Признание

Часть 1

Часть 1

Эйрен стояла у кромки поля вместе с остальными менеджерами, изо всех сил стараясь выглядеть собранной - будто всё шло как обычно. Но сердце каждый раз подводило: стоило Кидоу мелькнуть в его яркокрасном плаще, как оно срывалось с ритма, а щёки тут же заливало жаром.

Этот цвет казался ей слишком дерзким, слишком вызывающим - словно он нарочно бросал вызов всему спокойному полю. Именно изза этой дерзости она не могла оторвать от него взгляда: плащ вспыхивал на солнце, переливался алыми и багряными отблесками, и Эйрен ловила себя на мысли, что смотрит не на игру, а на этот живой огонь, скользящий между игроками. В воздухе пахло скошенной травой и разогретым асфальтом, а лёгкий ветер, который ещё минуту назад приятно холодил кожу, теперь будто играл с её волосами, нарочно бросая пряди в глаза, чтобы сбить с толку.

В этом плаще Кидоу был словно маяк посреди зелёного моря слишком яркий, слишком заметный, будто сам мир подстраивался так, чтобы она видела только его. Ткань развевалась за ним, как знамя, подчёркивая каждый рывок, каждый резкий поворот. И каждый такой миг заставлял её задерживать дыхание, будто она боялась пропустить хоть одно движение - словно если моргнёт, он исчезнет, растворится в толпе, и она больше никогда не сможет выхватить его из общей суеты.

Она пыталась прятать этот взгляд, делала вид, что внимательно следит за расстановкой игроков, сверяется с заметками, проверяет тайминг, но пальцы предательски дрожали, а ручка выскальзывала из ладони. На полях блокнота уже виднелись случайные линии и полустёртые пометки - след её рассеянности. Краем глаза она всё равно ловила, как он чуть наклоняет голову, будто прислушивается к чемуто только ему слышному, как уверенно ставит ногу - будто заранее знает, куда полетит мяч. В такие моменты ей казалось, что он видит всё поле сразу, словно у него есть какаято особая карта игры, недоступная остальным.

«Ну, соберись, Эйрен», - шептала она себе, поправляя выбившуюся прядь, которая упрямо лезла в глаза. «Ты менеджер. Ты должна следить за игрой, а не за одним игроком». Форма слегка липла к коже от жары, и девушка то и дело одёргивала футболку, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания. Но стоило ей на секунду закрыть глаза, чтобы прогнать это наваждение, как тут же чтото легонько коснулось её лба.

Эйрен распахнула глаза - прямо перед ней стоял Кидоу. На его лице читалась настоящая тревога, застыло выражение, которое она раньше никогда у него не видела: искреннее, без привычной холодной отстранённости. Капля пота скатилась по его виску, но он будто не замечал этого, сосредоточенно вглядываясь в её лицо.

- Эйрен, ты в порядке? Тебе нехорошо?

От его заботы она вспыхнула ещё сильнее. Слова путались, язык не слушался, а в голове крутилась нелепая мысль: «Он заметил, что мне плохо? Или он заметил, что я смотрела на него?»

- А?.. Я?.. Д… да… П… просто слишком жарко, - пролепетала она, пряча глаза, стараясь не смотреть на его руки - на эти длинные пальцы, которые только что коснулись её лба, будто проверяя, нет ли у неё жара. В тот миг ей показалось, что даже воздух между ними стал гуще, тяжелее, будто каждое слово теперь приходилось выталкивать наружу.

Кидоу хмыкнул, коротко усмехнулся, будто понял, что дело тут не в погоде, и вернулся на поле, оставив Эйрен сгорать от смущения и пытаться убедить себя, что это просто жара. А она осталась стоять, чувствуя, как горят не только щёки, но и кончики ушей. В груди всё ещё колотилось сердце, а ладони стали неприятно влажными.

И тут рядом возникла Харуна, а за ней - Аки и Нацуми. Их взгляды были такими понимающими, что Эйрен едва не расплакалась прямо там. Харуна щёлкнула пальцами перед её лицом, возвращая в реальность.

- Почему ты ему не признаешься? - спросила Харуна так просто, будто речь шла о том, какой сок взять на обед.

- Я… я не… не могу, - пробормотала Эйрен, теребя край формы так сильно, что ткань начала растягиваться. В горле стоял ком, а в ушах шумело так, будто весь стадион вдруг стал слишком громким.

Аки обняла её за плечи, её тепло немного прогнало дрожь, а запах - лёгкий аромат цитруса и шампуня - на мгновение вернул в детство, когда они все вместе прятались от дождя под одним зонтом. Эйрен невольно уткнулась ей в плечо, всего на секунду позволив себе слабость.

- Чего ты боишься?

- Мы можем помочь, - улыбнулась Нацуми, и в её улыбке было столько уверенности, что Эйрен вдруг захотелось ей поверить. Её глаза блестели от предвкушения, будто она уже видела, как всё сложится идеально: Кидоу остановится, послушает, поймёт, ответит.

- Правда? - прошептала девушка, чувствуя, как внутри чтото дрогнуло - то ли страх, то ли крошечный огонёк надежды.

- Конечно! - хором ответили они, и в их голосах звучала такая искренность, что сопротивляться не было сил. Даже ветерок, который только что казался ледяным, вдруг стал тёплым и уютным, будто сам день решил её поддержать.

Харуна развернула её к себе, глядя прямо в глаза, и Эйрен заметила, как в её взгляде мелькнуло чтото ещё — не просто азарт, а настоящая забота:

- Просто будь у старой сакуры после тренировки.

Эйрен хотела возразить, сказать, что это плохая идея, что она не готова, что у неё дрожат руки и она не сможет выговорить ни слова. Но, глядя на их горящие азартом лица, просто кивнула. И в тот момент ей показалось, что отступать уже поздно — а может быть, впервые за долгое время, и не хотелось.

***

Когда тренировка закончилась, Эйрен побрела к старой сакуре, волоча ноги так, будто каждый шаг давался с трудом. Вечерело. Небо переливалось всеми оттенками - от золотистого до глубокого синего, и ветер, лёгкий и прохладный, поднимал в воздух сухие листья и её волосы. Всё вокруг казалось какимто нереальным, будто она попала в чужой сон или в старую открытку, которую ктото забыл на полке. Тени от деревьев становились длиннее, вытягивались по земле, словно пытались дотянуться до неё и удержать, будто знали, что впереди её ждёт чтото, после чего она уже не будет прежней.

Старая сакура стояла на краю двора, её ветви склонялись к земле, будто устав от собственной тяжести и от всех историй, что повидали эти ветки за долгие годы. Эйрен провела ладонью по шершавой коре, чувствуя, как грубая поверхность царапает кожу, и это прикосновение на секунду вернуло её в реальность - напомнило, что она живая, что всё происходит по-настоящему, а не в её бесконечных фантазиях. На коре виднелись едва заметные царапины и старые надписи, полустёртые временем: чьито имена, даты, обрывки обещаний, которые давно перестали значить чтолибо.

Кидоу всё ещё был в своём красном плаще - этот цвет резал глаз, спорил с приглушёнными тонами угасающего дня, будто отказывался подчиняться сумеркам. Плащ слегка колыхался от вечернего ветра, и в этом движении было чтото упрямое, почти дерзкое, как будто сам плащ не хотел мириться с тем, что день заканчивается. Сам он стоял чуть поодаль, будто ждал или просто не хотел уходить, - он смотрел кудато вдаль, будто пытался разглядеть за горизонтом ответ на вопрос, который не решался задать даже самому себе. Его профиль вырисовывался на фоне блёклого неба - чёткий, напряжённый, будто он весь превратился в ожидание, в натянутую струну, готовую вотвот сорваться.

- Привет, - проговорила Эйрен, привлекая к себе внимание. Её голос прозвучал непривычно тихо, почти растворился в шуме ветра, и ей пришлось повторить чуть громче, чтобы он расслышал.

- Привет. Ты хотела мне чтото сказать? - спросил он, оборачиваясь. От его спокойного тона у Эйрен внутри всё сжалось, будто ктото крепко сжал сердце и не спешил отпускать.

Она сделала шаг вперёд, потом ещё один. Колени дрожали, ладони стали влажными, и она незаметно вытерла их о форму, надеясь, что он не заметит. В воздухе пахло сухой травой и приближающимся дождём - этот запах был таким густым и настоящим, что казался почти осязаемым, будто сама погода подталкивала её вперёд, шептала: «Сейчас. Пока ещё есть силы».

- К… Кидоусан… - голос предательски дрогнул, и Эйрен на секунду закрыла глаза, пытаясь собрать остатки смелости. Он посмотрел на неё так странно - будто впервые увидел, будто пытался прочитать по её лицу то, что она так отчаянно пыталась скрыть. В его взгляде мелькнуло чтото новое, непривычное: не отстранённость, не привычная холодность, а будто лёгкая растерянность, как у человека, который внезапно оказался на незнакомой дороге и не знает, куда свернуть.

Всё было готово: слова, дыхание, даже пауза в нужный момент. Не хватало только одного - смелости. И вот она кончилась. Девушка сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, прогоняя слабость, и выпалила на одном дыхании:

- Я люблю тебя, Кидоусан!

На мгновение мир замер. Его лицо застыло, будто он не мог поверить в услышанное. Даже ветер будто перестал дуть, и листья повисли в воздухе, как в замедленной съёмке, на долю секунды потеряв свою обычную лёгкость. Время растянулось, стало тягучим, как густой сироп, и в этой тишине было слышно только, как громко стучит её сердце, отдаваясь в ушах тяжёлым, неровным ритмом.

- Эйрен… - начал он, приходя в себя. Голос его прозвучал чуть хрипло, будто слова давались с трудом. - Я… Прости… - он опустил плечи, и в этом жесте было столько печали, что ей захотелось забрать свои слова обратно, спрятать их гденибудь глубоко внутри и сделать вид, что ничего не было. - Я… сейчас я не могу ответить тебе взаимностью.

Он не смотрел на неё. И от этого было больнее всего. Его взгляд скользил по земле, по листьям, по чему угодно, только не на неё, будто он боялся, что если посмотрит, то сломается. В этот момент Эйрен вдруг заметила, как на его виске едва заметно пульсирует тонкая жилка - единственный признак того, что и ему не так спокойно, как кажется.

Но Эйрен вдруг поняла одну вещь: она сказала. Она не стала прятать свои чувства, не стала притворяться, что ничего нет. И этого уже было достаточно. Внутри всё ещё дрожало, но гдето глубоко в груди появилось странное, тихое облегчение - как будто тяжёлый камень, который она носила с собой неделями, наконецто упал.

- Спасибо, - прошептала она, и он вздрогнул, поднял голову… и увидел, что она улыбается. Не сквозь слёзы, не натянуто, а понастоящему. В этой улыбке было не столько радости, сколько облегчения - она наконецто перестала носить эту тяжесть в себе. - Спасибо, Кидоу. Просто не хотела держать это в себе.

Ветер снова подхватил листья, закружил их в маленьком вихре, будто возвращая миру его обычное движение. Эйрен попрощалась с ним, повернулась и пошла прочь. Её шаги сначала были неуверенными, но с каждым метром становились твёрже, будто земля сама поддерживала её. И только когда она скрылась за поворотом, дала слезам волю. Они катились по щекам, горячие и горькие, но она шла, не вытирая их. Пусть. Пусть они заберут эту тяжесть. А небо темнело, и первые звёзды начинали проступать сквозь сумрак, будто тихо кивали ей: «Ты смогла».

***

Дома было тихо - та особая тишина, которая бывает только вечером, когда город за окном постепенно затихает, а внутри всё ещё хранит отголоски дня. Мама оставила на столе блинчики, аккуратно накрытые полотенцем, чтобы не остыли, и записку с парой тёплых слов, написанных торопливым, но таким родным почерком. От этой привычной заботы на секунду стало легче - будто ктото невидимый тихонько обнял её и шепнул: «Ты не одна».

Эйрен посидела на кухне, съела кусочек, чувствуя, как ваниль и сахар немного возвращают её в реальность. Запах тёплого теста смешивался с запахом дома - с запахом уюта, который она так любила: лёгкий аромат лавандового кондиционера для белья, чуть терпкий запах старого деревянного стола, едва уловимый след маминых духов. Всё это было таким привычным, таким надёжным, что на мгновение боль от признания будто отодвинулась кудато на задний план, спряталась в тень.

Потом была ванная. Горячий душ смыл не только пыль с тренировки, но и липкий слой напряжения, сковывавший плечи и шею. Вода стекала по плечам, унося с собой остатки дня, и на минуту ей показалось, что всё будет хорошо. Капли барабанили по кафелю, заглушая мысли, и в этом шуме было чтото убаюкивающее, будто сама вода шептала: «Сейчас можно просто быть. Сейчас можно не думать».

А потом в дверь позвонили. И в дом ворвались девочки - шумные, беспокойные, такие родные. Они ввалились, как маленький ураган: Нацуми первой проскользнула внутрь, тут же скидывая кроссовки и оставляя их в беспорядке у порога, Аки размахивала пакетом с какимито сладостями, будто это был флаг победы, а Харуна, как всегда, шла чуть позади, но её спокойный взгляд сразу находил Эйрен, словно проверяя: «Ты тут? Ты в порядке?»

Они засыпали её вопросами, тащили на кухню, настаивали на чае, болтали без умолку, будто боялись, что если замолчат хоть на секунду, она снова уйдёт в себя. Аки тут же начала рассказывать какуюто нелепую историю про то, как чуть не уронила стопку тетрадей прямо перед тренером, размахивая руками так энергично, что едва не сбила со стола сахарницу. Нацуми смеялась так громко, что, казалось, её смех мог разогнать любую грусть, звенел в воздухе, как колокольчик, прогоняя тени. А Харуна просто села рядом и молча положила ладонь ей на плечо - этого было достаточно. В этом жесте не было ни жалости, ни попыток заполнить тишину пустыми словами, только тихое: «Я здесь. Ты не одна».

Они говорили о тренировках, о мелочах, о всякой ерунде: о том, кто опять забыл сменку, о новом вкусе чая в столовой, о том, как странно сегодня светило солнце. И на мгновение Эйрен почти забыла, что сегодня случилось. Чай был горячим, кружка приятно грела ладони, фарфор чуть шероховатый на ощупь, и мир казался чуть менее острым, чуть менее болезненным - как будто ктото убавил яркость красок, сделав их мягче.

Но потом Харуна вдруг спросила спокойно, без напора, будто просто хотела знать, чтобы быть рядом:

- Эйрен, как твоё признание?

Тишина повисла в воздухе, тяжёлая и неловкая, словно сама комната затаила дыхание. Чашка в её руках вдруг показалась слишком горячей, слишком тяжёлой, будто вес всего дня собрался в этом одном предмете. Эйрен посмотрела на подруг - на их лица, в которых читалось столько заботы и тревоги, что ей снова захотелось плакать. Но слёзы застряли гдето в горле, не решаясь пролиться.

Она глубоко вздохнула, собираясь с силами, и просто сказала:

- Отказал.

Они переглянулись, и в их взглядах было столько сочувствия, столько тихой боли за неё, что на секунду ей стало даже легче: не нужно было притворяться, не нужно было прятать правду. Аки тут же погладила её по волосам, легко, посестрински, как делала, когда они были младше и любая беда казалась концом света.

- Просто забудь, - сказала Нацуми, но в её голосе не было легкомыслия, только желание защитить подругу от лишней боли.

- Ты ещё найдёшь своего принца, - улыбнулась ей Харуна, и в этой улыбке было столько искренней веры, что Эйрен почти захотелось ей поверить.

Эйрен улыбнулась им в ответ - не широко, не радостно, а так, как улыбаются, когда сил на большую улыбку нет, но хочется показать: «Спасибо, что вы здесь». Она обняла их по очереди, крепко, вдыхая знакомые запахи: цитрусовый гель для душа Аки, сладковатый аромат духов Нацуми, лёгкий запах дождя, который всегда будто сопровождал Харуну, даже если на улице было сухо.

И они снова заговорили о пустяках - о любимых песнях, о планах на выходные, о том, какой торт лучше заказать на день рождения Аки. Слова лились рекой, смывая неловкость, и постепенно тяжесть начала оседать гдето внизу, переставая давить на грудь, как будто ктото тихонько снял тяжёлый рюкзак, который она носила весь день.

За окном темнело, и в комнате загорался тёплый свет лампы, рисуя на полу мягкие квадраты света и тени. И в этом свете, среди смеха и болтовни, Эйрен вдруг почувствовала, что сегодняшний вечер, каким бы тяжёлым он ни был, тоже станет частью чегото важного - частью истории, где рядом всегда есть те, кто не даст утонуть в тишине.

***

Позже, когда она провожала подруг до двери и наконец осталась одна, тишина в доме стала оглушительной - будто весь мир затаил дыхание, ожидая, что Эйрен сейчас сорвётся и даст волю слезам. Но она не заплакала. Вместо этого она металась по комнате, не находя себе места: то подходила к окну и смотрела на тёмные силуэты деревьев, то возвращалась к кровати, будто собиралась лечь, но тут же снова вскакивала, будто боялась, что если остановится, мысли навалятся всей тяжестью разом.

Она посмотрела на часы - было уже далеко за полночь, а стрелки будто застыли, издеваясь над её бессонницей. Тонкая секундная стрелка дёргалась, отсчитывая мгновения, которые казались бесконечными. В комнате пахло остывшим чаем и чуть сладковатым запахом ванили - остатками уюта, который подруги пытались ей вернуть. Но теперь этот запах казался ей хрупким, как тонкий лёд: стоит на него наступить - и он треснет, рассыпавшись на мелкие осколки.

За окном тихо шелестел дождь, капли стучали по подоконнику, будто пытались ей чтото сказать - может, просто напомнить, что она не одна, что мир всё ещё живёт, даже когда ей кажется, что он замер. Эйрен подошла к окну, прижала ладонь к холодному стеклу и почувствовала, как холод медленно пробирается под кожу, немного отрезвляя.

- Забыть, да? - пробормотала она, легонько ударяя себя по щекам. Холодные ладони немного отрезвляли, возвращали в реальность, где она не девочка из грустной истории, а менеджер команды, человек, который привык держать себя в руках. - Соберись, Эйрен! Ты сильная. Отказ - это тоже ответ. Даже если ты его не ждала.

Слова звучали твёрдо, почти как приказ, но в груди всё равно чтото сжималось, не желая отпускать обиду и разочарование. Она прошлась по комнате ещё раз, машинально поправила подушку, разгладила смятую простыню, будто порядок в мелочах мог навести порядок и в мыслях. Потом умылась: прохладная вода обожгла кожу, стекала по шее, оставляя за собой холодные дорожки, и на секунду Эйрен показалось, что вместе с водой смываются и те самые слова, что она сегодня произнесла. Но стоило поднять голову и увидеть своё отражение в зеркале - бледное, с тёмными кругами под глазами, - как всё вернулось на место.

Вытерев лицо полотенцем, она наконец легла, натянув одеяло до самого подбородка, будто оно могло защитить её от собственных мыслей. И, к её удивлению, уснула почти сразу. Усталость наконецто победила мысли, накрыв её тяжёлым, но спасительным сном.

В темноте комнаты ей на мгновение показалось, что завтра всё будет подругому. Не обязательно лучше, не обязательно легче - просто иначе. Может, солнце будет светить чуть ярче, или ктото улыбнётся ей в коридоре, или она вдруг поймёт, что может дышать свободно, не думая каждую секунду о том, что сказала у старой сакуры.

И перед тем как окончательно провалиться в сон, Эйрен успела подумать: «Я сказала. Я не спряталась. И этого уже достаточно». А дождь всё стучал по подоконнику - тихо, настойчиво, будто шептал: «Ты справишься».

Часть 2

Часть 2

Следующие дни Эйрен старалась вести себя как раньше. Я заметил это сразу — может, потому что теперь замечал всё, что было связано с ней, с пугающей, почти болезненной ясностью. Она разговаривала со мной спокойно, по делу, без лишних взглядов, и каждый раз, когда она произносила моё имя ровным, нейтральным тоном, внутри чтото дёргалось, будто мне в ребро втыкали тонкую иглу.

— Кидоу, тренер просит тебя подойти к скамейке, — сказала она однажды, не поднимая глаз, и я вдруг поймал себя на том, что стою и пялюсь на неё, будто впервые слышу свой голос в её устах.

— Сейчас, — буркнул я, отворачиваясь, чтобы скрыть, как странно дрогнул мой собственный голос.

Сначала я думал, что так будет легче. Что если она будет вести себя так, словно ничего не случилось, то и я смогу делать вид, что ничего не случилось. Но каждый раз, когда наши взгляды случайно встречались, я чувствовал, как внутри чтото сжимается, а потом медленно разжимается — будто пружина, которую слишком сильно натянули и наконец отпустили. Её глаза на долю секунды расширялись, будто она тоже почувствовала это, а потом она тут же отворачивалась, прятала взгляд в блокноте, в телефоне, в чём угодно, только не во мне. И от этого мне хотелось схватить её за руку и сказать: «Подожди. Не прячься. Пожалуйста».

Но я молчал. Потому что я — тот, кто отказал. Тот, кто сказал «не могу». И теперь не имел права ни на её взгляды, ни на её внимание, ни на ту слабость, которая накатывала каждый раз, когда она проходила мимо, и ветер доносил до меня лёгкий запах её шампуня — чтото цветочное, ненавязчивое, отчего скулы сводило так, что приходилось стискивать зубы.

Постепенно я начал замечать, что злюсь по пустякам. На неточную передачу Фудо — хотя он отдал пас именно туда, куда я и просил.

— Ты что, не видишь, куда бьешь?! — рявкнул я, и Фудо замер, будто его ударили.

— Я отдал туда, куда ты сказал, — спокойно ответил он, и в его голосе прозвучало лёгкое недоумение, от которого мне стало ещё противнее.

— Значит, смотри лучше, — отрезал я и отвернулся, потому что не мог признаться, что проблема была не в нём, а во мне.

Я злился на скользкую траву — хотя поле было сухим, и я сам это знал. На собственный промах, который раньше и за ошибку бы не посчитал, а теперь готов был рычать от злости, словно мир нарочно подстраивал всё так, чтобы вывести меня из себя. Я отводил взгляд, едва она оказывалась рядом, потому что её присутствие обжигало, будто она несла в себе собственный свет, и я, как слепой, смотревший слишком долго на солнце, не мог выдержать этого сияния.

Однажды, когда тренировка уже подходила к концу, она подошла ко мне с планшетом в руках.

— Тут статистика по вчерашней игре, — тихо сказала она, протягивая мне устройство. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись, и меня будто прошибло током.

— Спасибо, — буркнул я, стараясь не смотреть на неё.

— Если что-то непонятно, я могу объяснить, — добавила она, и в этом «если что-то» было столько осторожной заботы, что мне захотелось одновременно схватить её и прижать к себе, и оттолкнуть, чтобы она перестала быть такой доброй, такой внимательной, такой невыносимо близкой.

— Всё понятно, — отрезал я. Она кивнула, снова спрятала взгляд и отошла. А я стоял и сжимал планшет так, что пластик тихо скрипел в пальцах.

А Эйрен смотрела на меня. Я чувствовал этот взгляд даже спиной, даже когда стоял к ней лицом и делал вид, что полностью поглощён игрой. Её взгляд был тихим, настойчивым, будто она хотела подойти, положить ладонь мне на плечо, заглянуть в глаза и спросить: «Что с тобой? Скажи мне, пожалуйста». Но она не решалась — и я знал почему: она боялась, что своим вопросом только добавит мне тяжести, нарушит и без того хрупкое равновесие между нами. Это равновесие, которое я сам же и раскачал своим отказом.

А я в эти дни боролся с собой так, как никогда прежде. Каждый раз, когда ловил её взгляд, по спине пробегал странный холодок, а в груди всё переворачивалось — так, будто ктото схватил меня за грудки и тряхнул, не давая устоять. Я пытался убедить себя, что это просто раздражение: мол, она отвлекает, сбивает с ритма, мешает сосредоточиться на игре. Говорил себе: «Она призналась, ты отказал, точка. Забудь. Вернись к нормальной жизни». Но в глубине души я знал правду, которая сидела гдето под рёбрами и не давала дышать полной грудью: дело было не в отвлечении. Дело было в том, что я больше не мог контролировать свою реакцию на неё.

Стоило ей появиться на краю поля, и мой пульс тут же сбивался с привычного ритма. Я слышал её смех раньше, чем видел, — лёгкий, чуть застенчивый, будто она сама не совсем верила, что ей позволено так открыто радоваться. Когда она смеялась над чьейто шуткой, мне хотелось, чтобы этот смех звучал только для меня. А если ктото из ребят небрежно хлопал её по плечу, проходя мимо, внутри у меня всё сжималось от глухой, почти животной ревности, и я едва сдерживался, чтобы не одёрнуть этого парня, не сказать: «Не трогай. Она не твоя». А потом я замирал, поражённый собственными мыслями. «Не твоя», — говорил я себе. «Она и не твоя тоже. Ты сам отказался».

И от этого становилось тошно.

Один раз Харуна подошла ко мне после тренировки. Она не стала ходить вокруг да около.

— Ты в последнее время сам не свой, — сказала она прямо, скрестив руки на груди и глядя на меня так, будто могла видеть насквозь.

— Всё нормально, — огрызнулся я.

— Не нормально, — спокойно возразила она. — Ты злишься на всех подряд, пропускаешь очевидные пасы и смотришь на Эйрен так, будто хочешь одновременно убить и защитить.

Я стиснул зубы, не зная, что ответить.

— Оставь это, — процедил я.

— Ладно, — она подняла руки, сдаваясь, но в её взгляде читалось: «Я всё вижу. И я не оставлю это навсегда».

***

Я отводил взгляд не потому, что она была мне безразлична. Как раз наоборот — потому что, глядя на неё, я рисковал выдать всё то, что так отчаянно пытался спрятать. Её слова у старой сакуры не просто задели меня. Они раскололи мой привычный мир, где всё было расставлено по местам, где чувства не мешали принимать решения, где я всегда знал, что делать дальше.

Я был тем, кто просчитывает игру на три хода вперёд, кто видит поле как шахматную доску, кто никогда не теряет контроль. А теперь я не знал. Не знал, что сказать, куда смотреть, как дышать рядом с ней. И эта потеря контроля пугала меня куда сильнее любого поражения на поле, потому что на поле я мог тренироваться, мог исправить, мог пересмотреть тактику. А здесь — здесь не было ни правил, ни стратегий, ни запасного плана.

Поэтому я злился. На себя — за то, что не мог собраться, что позволил какомуто признанию выбить меня из колеи. На игру — за то, что она вдруг стала казаться такой мелкой по сравнению с тем, что творилось у меня внутри: мяч, пас, гол — всё это потеряло смысл, будто я играл на автопилоте, а настоящая жизнь происходила гдето в другом месте, гдето рядом с ней. На тишину между нами — потому что в этой тишине я слышал слишком много того, о чём боялся даже подумать. Тишина не была пустой. Она была набита невысказанными словами, как бочка — порохом, и я знал, что достаточно одной искры, чтобы всё вспыхнуло.

И когда Эйрен смотрела на меня, я чувствовал, как невидимая нить между нами натягивается до предела. Тонкая, прочная, почти звенящая от напряжения. Мне хотелось одновременно разорвать её, чтобы стало легче дышать, и схватиться за неё обеими руками, чтобы не потерять. Потому что я понимал: если нить порвётся, я потеряю не только её. Я потеряю ту часть себя, которая впервые за всю жизнь позволила чувствовать чтото, не подчинённое логике, плану, стратегии.

Но я молчал. Отводил глаза. Делал вид, что ничего не происходит. Только сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, и боль немного отрезвляла, возвращала в реальность, где я — Кидоу Юто, гений тактики, человек, который всегда держит себя в руках.

***

А ночью, лёжа в темноте и глядя в потолок, я снова и снова прокручивал в голове её слова: «Спасибо, Кидоу. Просто не хотела держать это в себе». И её улыбку — ту, настоящую, без слёз и натяжки. Ту, от которой мне тогда, у сакуры, стало так стыдно, что я не мог поднять глаз.

В какойто момент я услышал тихий стук в окно. Я приподнялся на локтях, всматриваясь в темноту. На подоконнике стояла маленькая фигурка — игрушечный футболист, которого Эйрен когдато подарила команде на удачу. Я не помнил, как он там оказался, но знал, что это она.

«Что ты наделал?» — шептал я в темноту, и на этот раз мне вдруг захотелось, чтобы ктонибудь ответил. Но тишина была безжалостной. Она просто лежала вокруг, тяжёлая и пустая, и я снова упал на подушку, закрывая глаза, будто это могло спрятать меня от самого себя.

Глава 3

Часть 3

Тренировка шла обычным ходом: свисток тренера, топот кроссовок по полю, резкие выкрики, привычные команды. Всё было как всегда — отлаженный ритм, где каждый знал своё место, каждый шаг был просчитан. Эйрен привычно стояла у кромки поля, отмечая в блокноте статистику, сверяя тайминги, стараясь не смотреть туда, где мелькал яркокрасный плащ. Но сегодня даже эта рутина не помогала. Её взгляд то и дело срывался, возвращался к нему, будто магнитом тянуло. Солнце припекало, на траве уже проступала лёгкая дымка зноя, а воздух был густым от напряжения и запаха скошенной травы.

И тогда случилось то, чего никто не ожидал.

Эйрен не увидела того, что раньше никогда не случалось: Кидоу промахнулся. Кидоу, для которого каждый удар был выверен до миллиметра, чья точность стала почти легендой среди игроков. Мяч, словно издеваясь, лениво прокатился мимо ворот — будто нарочно, издевательски медленно, подчёркивая нелепость этой ошибки. Даже тренер на секунду замер с поднятым свистком, будто не верил своим глазам.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки, и глухо выругался, резко отвернувшись от поля. В его глазах плескалась не просто злость — в них была настоящая буря, но не на мяч, не на игру, а на самого себя, на свою внезапно подведшую уверенность. Капли пота стекали по виску, футболка прилипла к спине, но он, казалось, вообще не замечал ни жары, ни взглядов товарищей.

Ребята переглянулись, сбитые с толку: они не понимали, что происходит. Фубуки сделал осторожный шаг вперёд, будто хотел чтото сказать, но замер, наткнувшись на тяжёлый взгляд Кидоу. Для них Кидоу всегда был тем, кто держит всё под контролем, тем, кто даже в самом напряжённом матче оставался холодным и собранным. А сейчас он будто рассыпался на глазах, и никто не знал, как его собрать обратно.

— Эй, Кидоу… — робко начал Фубуки, подбирая слова так, словно боялся задеть чтото хрупкое.

— Не сейчас, — отрезал он, и в этом «не сейчас» было столько напряжения, что все невольно отступили. Даже ветер будто стих, не решаясь потревожить эту звенящую тишину.

Тренер, наконец, опустил свисток и шагнул вперёд:

— Кидоу, всё в порядке?

— В порядке, — коротко бросил Кидоу, не поднимая глаз. — Просто неудачный момент.

Тренер посмотрел на него ещё секунду, будто хотел сказать чтото ещё, но лишь кивнул и отошёл, давая пространство, которого Кидоу сейчас явно не хотел.

А Эйрен вдруг всё поняла. Эта ошибка была не случайностью — она была её отражением. Изза её слов привычный, идеально выстроенный мир Кидоу дал трещину, и теперь он злился на себя за то, что не может удержать эту трещину в узде. Что чувства, которые он так старательно прятал, прорвались наружу и лишили его привычной опоры.

Сердце Эйрен сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Она больше не могла стоять в стороне, притворяться, что ничего не происходит, и делать вид, что её это не касается. Блокнот выскользнул из её пальцев и тихо упал на траву, но она даже не заметила.

— Кидоу! — крикнула она, решительно подходя к нему.

Он вздрогнул от звука её голоса, но так и не поднял глаз. Его плечи были напряжены, словно он готовился к удару — будто любое слово могло сбить его с ног.

— Кидоу Юто, посмотри на меня! — повторила она твёрже, вкладывая в голос всю ту решимость, которую так долго прятала.

Он замер, будто эти слова пригвоздили его к месту. Вокруг стихли все звуки — даже крики и шум ветра растворились в воздухе, оставив только их двоих посреди этого внезапно ставшего слишком большим поля. Трава под ногами казалась чужой, а небо — слишком высоким, будто весь мир отодвинулся, чтобы дать им этот миг.

— Что с тобой происходит? — уже мягче спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Тебя не узнать…

Он стиснул зубы, будто боролся с каждым словом. Не хватало только одного - смелости. И вот она кончилась и вдруг взорвался:

— Что ты сделала со мной? — прокричал он, и в его голосе была настоящая мука, будто слова рвали его изнутри. — Я не понимаю, что со мной происходит! Мне больно вспоминать тот день… осознавать, что я причинил тебе боль! Каждый раз, когда я вижу тебя, мне кажется, что я теряю контроль. Я не могу просчитать ни одного шага, если ты рядом! Это сводит меня с ума!

Эйрен молчала. Она никогда не видела его таким — потерянным, уязвимым. В этот момент он был не гением стратегии, не холодным аналитиком, а просто парнем, который запутался в собственных чувствах. И вдруг она поняла: он страдает. Не меньше её.

— Ничего не говори! — рявкнул он, будто боялся, что если она скажет хоть слово, он сломается окончательно. — С того дня я не могу перестать думать о тебе… Меня бесит, что ты ходишь с другими… бесит, что ктото прикасается к тебе… Я жутко ревную… Рядом с тобой я не могу дышать… При виде тебя сердце бьётся быстрее… Я… — он замялся, стиснул зубы, будто боролся с каждым словом, но отступать было поздно. — Я люблю тебя, Эйрен!

Эти слова ударили по ней, как гром среди ясного неба. Он любит её. Кидоу Юто, холодный стратег, гений тактики, человек, который всегда держал всё под контролем, — и он не может справиться со своими чувствами к ней.

Он опустил голову, прошептал извинения, будто надеялся, что так станет легче. Повернулся, чтобы уйти. Но Эйрен не собиралась позволять ему уйти вот так. Не после всего этого.

Она бросилась за ним, схватила за край плаща, развернула к себе — и поцеловала. Не думая, не взвешивая, просто потому что не могла больше держать это в себе. В тот миг для неё не существовало ни поля, ни зрителей, ни прошедшего времени — только он, его сбившееся дыхание, его напряжённые плечи, которые хотелось наконец успокоить.

Ткань плаща была грубой и тёплой, а его кожа — горячей, будто он весь горел изнутри. В первом прикосновении её губ к его губам была вся та боль, все невысказанные слова, вся надежда, которую она столько дней прятала в груди. Поцелуй вышел порывистым, почти отчаянным — но в нём не было ни капли неловкости, только абсолютная, обжигающая искренность.

Когда она отстранилась, глядя ему прямо в глаза, сказала то, что сказала ещё тогда, у сакуры:

— Я люблю тебя, Кидоу Юто!

В его взгляде мелькнуло неверие, потом — радость, такая яркая, что она почти ослепила. Он улыбнулся, и эта улыбка была самой красивой вещью, которую она когдалибо видела.

— Ты правда… — начал он, будто всё ещё боялся поверить.

— Правда, — перебила она, улыбаясь сквозь слёзы. — И я не собираюсь забирать эти слова обратно.

А потом он притянул её к себе — крепко, будто боялся, что она исчезнет, растворится, как утренний туман. Его руки уверенно легли ей на спину, прижимая ближе, словно он хотел стереть даже малейшее расстояние между ними. И он поцеловал её сам — не так порывисто, как она, а глубоко, неторопливо, будто наконец позволил себе то, в чём столько времени отказывал. В этом поцелуе было всё: и прощение, и признание, и обещание будущего.

Вокруг закричали ребята.

— Да ладно! — воскликнул Фубуки, первым сорвавшись с места, и тут же замер, будто сам не верил, что это происходит.

— Наконецто! — рассмеялась Харуна, хлопая в ладоши так, будто это был самый долгожданный гол в её жизни.

— Я же говорила, что всё получится! — просияла Нацуми, обнимая Аки, и её глаза блестели от счастья.

— Ну наконецто ктото поставил этого стратега на место, — тихо, но с улыбкой пробормотал Фудо.

Ктото хлопал, ктото смеялся, ктото плакал от счастья. Но для них с Кидоу в тот момент существовал только этот миг. Только они.

Эйрен почувствовала, как его сердце бьётся в унисон с её собственным — быстро, отчаянно, но теперь уже не от напряжения, а от чегото нового, светлого, что наконецто нашло выход. И она поняла: теперь всё будет хорошо.

Кидоу чуть отстранился, провёл ладонью по её щеке, будто хотел убедиться, что это не сон.

— Прости, что заставил тебя ждать, — тихо сказал он.

— Ты не заставил, — улыбнулась она. — Мы оба шли к этому. Просто дорога оказалась чуть длиннее, чем мы думали.

Он снова притянул её к себе, уткнулся лбом в её лоб, и на секунду весь мир будто замер, соглашаясь: да, теперь всё на своих местах. Солнце мягко касалось их волос, ветер шептал чтото спокойное, а поле, ещё недавно казавшееся ареной борьбы, стало просто местом, где наконецто сошлись две дороги, так долго шедшие параллельно.