Позывной: Дворник

Глава 1

Дождь со снегом шел третьи сутки, не переставая, превращая глинистую почву карпатского предгорья в холодный, чавкающий кисель.

В полузатопленной воронке от тяжелого фугаса пахло горелым толом, сырыми портянками и тушенкой из просроченного сухопайка.

— Хряк, брось сапог, — не поворачивая головы, глухо бросил Дворник.

Павел сидел на перевернутом цинке из-под патронов 5.45, натянув капюшон выцветшей горки до самых бровей. Бывший майор, а ныне старший группы утилизации номер девять, методично, с привычной точностью протирал промасленной ветошью затворную раму своего автомата. На его левом рукаве темнел след от споротого шеврона спецназа ГРУ. Погоны ему сорвали три недели назад в полевом трибунале за то, что он отказался сжечь деревню беженцев, объявленную «зоной потенциального магического заражения». Теперь у него не было имени. Был только позывной.

Из глубины воронки послышалось хлюпанье.

Юра по кличке «Хряк» неохотно отпустил ногу мертвого наемника, торчавшую из раскисшего бруствера.

Хряку было двадцать пять, но выглядел он как неопределенного возраста грызун: бегающие мутные глазки, редкая щетина на скошенном подбородке и привычка втягивать голову в плечи.

— Да ладно тебе, командир, — загнусил Хряк сиплым, простуженным голоском, вытирая перепачканные глиной пальцы о штанину. — Берцы почти нульцевые, «Лова», мембрана целая. Ему под землей всё равно, а у меня правый палец наружу торчит, ломит от сырости… Мамка в детстве всегда шерстяные носки вязала, с пяточкой двойной… Говорила: «Юрочка, ноги в тепле держи, почки застудишь»… А тут ноги как у жабы… Эх, сейчас бы картошечки с сальцем, как дома в Вологде…

— Заткнись, Юра, — процедил сквозь зубы сидевший напротив Ковалев.

Бывший следователь военной прокуратуры капитан Ковалев даже в этой грязи умудрялся выглядеть застегнутым на все пуговицы. Худой, с колючим взглядом запавших глаз, он держал автомат на коленях стволом наружу.

— Чего ты затыкаешь, гражданин начальник? — огрызнулся сидевший плечом к плечу с ним Седой.

Седой был старше всех — под полтинник, кряжистый, с перебитым боксерским носом и седой щетиной. До войны он возил контрабанду через три границы, от электроники до древних рукописей. Ковалев охотился за ним два года и загнал в угол на конспиративной квартире во Львове как раз за час до того, как на город упала первая баллистическая ракета.

Военная комендатура разбираться не стала: на обоих нацепили неснимаемые браслеты смертников с радиомаяками и пинком отправили в отряд «Дворника».

— Я тебе не начальник, Седой, — сухо бросил Ковалев. — Но если эта гнида еще раз полезет мародерить трупы на боевом дежурстве, я лично всажу ему пулю в затылок. По законам военного времени.

— А патроны ты у кого брать будешь, законник? — ухмыльнулся Седой, сплевывая табачную жижу под ноги. — У меня в разгрузке два рожка осталось. У командира — полтора. А тварь эта кругами ходит. Чует нас.

Лес вокруг воронки был мертвым.

Деревья стояли без коры — ее словно срезало гигантской теркой. Воздух звенел от высокой, вибрирующей частоты, от которой зубы ныли, а в висках пульсировала тошнота.

Их бросили сюда, в Тринадцатый сектор, с одной задачей: отвлечь на себя внимание неопознанной аномалии, которая за трое суток сожрала две разведроты регулярной армии.

На дне воронки стоял армейский планшет «Агат» в противоударном чехле. Экран был разбит паутиной трещин, но в углу мигал зеленый индикатор. На флешке лежал взломанный алгоритм Марка Эванса.

Командование штаба фронта выдало им эту штуку со словами: «Если прижмет — жмите кнопку. Может, вызовете артиллерию, может, беса из табакерки. Не сработает — хотя бы координаты цели передадите перед смертью».

Внезапно земля под сапогами дрогнула.

Из тумана, метрах в трехстах, донесся звук, от которого у Хряка вырвался тонкий, поросячий визг, и он забился под кусок брезента:

Хр-р-р-щ-щ…

Словно тысячи стеклянных игл волочились по мерзлой коре.

— Идет, — Дворник плавно передернул затвор. — Седой, Ковалев. К терминалу.

Особенность армейского софта заключалась в том, что доступ к алгоритму был заблокирован двухфакторной биометрией. Активировать его могли только двое смертников одновременно, приложив пальцы к сенсору. Система была настроена так, чтобы ни следователь, ни контрабандист не могли нажать кнопку втайне друг от друга.

— Что вводить будем, умники? — прохрипел Седой, доставая из внутреннего кармана бушлата странный предмет: маленькую нефритово-зеленую нецке в виде тыквы-горлянки. — У меня вот это есть. С китайского каравана снял в прошлом месяце. Артефакт эпохи Цинь, как пить дать.

— Хлам твой артефакт, — оскалился Ковалев, срывая с шеи тонкую цепочку. На ней висело простое золотое обручальное кольцо с крошечным гранатом. Кольцо его погибшей жены. — Нужен личный фокус. Нужна кровь.

— Да суйте всё! — взвизгнул из-под брезента Хряк. — Суйте кольцо, суйте тыкву, хоть черта лысого суйте, только стреляйте, ради Христа! Мамочка моя родная, не хочу я в яму!..

Ковалев и Седой одновременно прижали окровавленные пальцы к треснувшему стеклу планшета.

Нефритовая тыква и золотое кольцо упали в центр начертанного на сырой земле кривого круга.

Алгоритм сошел с ума.

Два противоположных запроса — ледяной юридический расчет особиста и воровская, контрабандистская чуйка Седого, наложенные на древнекитайский нефрит и европейское золото, — разорвали логику фильтрации пополам.

В небе над воронкой раздался звук, словно разорвали гигантский кусок шелка.

Первый удар был небесно-золотым.

Воздух в радиусе пятидесяти метров мгновенно очистился от гари и смрада, наполнившись ароматом цветущего жасмина, корицы и чистого, раскаленного озона.

Прямо над грязевой жижей воронки, не касаясь сапожками глины, материализовалась летающая конструкция — нечто среднее между футуристическим луком и космическим челноком, переливающееся бирюзой и золотом.

На нем гордо, уперев руки в бока, стояла девушка.

Полуобнаженная. В тончайших белых шелках, открывающих смуглые бедра, в массивных золотых браслетах, с волосами цвета воронова крыла, собранными в два пышных хвоста, и горящими рубиновыми глазами.

Богиня Венеры. Иштар.

Она открыла рот, готовясь произнести торжественную речь об утре новой эры, но…

Второй удар прервал ее на полуслове.

Из земли, прямо под ладьей Иштар, с шипением забили струи зеленоватого дыма. В воздухе закружились тысячи желтых бумажных талисманов, исписанных киноварью.

Раздался глухой, мокрый звук:

ШЛЁП.

В самую жижу, прямо между сапогами онемевшего Дворника и трясущегося Хряка, лицом вниз приземлилась вторая фигура.

Невысокая, в мешковатом даосском одеянии цвета полыни, с растрепанными фиолетовыми волосами и круглой шапочкой, съехавшей набок.

Фигура задергала ногами в грязных матерчатых туфлях, с трудом оторвала лицо от глины, отплевываясь тиной, и в панике заверещала на ломаном языке:

— Пхе! Грязь! Тьфу! Где я?! Где госпожа Юй?! Это не дворец императора! Кто нарисовал этот уродский круг на собачьем дерьме?!

Сюй Фу, придворная заклинательница и алхимик династии Цинь, судорожно вцепилась в свой деревянный сундучок с пилюлями, озираясь безумными, зашуганными глазами социопата, которого только что выдернули из теплой лаборатории прямо в окопную мясорубку.

А сверху…

Сверху на своей парящей ладье замерла Иштар.

Ее божественное величие дало сбой. Глаза богини расширились до размера блюдец.

Она медленно посмотрела вниз.

Она увидела:

1. Жидкую глину с окурками.

2. Труп наемника со снятым сапогом.

3. Четырех заросших, немытых мужиков с автоматами, у одного из которых из носа текла зеленая сопля (Хряк).

4. Даосскую ведьму, которая сидела на четвереньках и вытирала глину с носа желтым талисманом от поноса.

Лицо Иштар из царственно-надменного стало пунцово-красным. Роскошные рубиновые глаза налились такой яростью, что воздух вокруг ее ладьи закипел.

— ВЫ… — ее голос сорвался на визг оскорбленной примадонны, эхом прокатившись над мертвым лесом. — ВЫ ЧТО, ИЗДЕВАЕТЕСЬ?! ГДЕ МОЙ ХРАМ?! ГДЕ ШЕЛКОВЫЕ ПОДУШКИ?! КТО ПОСМЕЛ ПРИЗВАТЬ ВЕЛИКУЮ ИШТАР В ЭТУ СВИНУЮ ЛОХАНЬ?!

Дворник медленно опустил автомат.

Седой выронил окурок в лужу.

Ковалев нервно поправил воротник бушлата.

А из тумана в ста метрах от воронки, привлеченное божественным ором, с тяжелым хрустом вековых елей начало подниматься нечто, размером с трехэтажный дом.

Хряк тонко пискнул, обмочился и пополз под ладью богини, хватая ее за золотую пятку:

— Тетенька… спаси… я к маме хочу…

Иштар позеленела.

Существо, вывалившееся из мертвого тумана, не было Слугой.

Это был мутант — продукт распада одной из военных лабораторий, где пытались скрестить генетический код советских штурмовых собак с квантовой скверной алгоритма.

Пятиметровая туша, похожая на облезлого медведя с шестью суставчатыми лапами и плоской, лишенной глаз мордой, состоящей из сплошных концентрических рядов акульих зубов. Из его спины торчали обломки бронеплит, намертво вросшие в гниющее мясо, а из пасти капала пенистая черная сукровица, прожигавшая мох до самого щебня.

Тварь потянула ноздрями воздух, уловив золотой аромат Венеры, и издала утробный, ультразвуковой визг, от которого у людей из носа пошла кровь.

— Ничтожество! — взвизгнула Иштар.

Богиня взмыла на своей ладье Маанна на два метра над глиной, вскинула руку, формируя в ладони сияющую сферу из звездного света:

— Я — владычица небес! Склонись перед…

Пшик.

Сфера мигнула, уменьшилась до размера елочной гирлянды и с сухим треском лопнула.

В ту же секунду Ковалев захрипел.

Бывший следователь рухнул на колени прямо в жидкую грязь, схватившись за горло. Его вены на шее вздулись черными веревками, капилляры в глазах лопнули, заливая белки кровью.

— Прекрати… — выдавил Ковалев, сплевывая кровь на бушлат. — Ты… высасываешь меня целиком…

Иштар покачнулась на ладье. Ее ноги задрожали.

— Что?! — в ее рубиновых глазах на смену божественному гневу пришел дикий, панический ужас. — Где твоя мана, раб?! Твои магические цепи… они тоньше волоса! Ты пустой! Ты сухой, как прошлогодний инжир!

Она не учла главного правила этого сломанного мира: здесь не было Войны за Грааль, подпитывающей Слуг системной энергией. Вся тяжесть существования богини легла на плечи сорокалетнего мента с язвой желудка и прокуренными легкими.

Тварь рванулась вперед, взбивая шестипалыми лапами фонтаны жидкой глины.

— ОГОНЬ! — рявкнул Дворник.

Павел не ждал чудес от богов. Он вскинул автомат, срезая короткими очередями чувствительные узлы на морде твари.

Седой ударил следом из подствольника. Граната ВОГ-25 разорвалась прямо в пасти чудовища, разметав зубы и ошметки плоти, но тварь лишь взревела громче, сшибая полувековую ель и бросаясь прямо на воронку.

— А-а-а-а-а! Насилие! Кровь! Кишки! — завизжала со дна ямы Сюй Фу.

Придворная заклинательница династии Цинь, перемазанная грязью с ног до головы, забилась под корень вывернутого дерева, как испуганный суслик.

В ее мифологической биографии не было ни одного выигранного сражения. Сюй Фу была ученым-ботаником, трусливым даосским алхимиком, чьим главным жизненным триумфом было то, что она успешно развела на бабло самого жестокого тирана Китая — Цинь Шихуанди. Тот дал ей флот из трех тысяч юношей и девушек, тонны золота и велел плыть за эликсиром бессмертия. А Сюй Фу доплыла до Японии, сказала: «Да пошел этот деспот нафиг», выкинула флаги и счастливо прожила остаток дней в тишине и покое, собирая травки.

Она физически не переносила войну.

— Сделай что-нибудь, китайская девчонка, блин! — заорал Седой, меняя магазин и пиная ее по деревянному сундучку. — Ты же ведьма! Стреляй молниями!

— Какими молниями, дурак старый?! — в слезах завопила Сюй Фу, судорожно копаясь в карманах своего халата. — Я фармацевт! Я исследователь флоры! Меня дома госпожа Юй ждет, у меня аквариум не кормлен! Я не нанималась подыхать в канаве с русскими бандитами!

Тварь уже нависла над бруствером. Ее когтистая лапа толщиной с бревно летела прямо в голову Дворника.

И тут Сюй Фу, взвизгнув от отвращения к летящей на нее слизи, выхватила пачку желтых бумажек и швырнула их веером вверх.

— Закон Небесной Черепахи: Спрячь меня, чтоб никто не нашел!

Бумажные талисманы, исписанные киноварью, вспыхнули в воздухе мягким изумрудным светом.

Пространство над воронкой мгновенно схлопнулось.

Лапа чудовища прорезала пустоту — для монстра воронка внезапно превратилась в кусок ровной, поросшей мхом земли. Запах людей, пороховая гарь, свет ладьи Иштар — всё исчезло под покровом иллюзорного барьера.

Тварь глухо зарычала, покружила на месте, водя слепой мордой по воздуху, и, не обнаружив добычи, с тяжелым хрустом веток двинулась дальше в чащу.

В воронке повисла звенящая, удушливая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием людей и шелестом дождя.

— Барьер… продержится… четыре минуты, — заикаясь, всхлипнула Сюй Фу, сползая в лужу, прижимая свой деревянный ящик к груди. Шапочка с ее головы слетела, открыв растрепанные фиолетовые волосы. — Если кто-то громко пукнет… он лопнет. Не двигайтесь, идиоты.

Иштар спрыгнула со своей ладьи. Точнее, ладья Маанна просто растворилась — у богини не осталось маны даже на ее поддержание.

Богиня плодородия и войны стояла босыми ногами в холодной жиже. Ее тончайший белый шелк мгновенно промок, облепив тело, измазавшись в черной тине.

Она не стала кричать.

Она была капризной эгоисткой, но она была богиней Месопотамии — цивилизации, знавшей голод, чуму и безжалостные законы выживания.

Она медленно повернулась к сидевшему на корточках Ковалеву. Тот вытирал кровь с подбородка рукавом, его глаза были темными, пустыми.

Иштар подошла к нему. На цыпочках, брезгливо перешагивая через гильзы.

Она опустилась на колени прямо перед бывшим особистом, положив тонкие, замерзшие ладони ему на плечи.

От нее пахло жасмином, но в этом запахе уже пробивалась металлическая нота замерзающей крови.

Она наклонилась к самому его уху. Ее дыхание обожгло мокрую щеку следователя.

— Слушай меня, смертный, — прошептала Иштар так тихо, что даже Дворник едва разобрал слова сквозь шум дождя. — Твой резерв смехотворен. Эта китайская трусиха способна только прятать нас под юбку, а в этом лесу рыщет еще сотня таких тварей. Мы не дойдем до твоего штаба. Мы сдохнем в этой луже через полчаса.

Ковалев поднял на нее тяжелый, немигающий взгляд:

— Чего ты хочешь, богиня?

Иштар скосила рубиновый глаз в дальний угол воронки.

Там сидел Хряк.

Юра, натянув капюшон, тихо всхлипывал, обсасывая сухарь, и украдкой прятал в карман снятые с мертвого наемника командирские часы с разбитым стеклом. Его пальцы были ловкими, жадными, крысиными.

— Этот кусок сала в углу, — прошептала Иштар прямо в ухо Ковалеву, и в ее голосе прозвучала древняя, шумерская жестокость, не знающая христианской морали. — В нем нет доблести. В нем нет чести. Но его жизненная сила… она жирная. Она липкая, как у свиньи перед забоем. Если я заберу его душу… мне хватит маны, чтобы призвать Маанну на один полноценный залп.

Ковалев замер.

Особист внутри него, годами писавший протоколы, знавший статьи за измену и убийство сослуживцев, столкнулся с холодной логикой выживания на войне.

— Ты предлагаешь мне санкционировать казнь своего бойца? — так же шепотом спросил Ковалев.

Иштар оскалилась — красиво, порочно и страшно:

— Я предлагаю тебе сделку, следователь. Или этот боров накормит богиню… или через четыре минуты мы все станем кормом для того слепого зверя. Решай. Секунды тикают.

Изумрудный купол талисмана Сюй Фу над воронкой начал мелко дрожать. Бумажки, прилепленные к корням вывернутой ели, тлели по краям, роняя в грязь едкий сизый пепел.

— Две минуты сорок секунд, — пискнула Сюй Фу, судорожно вжимаясь в дно ямы. Ее шапочка окончательно промокла, фиолетовая челка прилипла ко лбу. — Если барьер спадет, этот слепой мешок с зубами вернется и сожрет нас всех, начиная с меня, потому что я самая маленькая и мягкая!

Ковалев сидел не шевелясь. Пальцы бывшего особиста впились в цевье автомата так, что побелели костяшки.

В его голове бились два взаимоисключающих мира. С одной стороны — уголовный кодекс, офицерская присяга, статьи за умышленное убийство сослуживца при отягчающих обстоятельствах. С другой — богиня с глазами цвета свежей крови, горячим шепотом предлагающая принести человека в жертву, чтобы спасти остальных.

— Павел, — глухо позвал Ковалев, не поворачивая головы к командиру. — Что скажешь?

Дворник медленно докурил размокшую сигарету до самого фильтра. Посмотрел на Иштар. Посмотрел на Хряка.

— Нас в штрафную роту не святыми умирать прислали, следователь, — тихо ответил бывший майор. — Но если мы начнем бить своих в окопе… мы от этих тварей снаружи ничем отличаться не будем. Должен быть другой выход.

— Другого выхода нет, нищие вы варвары! — зашипела Иштар, гневно сверкая глазами. Она попыталась встать в полный рост, чтобы придать себе царственный вид, но ее босая пятка поскользнулась на мокрой гильзе, и богиня плюхнулась обратно в лужу, окончательно измазав белые шелка в жирной глине. — У меня ноль маны! Этот червь всё равно сдохнет через три минуты в пасти зверя! Так пусть послужит высшей цели!

Хряк сидел в дальнем углу воронки.

Его крысиные глазки лихорадочно метались от особиста к богине, от богини к Дворнику.

Юра не был стратегом, но у него было то первобытное, подлое чутье загнанной помойной крысы, которое безошибочно распознает, когда стая решает, кого из них пустить на мясо.

Он понял: пахнет жареным.

И тогда Хряк включил свой единственный защитный механизм — тот самый, от которого содрогались даже уголовники в пересыльных тюрьмах.

Он заискивающе, гадко улыбнулся щербатым ртом и пополз на четвереньках к центру воронки, хлюпая коленями по жиже.

— Братишки… ну вы чего? — загнусил он плаксивым, елейным голоском, подползая прямо к ногам Иштар. — Ну чего вы на меня так смотрите, а? Я же свой, я же полезный… Я же для коллектива всё! Вы кушать хотите? Вы же голодные, я же вижу!

— Отойди от меня, скотина, — поморщилась Иштар, инстинктивно поджимая ноги.

Но Хряка было не остановить. В приступе панического желания «задобрить начальство» он полез за пазуху своего засаленного, гнилого бушлата.

То, что он оттуда вытащил, заставило даже привыкшего к лагерной баланде Седого позеленеть.

Это был ком. Серо-желтый, маслянистый ком, завернутый в обрывок армейской газеты за прошлый месяц.

Хряк подобрал его вчера на разграбленном складе продотряда — кусок свиного комбижира, густо перемешанный с раскрошенными армейскими галетами, щедро сдобренный табачной крошкой из его собственного кармана и оттаявший прямо на его потном, немытом пузе.

— Вот… — Хряк слюняво зачмокал, разворачивая газету дрожащими, черными от траурной грязи пальцами. От свертка шибануло такой неописуемой смесью прогорклого сала, застарелого пота и псины, что воздух в воронке сгустился. — Сальцо… калорийное… Мамка в Вологде всегда говорила: «Юрочка, сальцо с сухариком помни — и силы будут»… Я почистил, тут почти без сора…

Он с хрустом отломил пальцами липкий, серый кусок, облизал с пальца жир, смачно причмокнув:

— Тетенька… на, покушай… вкусное… сладкое, как пастила… Ты худенькая, тетенька, тебе поправляться надо… На, с ладошки скушай, я помыл почти…

И сунул этот кусок прямо под идеальный, аристократический носик шумерской богини.

Лицо Иштар прошло все стадии божественного шока: от оцепенения до мертвенно-белого, а затем ядовито-зеленого.

Богиня плодородия, привыкшая пить нектар из чаш лазурита и вкушать мясо отборных тельцов, заколотых на золотых алтарях Урука…

Она посмотрела на этот желтый, комковатый шматок жира с прилипшим окурком. Посмотрела в преданные, безумные, умоляющие глазки Хряка, от которого несло мочой и несвежей тушенкой.

В горле богини что-то громко булькнуло.

— БУЭ-Э-Э-Э! — Иштар согнулась пополам, судорожно вцепившись пальцами в край воронки, и ее вывернуло чистой желудочной желчью прямо на сапоги Ковалева.

Сюй Фу, сидевшая рядом, взвизгнула так, словно увидела живого мертвеца, выхватила горсть защитной соли и начала лихорадочно посыпать пространство между собой и Хряком:

— Изыди! Нечистый дух! Нечистая материя! Это биологическое оружие династии Хань! Не подходи ко мне, чудовище!

— Убери… уберите это… — простонала Иштар, утирая губы тыльной стороной ладони, сотрясаясь от рвотных спазмов. Из ее глаз текли самые настоящие слезы оскорбленного достоинства. — Я не буду… я не буду есть его душу! Она пахнет протухшей свиньей! Мое божественное ядро растворится от осквернения! Убейте его просто так, без маны, я умоляю вас!

— Братишка, ну ты чего, нормальное же сало… — захныкал Хряк, обиженно запихивая оскверненный кусок обратно в карман.

И в этот момент из его разорванной подкладки, увлеченная куском сала, на мокрую глину с глухим стуком выпала тяжелая металлическая коробка.

Седой мгновенно среагировал:

— Стоять.

Контрабандист наступил кованым сапогом на запястье Хряка, заставив того взвыть, и наклонился.

Коробка была армейской. Маркировка на латунной крышке: «НИИ-44. Экспериментальный элемент питания типа «Эфир-Б». Совершенно секретно».

— Откуда это у тебя, крыса? — прорычал Дворник, нависая над Хряком.

— С… с генерала снял… — заскулил Хряк, размазывая сопли по щекам. — В штабном кунге, когда его ракетой разнесло… Думал, зажигалка импортная, приберег… Мамке хотел привезти, огонь на плите разводить…

Сюй Фу, забыв про рвоту, на четвереньках подползла к коробке. Ее пальцы задрожали.

Она обнюхала латунь, царапнула ноготком пломбу и вскинула на них свои расширившиеся глаза:

— Это… это спрессованная алхимическая ртуть! Пятьсот килограммов духовного эфира, сжатые в кристалл! Цинь Шихуанди за такую коробочку отдал бы три провинции!

Иштар, всё еще тяжело дыша и отплевываясь в глину, подняла голову.

Ее взгляд наткнулся на кристалл.

— Мана… — прошептала богиня, и на ее лице медленно расплылась хищная, победная улыбка. — Чистая, концентрированная мана…

А над воронкой раздался сухой треск.

Последний талисман Сюй Фу вспыхнул и осыпался пеплом. Изумрудный барьер лопнул.

Из тумана, метрах в пятнадцати, раздался торжествующий рев шестилапого зверя, почуявшего добычу.

Дворник поднял автомат:

— Время вышло.

Иштар вскочила на ноги, наплевав на измазанный грязью шелк. Ее рубиновые глаза полыхнули пламенем сверхновой.

— Заряжай эту штуку в мой алтарь, китайская крыса! — прорычала богиня Венеры, и голос ее заставил содрогнуться горы. — Сейчас я покажу этой карпатской собаке, как выглядит настоящий гнев Месопотамии!

Тварь просто рухнула в воронку всей своей пятитонной массой, раздавив бруствер, как сухой бисквит.

Волна жидкой глины окатила штрафников с головой. Запахло тухлой рыбой, серной кислотой и разлагающимся мясом. Три ряда акульих зубов лязгнули в метре от головы Ковалева — бывший следователь успел перекатиться в жижу, в упор выпустив полрожка в слепое рыло чудовища. Пули калибра 5.45 срикошетили от вросших в череп бронеплит, высекая искры.

— СЮЙ ФУ, БЛИН! — заорал Дворник, прикрывая отход и загоняя подствольную гранату в ствол автомата.

Придворная заклинательница династии Цинь сидела на коленях в самом глубоком месте воронки, в жирной черной жиже. Ее тонкие пальцы двигались со скоростью крыльев колибри.

Она зубами сорвала пломбу с армейского ящика «Эфир-Б». Внутри лежала стеклянная колба, заполненная светящейся фиолетовой ртутью.

— Во имя Владыки Восточного Моря! Во имя девяти небесных каналов! — визжала Сюй Фу, прилепляя желтые бумажные талисманы прямо на латунные клеммы советского военного прибора. — Пусть эта дрянь не рванет у меня в руках!

Она прикусила указательный палец до крови, провела кровавую полосу по стеклу колбы и с размаху вогнала два медных провода прямо в лужу под ногами Иштар:

— ЖРИ, БОГИНЯ! ЖРИ, ПОКА НЕ ЛОПНУЛА!

Удар маны был такой силы, что вода в воронке мгновенно вскипела, превратившись в шипящий пар.

Иштар выгнулась дугой.

Ее смуглая кожа озарилась изнутри чистым, ослепительным золотым светом. Квантовая ртуть советского НИИ хлынула в ее духовные цепи, как высокооктановый керосин в сухой бак истребителя.

Прямо из кипящей грязи с басовым, космическим гулом материализовалась ладья Маанна. Золотые дуги челнока распахнулись, всасывая энергию пространства, вокруг них заплясали разряды лазурных молний.

Но системе требовалось время.

Конденсаторы ладьи наливались светом: десять секунд до полной стабилизации орудийного залпа.

А зверь уже был внутри.

Шестипалая лапа с когтями размером с штык-нож смела Седого, швырнув контрабандиста на глиняный откос. Автомат вылетел из его рук. Вторая лапа прижала Дворника к земле, вдавливая комбата в ил — старая горка затрещала, ребра Павла хрустнули под чудовищным давлением.

Пасть твари распахнулась, обнажая черную глотку, готовясь проглотить Сюй Фу вместе с ее ящиком.

Заклинательница зажмурилась, выставив перед собой пустые ладошки:

— ГОСПОЖА ЮЙ, Я ИДУ К ВАМ!..

И тут на сцену вышел Хряк.

Юра не собирался никого спасать.

В его крысиных мозгах не было даже понятия о самопожертвовании.

Пока остальные стреляли, Хряк на брюхе, как змея, полз вверх по противоположному склону воронки, пытаясь сбежать в лес.

Он волок за собой свой заветный вещмешок. Мешок был набит до отказа: там были снятые с мертвецов часы, консервы, медная проволока и самое главное — связка из четырех гранат РГД-5 и двух оборонительных Ф-1, которые он вчера стащил из ящика артдивизиона и намертво замотал синей изолентой вместе с тем самым куском прогорклого свиного комбижира («чтоб не ржавели и не бренчали»).

Он почти перевалил через край бруствера.

Но мерзлая глина под его стоптанными сапогами предательски поехала.

Хряк сорвался. С визгом покатился задом наперед прямо в центр ямы — и угодил аккурат под хвост беснующейся твари.

Тварь, привлеченная резким движением и тошнотворным запахом протухшего свиного сала, среагировала мгновенно. Ее членистый, шипастый хвост метнулся, как бич, и намертво захлестнул ногу Хряка, подтаскивая его к разинутой пасти.

— А-А-А-А-А! МАМА! МАМА, РОДНЕНЬКАЯ, НЕ НАДО! — заверещал Хряк нечеловеческим, ультразвуковым поросячьим фальцетом, от которого у мужиков заложило уши.

Зверь вздернул его в воздух. Пасть раскрылась шире ворот гаража.

И вот тут сработала та самая первобытная, слепая жадность идиота.

Нормальный человек бросил бы мешок, пытаясь вывернуться.

Но для Хряка мешок был всем. Там было его награбленное «богатство». Его билет в сытую жизнь в Вологде.

Когда морда твари метнулась к нему, чтобы перекусить пополам, Хряк в припадке дикого, животного безумия не стал молиться.

Он обеими руками вцепился в мешок с салом и гранатами и с воплем:

— НЕ ОТДАМ, ТВАРИНА! ЭТО МАМКЕ НА ПИРОГИ! — со всей дури забил этот тяжеленный, вонючий сверток прямо в глотку чудовища, глубже, за ряды зубов.

А его скрюченный, грязный палец, судорожно дергавшийся на шнуре, зацепил кольцо запала УЗРГМ.

Щелчок.

Четыре секунды.

Зверь рефлекторно сжал челюсти, проглотив мешок вместе с обеими руками Хряка по самые локти.

Раздался хруст костей.

Хряк захрипел, его глаза вылезли из орбит, изо рта хлынула темная кровь, но на его перекошенном лице на долю секунды застыла странная, торжествующая ухмылка деревенского дурачка, который не отдал свое добро чужому.

А потом внутри брюха чудовища сработало полтора килограмма тротила.

Глухой, утробный БАБАХ.

Зверя раздуло, как воздушный шар. Из его пасти, из ноздрей, из щелей между бронеплитами вырвалось пламя вперемешку с потрохами, костями и горящим свиным жиром.

Нижнюю челюсть монстра оторвало напрочь, брюхо лопнуло, обнажив дымящиеся внутренности.

Останки Хряка и куски разорванной твари брызнули во все стороны, осыпав воронку кровавым дождем.

Тварь покачнулась. Она была смертельно ранена, но ее гигантское тело всё еще стояло на четырех лапах, слепо мотая изуродованной культей вместо морды.

И ровно в эту секунду ладья Маанна налилась ослепительным, нестерпимым светом.

Десять секунд истекли.

Иштар парила над кипящей грязью.

Ее глаза горели рубиновым пламенем гнева. Все следы рвоты, вся грязь на ее шелках мгновенно сгорели в потоке божественной плазмы.

Она не стала произносить длинных заклинаний.

Она просто посмотрела на шатающуюся тушу зверя и на куски разорванного штрафника под ее когтями.

— Исчезни, мусор, — процедила богиня Венеры.

Она щелкнула пальцами.

Маанна выстрелила.

Это был не снаряд. Это был луч концентрированной звездной гравитации.

Он не оставил от пятиметрового чудовища даже пепла — удар просто вырезал цилиндр пространства диаметром в три метра, пробил тушу насквозь, срезал склон оврага и ушел в свинцовое небо, проделав в тучах идеально круглую брешь, сквозь которую на землю впервые за четверо суток упал луч холодного солнца.

Наступила тишина.

В воронке тихо шипела испаряющаяся кровь.

Дворник, тяжело дыша, держась за сломанные ребра, с трудом сел в грязи.

Седой сплюнул красный сгусток, нашарил в луже свой автомат.

Ковалев сидел на коленях, глядя в пустоту перед собой, где еще минуту назад визжал Хряк.

Сюй Фу, вся покрытая гарью, медленно опустила руки от лица, часто моргая:

— Мы… мы живы?

Иштар плавно опустилась на своей ладье в метре от земли. Ее божественное сияние погасло — выстрел сожрал весь заряд советского аккумулятора.

Она посмотрела на дымящуюся воронку, потом на лужу, где плавал единственный уцелевший старый ботинок Хряка.

Она смотрела на ботинок. И думала: «Он хотел к маме. Я хотела к отцу. Мы оба не дошли».

Богиня промолчала. Ее плечи чуть опустились.

— Этот… боров, — тихо, без прежней спеси произнесла Иштар, глядя на ботинок. — Он действительно полез в пасть ради своего жира?

— Ради мамы, — хрипло отозвался Дворник, сплевывая копоть. Он с трудом поднялся на ноги, подошел к ботинку, постоял секунду и снял с головы промокшую армейскую кепку. — Он был редкой сволочью. Трусом и мародером. Но он выиграл нам те самые четыре секунды.

Он не знал, что сказать. Поэтому просто постоял. Молча. Как стоят над могилой. Даже если там никого нет.

Ковалев медленно достал из кармана сломанный карандаш и клочок протокольного бланка.

Его пальцы дрожали, но почерк остался четким.

Он вывел:

«Рядовой Ю. В. Зайцев (позывной «Хряк»). Погиб при исполнении боевой задачи в Тринадцатом секторе. Представлен к…»

Ковалев запнулся. Посмотрел на небо, где сквозь пробитую тучу синело чистое пространство.

Он не знал, что писать. Не было статьи, по которой Хряка можно было наградить. Но не было и статьи, по которой его можно было наказать. Потому что мёртвые — вне юрисдикции. И это было единственное, что делало их равными.

Скомкал бумажку и спрятал в карман.

— Пошли, — сказал Дворник, передергивая затвор. — Выстрел Иштар засекли все радары в округе. Сюда идут.

Сюй Фу торопливо подобрала свой сундучок, засеменила следом за Седым, испуганно озираясь.

Иштар, высоко задрав подбородок, но уже без прежней надменности, полетела следом за грязными солдатами.

Отряд смертников вышел из воронки.

Их осталось трое.

И две богини, которые только что поняли: этот грязный, умирающий мир людей держится на вещах, которые не опишет ни один древний миф.

КОНЕЦ