Прометей Зоны. Часть 1.

Глава 1

Последнее, что он помнил – ритм. Глухой, пронизывающий всё тело бас, бивший в такт пульсации неоновых трубок под потолком. Мир сузился до точки: стробоскопы выхватывали из темноты гримасы смеха, оскалы белых зубов, блеск стекла, холодный отблеск на столешнице из чёрного гранита. Шелк платья, скользивший по его руке, и кожа – тёплая, живая, пахнущая дорогим парфюмом с нотками амбры и чего-то сладковато-травянистого, запретного. Ласка её рук на груди казалась естественным продолжением музыки, а смех, сорвавшийся с её губ, когда он наклонился, чтобы поймать их своими – был знаком победы. Вкус шота текилы – ледяной у кромки губ и обжигающий в горле – поставил финальную точку в идеальном вечере.

Его мир был ярким, громким, выстроенным по лекалам. Он не просто жил в нём – он был его архитектором. В одиннадцать лет, когда отец впервые привёл его на корт элитного клуба, маленький Артем понял негласное правило: мир делится на тех, кто бьёт первым, и на тех, кто потом ползает по грунту, собирая мячи. В пятнадцать он осознал, что деньги и фамилия – это лишь более удобная, утяжелённая ракетка. В восемнадцать – что уверенная улыбка и прямой взгляд творят чудеса, которых не купить ни за какие миллионы. Он возвёл свою реальность как безупречный проект: дизайнерские вещи – его доспехи, нужные знакомства – декорации, красивые девушки – временные, но столь приятные трофеи. Каждая вечеринка вроде этой была не просто развлечением, а ритуалом подтверждения своего места. Места в центре. И вот теперь эти доспехи рвались, декорации рушились с оглушительным грохотом, а последний трофей холодно наблюдал за его падением со стороны, как зритель в первом ряду.

И этот мир разбился ударом сапога в солнечное сплетение.

Боль была всепоглощающей – она душила своим естеством. Перекрывая кислород и мысли единым, тугим узлом. Воздух вырвался из лёгких мучительным спазмом, оставив после себя вакуум, наполненный звоном в ушах. Артем, изогнувшись, рухнул с кожаного дивана, ударившись плечом о низкий столик. Липкий пол, пахнущий разлитым алкоголем и чужим потом, прилип к его щеке. В перевёрнутом мире, где потолок с мерцающими лампами стал полом, замелькали чёрные, грубые ботинки и камуфляжные штанины, заправленные в берцы. Их было много. Тени, отбрасываемые телом на стены, казались огромными, как у великанов.

Сильные, привыкшие к работе руки грубо перевернули его на живот. Колено, впившееся между лопаток, придавило его к липкой поверхности с такой силой, что хрустнули позвонки. Инстинкт, выдрессированный годами в спортзале, сработал мгновенно: мышцы спины и плеч, рельефные и сильные, напряглись в едином порыве вырваться. Ответ пришёл незамедлительно и без эмоций – короткий, хрустящий удар чем-то тупым и тяжёлым точно по правой почке. Новая волна огня, раскалённого и жидкого, разлилась по нижней части спины, заставив его выгнуться и издать из себя беззвучный стон. Боль была настолько чистой, физической, что она на секунду стёрла всё – страх, ярость, недоумение.

— Мерзавцы... — он выдавил хрипло, пытаясь поймать взгляд одного из чёрных силуэтов. Голос звучал чужим, сдавленным. — Вы знаете, кто я... Вы все кончите...

Ответом был ледяной, лишённый всяких интонаций голос сверху, голос человека, который не спрашивает и не объясняет: — Лучше молчи. Пока зубы целы.

Его руки резко, с профессиональным движением, заломили за спину. Холодный пластик нейлоновых стяжек щёлкнул на запястьях, впиваясь в кожу. Боль от порезов была ничтожной на фоне общего пожара в теле. Преодолевая спазм, он поднял голову, и взгляд его упал на неё – на девушку, с которой он провёл последние три часа в этой VIP-ложе. Алина? Алёна? Имя не имело значения. Она стояла, прислонившись к стене, закутавшись в его же рубашку – шёлковую, тёмно-синюю, с едва заметным логотипом Versace. Лицо её было бледным, почти фарфоровым в мерцающем свете. Глаза, которые час назад смотрели на него с томным интересом, теперь были огромны, но в них не было ни капли страха или удивления. Ни паники, ни сочувствия. Был лишь холодный, аналитический интерес, словно она смотрела документальный фильм о жизни редких и опасных животных. Её взгляд скользнул по его избитому телу, по лицу, искажённому гримасой, и в нём мелькнуло что-то вроде... любопытства. Как будто она оценивала результат некоего эксперимента.

Его рванули на ноги. Мышцы ног, ослабленные болью и адреналиновым откатом, подкосились. Перед глазами поплыли чёрные и оранжевые круги, в ушах зазвенело. В отражении чёрного, покрытого пылью зеркала на одной из колонок он мельком увидел себя. Растрёпанные тёмно-русые волосы, падающие на лоб. Аккуратную бородку, теперь искорёженную кровью из разбитой губы. Собственное лицо, знакомое до боли, но искажённое до неузнаваемости маской боли и абсолютного, детского непонимания. И рубашка. Его любимая рубашка. Она висела на нём клочьями, как дешёвый театральный реквизит, обнажая синяки на груди.

— Отец... — начал он снова, срываясь на хрип. Гнев, тупой и животный, начал пробиваться сквозь боль. — Он вас всех... он...

Широкоплечий силуэт в чёрном, казавшийся квадратным и непробиваемым, шагнул вперёд, отрезая ему обзор. Больше слов не было. Только взмах. Короткий, резкий, без замаха, точный как удар кобры. Носок армейского берца, тяжёлый и неуклюжий на вид, пришёлся точно в левый висок.

Мир не померк. Он схлопнулся. Ощущение было таким, будто его голову накрыли колоколом и ударили в него изо всех сил. Звук, свет, мысль – всё сплющилось в одну точку, а затем провалилось вниз, в беззвучную, густую, как чёрная неостывшая смола, черноту. В ней не было ни падения, ни времени. Только тихий, всепоглощающий вакуум.

Сознание возвращалось не целиком, а обрывками, клочьями, которые больно было собирать воедино.

Сначала пришло ощущение тела. Не отдельных частей, а тела как единого, цельного объекта – огромного, пульсирующего синяка. Каждый квадратный сантиметр кожи, каждая мышца, каждый сустав ныли, горели, отзывались тупой, разлитой болью. Солнечное сплетение, место удара, ныло особой, глубокой, фоновой болью, как незаживающая внутренняя рана. Почки – особенно правая – горели, словно в них влили расплавленный металл. Но хуже всего было с головой. Она не просто болела – она раскалывалась на части с каждым ударом сердца. Казалось, будто в черепную коробку вставили тупое зубило и методично, раз за разом, вбивали его глубже тяжёлым молотом. Боль пульсировала в висках, за глазами, сжимала череп стальными обручами.

Затем, отдельным слоем, пришёл холод. Не просто отсутствие тепла, а нечто активное, враждебное. Холод липкий, сырой, пробирающий до самых костей, до мозга. Он лежал на чём-то твёрдом, неровном, шершавом. Не на коврах «Энигмы», ворсистых и поглощавших звук. Это была другая поверхность. Чуждая.

И, наконец, ворвались запахи. Они атаковали, выстроившись в чёткую иерархию. Сначала – резкий, химический запах дезинфектанта, хлорки с примесью чего-то едкого. Но под ним, пробиваясь сквозь эту стерильную вонь, лежал более глубокий, фундаментальный аромат. Запах старой, непроветриваемой сырости. Запах плесени, проросшей сквозь бетон. Запах ржавчины – не просто металла, а ржавчины, смешанной с водой и временем. И под всем этим – тонкая, но неистребимая нота чего-то сладковато-гнилостного. То ли испорченной еды, то ли… чего-то иного. Это был не городской запах. Это был запах запустения. Запах смерти, которая не торопится, а тихо и методично перерабатывает всё вокруг.

Артем открыл глаза. Вернее, попытался. Правый глаз открылся сразу, залив мир размытым, тусклым светом. Левый – с трудом, будто веки были склеены подсохшей кровью или гноем. Он моргнул несколько раз, пытаясь очистить взгляд.

Полумрак постепенно обнажал детали. Он лежал на голом бетонном полу. Тот был холодным, как лёд, шершавым, усыпанным мелкими камушками и цементной пылью. В трещинах и выбоинах залегли тёмные, почти чёрные пятна непонятного происхождения. Некоторые напоминали по цвету запёкшуюся кровь. Над ним нависал низкий потолок, тоже из бетона, покрытый сеткой трещин. По нему тянулись толстые, гофрированные шланги коммуникаций и провода в проржавевших металлических трубах. Всё было покрыто слоем серой пыли и паутины. Где-то в дальнем углу, за пределами его ограниченного обзора, капала вода. Размеренный, безумный звук: кап… кап…кап…

Её монотонность была хуже любой пытки – она методично стирала границу между секундой и часом, между реальностью и кошмаром, напоминая, что время здесь течёт иначе.

Со стоном, который вырвался из его груди сам по себе, он попытался приподняться. Мышцы скрипели и ныли, как несмазанные шарниры давно заброшенной машины. Опираясь на локоть, он медленно, преодолевая головокружение, сел, прислонившись спиной к холодной, шершавой стене. Дыхание сбилось. Он закрыл глаза, пытаясь подавить новую волну тошноты.

Осмотрел себя. Точнее, попытался оценить ущерб тактильно, так как видеть собственное тело целиком в полумраке было сложно. Он провёл руками по рёбрам – острой боли, характерной для перелома, не было, только глухая боль при глубоком вдохе. Слава богу. Кости целы. Но вот что заставило его застыть: он был практически гол. На нём остались только дорогие чёрные боксеры из мягкого египетского хлопка. Теперь они были грязными, пропитанными чем-то тёмным, и на левом колене зиял порыв, из которого выглядывала содранная в кровь кожа. Всё остальное – часы Patek Philippe, подарок отца на совершеннолетие, тонкая золотая цепочка с крестиком (подарок матери, которую он не видел пять лет), телефон последней модели, костюм, рубашка, ботинки и даже носки – всё исчезло. Тело, которое он так лелеял, над которым работал трижды в неделю с лучшим тренером Москвы – рельефный пресс, чёткие бицепсы и трицепсы, широкие грудные мышцы – было покрыто ссадинами, цветущими сине-багровыми гематомами и глубокими красными полосами от тугой пластиковой стяжки. На запястьях и лодыжках, там, где были стяжки, краснели борозды, края которых уже начали воспаляться.

Где я? Что за чёрт? Мысли путались, наскакивая друг на друга, словно испуганные тараканы. Голова гудела, словно в ней поселился рой разъярённых шершней. Он зажмурился, пытаясь собрать обрывки в хоть какую-то картину. Клуб «Энигма». VIP-ложа на втором этаже. Та девушка… с карими глазами и родинкой над губой. Выпивка. Много выпивки. И что-то ещё… сладковатый дым от самокрутки, которую она предложила. «Расслабит», – сказала она. Музыка, оглушительная, вытесняющая мысли. Её руки, скользящие по его спине под рубашкой. Потом… резкая смена кадра. Эти люди. Безликие, чёрные тени с сильными, быстрыми руками. Удары. Точные, профессиональные, без лишней жестокости, но и без тени сомнения. Так с ним за всю его двадцатидвухлетнюю жизнь никто не смел обращаться. Никогда. Как это вообще произошло? Как они проникли в клуб? Как они узнали? Возможно ли такое, может, это всё ещё сон? Грёбаный отходняк от тех таблеток, что она дала? Но нет… Боль была слишком реальной, слишком детализированной. Она прожигала каждую клетку, оставляя после себя пепел страха. Такую боль сон не мог имитировать. «Похищение.» Это слово отозвалось в сознании холодным, металлическим эхом. Да, это было похищение. Но зачем? Выкуп? Отец – Виктор Петрович Громов, замминистра регионального развития. Человек влиятельный, с связями, с деньгами. Но зачем тогда так грубо? Так… жестоко профессионально? В его мире, мире отца, такие вещи, если уж случались, делались тоньше. Тебе звонили. С холодной, вежливой угрозой в голосе описывали, что произойдёт с твоими близкими. Или присылали фотографию. Не выбивали зубы в полупустом клубе, не срывали с тебя одежду. В этом был какой-то дикий, плебейский надрыв. Это было не для денег. Или не только для них.

Парень попытался осмотреться, повернув голову. Движение отозвалось резкой болью в шее. Выходило с трудом, но постепенно, по мере того как глаз привыкал к темноте, смутные очертания начали проступать из мрака. Комната была небольшой. Метров пять на пять, не больше. Форма – почти квадратная. Стены – голый, неоштукатуренный бетон, местами покрытый непонятными пятнами и царапинами. Ни одного окна. Ни единой щели, сквозь которую мог бы пробиться луч солнечного света или отблеск далёкой звезды. Только искусственный, тоскливый полумрак., который пробивался сквозь единственную лампу освещения по среди комнаты. И дверь. Одна-единственная дверь. Она находилась справа от него, метрах в трёх. Массивная, металлическая, без оконца, без ручки с этой стороны. Цвет – тёмно-серый, почти чёрный, матовый. Она выглядела как бронированный люк.

Опираясь на стену, он медленно, каждый шаг при этом, давался ему ценой новой боли, доковылял до неё. Уперся плечом в холодный металл, собрал остатки сил и надавил. Дверь не дрогнула. Не издала ни звука, ни скрипа. Она была частью стены, монолитом. Он ударил по ней кулаком – сначала осторожно, потом, стиснув зубы от боли в содранных костяшках, сильнее. Звук удара был глухим, коротким, словно поглощаемым самой толщей металла. Ни эха, ни дребезжания. Замок, судя по всему, был настолько же прочным, как и сама дверь. Артем отступил, и его охватило странное, почти дежавю. Такая же дверь была у него в доме. Вернее, в бункере. Тот бункер отец построил на этапе возведения их загородного особняка, заглубив его на пятнадцать метров под землёй. «На всякий случай», – говорил он, и в его голосе звучала та непоколебимая уверенность человека, который знает, что «всякий случай» рано или поздно наступит. Парень, тогда ещё подросток, часто думал и даже задавал вопросы: к чему такая маниакальная потребность? К чему тонны бетона, система фильтрации, генераторы, запас еды на годы? Теперь, стоя перед этой дверью, он, кажется, начинал понимать. Мир отца был полон таких дверей. Видимых и невидимых. И, к сожалению, воспользоваться своей дверью ему не удалось. Ведь она была предназначена для защиты от угроз снаружи. А угроза пришла изнутри его же мира, из самого сердца его иллюзорной безопасности.

Но надежда, эта цепкая, глупая тварь, умирает последней. Именно поэтому он не оставлял попыток понять, что с ним происходит и где он. Ведь если он жив, значит, ещё есть варианты. Значит, его хотят получить живым. Значит, есть поле для манёвра.

— Эй! — его голос, обычно бархатный, низкий, поставленный, прозвучал в камере хрипло, слабо и чуждо. Он сглотнул, попытался взять себя в руки. — Эй, вы там! Кто-нибудь есть? Откройте! Вы что, с ума сошли? Вы знаете, кто мой отец? Виктор Петрович Громов! Он вас всех…

Он замолчал, прислушиваясь. В ответ – ничего. Только вездесущее, доводящее до безумия кап… кап… кап… И под ним – низкий, почти неосязаемый гул. Где-то вдалеке, за стенами, возможно, в соседних помещениях, работало что-то большое. Вентиляторы? Генераторы? Звук был похож на отдалённое дыхание спящего гиганта.

Ярость, внезапная и слепая, ударила в виски. Он вновь ударил кулаком по двери, уже не пытаясь достучаться, а просто выплёскивая отчаяние. Боль от соприкосновения разбитых пальцев с неумолимым металлом стрельнула в мозг белым огнём. Он сдавленно выдохнул, отскочил назад, как обжёгшись, и, облокотившись о стену, начал медленно оседать на пол. Силы покидали его.

И тогда пришла она. Паника. Не истеричная, не кричащая. Холодная, липкая, разумная паника, как трясина. Она начала подниматься из самого низа живота, сковывая кишечник ледяными щупальцами, ползла вверх, к горлу, сжимая его тисками. Дышать стало тяжело. Он задышал чаще, поверхностно, ловя ртом затхлый воздух. «Соберись, Артем. Соберись, чёрт возьми. Ты не какой-то сопляк. Ты не тот, кого можно просто так сломать в бетонной коробке».

Артем Громов. Двадцать два года. Студент МГИМО (факультет мировой экономики, поступление по блату, но кто об этом знал?). Любимец женщин, король любой вечеринки, человек, чья чёрная кредитная карта без лимита решала ровно 99% проблем. Здесь, в этой бетонной коробке, пахнущей смертью и отчаянием, все его преимущества испарились, как капли спирта на раскалённой сковороде. Словно сработал тот самый, нелюбимый им один процент. Процент проблем, которые не решаются деньгами, связями или красивой улыбкой. Проблем, которые решаются только силой, хитростью или ценной информацией. Но кому он мог перейти дорогу? Кому понадобилось проворачивать все это?

Чтобы заглушить нарастающую волну ужаса, он заставил себя действовать. Медленно, превозмогая боль, поднялся и начал методично, с маниакальной тщательностью, осматривать помещение. Глаза уже привыкли к тусклому освещению и детали выступали из мрака. Пол, стены, потолок – везде один и тот же грубый бетон. В углу, противоположном двери, он заметил сливное отверстие, затянутое толстой чугунной решёткой, покрытой ржавчиной и каким-то тёмным, засохшим налётом. От него по полу расходилось большое рыжее пятно, будто здесь долго что-то оттекало. На стенах, особенно в нижней части, были царапины. Не случайные сколы, а нанесённые с усилием. Кто-то здесь был до него. Кто-то отчаянный. Или отчаявшийся. Он опустился на колени и присмотрелся к стене неподалеку от сливной ямы.

Там, почти у самого пола, были выведены грубые, неровные буквы, процарапанные чем-то острым – возможно, гвоздём или обломком арматуры. Буквы косые, некоторые съезжали вниз, будто человек писал в темноте, на ощупь, или у него тряслись руки.

«Будь всегда на чеку»

Артем прочитал про себя, а потом тихо, шёпотом, повторил вслух, будто пробуя на вкус эту безумную фразу: — Будь всегда на чеку…

Странные, бессмысленные в своей очевидности слова в этом не менее странном месте. И так понятно, что спать тут, расслабившись, не придётся. Но почему именно это? Кто это написал? Солдат? Заключённый? Такой же похищенный, как он? Фраза отдавала паранойей, доведённой до абсолюта. Он отодвинулся от стены, как от чего-то заразного. Надпись была старой, края борозд покрылись рыжим налётом ржавчины или чего-то иного. Рядом с фразой – ещё какие-то символы, выцарапанные тем же почерком: не то крест, не то перекрещенные линии, стрелка, указывающая в угол… шифр отчаяния.

И тут он услышал звуки. Не из-за двери. Они были приглушёнными, далёкими, доносившимися сквозь толщу бетонных стен, из-под пола, сверху, с потолка. Сначала – шорохи. Множественные, быстрые, скребущие. Словно стая огромных крыс или что-то с множеством маленьких, твёрдых лапок бежало по бетонным лабиринтам где-то совсем рядом. Звук приближался, достигал пика где-то за стеной прямо за его спиной, а затем удалялся, растворяясь в тишине. Потом – стон. Человеческий. Мужской. Полный такой глубинной, безнадёжной боли, что по спине Артема пробежали мурашки. Он замер, вжавшись в стену. Стон повторился, донёсшись теперь явно слева. Затем, где-то сверху, на другом этаже или в соседнем отсеке, раздался короткий, отрывистый крик. Не крик ужаса, а крик внезапной, невыносимой боли. Он оборвался на самой высокой ноте, словно гитарную струну перерезали ножницами. И снова тишина.

А потом – лай. Или не совсем лай. Это был визгливый, хриплый, полный какой-то противоестественной ненависти вой, который внезапно срывался в серию отрывистых, каркающих звуков, похожих на смех. Звук был не один. Их было несколько. Два, три… Они перекликались, будто подавая друг другу сигналы. И они приближались. Теперь уже не скребя, а тяжело шаркая и сопя.

Артем невольно прижался спиной к холодной, стене. Его атлетическое, сильное тело, предмет гордости и восхищения девушек, вдруг стало беспомощным, жалким, дрожащим комком мышц и страха. Он был гол, бос, безоружен. Вокруг, за этими, как он теперь понимал, не такими уж и толстыми стенами, было что-то, что стонало от боли, кричало в агонии и лаяло таким нечеловеческим, инфернальным голосом.

Сколько времени прошло? Чувство времени было полностью потеряно. Могло быть полчаса, а могло – три. Часы, этот главный символ его упорядоченной жизни, были сняты. Нечеловеческие звуки так же внезапно стихли, как и начались. Мир вновь погрузился в гнетущую тишину, нарушаемую только безумной капелью. Жажда скрутила горло сухим комом. Голод, до этого отодвинутый шоком и болью, напомнил о себе резким, болезненным спазмом в животе. Артема скрутило, и он, повалившись на холодный бетон, почувствовал, как силы окончательно покидают его. Психика, не приспособленная к такому, давала сбой. Ещё немного – и он, к своему ужасу, осознал, что может не выдержать, может опозориться самым первобытным образом прямо здесь, на полу. Мысли стали расползаться, как клочья тумана.

И тогда накатила апатия. Странная, всеобъемлющая, почти благодатная. Всё стало неважным. Боль, страх, холод, жажда – всё это отодвинулось на какой-то безразличный, дальний план. Ему стало легко и безмятежно. В этой пустоте проявился разум, холодный и ясный. Мысли, не связанные с текущим кошмаром, пронеслись чередой, как кадры из чужого кино. Трёхлетний Артем на палубе огромной белой яхты «Афродита». Солёный ветер бьёт в лицо, отец, крепко держа его за плечо, указывает куда-то вдаль, в бирюзовую гладь: «Смотри, сынок, древний монстр!» И он видит: огромную, тёмную, блестящую спину, которая медленно, величаво всплывает в сотне метров от них. Фонтан пара и воды, высокий, прямой, бьющий в небо с тихим, мощным звуком. Кашалот. Монстр из другого мира, спокойный и неотвратимый. Потом школа, первые друзья, первая драка (он проиграл, и отец заставил его ходить на бокс). Первая любовь – девушка Катя с рыжими кудрями и веснушками, с которой они целовались в парке «Зарядье». А потом всё понеслось, как на американских горках. Деньги, машины, клубы, пустые связи, пустые победы. Жизнь пронеслась мимо, не оставив на нём ни царапины. До этого момента. И вот он здесь. В непонятном месте. И что дальше – не ясно. Смерть? Пытки? Или что-то хуже?

От этих мыслей, уже лишённых паники, его отвлёк звук. Внезапный и близкий. Где-то рядом, совсем рядом, буквально за парой стен, раздался громкий, оглушительный металлический лязг. Будто упал огромный железный лист или захлопнулась тяжёлая броне дверь. Звук был таким резким и реальным, что апатию как рукой сняло. Артем вздрогнул всем телом, сердце заколотилось, снова выбросив в кровь адреналин. Он поднялся, и, не думая, доковылял до дальней стены, прижался к ней спиной, стараясь слиться с бетоном, стать его частью, затаил дыхание.

Последний звук, который он различил, был металлическим, сухим скрежетом – будто сдвигали тяжёлую задвижку.

Дверь отъехала не внутрь, а в сторону, с низким, плавным, шипящим звуком пневматики. Слепящий, яростно-белый свет из коридора ударил в лицо, заставив Артема зажмуриться и отпрянуть. Он инстинктивно съёжился, ожидая команд, ударов, новых грубых рук.

Но вместо этого в камеру вошли двое. И это сразу было видно – это не те люди, что избивали его в клубе. Те были тенью, однородной массой в чёрном. Эти же были… пёстрыми. Их одежда была лоскутной, собранной с миру по нитке, но при этом выглядела не как нищенская, а как утилитарная, смертельно практичная униформа. Военные штаны в устаревшем камуфляже «дубок», потёртые, со следами заплаток. Бронежилеты без каких-либо опознавательных знаков, растянутые, с нашитыми дополнительными карманами из непромокаемой ткани.

На лицах – либо респираторы-лепестки, либо просто плотные банданы, поднятые до самых глаз. Видны были только глаза. У одного – светлые, холодные, оценивающие. У другого, что поменьше ростом – тёмные, быстрые, бегающие. Через плечо у высокого висел старый, с потёртым до металла лаком автомат АКС-74У, «коротыш». У второго – двустволка, стволы которой были аккуратно обмотаны изолентой, будто скрепляющей треснувшую колодку.

Они не сказали ни слова. Просто вошли, подошли, и сильные руки схватили его под мышки – крепко, по-деловому, без лишней жестокости, но и без намёка на уважение или сочувствие. Просто взяли, как берут мешок с цементом. Вывели из камеры. Ноги, отвыкшие от ходьбы и ослабленные страхом, стали ватными, подкосились. Он попытался сделать шаг и чуть не рухнул. Парни, не говоря ни слова, лишь глухо крякнув от усилия, поднатужились и потащили его вперёд, в ослепительный свет коридора. Они двигались молча, и это молчание было страшнее любых угроз.

Слепящий свет коридора оказался не таким уж и ярким — просто глаза, привыкшие к кромешной тьме камеры, болезненно реагировали на любую его крупицу. Через несколько секунд резь утихла, и мир обрёл новые, не менее чудовищные очертания.

Его тащили по длинному, низкому коридору из грубого, неотделанного бетона. Воздух здесь висел тяжёлым, неподвижным пологом, насыщенный густой смесью запахов. Верхние ноты брала едкая хлорка и что-то химическое, напоминающее растворитель. Но основой, фундаментом этого амбре, был махорочный дым — горький, въедливый, знакомый ему лишь по воспоминаниям о деде-фронтовике. Он смешивался с запахом пота, солярки, старого железа и подвальной сырости. И снова — та самая сладковатая нота разложения, теперь уже не такая явная, но витающая на заднем плане, как назойливый бас.

Коридор был подобен артерии какого-то гигантского, техногенного Левиафана. Сводчатый потолок, опирающийся на массивные колонны, был опутан паутиной проводов в металлических гофрах и ржавыми трубопроводами, с которых местами сочилась жидкость, оставляя на бетоне бурые потёки. Освещение исходило от редких лампочек под проволочными колпаками, подвешенных на длинных проводах. Они раскачивались от сквозняков, отбрасывая на стены и пол пляшущие, зыбкие тени, в которых чудилось движение. Гул, который он слышал в камере, здесь обрёл источник: где-то в глубине комплекса работали мощные генераторы, их ровное, низкое биение передавалось через пол, отдаваясь в костях. А над ним, как аккомпанемент, нависал другой звук — постоянный, неумолкающий шелест вентиляции. Она не освежала воздух, а лишь гоняла его по кругу, перемешивая все запахи в единую, удушливую субстанцию.

Но главным открытием были люди. Их было много. Они двигались по коридору в обоих направлениях, неспешно, с какой-то усталой целеустремленностью, словно муравьи в растревоженном подземном муравейнике. Никто не обращал на Артема особого внимания — лишь скользящий, оценивающий взгляд, и снова — вперёд. Это игнорирование било по остаткам его самолюбия больнее любого удара. Он для них был не человеком, даже не пленником — частью инвентаря, грузом, который тащат.

Прямо на них, пошатываясь под тяжестью, шёл худой, испачканный мазутом мужчина с лицом, изборождённым глубокими морщинами. Он тащил деревянный ящик, из которого при каждом шаге зловеще лязгали и позванивали патроны. Двое других, в таких же лоскутных куртках, пронесли мимо окровавленный, грубо замотанный в промасленный брезент свёрток размером с чемодан. Из-под ткани сочилась тёмная жидкость, оставляя на полу прерывистый след. Артем успел заметить, как один из носильщиков, парень лет двадцати пяти с перевязанной рукой, посмотрел на этот след с таким отвращением и усталостью, будто видел его в тысячный раз.

Конвоиры свернули в просторное помещение, бывшее, судя по остаткам коммуникаций на стенах, машинным залом или котельной. Теперь это была казарма, столовая и свалка полезного хлама одновременно. Воздух здесь был ещё гуще, насыщен паром от кипящих на газовых горелках походных котлов, в которых что-то бурлило, издавая скудный, жидкий запах тушёнки и перловки. Человек тридцать занимались кто чем. У стены трое чистили разобранные автоматы Калашникова, их пальцы двигались быстро, автоматически, глаза были пусты. За импровизированным столом из ящиков и двери шла неспешная, почти молчаливая игра в карты при тусклом свете керосиновой коптилки — игроки ставили не деньги, а потрёпанные пачки сигарет и обоймы. Кто-то просто спал, укутавшись в плащ-палатку цвета хаки, прижимая к груди винтовку с примкнутым штыком, будто ребёнка. На стенах висели самодельные полки, грубо сколоченные из досок: на них аккуратно стояли банки с тушёнкой, консервы, пачки сухарей, а рядом — странные, искривлённые предметы из металла, похожие на осколки древних механизмов, и ряды стеклянных банок. В одной, заполненной мутной жидкостью, плавало что-то, напоминавшее огромный, покрытый язвами глаз. В другой — несколько скрюченных, почти чёрных пальцев.

Артема, которого уже не тащили, а просто вели под руки, бросили на ящик в углу. Он присел, развалившись, пытаясь перевести дух, его взгляд метался по помещению, цепляясь за детали, пытаясь сложить из них хоть какую-то картину. Напротив, молодой парень с хищным, обветренным лицом и синим, неровным шрамом через левую бровь сидел на корточках, с упоением наматывая на ногу серую, не первой свежести портянку. Их взгляды встретились на мгновение. В глазах парня не было ни злобы, ни любопытства — лишь пустота, как у человека, смотрящего на стену. Артем, повинуясь старому, глубинному рефлексу — рефлексу человека, чьё слово всегда что-то значило, — открыл рот.

— Слушай… — его голос прозвучал сипло, но он заставил его звучать увереннее. — Что здесь происходит? Где я? Мне срочно нужна помощь, связь… Мой отец…

Парень со шрамом не то чтобы проигнорировал его. Он просто… посмотрел сквозь него. Словно Артем был не человеком, а призраком, пятном на стене, не заслуживающим фокуса внимания. Медленно, не меняя выражения лица, он сплюнул на пол между своих грубых сапог, поправил портянку и буркнул что-то своему соседу, такому же замкнутому и обветренному. Тот фыркнул — короткий, сухой звук, больше похожий на кашель, и продолжил точить лезвие своего ножа.

Унижение, острое и жгучее, прилило к щекам. Артем повернулся к своим конвоирам. Тот, что с «коротышом», стоял, прислонившись к колонне, и курил самокрутку, выпуская едкий дым.

— Эй! — Артем уже не пытался скрывать раздражение, в его тоне прозвучали отголоски прежнего, командного тембра. — Вы! Я с вами разговариваю! Кто вы такие? Сколько вам заплатили? Назовите сумму. Мой отец, Виктор Петрович Громов, заплатит вам в десять раз больше. Наличными. Биткоинами. Чем угодно. Только прекратите этот цирк и отвезите меня туда, откуда взяли!

Тот медленно, с наслаждением затянулся, потом оторвался от колонны. Он не был высоким, но широченные плечи и спокойная, хищная уверенность в движениях делали его физически подавляющим. Он подошёл вплотную и не повышая голоса, хриплым, прокуренным басом произнёс:

— Заткнись, щенок.

При этих словах подойдя к Артему, взял его за локоть — не грубо, а твёрдо, с такой силой, что кости хрустнули. Больно не было. Было страшно. Это был захват, не оставляющий сомнений в том, кто здесь контролирует ситуацию.

— Ни ты первый, ни ты последний тут папочкой-министром прикрываешься —

Он произнёс это с каким-то странным, почти звериным оскалом, обнажив жёлтые, неровные зубы. Эти слова, сказанные с такой леденящей уверенностью, ввели Артема в ступор.

— Поднимайся и вперед. «Тебя уже заждались на верху», —выбросив окурок на пол произнес конвоир.

Путешествие по коридору казалось бесконечным. Они миновали ответвления: одно вело в помещение, похожее на импровизированную столовую, где у походных плит хлопотали двое, помешивая в котлах ту самую бурду; из другого, отгороженного лишь потрёпанной занавеской, несло резкими запахами йода, гноя и спирта, и оттуда доносились сдавленные, скрипучие стоны. Повсюду, на всех мало-мальски свободных поверхностях, царил тот же организованный хаос: ящики с надписями «5.45», «ГП», «сухпай», свёртки, мешки. На стенах, приколотые гвоздями или заклеенные скотчем, висели карты. Не обычные, а самодельные, изрисованные от руки, с пометками, стрелками, условными обозначениями. Артем, идя, пытался запомнить хоть что-то. Он успел разглядеть несколько повторяющихся слов, выведенных крупно: «ДОЛГ», «СВОБОДА», «ЯР», и фамилию — «СИДОРОВИЧ». Что это значило — он не знал, но мозг, автоматически зафиксировал информацию. Это было хоть какое-то действие, попытка осмысления.

Наконец, они подошли к месту, которое явно отличалось от всего увиденного. Это была не просто дверь. Это был шлюз. Круглая, массивная стальная дверь, похожая на дверь в банковское хранилище.

Помещение за ней было небольшим, похожим на предбанник. И здесь, в центре, стояла кабина лифта. Но не современного, гладкого, а старого, промышленного образца — решётчатая, вся в сколах краски и ржавых подтёках, с грубыми сварочными швами.

Его затолкали внутрь. Кабина пахла старой смазкой, окисленным металлом и тем особенным запахом, который бывает в шахтах — запахом глубины и неподвижного воздуха. Конвоиры встали по бокам, как каменные изваяния.

Подъём длился вечность. Наконец, с тем же скрежетом и лязгом кабина замедлилась и остановилась. Засовы с грохотом отодвинулись, и дверь открылась.

И на Артема пахнуло Воздухом. С большой буквы.

Это был не тот воздух, что в подземелье.

Он ударил в лицо прохладной, влажной волной, несущей в себе целую симфонию запахов.

Когда его вывели из лифта и он оказался на поверхности, он увидел небо. И оно заставило его застыть.

Небо было затянуто сплошным, неподвижным, молочно-серым одеялом облаков. Ни просветов, ни намёка на солнце, ни теней от него. Это был ровный, тоскливый, рассеянный свет, в котором терялось понятие времени. Он не отбрасывал чётких контуров, делая мир плоским, как декорация. Стоял ли полдень? Вечер? Судя по внутренним часам и уровню освещённости, скорее день. Но ощущение было глубочайшей, предгрозовой осени. И тишина… Её нельзя было назвать абсолютной. Где-то шумел ветер в редких кустарниках, долетал тот самый далёкий гул. В ней не было ни птичьего щебета, ни жужжания насекомых, ни отдалённого гула машин. Это была тишина вымершего, забытого богами места.

Перед ним, за разрушенной стеной, раскинулось бескрайнее пространство. Степь.

— Лето на дворе, — хрипло, без всякой улыбки, пробормотал тот, что с «коротышом», следуя за его взглядом. — А здесь, у Чёртова Борова, вечная кукушкина осень. Привыкай, цветочек.

За пределы бетонного укрытия вёл проход, заваленный обломками плит и арматуры. И здесь, среди этого хаоса, их уже ждали. Ещё пятеро. Все — в подобной же, но чуть более целой и однородной экипировке. У одного на рукаве куртки был нашит самодельный шеврон из грубой ткани: чёрный щит, на нём — белый меч остриём вниз, и под ним кривая надпись «НЕЙТР». Посередине группы стоял человек покрупнее, плотного телосложения, в более новой разгрузке, с современным автоматом на груди. Его лицо скрывала чёрная балаклава, видны были только глаза — узкие, холодные, оценивающие, как у бухгалтера, подсчитывающего убытки.

— Это он? — спросил тот, видимо, старший. Голос из-под балаклавы был низким, без эмоций.

— Он самый, — кивнул конвоир. — Сынок папочкин. Ничего не соображает, но живой.

— И не надо. Заказчику нужен целым и с работающей башкой. Всё остальное — не наша проблема.

Старший достал из кармана разгрузки самокрутку, чиркнул серной спичкой о подошву, сделал глубокую затяжку. Дым, едкий и густой, рассеялся в неподвижном воздухе. Он с наслаждением выпустил струю, потом придавил окурок о берцы и, не глядя на Артема, кивнул своим людям.

— Грузите. Тихоход ждёт.

Двое из пятерки отделились и подошли к Артему. Их движения были увереннее, чем у подземных конвоиров — не было этой усталой небрежности. Они взяли его под мышки твёрже, почти профессионально, и повели к стоявшей в тени разрушенной стены машине.

Сначала Артем подумал, что это БТР — такая же угловатая, стальная громадина. Но при ближайшем рассмотрении он узнал БМП-1. Боевая машина пехоты. Она выглядела древней. Её корпус был покрыт слоями потрескавшейся камуфляжной краски — зелёной, бурой, чёрной. Повсюду виднелись свежие, грубые сварочные швы, будто её не раз собирали из кусков. Башня с тонкой пушкой была закреплена по-походному, ствол опущен. Люки открыты. От машины тянуло соляркой, раскалённым металлом и… чем-то ещё. Горьким, как полынь, и едким, как кислота. Этот запах въедался в нос, становился частью окружающего пространства.

— Стой, — сказал старший. Он кивнул одному из своих, и тот принёс из БМП свёрток из потрёпанного брезента, бросил его к ногам Артема. — Одевай. Быстро.

Артем, не понимая, наклонился и развернул свёрток. Внутри лежал комбинезон. Неприглядного, грязно-серого с зелёными разводами цвета, из плотной, на ощупь грубой ткани, прорезиненной с изнанки. На груди, спине, плечах и бёдрах были вшиты жёсткие пластиковые пластины, на коленях и локтях — прочные накладки. Комбинезон выглядел потрёпанным, залатанным в нескольких местах, но целым. К нему прилагались грубые, массивные ботинки на толстой, рифлёной подошве и пара перчаток с обрезанными пальцами. На бирке у ворота, выгоревшей и потёртой, было выштамповано: «СЕВА. ИЗД. 2011. ЗАЩ. КОМПЛЕКС-2».

— Что это? — тупо спросил Артем, поднимая комбинезон.

— Твоя новая кожа, щенок, — ответил старший, не оборачиваясь. — На ближайшее время. Меньше вопросов — дольше проживёшь. Одевай. Не заставляй нас помогать.

Артем взглянул на безучастные лица людей, на холодные стволы их оружия. Он понял, что любой протест будет не просто бесполезен — он будет болезненным и унизительным. Стиснув зубы, превозмогая боль в каждом мускуле, стараясь не подать виду, не дать им лишнего повода для издёвок, он скинул грязные, рваные боксеры и полез в комбинезон. Ткань была прохладной и шершавой, неприятно скрипела на коже. Он застегнул молнию, чувствуя себя нелепо и уязвимо. Парень привык к шёлку, кашемиру, тончайшей хлопковой ткани от итальянских брендов. А эта роба пахла потом, порохом и чужой жизнью. Надевая ботинки, он ощутил их невероятную тяжесть — словно к ногам привязали гири. Но когда он встал, полностью одетый, его охватило странное, почти мистическое чувство.

Боль, которая до этого была постоянным, огненным фоном его существования, внезапно… отступила. Не исчезла полностью, но притупилась, стала отдалённой, как плохо настроенное радио.

В комбинезоне было удивительно комфортно. Не жарко в этой прохладе и не холодно. Тело, измученное стрессом и сыростью подземелья, начало согреваться, и это тепло шло как будто не от него, а изнутри самой ткани, равномерно распределяясь по всему телу.

— Впечатляет, да? — усмехнулся тот, что принёс комбинезон. Молодой парень с веснушчатым лицом и хитрыми глазами. — «Сева» — штука простая, без наворотов. Но для новичка — то, что доктор прописал. Микроклимат держит. От радиации фильтрует, от кислоты и жара спасёт. Ненадолго, но до лаборатории Сахи хватит. Ну, или нет. Как повезёт, — он многозначительно хмыкнул и ловко вскарабкался в открытый десантный люк БМП.

Артема грубо затолкали следом. Сидений не было. Всё пространство было заставлено ящиками с надписями «патроны 5.45», «гранаты Ф-1», «сухпай», «медикаменты». Его посадили на один из ящиков, снова скрутили руки за спиной пластиковыми стяжками и так же стянули лодыжки. Двое нейтралов устроились рядом, положив автоматы на колени. Старший в балаклаве сел у зенитного пулемёта в верхнем люку.

Сверху, из люка механика-водителя, донёсся голос: — Камыш на месте. Заводим?

— Жги, — коротко бросил старший.

Мотор БМП где-то в глубине корпуса рыкнул, загрохотал, выбросил клуб сизого, едкого дыма. Вся машина задрожала. С оглушительным лязгом гусениц, разламывая хрупкий бетон обломков, БМП выползла из укрытия на открытое пространство, навстречу серому, безжизненному небу и бескрайней, мёртвой степи.

Поездка внутри стального чрева БМП была особой разновидностью ада. Грохот гусениц, перемалывавших грунт, сливался с воем двигателя в один сплошной, оглушительный рёв, в котором нельзя было различить отдельных звуков — только вибрацию, пронизывающую тело насквозь, от зубов до пяток. Воздух был густым от выхлопных газов, пробивавшихся сквозь щели, и едкого запаха солярки. Артем сидел на ящике с патронами, при каждом толчке и крене машины ударяясь спиной о холодный бортовой лист. Стяжки на запястьях и лодыжках врезались в кожу, но боль от них была тупой, далекой — странный комбинезон «Сева» продолжал своё дело, приглушая ощущения, словно заворачивая его в вату. Это было одновременно и благо, и новый источник тревоги: его тело, единственный инструмент, который он всегда контролировал, теперь подчинялось неизвестным законам.

Через открытый верхний люк, где у пулемёта сидел старший в балаклаве (Пикап, как звали его другие), лился тот самый странный, мёртвый свет. Артем поднял голову, цепляясь взглядом за клочок серого неба. Оно плыло назад, медленно и неотвратимо, как течение в стоячей реке.

Пейзаж за бортом менялся, но его однообразие было пугающим. Среди этого мёртвого поля, как острова, возвышались остова техники: сгоревший до остова грузовик ЗИЛ, опрокинутый на бок «УАЗ» с пулевыми пробоинами в дверях, даже разбитый вертолёт Ми-8. Его лопасти были неестественно скрючены, будто гигантская рука смяла их, как фольгу. Фюзеляж, покрытый слоем ржавчины и птичьего помёта (хотя птиц не было видно), зиял чёрными дырами.

Всё здесь говорило о насилии, о катастрофе, которая была не взрывом, а скорее… разрывом самой реальности. Это было не похоже на войну. Война оставляет после себя определённый, понятный беспорядок. Это же был хаос иного порядка — как если бы законы физики на мгновение забыли о своём существовании.

— Эй, Камыш! — раздался сверху резкий голос Пикапа. Он не кричал, но его слова, отточенные годами команд в шуме, пробивались сквозь грохот. — Держи левее! Видишь марево над полем? Правее нашей колеи, градусов на двадцать.

Артем привстал, насколько позволяли стяжки, и присмотрелся. Вдалеке, над участком степи, воздух действительно дрожал.

— Вижу, — донёсся из люка механика-водителя спокойный голос. — Обходим.

БМП плавно, почти грациозно для такой неуклюжей машины, взяла левее, описывая широкую дугу вокруг дрожащего воздуха. Все внутри, даже казалось бы расслабленные сталкеры, на мгновение напряглись. Их взгляды приковались к тому месту.

— Что это? — не удержался Артем, обращаясь к своему молчаливому охраннику, веснушчатому парню.

Тот, не отрывая взгляда от люка, буркнул, не глядя на него: — «Жарка». Аномалия. Гравитационно-термальная, если по-учёному. Шагнёшь в её поле — испаришься. Без шума, без боли. Вот ты есть, а через миг — тебя нет. Только пар и пепел, который ветром развеет.

Он говорил об этом так же буднично, как о дожде. Артем почувствовал, как по спине пробежал холодок, не связанный с температурой. Он снова посмотрел на «марево». В этот момент над ним, высоко в небе, пролетела одинокая ворона. Птица, описавшая в небе Зоны свой собственный, неведомый маршрут. Она пересекла невидимую границу дрожащего воздуха.

И вспыхнула. Не с криком, не с клубком дыма. Просто — яркая, белая вспышка, короткая, как щелчок фотоаппарата. И всё. Ни пепла, ни пара. Просто пустота. Ворона перестала существовать, стёртая с лица реальности. Артем замер, не в силах отвести взгляд. Его мозг отказывался принимать увиденное. Это была не смерть. Это было аннигиляция.

Парни в БМП переглянулись. Веснушчатый хмыкнул. — Видал? Вот так и люди пропадают. Навсегда. Даже костей не найти. Помни это, салага. Здесь глаза и на затылке иметь надо.

Машина двигалась дальше, теперь по едва накатанной колее среди высокого, сухого бурьяна. Ветер усилился, принося с собой новый букет запахов: гарь, озон, и ту самую горькую полынь. Внезапно Пикап наверху, до этого неподвижный, как истукан, резко наклонился к пулемёту.

— Камыш, стоп! Двигатель глуши! —

Рёв двигателя оборвался, сменившись шипящим затиханием. Грохот гусениц стих. Наступила тишина, настолько звенящая после какофонии, что в ушах заложило. Все внутри замерли. Даже дыхание стало слышно. Артем увидел, как Пикап плавно, с хищной медлительностью, поворачивает турель пулемёта, всматриваясь в заросли справа по курсу. Его спина была напряжена.

— Что там, Пикап? — тихо, почти шёпотом, спросил один из конвоиров у люка, уже сняв автомат с предохранителя. Щелчок прозвучал оглушительно громко.

— Не знаю, — так же тихо ответил пулемётчик. — Мелькнуло. Как тень. Большое. Быстрое.

Тишина вокруг стала физически давить. Только ветер шуршал стеблями полыни, и этот шорох теперь казался зловещим, намеренным. И тогда Артем услышал это. Сначала с краю слуха, потом явственнее. Тихий, шуршащий звук. Не похожий на ветер. Это было что-то мягкое, крупное, пробирающееся сквозь сухую траву. Звук приближался. Непрямо, зигзагами, но неумолимо. Быстро.

— Кровосос, — без эмоций констатировал Пикап. — Камыш, заводи! Полный вперёд, отрываемся!

Едва он договорил, как мотор БМП с рыком ожил. Но было уже поздно.

Из зарослей, метрах в двадцати от машины, выпрыгнуло нечто. Артем не успел разглядеть детали — только смазанную, серую тень, которая, казалось, пульсировала и искажала свет вокруг себя, как воздух над раскалённым асфальтом. Оно двигалось невероятно быстро, почти не отрываясь от земли, его движение было неестественным, прерывистым — серия молниеносных бросков. Артем увидел мелькание длинных, костлявых, лишённых человекоподобных конечностей, выгнутую, жилистую спину, и пасть. Пасть, полную длинных, тонких, щупалец, которые светились изнутри тусклым, синеватым фосфоресцирующим светом.

— Не подпускать ближе! — заорал кто-то.

Пикап дал длинную очередь из пулемёта. Трассирующие пули, оставляя в воздухе дымные следы, прошили землю и бурьян, но тени уже не было. Она резко сменила направление, отпрыгнула в сторону с гибкостью змеи.

В этот миг их взгляды встретились, тварь смотрела прямо на него. Прямо в открытый люк, словно видя сквозь сталь и тела охранников. Видя его, Артема. Тёплое, живое мясо.

— Как он мог тут оказаться, ведь это нейтральная территория! — крикнул веснушчатый, вскидывая свой автомат. — здесь что-то не так!

Один из конвоиров у десантного люка высунулся по пояс и дал короткую, контрольную очередь. Пули ударили в землю перед тварью, подняв фонтан пыли. Кровосос отпрыгнул назад, но не убежал. Он зашипел — звук был похож на яростный спуск воздуха из шины, смешанный со скрежетом. Потом он начал быстрыми движениями делая огромные прыжки метров в пять в длину, обходить БМП, пытаясь найти слабое место.

— Жми, Камыш, уходим! Только не подставляй борт! — проорал Пикап, вжавшись в прицел и давая короткие, прицельные очереди, чтобы отсечь твари пути захода.

Водитель работал мастерски. БМП, рыча, рванула вперёд, но не по прямой, а описывая дугу, мешая тем самым твари произвести маневр.

Тот не отставал. Он бежал зигзагами, его скорость была пугающей. Мутант пытался зайти сбоку, сзади, его красные глаза не отрывались от люка. Десятки автоматных и пулеметных пуль прошивали монстра на сквозь. Было видно как вместе попадания отрываются клочки плоти. Но тот не прекращал попыток достичь своей цели.

Артем сидел, парализованный не столько страхом, сколько чистым, незамутнённым ужасом. Это была не абстрактная опасность вроде аномалии. Это был хищник. Целеустремлённый, умный и смертельно опасный. И он охотился. За ним.

Внезапно кровосос сделал невероятный прыжок. Оттолкнувшись в один момент от земли, он описал в воздухе дугу и приземлился прямо на крышу корпуса БМП, возле башни. Металл прогнулся под его весом с глухим стуком. Когти скрежетали по броне. Пикап, находившийся как раз под ним, резко откинулся вниз, в десантное отделение.

— Он на броне! Стреляйте через люк! — закричал он, хватаясь за свой автомат.

Хаос. Один из сталкеров попытался высунуться из люка, чтобы ударить тварь сверху прикладом. Кровосос, словно чувствуя движение, рванулся вперёд, к открытому люку. Его морда, вся в слюне и светящихся щупальцах, показалась в проёме. Вонь от него ударила в нос — смесь гнилого мяса, химической горечи и озона. Артем вжался в угол, увидев в метре от себя эти красные угольки.

Раздался оглушительный выстрел. Не автоматный, а тяжёлый, глухой. Это выстрелил из своего обреза веснушчатый, уперев стволы почти в морду твари. Заряд крупной картечи ударил кровососа в грудь и шею. Существо взвыло — на этот раз звук был животным, полным боли и ярости. Его отбросило назад, с крыши, на землю. Оно кувыркнулось, поднялось, пошатываясь. Синеватый свет из пасти погас, из развороченной груди хлестала чёрная, густая жидкость.

— Дави его, Камыш! Дави! — заорал Пикап, снова занимая место у пулемёта.

БМП развернулась на месте, гусеницы взрыли землю. Но кровосос был уже не так быстр. Он попытался отползти в бурьян, волоча ноги. Пулемётная очередь прострочила его по спине. Тварь дёрнулась, издала последний, хриплый, пузырящийся звук и замерла.

Двигатель БМП заглох только после того как переехал монстра несколько раз подряд своими гусеницами. Наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием людей внутри и шипением раскалённых стволов. Запах пороха и крови смешался с общей вонью.

— Все целы? — отдышавшись, спросил Пикап. Убедившись в этом тот продолжил. — Рыжий, Борода, снаружи, проверьте тушу.

Двое парней, включая веснушчатого, вылезли из люка. Артем, всё ещё скованный, видел через открытый верх, как они, с автоматами наготове, подошли к распластанному телу. Один из них, с чёрной, свалявшейся бородой (видимо, Борода), пнул раздавленную и обезображенную тушу сапогом. Она не шелохнулась.

— Готов, — крикнул Борода.

Через минуту все, кроме Артема и водителя, были снаружи.

Бородач достал из ножен на поясе большой, изогнутый нож, похожий на кукри. — Ну-ка, посмотрим, что ты за зверь такой… — пробормотал он и ловким, привычным движением вспорол твари живот.

Внутренности были тёмными, почти чёрными, блестящими, как мокрый уголь. Пахло резко, химически — ни капли привычного запаха крови и плоти. Бородач поковырялся в потрохах ножом, что-то ища. Наконец, он крякнул от удовлетворения и вытащил небольшой, неправильной формы камешек, залитый чёрной слизью. Протёр его об свою уже грязную штанину. На ладони лежало нечто. Оно было тёмно-серым, почти чёрным, но в его глубине, как сердце, слабо пульсировал тусклый, красноватый свет. Казалось, он был тёплым на ощупь.

— «Кровь камня», — с удовлетворением хмыкнул Бородач. — Не «Огненный шар», конечно, но для такого забега — неплохо. За пару сотен зелёных отдадим на «Скадовске» или «Долгу». Хорошая прибавка к гонорару за мальчика.

Он бросил камень в небольшой свинцовый контейнер, который достал из разгрузки, и захлопнул крышку с чётким щелчком.

Вернувшись в БМП мужчины одобрительно кивали друг другу. Артем понял что подобное с ними происходит часто. Это была их работа. Рыжий, усаживаясь напротив Артема, ухмыльнулся, обнажив жёлтые зубы. — Ну что, салага, впечатлило? Кровосос. Мутант. Таких в округе днем с огнем не сыскать. Но видать по твою душу не иначе, прибыл

Артем молчал, переваривая увиденное. Его мир, и без того перевернувшийся, теперь треснул по швам окончательно. Охота. Убийство. Потрошение.

— А этот… камень? Зачем он нужен? — наконец выдавил он.

— Энергия, — просто сказал Рыжий. — Зона порождает. Обычно в аномалиях, но иногда в таких вот тварях, которые питаются её отбросами. Даёт разное. Одни — силу, другие — удачу, третьи — здоровье. Но всё это — дорого. И опасно. Фонят радиацией, пси-излучением, ещё какой дрянью. Тебе пока рано об этом думать.

БМП снова завелась и тронулась в путь. Артем сидел на ящике, чувствуя, как «Сева» продолжает свою тихую работу. Его тело, потрясённое адреналином и страхом, постепенно успокаивалось. Боль от старых побоев почти исчезла, осталась лишь лёгкая, фоновая ломота, как после тяжёлой тренировки. Ссадины не жгли. Это было чудо. И оно было так же пугающе, как и всё остальное.

Путь занял несколько часов. Зона раскрывалась перед ним, как страницы учебника по выживанию в аду. Они миновали ржавое, ядовитое болотце с водой цвета ржавчины и солярки, от которого даже внутри БМП начинало слегка тошнить. Проехали по самому краю мрачного, коричневого леса — не соснового бора, а какого-то чахлого, искривлённого, где стволы деревьев были покрыты странными, пузырящимися наростами. Из чащи доносились щелчки, похожие на стрекот гигантских насекомых, и один раз — протяжный, тоскливый вой, от которого кровь стыла в жилах.

Дважды они делали большой крюк, объезжая места, над которыми висели статичные, мерцающие голубоватым светом сферы — «Электры». «Одного разряда хватит, чтобы сердце остановилось, а мозги превратились в омлет», — пояснил Рыжий.

Наконец, на горизонте показалась их цель. Это стало понятно по оживленным лицам сопровождения. Сперва это были просто антенны, торчащие над степью, как иглы дикобраза. Потом вышки — не деревянные, а стальные, с пулемётными гнёздами наверху. Затем — забор. Высокий, двойной, из колючей проволоки, натянутой между бетонными столбами. На изоляторах, которыми она крепилась, прыгали синие, злые искры. Под напряжением. За этим забором был более монументальный монолитный высотой около пяти метров с дозорными вышками по периметру.

Это была крепость науки, цитадель разума, отгородившаяся от безумия Зоны не столько колючкой, сколько холодной, чистой логикой. Над главным зданием, похожим на бункер с антеннами, реял флаг: синее полотнище с жёлтой эмблемой, напоминающей стилизованный атом, обвитый колосом пшеницы.

БМП подъехала к мощным, стальным воротам. Бородач высунулся из люка и что-то прокричал в переговорное устройство на стойке. Минута томительного ожидания, и ворота с тихим гулом разъехались.

Внутри царил другой мир. Чистый асфальт. Ровные дорожки. Клумбы с какой-то унылой, серо-зелёной растительностью, которая, видимо, могла выжить под этим небом. У входа в главное здание их уже ждали. Несколько человек в белых, стерильных халатах, надетых поверх таких же, как у Артема, но новых, чистых комбинезонов «Сева». И среди них — пожилой мужчина.

Профессор Сахаров. Он выглядел именно так, как должен выглядеть учёный в кино: седые, пушистые волосы, аккуратная бородка, добрые, умные глаза за стёклами очков в роговой оправе. Его лицо светилось неподдельным, почти детским интересом и теплотой. Он смотрел на подъезжающую БМП, как ребёнок на долгожданный подарок.

Машина остановилась. Парни вылезли, вытащили Артема. Бородач перерезал стяжки на его ногах и руках. Кровь хлынула к онемевшим конечностям, вызвав мучительное покалывание. Артем пошатнулся, но устоял. Он выпрямился, пытаясь сохранить остатки достоинства, и встретился взглядом с профессором.

Тот поспешил к ним навстречу, его белый халат развевался на ветру словно флаг. — Добро пожаловать, молодой человек! — голос Сахарова был мягким, бархатистым, полным искреннего участия. — Прошу прощения за столь… экстремальные меры транспортировки. Уверяю вас, это было необходимо. Безопасность в наших условиях — превыше всего. Надеюсь, наши друзья-нейтралы обращались с вами… цивилизованно?

Бородач, подойдя, хлопнул Артема по плечу — жест, лишённый дружелюбия, просто констатация факта. — Целый, профессор. Немного помяли по дороге, но в порядке. «Севу», как договаривались, выдали. Пригодилась.

— Прекрасно, прекрасно! — профессор кивнул, и его глаза за стёклами очков блеснули. — Артем Громов, если я не ошибаюсь? Сын Виктора Петровича?

— Да, — хрипло ответил парень. Голос всё ещё подводил его. — Вы знаете моего отца?

— О, нет-нет, никак нет, дорогой мой! — Сахаров замахал руками, словно отгоняя назойливую муху. — Я знаю кое-что о вас. Вашу… уникальную предрасположенность. И этого было достаточно, чтобы проявить к вам интерес и настойчивость. Чтобы достать вас, простите за прямоту, хоть из-под земли. Да хоть с другой планеты! — Он рассмеялся лёгким, добродушным смехом, затем, взяв себя в руки, продолжил уже серьёзнее. — Я увидел в вас не просто случайную математическую погрешность. Вы, молодой человек для меня возможность. Уникальная возможность. – при этих словах он поднял указательный палец правой руки в небо и продолжил взяв парня под руку

-Пройдёмте, пожалуйста. Вам нужно отдохнуть, прийти в себя. А потом мы спокойно всё обсудим. Обещаю, вам многое станет яснее.

Артем сделал шаг вперёд, затем, повинуясь внезапному импульсу, оглянулся. Нейтралы уже грузились обратно в БМП. Бородач, последним забираясь в люк, снял свою балаклаву полностью. Их взгляды встретились. Глаза мужчины были усталыми и печальными. Он коротко, по-деловому кивнул.

— Удачи, салага. Понадобится она тебе. Если выживешь тут у яйцеголовых — ищи нас на «Скадовске». Спросишь Бородача. Работы для тех, кто не боится, всегда хватает.

Он исчез в чреве БМП. Машина, грохоча и лязгая, развернулась и покатила обратно к воротам, которые начали медленно смыкаться за ней, отрезая последнюю связь с тем диким, безумным, но в чём-то честным миром Зоны.

Парень сделал шаг вместе с профессором.

Двери главного комплекса закрылись за ними с тихим шипением гидравлики. Мир, в который его привёл профессор Сахаров, был полной противоположностью сырому подземелью нейтралов. Здесь было чисто, светло и тихо. Слишком тихо. Воздух пах не махоркой и ржавчиной, а стерильной чистотой, озоном и слабым, едва уловимым запахом озона.

Стены были выкрашены в белый матовый цвет, полы покрыты серым антистатическим линолеумом. Но это не была больница. Это было что-то иное. Первое, что бросилось в глаза — абсолютная пустота взглядов. По коридору, мимо них, прошли двое военных в полной, современной экипировке, с автоматами «Абакан», висевшими на груди. Их глаза, холодные и сфокусированные на чем-то более важном, скользнули по Артему, не задерживаясь. Он был для них не человеком, не пленником, а объектом. Частью обстановки, которую внёс профессор. Это игнорирование было страшнее любой враждебности.

Второе — количество видеокамер. Они были везде. В каждом углу, под потолком, в дверях. Их красные светодиоды мерцали в полумраке коридоров, как звёзды в этом искусственном, контролируемом мире. Чувство, что за тобой наблюдают, было постоянным, физическим, давящим на затылок.

— Не обращайте внимания на излишние меры безопасности, Артем, — мягко произнес Сахаров, семеня рядом своим коротким, быстрым шажком. — Наш комплекс расположен в эпицентре весьма… нестабильных процессов. Мы изучаем феномены, которые не терпят небрежности. Каждый сантиметр здесь под контролем.

Они миновали очередной пост — шлюз с бронированной дверью и сканером отпечатка пальца. Профессор приложил палец, панель мигнула зеленым индикатором, и дверь бесшумно отъехала в сторону. За ней коридор продолжался, но теперь по бокам появились окна — не простые, а из толстенного, витринного бронестекла. За ними открывался вид на лаборатории. И это был прямой путь в сердце безумия.

Лаборатория №3. Ярко освещённое помещение. В центре, внутри прозрачного цилиндра из какого-то прочного пластика, металась знакомая серая тень. Кровосос. Теперь, при ярком свете, можно было разглядеть каждую деталь его уродства.

К его голове и спине были присоединены десятки тонких щупов, по которым бежали мигающие огоньки данных. Существо беззвучно (стекло было звуконепроницаемым) билось в стенки, разевая пасть. Вокруг цилиндра, как жрецы вокруг алтаря, ходили учёные в защитных костюмах с герметичными шлемами. Они делали пометки на планшетах, не обращая внимания на ярость пленника.

Лаборатория №7. Здесь было темнее. Клетка из толстых стальных прутьев. В ней сидело существо, похожее на голого, истощённого человека с непропорционально огромной, раздутой, почти прозрачной головой. Сквозь кожу на голове виднелась пульсирующая сеть сосудов. Это был Контроллер. Его длинные, тонкие пальцы теребили виски. Артем почувствовал, как по его спине пробежал холодок — странное, щекочущее ощущение где-то на границе сознания, словно кто-то прошептал ему прямо в мозг. Пси-излучение, должно быть, гасилось стенами и стеклом, но эхо его долетало. Учёный в тяжёлом шлеме с затемнённым визором осторожно, с помощью механического манипулятора, подносил к клетке какой-то предмет, похожий на кристалл. Голова Контроллера резко повернулась. Учёный замер, затем дёрнулся и отшатнулся, судорожно тряся головой, будто отгоняя рой невидимых ос.

Изолятор №1. Самое жуткое. За стеклом — искусственно созданный биотоп: грунт, коряги, подстилка из листьев. И на ней — Плоть. Бесформенная, розовато-серая масса, которая тихо шевелилась, пульсировала. Из неё прорастали то обрубок, похожий на руку с тремя пальцами, то нечто, напоминающее голову без лица, которая тут же погружалась обратно в массу. Рядом лежала свежая туша кабана. Плоть медленно, с отвратительной, амебной настойчивостью, перетекала на неё, начинала обволакивать. Там, где она соприкасалась с шкурой, ткань не рвалась, а… растворялась, всасывалась. Это был не хищник. Это была сама жизнь, вывернутая наизнанку, пожирающая все что угодно в угоду бессмысленного, как ему казалось, роста.

Артем остановился, не в силах оторвать взгляд. Его желудок судорожно сжался. Его тошнило не от запаха (его не было), а от самой сути увиденного.

— Поразительно, не правда ли? — раздался рядом восхищённый голос Сахарова. Профессор стоял рядом и смотрел на Плоть с искренним, почти любовным интересом. — Результат мутагенеза на субклеточном уровне. Это не просто мутация, Артем. Это — переписывание кода. Отказ от шаблона. Зона — величайший в мире и самый безжалостный генетик. Она не уничтожает жизнь. Она заставляет её искать новые пути. Ужасающие… но бесконечно интересные.

— Зачем вы это изучаете? — прошептал Артем, с трудом отводя глаза.

— Чтобы понять, — просто ответил Сахаров, и в его голосе зазвучала сталь. — Чтобы понять и, возможно, научиться направлять этот процесс. Или хотя бы выжить рядом с ним. Идёмте, ваша комната здесь.

«Комната» оказалась камерой. Более комфортной, чем бетонный ящик у нейтралов, но камерой. Небольшое помещение с узкой койкой, привинченным к полу столом и стулом, санузлом за пластиковой перегородкой. Стены были мягкими, обтянутыми бежевым, моющимся материалом — «чтобы не разбить голову», мелькнула мысль. На потолке — всё та же камера с красным глазком. В двери — глазок и прорезь для подачи еды. Дверь — стальная, с электронным замком.

— Это временные меры, Артем, — заверил профессор, его лицо снова стало добрым и понимающим. — Период адаптации и карантина. Все новоприбывшие проходят через это. Мы должны быть уверены, что вы не представляете опасности для себя и окружающих. Отдыхайте. Через час принесут ужин. Завтра начнутся стандартные процедуры.

Дверь закрылась с тихим, но чётким щелчком. Артем остался один. Тишина здесь была абсолютной, давящей. Он сел на койку, закрыл лицо руками. В голове крутились образы: кровосос, Контроллер, Плоть… и улыбающийся профессор. Что они хотят от него? Зачем его сюда доставили?

Час спустя щёлкнул замок, и в прорезь в двери просунулся пластиковый поднос. На нём — нейтральная на вид каша, кусок хлеба и стакан прозрачной жидкости без запаха. Еда была безвкусной, но сытной. Артем съел всё — сила была нужна. Потом он принял душ. Горячая вода, смывая грязь и кровь, приносила почти физическое облегчение. Он стоял под струями, закрыв глаза, пытаясь смыть с себя не только грязь, но и память о последних днях. Вышел, вытершись жёстким полотенцем. На койке уже лежал сложенный комплект одежды: простой комбинезон ярко-жёлтого цвета, без опознавательных знаков, из той же прорезиненной ткани, но новой. «Кандидат. Подопытный кролик», — подумалось ему.

Он отоспался мёртвым, без сновидений сном. Его разбудил резкий, но негромкий звук сирены — сигнал подъёма. Дверь открылась. На пороге стояли двое военных, такие же безликие, как вчера.

— Следуйте за нами, — сказал один, не глядя ему в глаза.

Начались «процедуры».

Его заставили раздеться и пройти через серию сканеров. Аппараты жужжали, щёлкали, мигали разноцветными огнями. Он стоял под дугами, которые просвечивали его насквозь, потом кровь из вены, из пальца, из мочки уха. Соскобы с кожи, со слизистых. Пробы слюны, пота. Всё аккуратно, стерильно, без лишних слов. Учёные в белых халатах делали пометки на электронных планшетах, перешёптывались на своём, техническом языке. Он слышал обрывки: «…фоновый пси-фон…», «…регенерация на месте старых травм ускорена…», «…влияние «Севы» нужно исключить…». Ему ничего не объясняли. Он был биоматериалом.

Вечером пришёл профессор Сахаров. Один. С маленькой пластиковой баночкой. — Ну как, Артем, освоились? Прекрасно. Результаты ваших тестов и анализов поражают, мой дорогой. Наконец-то сегодня мы начинаем основной этап адаптации. — Он вытряхнул на ладонь маленькую, голубую таблетку. — Препарат «Адаптоген-1». Стабилизирует клеточный метаболизм, нивелирует последствия воздействия аномальных полей. — Что это? — спросил Артем, глядя на таблетку. — Помощь вашему организму, дорогой мой. Примите, пожалуйста.

Парень колебался. Но выбора не было. Отказ означал бы насилие — он видел это в спокойных глазах профессора. Он взял таблетку, положил на язык, запил водой из стакана, который подал Сахаров.

Эффект наступил через несколько минут. Сначала приятное тепло, разлившееся от желудка по всему телу. Потом — резкая, крутящая боль в кишечнике, словно его изнутри выкручивали гигантской рукой. Он согнулся, застонав, упав на колени. Профессор, не шелохнувшись, смотрел на него, засекая время на наручных часах.

— Нормальная реакция, — сказал он ровным голосом. — Идёт первичная адаптация на клеточном уровне. Потерпите. Сейчас пройдёт.

И правда, через две минуты боль утихла, оставив после себя странную пустоту и лёгкую эйфорию. Артем выпрямился, тяжело дыша. В теле была странная лёгкость. — Прекрасно! — воскликнул Сахаров, и его глаза засветились искренней радостью. — Первичная реакция в пределах ожидаемого! Отдыхайте. Завтра продолжим.

Таблетки менялись. После голубых пришли красные, побольше. Боль от них была острее, локализованной в костях и суставах, будто их просверливали изнутри. Потом — крупные, матово-белые капсулы, которые было трудно глотать. После них мир на несколько минут терял краски, становясь чёрно-белым, а звуки — приглушёнными. Каждый раз профессор аккуратно фиксировал его состояние: время начала реакции, её характер, длительность, пост эффекты. Он делал пометки в планшете с таким же увлечением, с каким ребёнок записывает наблюдения за муравейником.

Артем менялся. Он начал замечать это. Во-первых, специально наносимые учеными, мелкие травмы — ссадины, синяки, — затягивались с невероятной скоростью. За несколько минут от них оставались только розовые места новой кожи. Во-вторых, чувства. Зрение. В своей камере при выключенном свете он начал различать очертания предметов, будто в комнате стоял лунный свет. Слух. Однажды он чётко расслышал разговор двух учёных за дверью, хотя они говорили почти шёпотом: «…показатели по протоколу «Прометей» растут быстрее расчётных…», «…нужно осторожнее с дозировкой, Коваль настаивает на постепенности…». Кто такой Коваль? И что за «Прометей»? Было не понятно. Но с каждым днем его чувства обострялись и в какой-то момент он стал видеть в кромешной тьме практически как днем. А слух обострился на столько, что профессор Сахаров чуть ли в ладоши не хлопал от успешных экспериментов над ним. Результаты честно говоря поражали и самого парня. Так как он мог расслышать многое и уже не в фоновом восприятии. Его организм адаптировался таким образом, что обостренный слух работал лишь в тот момент, когда это было необходимо парню. Так он мог услышать разговоры охранников что стояли на главных воротах комплекса. А это судя по всему было на расстоянии более пятисот метров. Без учета естественных препятствий, таких как бетонные стены и прочее.

Но после одной особенно крупной чёрной капсулы, которая вызвала у него судороги и временную потерю зрения, он, когда пришёл Сахаров, вскочил с койки. — Сколько можно надо мной издеваться?! — его голос сорвался на крик. — Я уже месяц тут, как лабораторная крыса! Что это за дрянь? Что вы со мной делаете? Вчера я шесть часов провёл в барокамере, где давление меняли таким образом что во мне чуть кишки не полезли. Потом облучали чем-то, от чего моя кожа светилась в темноте! Я не кролик!

Сахаров не рассердился. Его лицо стало печальным, отеческим. — Артем, Артем… Дорогой мой мальчик. Я понимаю ваш страх, ваше отчаяние. Поверьте, всё это необходимо. Разве вы не чувствуете, как вы меняетесь? Ваше тело крепнет. Ваши рефлексы, согласно тестам, улучшились на двести сорок процентов. Вы становитесь сильнее. Мы не калечим вас. Это сложный процесс, но он ведёт к великой цели.

— К какой цели?! — вопил Артем, чувствуя, как теряет контроль. — Ради чего всё это?!

Профессор помолчал, потом сказал тихо, но так, что каждое слово врезалось в память: — Ради спасения. Вашего. И, возможно, в будущем — многих других. Зона, Артем, это не просто территория. Это болезнь. Болезнь реальности. И чтобы найти лекарство, нужно понять, как некоторые организмы… адаптируются. Вы проявляете уникальные способности к адаптации. Примите таблетку. Пожалуйста. Ради вашего же будущего.

И Артем, пойманный в ловушку между болью, страхом и гипнотической убеждённостью этого человека, принимал. Снова и снова.

Изоляция была полной. Его ни с кем не сводили. Еду иногда приносил безликий военный, иногда — небольшой робот на гусеницах, выдвигающий поднос из своего корпуса. Однажды его вывели в столовую, но в строго отведённый час, когда там никого не было. Столовая была пустой и чистой, пахла той же стерильностью. Но через окно в коридоре он увидел группу людей в таких же жёлтых комбинезонах, но с нашивками «ЭКО» — экологов. Они что-то оживлённо обсуждали, один смеялся. Артем, движимый порывом, постучал кулаком в стекло. Люди обернулись. Увидели его. Их лица выразили сначала удивление, потом… смущение? Страх? Они отвернулись и быстрым шагом пошли прочь. Через секунду в коридор ворвалась охрана и грубо, не объясняя ничего, увела Артема обратно в его камеру. Больше «экологов» он не видел.

Правила были просты и доведены до него тем же профессором:

Не пытаться общаться с кем-либо, кроме персонала, назначенного профессором.Не задавать вопросов охране и младшему научному персоналу.Точно следовать расписанию приёма препаратов и процедур.Обо всех изменениях в самочувствии сообщать только профессору Сахарову. «Это для вашей же безопасности, Артем. На данном этапе ваш организм… нестабилен. Контакты с неподготовленными людьми могут быть для них губительны».Что это значило, профессор не уточнял. Все попытки Артема выведать правду разбивались о стену вежливых, но непробиваемых уклончивых ответов, за которыми чувствовалась железная воля.

После приёма очередной, самой крупной и чёрной капсулы, боль не просто скрутила — она взорвалась внутри него белым, немым светом. Сознание выбило, как пробку.

Но то, что последовало, не было забытьём. Он… раскололся. Одна его часть, жалкая и физическая, лежала на холодном полу камеры в луже собственной рвоты, бьющаяся в судорогах. Он видел это со стороны. Смотрел сверху, из угла под потолком, рядом с красным глазком камеры. Видел своё тело, изогнутое в неестественной позе, и оно казалось чужим, брошенным скафандром. А рядом с ним так же невозмутимо стоял профессор. Молча наблюдая за происходящим на полу.

А другая часть — его сознание, воля, самоощущение бытия, личности— была свободна. Она не была привязана к точке. Она была везде в этой комнате сразу. Он чувствовал вибрацию фильтров в вентиляции, мерцание ламп дневного света за стеной, тепло, исходящее от его же бьющегося в эпилептическом припадке тела внизу. Мысли приобрели реальность а эта реальность потребовала вырваться наружу. Подальше из этой комнаты. Из этого проклятого комплекса.

Его разум не имея преград вылетев из камеры, понесся по белому коридору. Он не просто видел людей в халатах и камуфляже — он ощущал их как сгустки энергии сосредоточенной в голове, эмоций, мимолётных мыслей, похожих на обрывки радиопереговоров. Усталость дежурного врача. Раздражение техника, у которого сломался сканер. И чёткие, ясные мысли человека, идущего с планшетом: «…протокол «Прометей» на финальной стадии. Образцы из Припяти показывают аномальную активность. Если ГГ не врёт про «Выжигатель мозгов», то мы близки…» ГГ? Кто это? Прозвище? Имя?

Его — его сознание — привлёк еще один человек. Мужчина в защитном костюме, с биркой «Лаборатория Альфа. Блок «Дельта». Ведущий профессор Коваль». Он шёл быстрым, озабоченным шагом. Его мысли были сосредоточенны, как луч лазера: «Прометей. Проверить изоляцию камеры 7-Ц. Если показатели стабильны, начать подготовку к фазе «Контакт». История с тем сталкером… что он там бормотал? «Монолит» … «Избранный» … Бред, конечно, но осторожность не помешает.»

«Какие ещё сталкеры» подумал Артем, но движимый слепым порывом, нырнул в этот поток мыслей.

Через мгновение. Его разум и мысли смешались с чем-то другим. Парень уже смотрел на мир глазами этого мужчины лет пятидесяти с редкими усиками. Чувствовал грубую ткань комбинезона на плечах, вес планшета, лёгкую усталость в ногах. Он был Ковалем. Его пальцы сами поправили очки. Он подошёл к шлюзу, охраняемому двумя военными.

Даже остановился на мгновение, чтобы осознать происходящее. Как это возможно. Ведь он сейчас там, на полу в камере лежит, а тут такое. Упорядочив свои мысли и осознавая что не стоит привлекать внимание окружающих парень двинул тело профессора по запланированному маршруту. От чего-то он знал куда идти и что делать. Подавленный разум профессора служил ему хорошую службу, давая знания и понимание многих вещей. Конечно для более подробного внимания к этому моменту не подходящее время. Поэтому вновь по привычке от прежнего хозяина поправил очки и двинулся дальше. Остановившись возле высокого охранника он протянул свой пропуск на секретный этаж комплекса и произнес. — Профессор Коваль. Доступ в блок «Дельта» — прозвучал его собственный, но чужой голос.

Военный отсканировал QR-код с планшета. Мысли Коваля смешались с его собственным смятением: «нужно поторопиться, Сахаров убьёт если не успею»

Шлюз открылся. Артем-Коваль шагнул внутрь. Этот этаж представлял собой центр управления всем комплексом со множеством серверных и максимально секретных лабораторий. Зайдя в одно из помещений, он замер. Полумрак, десятки мониторов. На одном из них— он сам, то есть Артем, бьющийся в судорогах на полу камеры. Показатели: «Пси-активность: КРИТИЧЕСКИЙ ВЫБРОС. Стабильность поля: 2%». Другие мониторы показывали артефакты в сферах. И центральный экран. Тёмная комната. В темноте — слабые, фосфоресцирующие контуры чего-то огромного, ростом до восьми метров. Оно громко и медленно дышало. Надпись на экране: «ОБЪЕКТ «ПРОМЕТЕЙ». КОНТАКТНАЯ КАМЕРА. СТАТУС: ГОТОВ».

Артем судорожно сглотнул. «Так вот для чего меня готовят, они хотят мой разум загнать в это чудовище?» паническая мысль возникла на фоне памяти носителя.

Ужас, леденящий и чистый, накрыл Артема. Он попытался крикнуть через чужие губы: «НЕТ!»

Но это ему не удалось Сознание Коваля померкло. Парня вышвырнуло обратно с силой разорвавшейся гранаты. Чужие воспоминания, страх, ярость — всё это испарилось.

Он очнулся в своей камере. На полу. В луже крови и рвоты. Каждая мышца горела, в висках колотилось, угрожая разорвать череп. Но кроме боли, в нём осталось знание. Понимание. И новое чувство — слабая, едва уловимая вибрация в воздухе. Как будто сама Зона, где-то далеко, пульсировала, и он мог чувствовать её пульс. И смутный, далёкий отголосок чужих мыслей — охранника за дверью, думающего о смене и о том, что «на Скадовске опять перестрелка между «Долгом» и «Свободой», и что как хорошо, что они здесь, под защитой». Профессора уже не было в комнате. Но своим обострённым чувством он знал что тот уже находится за пределами комплекса.

Через несколько дней профессор Сахаров пришёл не один. С ним был суровый, бритый наголо полковник. Они смотрели на Артема через стеклянную стену

— Видите, генерал? — с упоением говорил Сахаров, показывая на графики. — Пиковая реакция! А за ней — не спад, а суперкомпенсация! Параметры выходят на плато! Иммунный ответ на аномальные агенты зашкаливает! Он адаптируется! Не просто выживает — эволюционирует! В реальном времени!

Военный смотрел на Артема, как на новую модель автомата. — Сроки? — Дни. Финальный тест — и он готов. «Плацебо» сработало. Протокол «Прометей» — успешен. — Его отец? — Для мира он — пропавший без вести. Здесь же он станет… кем-то большим. Или умрёт. В любом случае — данные бесценны.

После общения за дверями, будучи уверенным что парень их не слышал, профессор натянул на себя блаженную улыбку и вошел в камеру. — Артем! Поздравляю! Финальные тесты идеальны! Вы — наш первый абсолютно успешный результат! — он едва не прыгал. — Курс адаптогенной терапии завершён! Ваш организм готов!

— К чему? — спросил Артем, хотя уже понимал чего ожидать от происходящего.

— К настоящей работе! Всё, что было — подготовка холста. Теперь — время основного эксперимента. Вы уникальны. Ваша генетика, психика — пластичны, как глина. Вы — ключ. Ключ к пониманию Зоны. Завтра — полевые тесты. Вы будете первым человеком нового поколения! Тем, кто не просто выживает в Зоне, а взаимодействует с ней! Использует её силу, как артефакты! Вы — Прометей, Артем! Вы принесёте нам огонь познания из самого сердца аномалий! Припять мой дорогой человек. Вас ждет Припять!

После того как сияющий профессор удалился, Артем лёг на койку и закрыл глаза.

Два дня его не трогали. Эти сорок восемь часов в белой, мягкой камере были, возможно, самыми важными в его жизни. Не потому что он отдыхал — спал он урывками, поверхностно, тело было натянуто как струна. А потому что он наконец-то остался наедине с собой. Со своим новым «собой».

Его новая сила не была показной. Она не требовала напряжения мышц. Она просто сосредоточилась в его разуме, чувствах обостренных настолько, что иногда это мешало в банальных вещах. Например почистить зубы. Поначалу звук от трения щетки о полость рта был настолько чувствительным, что он старался днями просто лежать и не шевелиться. До тех пор пока организм не адаптировался.

Парень больше не экспериментировал с перенесением своего сознания в другие тела. Но вот мысль о «контактной камере». О том, что дышало в темноте. «Объект Прометей». Раньше это пугало его как неминуемая пытка, как конец. Теперь же это вызывало жгучее, почти научное любопытство. Что это было? Другая аномалия? Существо? Часть самой Зоны?

В эти два дня Артем Громов, мажор и тусовщик, окончательно умер. Его место занял кто-то другой. Кто-то, кто носил его лицо и помнил его жизнь, но смотрел на мир глазами, в которых горел отражённый свет аномалий. Он был больше не жертвой обстоятельств. Он был аномалией в человеческой оболочке. И в этом была его слабость и его ужасающая сила.

Когда на третий день дверь открылась, и на пороге появились четверо военных и двое учёных в костюмах с жёлто-чёрными шевронами «Прометей», Артем не вздрогнул. Он медленно поднял голову и посмотрел на них. Его взгляд был спокоен, пуст и глубок, как вода в колодце. Он видел не просто людей. Он видел их тепло — яркие, дрожащие сгустки в инфракрасном спектре, который теперь был ему доступен без всяких приборов. Он видел, как один из солдат, самый молодой, нервно сжал пальцем скобу автомата. Артем почувствовал всплеск его страха — острый, кислый, как уксус. Раньше он бы сам испугался. Теперь этот страх был просто данными. Показателем.

— Встать. «Следовать за нами», —сказал старший из военных, сержант. Его голос был лишён эмоций, но Артем уловил под ним лёгкую, профессиональную настороженность.

Его повели по знакомому, стерильному коридору, но не к лифтам наверх, а вниз, по служебной лестнице. Гул генераторов становился громче, воздух — тяжелее, пахнущим маслом и озоном. Он шёл в центре группы, и его охватило странное чувство… предвкушения. Не того радостного, с которым идут на праздник. А того холодного, сосредоточенного, с которым хирург идёт на сложную операцию. Или сапёр — на разминирование.

Он был больше не подопытным кроликом. Он был инструментом, который вот-вот опробуют в деле. И этот инструмент, к ужасу своих создателей, обрёл собственную волю. И своё, смутное понимание цели.

Они привели его в огромную пещеру. Точнее не так, огромную область внутри скалистой породы, примерно в несколько футбольных полей. Высотой метров двадцати. Высоко под потолками висели огромные прожекторы освещая все вокруг.

Когда он увидел искусственную Зону, огороженную энергоэкранами, его губы сами собой дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Это было так… мило. Так по-детски. Они построили песочницу, чтобы поиграть с тигром.

Пока он размышлял о делах своих бренных, его облачали в костюм. Он был тяжелее предыдущего, с толстыми вставками на груди и спине, множеством датчиков, которые впивались в кожу иглами. На голову надели шлем с забралом и встроенным микрофоном.

— Начинаем, — раздалась команда.

Энергоэкраны у первой аномалии — «Электры» — на мгновение отключились. Артема легонько подтолкнули в спину.

Шаг. Ещё шаг. Каждое движение давалось с трудом из-за тяжести костюма. Воздух вокруг сфер начал потрескивать.

Он почувствовал знакомое ощущение — лёгкое головокружение. Протянул руку с зондом. В момент, когда кончик зонда оказался в метре от ближайшей сферы, по его телу пробежал разряд статики. Но вместе с ним — и всплеск странной энергии внутри. Боль в висках, но не мучительная, а мобилизующая. Данные на экранах в рубке поползли вверх. Раздался одобрительный гул.

— Превосходно! Показатели устойчивости на 70% выше контрольных! Идём дальше!

Так продолжалось ещё некоторое время. «Кислотная лужа» шипела, когда зонд касался её края, испуская едкие пары. Артему стало дурно, но внутри снова сработал какой-то переключатель. Тошнота отступила, сменившись ледяной ясностью. Он чувствовал химический состав испарений, не зная названий, а инстинктивно, как чувствует опасность животное.

И вот последняя точка — «Жарка». Даже с усиленным защитным экраном от неё веяло невыносимым жаром. Воздух дрожал, искажая очертания дальнего конца ангара. Сахаров, голос которого уже звучал с оттенком торжества, дал команду: «Приблизьтесь и задержитесь на десять секунд для калибровки датчиков теплового сопротивления».

Артем сделал шаг. Жар обрушился на него стеной, несмотря на костюм. Забрало потемнело, автоматически включая фильтр. Дыхание стало обжигать лёгкие. Секундная стрелка в углу визора ползла очень медленно: 3… 4… 5…

И в этот момент всё пошло наперекосяк. Покрайней мере так подумал профессор Сахаров.

Аномалия ожила и пошла в рост, когда паника охватила наблюдателей, Артем не испугался. В долю секунды парень привел свое сознание в нужное состояние и его тело резко выпрямилось, замерев на мгновенье и рухнуло на землю

Парень знал что делать, словно инстинкт подталкивал к необходимым действиям. Он не сопротивлялся, когда его разум выскользнул из тела а нырнул в жар, как ныряют в родную стихию. Как он это проделал с тем профессором Ковалем.

Как только его разум овладел аномалией, парень ощутил невероятную мощь в своих, так называемых руках. Точнее вся аномалия служила ему, полностью покоряясь его воле. Он чувствовал каждую частицу разгорячённого пространства, каждый квант энергии. И в этом состоянии он понял кое-что фундаментальное.

Он был не уникален. Зона была полна таких вот «зародышей» сознания — в аномалиях, в мутантах, в артефактах. Смутных, примитивных, но осознающих свое место в этом мире.

То, о чём шёпотом говорили сталкеры, передавая легенды о «Монолите», о «Выжигателе мозгов», о странном мутанте по прозвищу «Стрелок», который, по слухам, носился по Припяти с обрезом, ища то ли смерти, то ли ответов. И теперь вот он, мутант под кодовым названием «Прометей»

Громов, был воплощением ада, того ада, что устроили здесь люди. В нём словно взорвалась адским пламенем мысль отмстить всем, кто причастен к его страданиям. Он видел, нет, точнее, ощущал каким-то всеобъемлющим чувством всего происходящего. Его разум не был обременён узким мышлением человека. Он словно был везде и сразу. Вездесущим, вот как можно описать бытие в аномалии. И этим бытием он наполнил весь ангар. Под его адским пламенем испарялось всё, к чему бы тот не прикасался. Камень, железо, люди, которые пытались ему помешать. Единственное, что он оставлял неприкасаемым, так это своё физическое тело. Оно так и покоилось, мирно и спокойно дыша воздухом, который тот не трогал специально, для того чтобы человеческое тело имело возможность жить. Но это не касалось остальных.

Сейчас в его разуме лишь одна была воля. Первичная, дикая воля аномалии, похожая на инстинкт хищника: расширяться, поглощать, превращать в гармонию чистого жара.

«Жарка», или точнее, его бытие в ней, взревело. Увеличиваясь в размерах ещё больше.

Она не просто дрогнула. Она взорвалась ростом. Пульсирующее марево, которое до этого занимало пару метров, рванулось наружу со скоростью лесного пожара. Синий энергоэкран, пытавшийся вновь включиться, лопнул с хрустом разрываемой материи. Волна сконцентрированного жара, направляемая теперь осознанной волей, покатилась по ангару.

Артем-Жарка воспринимал это как расширение собственных границ. Пластмассовые деревья вспыхнули и испарились, не успев дать дыма — их молекулярные связи рвались мгновенно. Бетонные блоки «развалин» не плавились, а таяли, как сахар под паяльной лампой, превращаясь в лужицы лавы, которые тут же испарялись в едкий пар. Металлические конструкции становились радужными, потом белыми, и стекали вниз, как вода, и так же испарялись.

Другие аномалии пытались сопротивляться. «Электры», лишившись защитных экранов, метнулись в его сторону, на этот новый, чудовищный источник энергии. Слепящие разряды били в центр марева. Артем ощутил это как слабые, колющие уколы, словно от назойливого комара. Ничего особого не произошло. Сферы «Электры», попав в область его поля, вспыхнули на мгновение ослепительным синим светом и погасли, схлопнувшись, их энергия была поглощена и ассимилирована более мощной силой. «Кислотная лужа» просто вскипела и превратилась в облако ядовитого пара, которое тут же было разорвано и рассеяно вихревыми потоками жара.

Люди… Он ощущал их как яркие вспышки энергии, которые угасали одна за другой, слишком быстро, чтобы что-то понять. Учёные у рубки, солдаты, попытавшиеся поднять оружие — их тепловые сигнатуры растворялись в его всепоглощающей ауре, превращаясь в кратковременные повышения температуры, а затем в ничто. Материя испарялась. Кости, металл, пластик — всё возвращалось в элементарное состояние под его пристальным, всё уничтожающим вниманием.

Но одна вспышка энергии — знакомая, горячая полоска страха и азарта (профессор!) — резко удалилась. Артем почувствовал, как где-то в стене открывается и закрывается шлюз, как эта тепловая сигнатура проваливается вниз, в глубь земли, в защищённую шахту лифта. Интеллект Артема, всё ещё работающий где-то на фоне, отметил это: Сбежал.

Через пять минут реального времен бывший ангар предназначенный для полевых, секретных испытаний превратилось в ионосферу, ярко подрагивающую на фоне огромной в несколько десятков метров диаметром аномалии. Которая застыла на месте примерно в центре ангара.

Всё, что можно было уничтожить, было уничтожено. Остались лишь оплавленные, стекающие стены и пол, превращённый в лавовое озеро. Давление, энергия, мощь требовали выхода. Артем-Жарка ощутил потолок как тонкую преграду. И над ним — толщу земли, а за ней… открытое небо. Свобода.

Он сконцентрировался. Вся чудовищная энергия, вся мощь гравитационно-термального поля была собрана в гигантский, невидимый таран. Он не ломал потолок. Он его растворил. Бетон, арматура, слои грунта — всё испарялось на пути колонны чистого жара, устремлённой вверх. Артем, неся в центре себя пузырь с бесчувственным телом, рванулся по этому пробитому туннелю наверх.

Это было похоже на полёт. На извержение вулкана, да на что угодно. Разумом происходящее понять невозможно. Но вот его тело летит внутри испепеляющего всё и вся жара. А до поверхности земли осталось немного метров. Земля расступалась, обращаясь в пар. Через мгновения (секунды? часы? время текло иначе) он вырвался на поверхность в нескольких километрах от научного комплекса. Это была глухая, заброшенная часть индустриальной зоны. Ржавые каркасы, покосившиеся трубы.

Он выплеснулся в небо гигантским огненным грибом, осветив на миг всё вокруг дневным светом. Затем, выполнив всё, что запланировал, начал сжиматься. Контролируемый процесс протекал постепенно. Энергия, не находящая больше врагов, успокаивалась. Разум Артема, сохраняя связь, мягко направлял процесс. «Жарка» уменьшалась, теряла свою агрессивную экспансивность, возвращаясь к первоначальным размерам.

Аномалия опустилась на землю в двадцати метрах от того места, где лежало его собственное тело, приняв форму спокойного, пульсирующего марева размером с грузовик.

Итог полевых испытаний превзошёл все его предположения. И то, что оказалось в результате, было выше его понимания. Он ощущал Зону, видел всё в округе своим неким вездесущим взором на многие километры. Как тварей Зоны, так и аномалии. Что же, пора возвращаться.

Всё произошло как и прежде, подобно падению в ледяной колодец. Ощущение бесконечной мощи, всеведения, связи с силами мироздания — всё это оборвалось, сменившись теснотой, тяжестью, тупой болью во всём теле и оглушительной тишиной реального мира.

Артем ахнул, открыл глаза, лежа на горячей, сухой земле, в клубах пара, поднимающегося от раскалённого грунта вокруг. Парень поднялся, повернув голову в сторону аномалии увидел её. «Жарку». Его «Жарку». Она мирно колебалась неподалеку. В её мерцании ему чудилось что-то знакомое, почти родное.

Он, Артем Громов, стал одним из… из… А кем он собственно стал? Парень до конца не мог осознать.

Вдалеке, со стороны комплекса, послышался отдалённый гул вертолётов. Артем повернулся спиной к этому звуку, а затем посмотрел в сторону сухогруза «Скадовск», который виднелся в нескольких километрах от него. Точнее как посмотрел, почувствовал многочисленные источники энергии. Которые явно принадлежали людям. А судя по картам которые он хорошо запомнил, именно в той стороне находилось одно из пристанищ сталкеров. Этих странных солдат удачи, которые ценой своих жизней пытаются доказать Зоне, что они имеют право находится на этой земле. В сторону той свободы, которая теперь была страшнее любого плена. Он сделал шаг. А за ним, сохраняя дистанцию, поплыла, словно огромный преданный пёс, «Жарка».

«Что же, в Скадовске наверняка будет интересно побывать», — подумал парень. И, не обращая внимания на приближающиеся звуки вертолёта, направился в сторону свободных сталкеров.