Пять тысяч солнц

Глава 1

Он смотрит на свои руки, и где-то на краю сознания слабо мелькает мысль, что одно неловкое движение - и они рассыпятся на сотни осколков льда. Мелкое крошево упадёт к ногам, а на губах взыграет тоскливая улыбка - ведь ему нет до них дела.

В груди тошнотворно пусто и больше нет того огонька, согревающего нутро.

Он знал человека, которого бессчетное количество раз предавали и который бессчетное количество раз предавал, страдая от бесчисленных отказов. Ценность существования которого люди отрицали.

[Когда ты умрешь, все будут счастливы.]

Поэтому несчастный человек не знал, кто он такой. Он распался на части, его бытие стало абсолютным одиночеством. Поскольку у него не было чувства собственного «Я» или ощущения того, что он жив, человек относился ко всем — включая самого себя — как к абстрактным понятиям, а не реальным личностям.

[Но он был несчастен. Чтобы обрести счастье, остальные должны умереть.]

Этим человеком был сир Зиккерт. Ремзи. Его отражение.

[Твои слова написаны кровью других.]

***

У их дома всегда цвело целое поле космоса, отчего казалось, что все это место тонет в глубоком, фиолетово-бордовом море. Когда приближался закат, цветы постепенно темнели вместе с небом над головой, теряя насыщенный оттенок и становясь почти черными, как рассыпанные угли. И тогда мир вокруг будто превращался в пепелище, а глаза матери становились грустнее, выдавая затаенную печаль.

Мама была прекрасна. Ни разу Ремиул не слышал от нее дурного слова или жалобы. Жизнь в заточении казалась ему пыткой, но матушка всегда улыбалась одними губами и смотрела на них с отцом с нежностью, какой просто не могло быть в человеке, запертом в четырех стенах в окружении тишины и цветов - в месте, где все было пропитано враждебностью, тоской и болезнью.

Красота ее была, как прохладная вода в тихом ручье. Она не опаляла, не слепила, как что-то яркое и броское, наоборот, остужала и баюкала. Черты ее лица всегда были мягкими и сглаженными, словно кто-то прошелся ластиком по карандашному наброску. Только глаза - светлые и яркие, до самой смерти ее не теряли мерцающих в глубине искр.

Вся ее легкость, вся сила были собраны и надежно скрыты от человеческих глаз.

Ремзи не признается даже самому себе, но когда он увидел человека, чьи глаза напомнили ему этот нежно хранимый в воспоминаниях взгляд матери, он понял, что будет беда.

Сира Блау была прекрасна.

Ее верность, преданность ее сердца нельзя разглядеть в жестах или мимике, зато всегда можно увидеть в поступках.

И к сердцу Ремиула каждый раз будто прикладывают ледяное лезвие ритуального кинжала, когда теперь он видит то же, что наблюдал, когда был ребенком.

Эту удивительную, непримиримую, искреннюю верность, которую не сломит уже ничто и никогда. Такую верность заслужили лишь трое людей на памяти Ремзи. И у всех в глазах отражались перевернутые небеса, способные резать не хуже острого меча.

В Вайю Блау заживо сгорало солнце. Его было столь много и полыхало оно так ярко, что не обжечься было невозможно. И если в нем самом это солнце уже клонилось к закату, загубленное, почти потушенное помешательством и отчаянием, то в этой девушке огонь был подобен неутихающему пламени войны.

И это пугало Зиккерта. Особенно - когда он смотрел в зеркало. Смотрел - и видел.

Мир рухнул, когда солнце окончательно погасло, разбившись вдребезги. Мистер Ремиул Зиккерт не знает, что делать с этой наступившей тьмой. Он действительно не знает, как спасать близких.

Сира Блау недосягаемый лунный свет, что с ним от новолуния до полнолуния, киноварная родинка и кровь его сердца, его рок и его судьба.¹

Ремзи полюбил девушку, что была как дождь в иссохшей пустыне. Звонкая, запретно красивая, улыбчивая и яркая - она стала его погибелью. Ремиул полюбил ее вопреки всему, что вообще хотел любить в этой жизни.

И Зиккерт ненавидел эту женщину за все, что было. (Если бы только мог).

Желание касаться солнца, раз за разом обжигая ладони, не оставило им всем выбора.

Ремзи совсем не похож на мать. Все, что было у них общего, - взгляд, которым они оба смотрели на закат.

Тонкий запах цветущей космеи провожает Ремиула всю дорогу до места дуэли. Когда солнце склонится к закату, эти яркие цветы вновь превратятся в прогоревшие угли.

***

Что такое желание жить?

Желание жить - это что-то литое - это многофакторное заболевание, примитивное и двухцветное - светло-синее и пастельно-желтое.

У него болит голова, мерзнут ноги, а всё, что они могут ему позволить - "пустая" рядом и мертвенно-белый сверху. Иногда к ним наведывается Солнце. Садится рядом, тихо разговаривает и мягко ерошит волосы.

И это... странно.

А еще, вопреки всему... хорошо. Кажется, "Зи", как солнце его называет, наконец-то начинает жить.

Это так... необыкновенно.

Подобно тайфуну, вызванному взмахом крыла бабочки на другой стороне земного шара, одной капельки морского рева достаточно, чтобы укутать тьмой что-то далекое.

Мир, оказывается, не бесцветно-серый, а ядрено-шурованный.

А еще, кажется, даже воздух пахнет по-другому. Не пахнет отчаянием, кровью и затхлой славой сильных - пахнет алым рассветом предгорного города и искренними чувствами.

Зи это жутко нравится - никаких обязательств, никаких балластов, никаких проблем.

Как же ему хорошо.

***

Зи снился охваченный льдом город.

Волны холода накатывали на здания и парки, обращали в сияющие скульптуры людей, застывали айсбергами по улицам и скверам. Фонтаны льдинок взмывали в небо, все выше и выше, как будто вознамерились поглотить даже облака. Лед выл, трещал пожираемым деревом, громыхал лопающимися от безумного холода камнями.

Стонал голосами всех тех, кого изничтожал, не оставляя ничего. Он был повсюду, он заполнил собой мир.

Ремзи смотрел на заполняемый холодом город, на обезумивших от ужаса людей, на пляску смерти и разрушения.

Это было смешно и прекрасно одновременно. Что толку метаться, бесполезно пытаться спастись – этот холод настигнет тебя везде. Он набросится, и ты на миг превратишься в цветок – распускающийся серебристо-синий (совсем как космеи у них в саду!) бутон с пронзительным ароматом крика. Но ты отцветешь и мгновением позже превратишься в прекрасную статую, а лед двинется дальше, раскрывая другие бутоны.

Холодно, как же холодно!

Вот уже весь город превратился в один большой кристаллический сад. Он звенел на ветру, осыпался синими лепестками. Льдинки кружили вокруг Зи, прилипали к одежде, обжигали кожу, оставляя темные следы.

Он не чувствовал боли – только все нарастающий холод.

И ему по-прежнему было смешно. Смешно от того, что занялась одежда, что холод лизнуло ноги, что плоть сползает и каменеет, что он сам замерзает, что от него самого скоро не останется ничего…

Смешно!

Зи откинул голову и захохотал.

Сейчас он тоже станет цветком!

И холодно, безумно холодно…

***

Откуда-то слышались приглушенные голоса. Он чувствовал, что его тело было ещё слишком слабым, слишком горячим, и сомневался, что мог пошевелиться, даже если бы захотел. Мысли текли вяло, разрозненные, как и его мерцающее сознание.

Мама вышла из темного угла и пристроилась в изножье. Кажется, она шила. Да, она всегда что-то мастерила. Какие-то веера, салфетки, куклы из ткани, платки, искусно расшитые странной вязью… И никогда не продавала, только дарила.

- Мастер, я...

Снова заткнулся. Вечно этот кто-то ничего не может сказать до конца.

Мама покачала головой - она тоже такое не одобряла.

Анастас Хейли вынырнул на миг из теней и хмыкнул. Пошел вон, сволочь! Я знаю, что ты мертв! Я все еще понимаю, на каком я свете…

Служанка (как ее звали?) подмигнула и приложила палец к губам.

- Да. Еще целители вкололи ему что-то. Успокаивающее, кажется.

Почему сразу не яд? Мудачье, вот кто они!

Мама послала ему осуждающий взгляд. Точно, она не любила, когда ругаются.

- Извини, – шепнул Ремзи.

Спать совсем не хотелось. Не среди этих теней и снующих среди них людей. Всех этих знакомцев и незнакомцев. Или, может, он просто уже не мог их вспомнить? Их ведь было так много…

Мама наконец-то закончила и развернула кусок ткани. Красивая вышивка – даже не поверишь, что охваченный снегом город не настоящий, что это всего лишь нитки. Все же у мамы золотые руки!

Надо сходить к сире Блау. Она уже несколько дней его не навещала – наверное, обиделась и расстроилась.

Мама улыбнулась, и шрамы раскололи ее лицо, словно разбитое зеркало.

Точно, они вместе с мамой зайдут к сире Блау – она так обрадуется!

***

Город на маминой вышивке умирал.

Вокруг была мешанина из синего, голубого и белого. Он брел среди льдов, сам не зная куда. Просто брел и брел.

Кажется, он куда-то хотел пойти. К кому-то. Сосредоточиться не получалось – виски тут же пронизывала боль. Проще было ни о чем не думать. Не думать – и позволять бликам света плясать на льду.

Он замер и задрал голову.

Серое небо стремительно приближалось, словно неведомая сила все сильнее и сильнее тянула его к земле. Он поднял руку. Ближе, еще ближе. Скоро небо коснется пальцев, и…

Вдалеке мелькнул темный всполох. Но небо было уже рядом, огромное и тяжелое. Сейчас холод коснется его, и твердь и небеса станут едины.

Темная искра вспыхнула снова. Она спешила к нему, мчалась изо всех сил, так, словно от этого что-то зависело…

В кончиках пальцев покалывало, а небо давило все больше.

Ну же, еще мгновение! В руку словно вонзились тысячи игл. А мигом позже в тело вошла еще одна огромная игла.

Поздно. Все равно уже поздно.

Все вокруг взорвалось, и холод, не причинявший раньше вреда, охватил его.

Он горел, захлебывался, таял и за гулом и треском пожираемого льдом мира не слышал собственных криков.

А потом его истерзанное тело обняла темнота.

Она словно не понимала, что все кончено, она баюкала его и стенала.

У темноты было имя.

Какое?

Со всех сторон подкрадывался свет. Он обещал забвение и покой, такие нужные сейчас.

Но имя было важнее, и он вспомнил.

Вайю. Солнце.

Солнце, ты не успела.

И мир превратился в ничто.

*白月光 байюэгуан báiyuèguāng «лунный свет от новолуния до полнолуния» – недоступный, недосягаемый человек, что всегда в твоем сердце, но не может быть с тобой рядом

[из романа «Красная роза с белой розой» китайской писательницы Чжань Гайлин].

** 朱砂痣 zhūshāzhì чжушачжи «киноварная родинка» — полная идиома: «киноварная родинка на твоем сердце». Истоки выражения:«мужчина женился на красной розе, со временем, красная стала как кровь комара на стене, а белая роза осталась недосягаемой как луна за окном. Когда же он женился на белой розе, то белая стала как рисовое зернышко, прилипшее к одежде, а красная — киноварной родинкой на твоем сердце» [из романа «Красная роза с белой розой» китайской писательницы Чжань Гайлин].

Есть еще один смысл, заложенный в это выражение: метки киноварью ставили невестам перед свадьбой, чтобы показать, что к ней никто не прикасался; стереть киноварную метку все равно, что лишить девушку девственности в глазах общества.

*** 命中劫 mìngzhòngjié минчжунцзе «рок, судьба равная средней кальпе» (кальпа в буддизме — сменяющие друг друга стадии зарождения, развития, распада и исчезновения мира; жизнь души от зарождения до гибели); в метафорическом смысле: «я неизбежно влюбился бы в тебя, ты моя судьба».