Прайм-Тайм

Глава 1

Виктор Брандт не умел писать код. Он даже не знал, чем байт отличается от бита, а на слова «квантовая маршрутизация» реагировал легким подергиванием левого века.

Но Виктору Брандту это было и не нужно.

В свои пятьдесят два года он в совершенстве владел единственным языком, имевшим значение в Совете директоров: языком корпоративного террора, распила бюджетов и удушения конкурентов.

Он стоял в своем кабинете на шестьдесят пятом этаже стеклянной башни в Вене, любуясь панорамой Дуная. На нем был темно-синий костюм от Kiton с ручной строчкой, в петлице белела свежая гвоздика, а на запястье тикали платиновые Patek Philippe.

Половина Европы уже горела. В Британии правила королева с лазером, из Марселя эвакуировали остатки флота, а на востоке шли бои.

Но на экранах мониторов в кабинете Брандта горели графики совсем другого рода: EBITDA: +340%, Операционная маржинальность: 88%.

Брандт поднес к уху позолоченный смартфон, нажимая селектор прямой связи с резиденцией канцлера:

— Герр канцлер? Добрый день, дорогой друг. Да, ситуация тревожная… Именно поэтому мой холдинг предлагает пакет спасения нации.

Виктор включил свой фирменный, бархатный, убаюкивающий тон, которым обычно усыпляют бдительность престарелых политиков:

— Интернет, герр канцлер, стал рассадником магического экстремизма. Слуги используют социальные сети для вербовки и психологических атак! Мы обязаны защитить население от паники. Моя компания готова взять на себя полное отключение оптоволокна по всей стране. Мы консервируем дата-центры ради безопасности граждан!

Канцлер на том конце провода что-то испуганно заблеял про банки и логистику.

— Не беспокойтесь, Петер, — мягко перебил его Брандт, разглядывая свой безупречный маникюр. — Мы уже запустили национальную программу импортозамещения «Надежная связь». Медная проводка! Дисковые телефоны! Никакого цифрового следа, полная защита от квантовых аномалий. Мой завод в Граце уже штампует по двести тысяч аппаратов в сутки по скромной цене в триста евро за трубку из переработанного бакелита. А новости граждане будут слушать по проводному радио. Две государственные радиостанции, проверенная информация, никакой критики правительства. Субсидия из бюджета составит всего четыре миллиарда. Я выслал вам договор на подпись.

Брандт сбросил вызов и брезгливо вытер экран смартфона шелковым платком.

Канцлер проглотил наживку.

Теперь вся Австрия и половина Баварии сидели без интернета. Мобильная связь была задушена искусственными помехами, независимые СМИ закрыты, а за попытку настроить спутниковую тарелку полиция штрафовала на годовую зарплату.

Люди сидели на кухнях, крутили диски черных пластиковых телефонов и слушали из радиоточек бодрые марши о том, как холдинг Брандта «эффективно сдерживает кризис».

Он видел однажды, как толпа разорвала его конкурента в Милане в девяносто четвёртом. Тот тоже думал, что контролирует эфир, но он ошибся. Толпа не смотрит эфир — толпа приходит в офис и делает своё шоу, но уже без камер.

Деньги текли рекой.

Но у Виктора была одна маленькая проблема.

Слуги.

Брандт видел сводки из Лондона и Вашингтона. Он понимал: если в его сектор зайдет какой-нибудь полуголый берсерк с топором или рыцарь в латах, охрана из ЧОПа и подкупленные чиновники из министерства обороны будут бесполезны.

Бизнесу требовалась силовая «крыша» высшего порядка. Собственный карманный актив. Корпоративный амбассадор, способный при случае аннигилировать проверку из налоговой или вражеский десант.

Алгоритм Марка Эванса, слитый в сеть, Брандт купил у знакомых генералов еще на первой неделе.

Он лично сел составлять техническое задание для отдела маркетинга:

«Объект должен обладать максимальной узнаваемостью. Фотогеничность категории А+. Лояльность корпоративным стандартам. Происхождение — европейская классика, желательно Рим, чтобы продать образ консервативным избирателям. Способность выступать на телевидении и генерировать позитивный инфоповод. Навыки ведения переговоров с позиции абсолютной силы».

В качестве катализатора Брандт использовал вещь, купленную на женевском аукционе для оптимизации налогообложения: подлинную золотую театральную маску эпохи ранней Римской империи, украшенную гранатами.

— Вы уверены, господин генеральный? — нервно спросил начальник службы безопасности, стоявший у дверей кабинета. — Мы ведь даже не тестировали этот код на серверах…

— Шнайдер, ты мыслишь как наемный рабочий, — снисходительно бросил Брандт, поправляя галстук. — В условиях кризиса выигрывает тот, кто первым капитализирует новые активы. Запускай скрипт. Нам нужен бренд-фейс, который закроет третий квартал.

Он нажал клавишу ввода на золотой клавиатуре.

Кабинет генерального директора не взорвался, как комната Марка Эванса.

Он превратился… в оперный театр.

С потолка, заглушая гул вентиляции, грянули звуки невидимого оркестра — оглушительная, триумфальная, слегка фальшивящая в медных духовых увертюра.

Из вентиляционных решеток повалил плотный, сладковатый розовый дым, пахнущий лавандой, мускусом и пудрой для париков. Системы пожаротушения попытались включиться, но золотые искры, плясавшие в воздухе, мгновенно спалили датчики дыма.

Дверь в кабинет распахнулась от удара воздушной волны.

На мраморный пол кабинета, устланный коврами за сорок тысяч евро, градом посыпались свежие лепестки алых роз.

И прямо из этого цветочного бурана, гордо выпятив пышную грудь, вышагнула Она.

Алое императорское платье с кринолином, открывающим стройные ножки в золотых сапожках, и полупрозрачной полосой спереди. Корсет из белоснежного шелка, подчеркивающий тонкую талию. Золотые волосы, уложенные в идеальный, сложный пучок с кокетливой прядкой-ахоге, весело подергивающейся на макушке.

А в ее тонкой руке сверкал чудовищный, волнистый огненный клинок — Aestus Estus.

Она встала в театральную позу, закинула руку за голову, выпятила бедро и огласила небоскреб звонким, царственным, полным безграничной любви к себе голосом:

— СЛУГА КЛАССА СЕЙБЕР ОТВЕТИЛА НА ТВОЙ ЗОВ! — пропела она, сияя зелеными изумрудными глазами. — Пятый Император Рима, Владычица Роз, Примадонна всех сцен и величайший артист в истории человечества — Нерона Клавдия Цезарь Августа Германика явилась пред твои очи!

Она замолчала, ожидая, что присутствующие упадут ниц, начнут целовать подол ее прозрачной юбки и осыпать ее золотыми монетами.

Она гордо вздернула носик, уперла свободную ручку в бок и победно выдала свое коронное:

— УМУ! Восхищайся мной, Мастер! Тебе неслыханно повезло стать зрителем моего триумфа!

В кабинете повисла звенящая тишина.

Только заклинивший принтер в углу продолжал монотонно выплевывать сводку котировок акций: вж-ж-жик… вж-ж-жик…

Виктор Брандт медленно снял свои титановые очки без оправы.

Достал шелковый платок. Протер стекла. Надел обратно.

Он осмотрел Нерону с головы до ног.

Оценил полупрозрачную вставку на юбке. Оценил огненный меч, который уже успел прожечь дыру в антикварном столе из макассарского эбена. Оценил лепестки роз, которые засорили воздуховод.

Брандт смотрел на меч. Огненный, волнистый, прожигающий стол. И думал: «Оружие. Хорошо, выглядит дорого, можно продать или использовать против конкурентов, налоговой или вообще против профсоюзов».

Он не смотрел на девушку, которая стояла перед ним и ждала. Но она ждала не приказа и даже не контракта, а внимания. Того самого внимания, которое она всегда дарила толпе, и которое толпа дарила ей.

Он этого не замечал, потому что смотрел на меч, а надо было смотреть на неё.

Брандт взглянул на часы Patek Philippe.

Потом нажал кнопку внутренней связи:

— Шнайдер. Вызови клининг на шестьдесят пятый этаж. Здесь какой-то ботанический мусор на ковре.

Затем олигарх оперся локтями о стол, сцепил пальцы в замок и уставился на онемевшую императрицу холодным, оценивающим взглядом человека, принимающего на работу стажера в отдел холодного обзвона:

— Итак, госпожа… Клавдия, верно? Сценический псевдоним одобряю, звучит винтажно. Нам как раз нужен римский колорит для продвижения проводного радио в консервативных землях.

Нерон медленно моргнула. Ее ахоге на макушке растерянно замерло.

— Ч-что?.. — выдохнула она, опуская меч.

— Меч оставьте у охраны на ресепшене, у нас политика Weapon-Free Office (Офис Без Оружия), — будничным тоном продолжил Брандт, открывая ежедневник на планшете. — Платье… слишком откровенное для государственного ТВ, юбку придется зашить непрозрачной тканью. Теперь по таймингу: завтра в 08:30 у вас фотосессия с нашим новым дисковым аппаратом «Победа-1». Вы улыбаетесь в камеру и говорите слоган: «Даже императоры выбирают надежную медь!». За 15-секундный ролик платим по сетке внештатного артиста третьей категории — сорок евро плюс талоны на комплексный обед в корпоративной столовой.

Брандт поднял на нее строгий взгляд поверх очков:

— И перестаньте издавать этот странный звук «уму». Это не попадает в целевую аудиторию сорок пять плюс. Фокус-группам нужны традиционные ценности. Вопросы есть?

Нерона Клавдия стояла посреди кабинета.

Ее изумрудные глаза медленно округлялись. Лицо заливалось пунцовой краской.

В ее божественном, царственном мозгу, знавшем триумфы, заговоры преторианцев и овации стадионов, с оглушительным скрежетом рухнула вся античная вселенная.

Корабль ее жизни только что на полном ходу, под фанфары и бой барабанов, влетел в бетонную сваю австрийского капитализма.

— Т-ты… — задохнулась Сейбер, сжимая рукоять Aestus Estus так, что лезвие вспыхнуло белым жаром. — Ты что, плебей… МЕНЯ СЕЙЧАС СОКРАТИЛ ДО ТРЕТЬЕЙ КАТЕГОРИИ СТОЛОВОЙ?!

В римской историографии ходила мрачная сплетня: когда Нерон погиб на вилле Фаона, а династия Флавиев начала стирать его имя с мраморных плит, прах императора тайком выбросили в общественную выгребную яму у холма Пинчо.

Нерона знала об этой легенде. Ей было на нее плевать.

Римская грязь была честной: она пахла землей, кровью гладиаторов и вином. Римская грязь помнила ее триумфы.

Но стоять в двадцать первом веке посреди стеклянного аквариума, пахнущего дешевым мебельным лаком, искусственным кондиционированным воздухом и страхом стареющего клерка…

Слушать, как тебя — Владычицу Семи Холмов, чье имя заставляло трепетать Парфию — оценивают по «сетке внештатных артистов»…

Это было хуже отхожего места.

Это было оскорблением самого концепта Красоты.

Огненное лезвие Aestus Estus шипело, прожигая столешницу из эбенового дерева. Дым от тлеющей древесины поднимался к потолку, но пожарная сигнализация молчала — ее предохранители давно сгорели от одной лишь близости божественной маны.

Виктор Брандт даже не вздрогнул.

За тридцать лет в рейдерском бизнесе он видел людей с пистолетами, видел продажных прокуроров и видел инфаркты конкурентов прямо в зале суда. Для него горящий меч был не мистическим откровением, а нарушением правил техники безопасности и потенциальным страховым случаем.

Он откинулся на спинку кожаного кресла, сложил пальцы «домиком» и посмотрел на Нерона с той особой, снисходительно-отеческой улыбкой, с какой топ-менеджеры смотрят на молодых секретарш, требующих прибавки к зарплате.

— Ну-ну, милочка, тише, — протянул Брандт мягким, убаюкивающим тоном, словно разговаривал с капризным пятилетним ребенком. — Не надо этих театральных истерик. Мы взрослые люди. Я понимаю: у вас кризис самоидентификации, вы переиграли в ролевые игры, вдохновились историческими романами… Это модно у молодежи. Но вы вышли на открытый рынок. А на рынке действуют законы спроса и предложения.

Брандт достал из ящика стола планшет и придвинул его к краю стола:

— Вот типовой договор об оказании информационно-консультационных услуг. Сорок страниц. Соглашение о неразглашении, пункт о защите коммерческой тайны, отказ от публичных заявлений без визы пресс-службы. Подпишете пальцем.

Он постучал золотой ручкой по экрану:

— Вы ведь из древнего мира, верно? Там у вас были мечи, колесницы, примитивный бартер… Вам кажется, что мир сложный. Но на самом деле он очень прост, фройляйн. Сила — это не железо. Сила — это контроль над денежными потоками.

Я держу всю связь в этой стране. Я решаю, какую новость услышит крестьянин в Тироле, а за какую правду студент в Вене сядет в карцер. Люди — это скот. Они боятся тишины. Я отключил им интернет, продал им старые дисковые телефоны по тройной цене и заставил благодарить меня за безопасность.

Брандт самодовольно усмехнулся, поправляя галстук:

— Это называется «эффективный менеджмент». И если вы хотите есть горячую пасту и спать в чистой постели в моем пентхаусе, вам придется выучить корпоративный регламент.

Нерон Клавдий молчала.

Она опустила клинок. Огонь на лезвии погас, сменившись тяжелым, алым металлическим отблеском.

Ее золотая прядка-ахоге на макушке больше не подергивалась.

Она медленно, плавно, с грацией выходящей на охоту пантеры обошла стол Брандта.

И тогда ее изумрудные глаза изменились.

С них спала вся маска капризной анимешной девочки.

В них проступила та самая бездна, в которой тонули консулы, сенаторы и префекты Рима.

Взгляд Юлия Цезаря. Взгляд Августа.

Взгляд династии, которая ломала народы через колено задолго до того, как предки Брандта научились носить штаны.

Она наклонилась к олигарху. Ее дыхание пахло лепестками роз и чистым, раскаленным золотом.

— Ты забавный червь, — произнесла Нерон.

Ее голос больше не звенел кокетством. Он стал низким, бархатным, тяжелым, как гранитная плита форума. — Ты думаешь, что изобрел нечто новое, торговец?

Брандт на секунду потерял дар речи. Улыбка на его лице застыла, превратившись в нелепую резиновую гримасу.

— В Риме таких, как ты, звали publicani, — неторопливо продолжила Императрица, разглядывая перстни на своих пальцах. — Ростовщики и откупщики налогов. Жадные, трусливые крысы, которые скупали египетское зерно в неурожайные годы, прятали его на складах в Остии и продавали плебеям по цене золота, шепча на ухо сенаторам, что это «ради блага республики». Ты хвастаешься тем, что отнял у людей слова и выдал им железные трубки с проводами?

Она тихо, презрительно рассмеялась:

— Ты сделал это не от силы, плебей. Ты сделал это от дикого, животного ужаса. Я вижу твою душу, господин директор. Она смердит. Ты трясешься за своими бронированными стеклами, потому что знаешь: если эти люди на улицах узнают, сколько ты у них украл… они не пойдут в суд. Они придут сюда с факелами. Они вытащат тебя за твой шелковый галстук на площадь и снимут с тебя кожу живьем, как преторианцы сняли ее с Вителлия.

Лицо Брандта пошло багровыми пятнами.

Его корпоративная броня треснула. Впервые за двадцать лет кто-то говорил с ним не как с благодетелем нации, а как с вором, пойманным за руку на рынке.

— Вон, — прошипел Брандт, вскакивая с кресла. Его рука метнулась к кнопке вызова охраны. — Пошла вон из моего кабинета! Шнайдер! Уберите эту…

Он не договорил.

Навык: Императорская Привилегия (Imperial Privilege) EX. Способность Нероны заставлять реальность признавать ее законы просто потому, что она — Император.

Нерона даже не шевельнула пальцем.

Она просто топнула золотым сапожком по полу.

По стеклянной башне прошла невидимая дрожь.

В ту же секунду все мониторы в кабинете Брандта погасли.

Экраны настенных терминалов моргнули и вспыхнули кроваво-красным светом.

На них больше не было котировок акций и показателей EBITDA.

На всех экранах холдинга — во Франкфурте, в Вене, в Мюнхене — проступил один и тот же золотой герб: римский орел, сжимающий в когтях молнии, и четыре латинские буквы:

S. P. Q. R .

Позолоченный селектор Брандта зашипел. Из динамиков вместо голоса канцлера полился непрерывный, тревожный гул сирен гражданской обороны.

— Что… что ты сделала?! — в панике закричал Брандт, хватая смартфон.

Экран телефона не реагировал. Дисковый телефон на тумбочке в углу бешено зазвонил сам по себе.

В дверь кабинета без стука влетел начальник службы безопасности Шнайдер. Белый как полотно, с пистолетом в руке:

— Господин генеральный! Чрезвычайное происшествие!

— Что там еще?! Связь отключилась?!

— Хуже, сэр! — задыхаясь, крикнул безопасник. — Границы прорваны! Беженцы из Баварии и остатки третьей танковой дивизии смели блокпосты на Дунае! Они идут сюда! В Вене паника, толпа штурмует наш главный распределительный узел! Ваши дисковые телефоны… их топчут на улицах! Они знают, что вы лгали о блокировках!

Брандт осел обратно в кресло. Его галстук съехал набок.

Вся его монополия, весь его «эффективный менеджмент», выстроенный на лжи престарелому канцлеру, рухнул ровно в ту секунду, когда в страну пришла настоящая беда.

Нерона Клавдия стояла у панорамного окна.

Она смотрела вниз, на улицы Вены, где вспыхивали первые факелы разъяренной толпы.

Ее изумрудные глаза горели восторгом истинного полководца.

Она повернулась к съежившемуся в кресле олигарху, вскинула свой пылающий клинок и огласила кабинет победным, царственным кличем:

— УМУ! Плебеи бунтуют, границы в огне, а сцена готова к генеральной репетиции! Ты хотел бренд-фейс для своего жалкого бизнеса, торговец? Забудь о контрактах. Сегодня Рим объявляет национализацию твоей башни!

Она опустила острие меча на планшет с договором, превратив его в кучку дымящегося пластика:

— Живо открой свои склады с провизией, червь. Сегодня Нерон дает бесплатное представление для народа Вены. И поверь мне… если ты испортишь мой дебют плохим звуком — ты лично пойдешь драться со львами на арене!

Брандт смотрел на нее, парализованный ужасом.

Он хотел нанять красивую куклу для рекламы медного провода.

А получил абсолютного тирана, который только что отобрал у него компанию и собирался устроить из его небоскреба императорский цирк.

***

В половине седьмого вечера по всей Австрии и югу Германии зашипели те самые «государственные радиоприемники повышенной надежности», которые Брандт втридорога всучил правительству.

Миллионы испуганных граждан сидели на полутемных кухнях, при свечах, сжимая в руках кружки с остывающим чаем. На улицах стояли блокпосты, мобильной связи не было, поезда не ходили. Страна ждала обращения канцлера: объявления комендантского часа, информации о беженцах, адресов бомбоубежищ.

Вместо этого из динамиков раздался резкий, металлический свист микрофона.

Затем кто-то неловко кашлянул, постучал пальцем по мембране, и звонкий, счастливый девичий голос на ломаном немецком огласил эфир:

— Раз, два… Проверка! Рим слышит свою Музу?! Прекрасно! Предатели и торгаши повержены, и отныне эта волна принадлежит высокому искусству! Граждане Вены! Для вас поет ваш Император!

В аппаратной на шестьдесят четвертом этаже главный звукорежиссер зажал уши и медленно сполз под пульт.

Нерон Клавдий стояла в центре вещательной студии, вцепившись обеими руками в позолоченный студийный микрофон Neumann стоимостью в двадцать тысяч евро. Ее золотая прядка на макушке дрожала от экстаза.

Она не умела петь.

То есть в ее собственной голове это была божественная песнь сирен, способная остановить движение планет. Но в объективной физической реальности…

Нерон набрала полную грудь воздуха и выдала первую ноту своей авторской баллады о взятии Коринфа.

Это не было просто фальшивым пением.

Это было акустическое оружие массового поражения ранга B+.

Звук, вырвавшийся из студийных мониторов, напоминал визг циркулярной пилы, на полном ходу влетевшей в мешок со стекловатой, в сопровождении истошных криков мартовских котов, которых одновременно схватили за хвост.

В радиусе пятисот метров от башни в элитных пентхаусах лопнули бокалы из богемского хрусталя. Овчарки в питомниках австрийской полиции дружно завыли, пытаясь прогрызть асфальт.

— УМУ-У-У-У-У! — заливалась Нерон, закрыв глаза, сияя румяными щечками, самозабвенно терзая струны золотой лиры, которую материализовала прямо поверх пульта звукозаписи. — О-о-о, Рим, твой пламень ярок, твой цезарь чист душой!..

Виктор Брандт стоял в аппаратной, прижав к ушам шумоподавляющие наушники, и его лицо было цвета сырой штукатурки.

— Выключите ее… — прохрипел он звукооператору, тыча пальцем в микшер. — Вырубите рубильник! У нас отток аудитории сто процентов! Акции медиахолдинга пробьют дно! Это конец бренда!

Но звукооператор не двигался.

Он сидел, открыв рот, и смотрел на монитор внешней камеры, направленной на площадь перед небоскребом.

Брандт проследил за его взглядом.

И его мозг окончательно заклинило.

На площади у башни стояли тридцать тысяч человек.

Те самые озлобленные, голодные бунтовщики, которые полчаса назад шли штурмовать склады холдинга с ломами и «коктейлями Молотова».

Они слышали этот адский скрежет из уличных репродукторов.

Люди морщились, затыкали одно ухо… но не уходили.

А затем Нерона выбежала на открытую вертолетную площадку небоскреба.

Она не могла молчать. Нерона была созданием, которое буквально задыхалось без сцены — птицей, погибающей в тишине.

Она выскочила под холодный венский ветер во всем великолепии своего алого кринолина с абсолютно прозрачной вставкой на юбке, сияя золотом корсета, с горящим огненным мечом в руке, осыпая площадь тысячами свежих алых роз, материализующихся прямо из воздуха.

Она фальшивила так, что дрожали фонарные столбы.

Но она делала это с такой неистовой, запредельной, обезоруживающей искренностью, с такой детской, сияющей любовью ко всем этим грязным, замерзшим людям внизу, что законы человеческой психологии дали системный сбой.

Это не был расчетливый Чезаре Конти из Рима, манипулировавший толпой.

Нерона действительно любила их! Она видела в каждом слесаре и студенте благородного гражданина Рима.

Она закончила куплет, картинно заломила руки, тяжело дыша, и крикнула сверху, смахивая слезу искреннего умиления:

— Мой бедный, голодный народ! Торгаши прятали от вас хлеб, но Цезарь не допустит нищеты в своих чертогах! Нижние склады башни открыты! Ешьте! Пейте! Сегодня мы празднуем рождение новой Империи! УМУ!

Толпа внизу молчала ровно две секунды.

Они посмотрели на раскрытые настежь бронированные ворота логистического центра Брандта, откуда уже выкатывали поддоны с элитной тушенкой, швейцарским сыром и ящиками виски.

Посмотрели наверх, на крошечную, сияющую золотом фигурку девушки, которая ради них прокричала свои легкие, ни капли не стыдясь своего ужасного пения.

И Вена взорвалась.

Это был не рев бунта. Это был стон всепоглощающей, безумной любви:

— БРАВО! БРАВИССИМО!

— ДА ЗДРАВСТВУЕТ ЦЕЗАРЬ!

— БОГИНЯ! СПОЙ ЕЩЕ!

Тысячи людей, наплевав на кровь из ушей, рыдали от восторга, аплодировали, ловили летящие сверху лепестки роз и штурмовали склады с едой, выкрикивая здравицы в честь своей златовласой императрицы.

В аппаратной Виктор Брандт медленно снял наушники.

Его бизнес-чутье — то самое, хищное, бесстыдное чутье рейдера девяностых — внезапно дало искру.

«Она феномен, — лихорадочно забились шестеренки в голове олигарха. — Она бездарна, но толпа готова жрать землю, по которой она ходит! Это же золотая жила! Я сделаю из нее стадионный проект! Мировое турне по уцелевшим городам! Мерч, платные стримы, эксклюзивные права на образ!..»

Брандт расправил плечи, натянул свою лучшую улыбку акулы бизнеса и вышел на вертолетную площадку.

Нерона стояла у края перил, посылая толпе воздушные поцелуи и победно подергивая ахоге.

— Ваше… Императорское Величество! — елейным, поставленным голосом начал Брандт, подходя сзади и раскрывая руки в широком, продюсерском жесте. — Это было… смело! Концептуально! Авангардно! Я вижу в вас колоссальный коммерческий потенциал.

Нерона медленно обернулась. Огненный меч в ее руке тихо потрескивал.

Брандт, не замечая опасности, полез во внутренний карман за золотой ручкой:

— Забудьте про тушенку, это мелочи. Я беру вас под свое крыло. Я стану вашим Генеральным Продюсером. Эксклюзивный контракт на пять лет. Мы упакуем вас в мировой тур: «Нерона: Голос Возрождения». Сборы — миллиарды! С вас — пение и эпатаж, с меня — логистика, охрана и монетизация. Делим прибыль по-партнерски: семьдесят процентов холдингу, тридцать — вам на платья. Ну что, по рукам?

Он протянул ей свою холеную, пахнущую кремом ладонь.

Нерона Клавдия посмотрела на протянутую руку.

Потом перевела взгляд на его лицо.

В ее изумрудных глазах не было гнева. В них было искреннее, глубокое, почти медицинское изумление.

— Продюсер? — переспросила она тоненьким голоском.

— Именно! Человек, который сделает вас звездой, милочка!

Императрица Рима тяжело вздохнула. Поправила корсет.

А затем ее латная золотая перчатка с размаху, с оглушительным звуком удара мокрого весла по воде, впечаталась в холеную челюсть генерального директора.

ХРЯСЬ!

Брандт с визгом отлетел на пять метров назад, пропахал дорогими брюками вертолетную площадку и врезался спиной в вентиляционную шахту.

Его платиновые часы сорвало с запястья, золотая коронка со звоном покатилась по бетону, а изо рта брызнула темная кровь вперемешку со слюной.

Нерона подошла к нему, наступая сапожком на его галстук от Kiton, прижимая олигарха к полу:

— Ты действительно болен на голову, плебей, — холодно произнесла Цезарь, глядя на него сверху вниз. — Ты предлагаешь мне, Римскому Императору, продавать билеты в мой собственный цирк? Ты предлагаешь мне платить процент рабу, который подносит воду на арену?

Брандт держался за сломанную челюсть, скуля от боли и ужаса:

— Я… я владелец башни… у меня контрольный пакет…

— Твой контрольный пакет только что съели плебеи вместе с твоей пармской ветчиной, — отрезала Нерон.

Она призвала из воздуха золотой свисток и швырнула его на окровавленную грудь Брандта:

— Твой бизнес ликвидирован во славу Рима. Но так как я милосердна, я нашла тебе должность, соответствующую твоим талантам.

Она оскалилась в лучезарной улыбке:

— Отныне ты — Главный Подметальщик Сцены и Хранитель Моей Лиры. Завтра в восемь утра начнется второй акт моего концерта. Если сцена будет пыльной, а лира расстроена… я проверю, насколько быстро генеральные директора летают с шестьдесят пятого этажа без парашюта. УМУ!

Она развернулась на каблуках и пошла к выходу, распевая новый, еще более фальшивый куплет, оставив крупнейшего медиамагната Европы лежать в луже собственной крови, сжимая в зубах свисток для вызова реквизиторов.

Эпоха эффективного менеджмента в Вене закончилась.

Началась эпоха абсолютного, фальшивящего в нотах, но бесконечно счастливого тоталитарного мюзикла.

***

Спустя две недели штаб-квартира холдинга «Pan-Europa Telecom & Media» в Вене была официально переименована в «Золотой Дом на Дунае» (Domus Aurea Danubia).

Ребрендинг прошел без согласования с акционерами.

Стеклянный фасад небоскреба завесили стометровыми полотнищами багряного бархата с золотыми орлами. В холле первого этажа, где раньше стояли турникеты со сканерами сетчатки глаза, теперь круглосуточно били фонтаны с дешевым австрийским рислингом, а мраморные полы были покрыты пятисантиметровым слоем увядших лепестков роз.

Экономика Австрии перестала существовать в привычном понимании.

Она перешла на античный бюджетный регламент: Хлеб и Зрелища.

Каждое утро начиналось одинаково: ровно в 09:00 по всем уцелевшим уличным репродукторам и дисковым телефонам раздавался радостный вопль: «УМУ-У-У!», после чего Нерона Клавдия давала двухчасовой утренний акустический концерт.

Жители Вены привыкли. Они вставляли в уши строительные беруши, натягивали на лица блаженные улыбки и шли на площадь — потому что после концерта Нерон лично открывала продовольственные склады и раздавала ящики с швейцарской ветчиной, сыром и шоколадом, щедро поливая толпу святой маной плодородия.

Люди были сыты. Люди были одеты. Город не замерз, потому что огненный клинок Aestus Estus по ночам опускали в центральный коллектор теплосети, согревая воду во всех батареях столицы.

Вена была единственным городом в агонизирующей Европе, где никто не боялся завтрашнего дня.

Потому что завтрашний день обещал быть точно таким же: шумным, абсурдным и абсолютно, оглушительно фальшивым.

Виктор Брандт стоял на сцене актового зала на шестьдесят пятом этаже.

Бывший некоронованный король европейского телекома был одет по последней моде новой администрации.

Поверх его компрессионных чулок и ортопедических туфель была намотана белая простыня из египетского хлопка, изображавшая сенаторскую тогу. Его сломанная челюсть была стянута эластичным бинтом с ромашками, из-за чего олигарх мог говорить только сквозь зубы, шамкая, как столетний дед.

В руках Брандт держал пластиковую швабру с затертой серой щетиной.

Он мел сцену.

Сметал розы, конфетти и окурки, оставшиеся после вчерашнего ночного бенефиса.

Рядом, на четвереньках, пыхтел бывший финансовый директор холдинга, герр Кляйн — человек, чья подпись раньше двигала рынки на миллиарды евро. Сейчас герр Кляйн, одетый в костюм пастушка с привязанными к штанам козлиными ушками, усердно полировал бронзовую подставку для нот.

— Быстрее работайте венчиком, герр Брандт, — прошамкал Кляйн, отирая пот со лба. — В десять часов репетиция трагедии Софокла. Если на подмостках останется хоть одна соринка, Ее Величество снова заставит Совет директоров петь партию хора фиванских старцев. У меня до сих пор связки кровоточат…

Брандт скрипнул зубами под бинтом.

Он посмотрел на свой бывший рабочий стол.

На терминале Bloomberg, где раньше крутились графики фьючерсов на нефть, теперь стояло гримерное зеркало с гирляндой лампочек, гора помады и открытая банка сгущенки.

Вся его империя. Все его схемы.

Все эти офшоры на Кипре, подкупленные судьи, выбитые субсидии, дисковые телефоны…

Все это было пущено под нож шестнадцатилетней девчонкой с огненным мечом, которая даже не поняла, что такое «налоговый вычет».

Двери лифта распахнулись.

На сцену вихрем влетела Нерона.

Она была в новом платье — ярко-изумрудном, с разрезом до самого бедра и золотыми эполетами, сжимающая в руках золотую лиру. Ее ахоге на макушке крутилась, как пропеллер вертолета.

— УМУ! — звонко возвестила Императрица, вдохнув полной грудью. — Какой свежий воздух! Какая безупречная сцена!

Она подбежала к краю подмостков, заглянула в зал, где уже рассаживались бывшие министры, генералы полиции и городские чиновники (все в тогах, с блокнотами для записи монарших цитат):

— Сегодня великий день! Разведка доложила, что баварские мародеры на трех танках пытались переправиться через Дунай! Но стоило мне спеть им первый куплет «Оды к Аполлону» через настенный громкоговоритель — как экипажи побросали машины, закрыли уши руками и добровольно сдались в плен санитарной дружине!

Чиновники в зале дружно, испуганно зааплодировали:

— Браво! Слава Цезарю!

Нерон зарделась, прижав ручки к щекам:

— Ах, они такие чуткие ценители! Я знала, что искусство победит войну!

Затем ее изумрудный взгляд упал на угол сцены.

На Брандта, который замер со шваброй в руках, глядя на нее глазами мертвой рыбы.

Императрица плавно подошла к нему, цокая золотыми каблучками. Осмотрела пол.

Провела пальчиком в белой перчатке по плинтусу. Палец остался чистым.

— Недурно, метлоносец, — снисходительно похвалила Нерона, похлопав сорокалетнего олигарха по плечу. — Ты делаешь успехи! Ни одной пылинки. Твоя приверженность чистоте почти искупает твою прошлую, унылую жизнь торгаша.

Брандт сглотнул вязкую слюну.

Его гордость умерла еще неделю назад. На ее месте осталась лишь первобытная, стеклянная пустота.

— С-спасибо… Ваше Величество… — прошамкал он сквозь бинты.

— Цезарь помнит о верных слугах! — торжественно провозгласила Нерона.

Она запустила ручку в свой шелковый кармашек, достала оттуда предмет и с царственным величием вложила его в мозолистую, перепачканную пылью ладонь Брандта.

Это был медный жетон на бесплатную порцию горохового супа в полевой кухне на площади Штефансплац.

— Это твоя премия за квартал! — сияя улыбкой, объявила Императрица. — Иди, поешь горячего! Ты заслужил, мой верный раб! А потом возвращайся — я сочинила новую арию на тридцать восемь куплетов, и мне нужен кто-то, кто будет переворачивать ноты с искренним восторгом на лице!

Она развернулась, взмахнув изумрудным подолом, взбежала на авансцену, ударила по струнам лиры и выдала первую душераздирающую ноту, от которой у голубей на карнизе лопнули сосуды в глазах.

Виктор Брандт остался стоять в кулисах.

В правой руке он держал швабру.

В левой — медный жетон на гороховый суп.

Внизу, за окном, тридцать тысяч австрийцев махали флажками и в экстазе подпевали мимо нот.

Где-то за горизонтом рушились империи, падали ракеты и шагали древние чудовища.

А здесь, в Вене, шло шоу. Безумное. Нелепое. Бессмертное.

Брандт посмотрел на жетон.

Потом посмотрел на Нерона, которая, фальшивя на три октавы, сияла ярче полуденного солнца, абсолютно, беззаветно счастливая на своей картонной сцене.

И вдруг бывший титан европейского бизнеса… улыбнулся.

Впервые за пятьдесят два года его улыбка была искренней.

Он понял.

Вся его прошлая жизнь — с совещаниями, слияниями, поглощениями, интригами и страхом перед народом — была убогой, серой чепухой.

А вот это…

Впервые в жизни, когда уже не управлял, ничего не контролировал и не пытался продавать по завышенной стоимости, а просто был частью чего-то большего, абсурдного и фальшивого, но такого настоящего.

И это было лучше, чем всё, что он делал раньше.

Это было настоящее искусство.

Брандт сунул жетон за тогу, перехватил швабру поудобнее, выпрямил спину и под одобрительный кивок финансового директора Кляйна затянул сиплым, дребезжащим баритоном сквозь челюстную шину:

— Д-да здравствует… УМУ-У-У!..

Шоу должно было продолжаться.

И, несмотря ни на что, у этого мюзикла были самые высокие рейтинги в истории человечества.

КОНЕЦ