенно очевидным, он и рубанул с размаху.

Твайлайт, которой к этому моменту тоже овладело нетерпение, вопросительно изогнула бровь. Селестия вздохнула и продолжила:

— Поэтому, дескать, он берёт назад все слова, сказанные им про этого советника и препуций, и призывает всех присутствующих его примеру не следовать и эту интимную тему с господином советником отнюдь не обсуждать. Потому что есть вещи, которые очень сильно задевают и обижают, даже если произносятся с незнанием… Ну, и пошёл по второму кругу. И через каждую фразу: какое, дескать, счастье, что моё величество его по этому вопросу насчёт советника полностью просветило, и он теперь может извиниться, чего и делает!

Твайлайт присвистнула.

— И в конце ещё добавил, подлец. Мол, у него в рамках спасательской подготовки есть фельдшерская квалификация, и это, конечно, не шибко продвинутое медицинское образование, но уж какое есть. И он даже в рамках этого образования может уверенно сказать господину советнику, что нынешняя медицина с такими проблемами легко справляется, и он рекомендует проблему не усугублять…

— Жаль, что меня там не было…

— А что ты хотела бы там увидеть? Я могу рассказать. Вот, значит, сидит этот советник, как оплёванный. Как будто его публично… ну, вот это самое, о чём в той грифоньей пословице говорится. Вот стоит этот твой… сотрудник. С видом кота, который хочет убедить весь мир, что разбитая чашка сама со стола спрыгнула… и главное, сам в это верит. Вот тут моё величество сидит на троне с каменным выражением морды лица, как у зебриканского истукана. Потому что не знает, смеяться или плакать. А вокруг сидят другие советники и смотрят на этого… обиженного… как на… э-э…

Селестия неопределённо покрутила копытом в воздухе.

— Как на блаженного описторха? — подсказала Твайлайт.

— Да, примерно. Хотя, если рассматривать этот пассаж целиком, то там под блаженными описторхами явно подразумевался как раз весь советничий синклит. Ну, и «сидят» не совсем точно… они там все ёрзали, как на иголках, и у каждого буквально на лбу крупными буквами было написано, как ему не терпится об этой новости посплетничать…

— И?..

— И мне пришлось объявить заседание Совета закрытым. А что ещё оставалось делать? В такой обстановке мы бы вряд ли смогли что-то конструктивно обсуждать. Через четверть часа мне на вот этот самый стол хлопнулось прошение об отставке.

— Удовлетворили?

— Естественно. Он ещё пытался задвинуть саркастическую речь про своё верное, не знающее сомнений служение светлому величеству и про благодарность за оную… но это было крайне жалкое подобие и это я слушать не стала. Так и сказала, что до уровня мастера он всё равно не дотянет, даже если у него от натуги лопнет что-нибудь на букву «п».

Твайлайт тихо икнула и опять зависла, на сей раз куда глубже. Селестия терпеливо ждала, пока процесс осмысления завершится.

— Значит ли это…

— Значит. Неужели, по-твоему, я похожа на дурочку, которая не в состоянии просчитать последствия такой вот затеи с публичным изби… то есть извинением? Не дождётесь. Помнишь, я сказала, что хотела устроить показательный урок? Я ведь не сказала, для кого тот урок предназначался, и попросила тебя не торопиться высказываться, пока не услышишь всё до конца.

— Ну… пусть. Но зачем вот так-то?! Это же теперь никакой жизни! Он же… в смысле, тот советник… теперь на всю оставшуюся жизнь тот самый парень, чью большую проблему с вот этим самым обсуждали аж на тронном Совете, и там аж сама принцесса Селестия всех на этот счёт просвещала!

— Это кому как. В моей памяти он на всю оставшуюся жизнь тот самый парень, чьи глубокие экономические познания обошлись казне в полмиллиона бит. И который прокомментировал свой про… вал гениальной фразой: «Хорошо, что у нас есть принцесса Селестия, которая эту проблему как-нибудь решит!»

— Ой… я ничего об этом не знала…

— И не должна была знать. Я тогда не стала выносить этот сор из избы и из того же соображения оставила этого долдона на должности. Я даже была не против, чтобы он занимал эту должность и дальше… в конце концов, как оральная приставка к сборнику указов он был неплох. В смысле, у него неплохо получалось выступать с разъяснениями указов, правда, этим его таланты и ограничивались… а-а, неважно. Но вот он продемонстрировал, что ему угодно устраивать скандалы, и я подумала: хорошо, пусть будет скандал!

— Всё равно получился перебор! Только не делайте вид, что не понимаете! Да та же самая речь, но без всего Совета, а только при вас…

— Я и не спорю. Да, получился перебор. В основном по моей вине. Я правильно просчитала сам скандал и его последствия, но сильно недооценила кое-чьё красноречие. Ну… он, конечно, тоже хорош. Мог бы всё-таки сообразить, что уж на публике не нужно бить во всю мощь…

— Извините… а вы уверены, что это было во всю мощь?

— Теперь уже не уверена, и это меня несколько напрягает. Что ж теперь… нет худа без добра. Может, после такого ещё парочка долдонов догадается тихо-мирно уйти по своей воле…

— Как, ещё?!

— А ты думала, у тебя одной проблема с придворными долдонами? И только в единственном числе? Сожрали Нэйсея и можно почивать на лаврах? Опять же, не дождётесь…

— Извините… а можете хоть вы мне сказать, что стало с Нэйсеем?

— Он теперь ловит наноботов в канализации Грифонстоуна… и обрати внимание: я не сказала, что они существуют. Я сказала, что он их там ловит. Не девочка уже, должна понимать разницу.

— Да понимаю! С административной точки зрения, в данном случае как раз лучше, чтобы их не существовало…

— Молодец. Так вот, у меня сейчас двадцать три… то есть уже двадцать два советника. Среди них всего пятеро настоящих государственников-управленцев, на которых я могу полностью положиться. Двое… скажем так, уже практически без пяти минут нэйсеи. Ещё один уверенно движется в том же направлении. Ещё трое… скажем так, имеют к тому некоторые задатки. В обозримом будущем с этим нужно будет что-то делать, и мы — именно мы! — будем это делать. Неизбежно будет происходить что-то вроде того, что я тебе тут описала, и к этому нужно быть готовыми. Почему я с тобой сейчас и разговариваю.

— Почему именно со мной?

— Ну… по двум причинам. Во-первых, перед тобой мне куда проще выговориться, чем перед кем-то другим. Вот, выговорилась.

— А во-вторых?

— Во-вторых? Я не зря упомянула Нэйсея, которого вы сожрали. Это, по сути, была та же проблема, и мы решили её самым оптимальным образом. Одна вовремя подкинутая маленькая зацепка — да-да, те дурацкие шторы из вашей понивилльской школы! — и этого оказалось вполне достаточно. Твоё письмо с описанием проблемы, кстати сказать, тоже было весьма красноречивым и саркастическим…

— А конкретнее можно?

— Поговори со своим… своим ненаглядным Виндчейзером, дискорд меня побери, и не надо тут делать мне замечания! Никого я не хочу смущать или ставить в неловкое положение. Просто перескажи своими словами вот это всё, о чём мы тут говорили. Что все мы тут в одной лодке, что проблема не исчерпана, что получился явный перебор… особо подчеркни, что виноватой я считаю себя, а к нему ни малейших претензий не имею, и вообще восхищена его красноречием, которое превзошло все мои ожидания. Только, пожалуйста, нормальным тоном поговори, а не воспитательным, который у тебя иногда проскакивает… без обид, ладно? Понимаешь?

— Понимаю и сделаю.

— Напомни про Нэйсея. Если какой-нибудь очередной придворный долдон опять позволит себе возомнить слишком много… Не надо тратить на это запасы красноречия. Достаточно будет просто спровоцировать его, чтобы первым распустил язык, и просигналить об этом мне. Дальше сама разберусь, или вообще сестру подключу, она по части разрушительной креативности меня превосходит. Про Нэйсея это она придумала…

— Скажу.

— Заранее спасибо. И ещё кое-что скажи, это можно прямо моими словами.

— Ну? — насторожилась Твайлайт.

— Да ничего особенного. Если ему ещё когда захочется почесать язык художественной руганью, то пусть просто заваливается ко мне на чашку чая и импровизирует в мой адрес сколько влезет. Просто так, без всякого повода, я только спасибо скажу… — Селестия усмехнулась: — Вам этого не понять… пока не понять… но после того, как мне столько веков лили в уши одну только лесть… Это же для меня теперь как музыка!