Потухший взгляд

Потухший взгляд

Он смотрит на меня так грустно, так отчаянно, словно всё разочарование человечества собралось в его глазах — и теперь оно целиком обрушилось на меня. В этом взгляде столько тяжести, что мне хочется отвести глаза, но я не могу: будто если отвернусь, это станет окончательным признанием, что между нами всё сломалось.

Парень выглядит потрёпанным, будто прошёл сквозь бурю и так и не смог из неё выбраться: волосы растрёпаны, футболка смята, а на шее — красные следы от чужих губ. Они бросаются в глаза, как незажившая царапина, и от этого внутри всё сжимается. В комнате пахнет чемто горьким, будто даже воздух здесь пропитан неловкостью и виной. На полу валяется скомканная куртка, на столе — недопитый стакан воды, в котором на дне плавает одинокий кубик льда, уже почти растаявший.

Я пытаюсь сказать хоть слово, но слова не идут в голову — они рассыпаются ещё до того, как успевают сложиться во фразы. В горле стоит ком, а в груди — тяжёлый, холодный узел. Когда Хисока тяжело вздыхает, звук этот выходит таким надломленным, что у меня мурашки бегут по коже. Я плотнее укутываюсь в большую мужскую кофту — чужую, пахнущую пылью и едва уловимо чемто знакомым, словно её носили в прохладные вечера, когда хочется просто спрятаться от всего мира. Стараюсь отогнать все плохие мысли, загнать их в самый дальний угол сознания. Но они не слушаются.

— Ты была обо мне лучшего мнения, да? — тихо спрашивает он, будто сам боится услышать ответ. Его голос звучит непривычно ломко, без привычной насмешливой интонации, которая всегда будто защищала его от любых чувств.

— Я не думала, что у вас всё так быстро случится, — наконец выдавливаю я. Мой голос дрожит, и я изо всех сил пытаюсь говорить уверенно, чтобы не выдать, как сильно меня это ранит. Но, смотря в его грустные глаза, я чувствую себя самой большой предательницей — хотя предали меня.

— Мы давно знаем друг с другом, — произносит Хисока, будто это должно всё объяснить, будто годы знакомства могут сгладить остроту того, что произошло.

— И вы так быстро влюбились друг в друга? — мой голос звучит резче, чем хотелось бы, и я тут же жалею об этом: в его взгляде мелькает боль, и мне становится стыдно за свою колкость.

— Нам хорошо вместе, — отвечает он, но даже эти слова звучат неуверенно, будто он сам в них не до конца верит, будто повторяет заученную фразу, чтобы убедить прежде всего себя.

— А со мной тебе плохо? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю прикусить язык. Вопрос повисает в воздухе, тяжёлый и горький, и кажется, что даже свет лампы становится тусклее, будто комната стыдится этой правды.

Он молчит. Просто смотрит на меня, и в этом молчании столько боли, что она почти осязаема. Я поджимаю губы, стараясь удержать слёзы, и неожиданно для самой себя пытаюсь выдавить из себя смешок — но он выходит жалким и ломается на середине, превращаясь в тихий, неловкий вдох. Вместо ответа я лишь прикусываю губу и чтото бормочу о том, что мне пора домой, будто спешка сможет заглушить эту неловкость, будто если я уйду прямо сейчас, всё это окажется просто дурным сном.

— Я бы проводил тебя, — произносит Хисока, не двигаясь с места. Он сидит на полу возле дивана, ссутулившись, и выглядит так, будто у него больше нет сил даже встать. Его пальцы нервно теребят край ковра, будто ищут в ворсе ответы, которых там нет.

— Не нужно, — произношу я твёрже, чем чувствую. — Нынешний ты меня пугает.

И я ухожу. Шаги звучат неестественно громко в этой звенящей тишине. Дверь тихо щёлкает за моей спиной, и этот звук кажется окончательным — будто ставит точку там, где я до последнего надеялась на запятую.

На лестничной площадке я на секунду замираю, прижимаясь лбом к холодной стене. Воздух здесь другой — прохладный, пахнущий старой краской и чемто бесконечно обыденным, и от этой обыденности становится чуть легче. Дыхание сбивается, а пальцы до белизны сжимают край кофты. Я сама понимала, на что подписывалась, когда связывалась с ним: знала, что Хисока — человек порывистый, непредсказуемый, что его чувства вспыхивают и гаснут, как спички на ветру. Но всё равно его предательство больно ударило по мне — острее, чем я могла себе представить, будто ктото резко выдернул опору изпод ног, и я только сейчас поняла, насколько привыкла на неё опираться.

А там, за дверью, он так и остался сидеть на полу, уставившись в одну точку, будто пытался разглядеть в ней ответы на вопросы, которые уже некому задать. И я знала: даже если он потом придёт извиняться, даже если скажет, что запутался, — эта картинка — его потухший взгляд, смятая футболка, красные следы на шее — ещё долго будет вставать перед глазами, напоминая, как легко рушатся те вещи, которые кажутся нерушимыми.