Последняя охота Егеря

Глава 1. Запах горького миндаля

Запах горелого машинного масла и бензиновой гари висел над гравийной развилкой ещё долго после того, как серебристый кроссовер зятя скрылся за поворотом на райцентр.

В тайге чужие запахи держатся упорно, точно въедаются в лиственничную кору. Матвей стоял у обочины, опёршись на узловатую берёзовую клюку, и смотрел, как оседает сизая дорожная пыль на придорожный папоротник. Рядом, переминаясь с ноги на ногу в новеньких, ещё не знавших лесной грязи синих кроссовках, стояла девчонка. За спиной у неё топорщился нелепый городской рюкзачок с ядовито-розовым рисунком, а в руке она сжимала плюшевого зайца с оторванным ухом.

— Ну чего застыла? — не оборачиваясь, глухо бросил Матвей. Голос у него был шершавый, прокуренный ядрёным табаком и отвыкший от долгих речей. — До кордона четыре версты пёхом по распадку. Ноги не сотрёшь?

— Не сотру, — тихо, но с неожиданным упрямством отозвалась Алиса. — Мама сказала, ты сердитый, потому что скучаешь. А я не маленькая, я в четвертый класс перешла.

Матвей только жёлваками на обветренных скулах дёрнул.

«Скучаешь...»

Слово-то какое городские придумали — мягкое, как вата. Когда у тебя пять лет назад в больничной палате районной клиники жена за полмесяца сгорела от рака, а ты в это время на заставе за три тысячи вёрст в горах вытаскивал сопливых срочников из-под миномётного обстрела, это не «скучаешь» называется. Это называется — пустота. Чёрная, выжженная плешь в груди, на которой даже бурьян не растёт.

Он тогда, вернувшись с последней командировки, сдал казённое оружие, выслушал скупые слова комполка, продал городскую квартиру за бесценок и ушёл сюда — в самый глухой угол Северного Урала, на кордон «Кривой Лог». Подальше от людей, от асфальта, от жалостливых глаз дочери, которая была до ужаса похожа на мать тем же кротким взглядом серых глаз.

— Шагай давай, четвертый класс, — Матвей легко подцепил узловатым пальцем ее тяжелую дорожную сумку, закинул за плечо и первым ступил на каменистую тропу, уходящую в дремучий кедрач. — Под ноги гляди. Кедровая шишка под подошвой — верный вывих.

Две недели пролетели как вода сквозь пальцы.

Первые дни девчонка дичилась, пугалась ночных шорохов за бревенчатой стеной, вздрагивала, когда на чердаке шумели совы, и наотрез отказывалась есть крутую гречневую кашу с тушенкой из армейского котелка. Но тайга берёт своё быстро: к исходу первой недели Алиса уже ловко выгребала из золы печёную картошку, знала, что воду из ручья Быстрянка можно пить прямо ладонью — она ледяная, сладкая, ломит зубы до слёз, — и часами сидела на крыльце, наблюдая, как старый седой пёс Буян ловит зубами залетевших на двор слепней.

Матвей держал дистанцию. Не обнимал, не сюсюкал, по голове не гладил. Он боялся. Боялся привязаться к этому тёплому, хрупкому комочку жизни, потому что знал железный закон своей судьбы: всё, к чему он прикипал душой, рано или поздно превращалось в пепел и цинковые гробы.

* * *

Рассвет над «Кривым Логом» занимался медленно, неохотно, процеживаясь сквозь мохнатые лапы вековых елей мутным молочным светом.

В избе пахло сушёной душицей, дёгтем от яловых сапог и едким щелочным духом оружейного масла «Глухарь». Матвей сидел за некрашеным сосновым столом, застеленным старой пожелтевшей газетой. Перед ним лежали аккуратно разложенные детали карабина КО-44: длинный гранёный затвор со снятой боевой личинкой, витая боевая пружина, спусковой крючок и ствольная коробка с холодным, тёмным стволом 1944 года выпуска.

Это оружие досталось ему ещё от отца-фронтовика. Ложа из тёмного комлевого ореха была истёрта ладонями до зеркального блеска, на прикладе темнела глубокая зарубка от осколка немецкой мины, но внутри ствола нарезы оставались чистыми и глубокими, словно карабин только вчера сошёл со станков Ижевского завода.

Матвей обмакнул капроновый ёршик в баночку с керосином, ввёл в казённик и плавными, размеренными движениями повёл шомпол по каналу ствола. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

Каждый звук в утренней избе имел свой вес. Скрип половицы под ногой, шипение керосина на ветоши, тихое потрескивание берёзовых углей в остывающей русской печи.

На широком подоконнике, поджав под себя босые ноги, сидела Алиса. На ней была просторная фланелевая рубаха Матвея, доходившая ей почти до колен, из-под которой смешно торчали худые лопатки. Светлые, цвета спелой ржи волосы были перехвачены на затылке простой бельевой резинкой.

— Деда, а поползень опять прилетел, — не оборачиваясь, прошептала девочка. — Сел на наличник и смотрит. Только он хлеб не берёт. Крошки на карнизе лежат, а он голову набок склонил и глазом-бусинкой прямо мне в лицо целит.

Матвей не поднял головы от карабина. Пальцы привычно загнали боевую личинку в стебель затвора, раздался короткий сухой щелчок.

— Хлеб лесной птице давать — только губить, — негромко сказал он. — В хлебе дрожжи городские. У птицы от них зоб раздувает, летать тяжело становится, ястреб её в два счёта снимет. Лесному зверю человечья еда — яд.

— А чем его кормить? Он же голодный, видишь, какой тощий...

— На комоде берестяной туесок возьми. Там кедровые орешки прошлогодние. Раздави ножом ядрышко на дощечке и положи. А лучше — не приучай к рукам.

Алиса повернула к нему круглое, усыпанное бледными веснушками лицо:

— Почему?

— Потому, — Матвей вытер масляные пальцы чистой тряпкой и поднял на нее тяжелый, глубоко посаженный взгляд из-под кустистых седых бровей. — Приучишь зверя, что человек — это сытость и добро, он к первому попавшемуся браконьеру на выстрел выйдет. В тайге закон простой, Лиска: держись от чужих подальше — дольше проживешь.

— Я не Лиска. Я Алиса.

— Лиска и есть. Хвостом вертишь, под ногами путаешься, а сама в каждый угол нос суёшь. Рыжая.

Девочка тихонько фыркнула, но спорить не стала — спрыгнула с подоконника и на цыпочках пошла к комоду за орехами.

Матвей проводил её взглядом. В груди опять кольнуло знакомой, тупой болью. На комоде, рядом с берестяным туеском, стояла фотография в простой деревянной рамке. На снимке Анне было тридцать пять — молодая, смеющаяся, в ситцевом платке, с корзиной, полной белых грибов.

«Вот и внучка твоя, Аня... Выросла. А я старый дурак, даже каши сварить по-человечески не умею, всё гарью отдаёт».

Матвей снарядил магазин карабина из пластинчатой обоймы. Пять тяжёлых винтовочных патронов калибра 7.62×54R с тупоносыми полуоболочечными пулями мягко утонули в пазу магазинной коробки. Патрон в ствол загонять не стал — армейская привычка требовала держать оружие снаряжённым, но на предохранительном взводе.

И в этот миг за окном что-то неуловимо изменилось.

* * *

Это не было шумом или грохотом. Наоборот — мир словно выключили.

Матвей замер с карабином в руках. Его натренированный, годами войны и охоты вымуштрованный слух уловил мгновенный, противоестественный обрыв фонового шума тайги.

Секунду назад на увале мерно перестукивал дятел, в вершинах вековых лиственниц шумел верховой ветерок, а внизу, на перекате, глухо и вечно бурлила река Быстрянка.

Теперь не было ничего.

Тайга замолчала так внезапно и страшно, будто миллионы птиц, белок, мышей-полевок и косуль в радиусе ста верст разом сдохли от невидимого удара тока. Даже вода в Быстрянке зазвучала приглушенно, словно реку накрыли толстым войлочным одеялом.

— Дед?.. — голос Алисы дрогнул. Она застыла у комода с туеском в руках. — Почему так тихо стало?

Из сеней донёсся странный звук.

Буян, старый матёрый кобель, который в одиночку держал на тропе двухлетку-медведя и никогда не скулил от боли, вдруг заскрёб когтями во внутреннюю дверь. Это был не лай и не предупреждающий рык. Пёс скулил — тонко, жалобно, по-щенячьи, захлёбываясь собственным ужасом. Он скребётся в сосновые доски, пытаясь буквально вжаться под порог, вдавиться в щели между брёвнами.

Матвей бесшумно поднялся из-за стола. Карабин сам собой лёг в сгиб локтя стволом вниз, указательный палец привычно лёг вдоль спусковой скобы.

— Отойди от окна к печи, — скомандовал он тихо. В его голосе не осталось дедовской ворчливости — прорезался металлический, жесткий тон командира разведроты. — Быстро. На пол сядь.

Девочка, побелев лицом, мгновенно юркнула в угол между печью и бревенчатой перегородкой, прижав плюшевого зайца к груди.

Матвей подошел к окну, осторожно, не задевая занавеску, глянул во двор.

Воздух за стеклом больше не был прозрачным.

Из распадка со стороны реки, переваливая через замшелые валуны и кусты смородины, накатывал туман. Но это был не чистый речной пар, встающий от холодной воды на утренней зорьке. Туман был плотным, маслянистым, свинцово-сизого оттенка. Он двигался монолитной стеной, не развеиваясь, а пожирая пространство метр за метром. Там, где он проходил, сочная зелёная трава у забора в считанные секунды темнела, обвисая безжизненными серыми плетями.

И тут запах просочился сквозь рассохшиеся оконные рамы.

Матвей инстинктивно втянул воздух ноздрями — и его едва не вывернуло наизнанку.

Это была чудовищная, тошнотворная смесь. Первый удар по обонянию нанесла резкая, химическая сладость — густой, удушающий дух толчёного горького миндаля, словно кто-то разбил в избе сотню флаконов с концентрированной синильной кислотой. А следом, удушливой волной, накатил смрад разлагающегося, залежалого на солнцепёке мяса. Запах бойни, заброшенного скотомогильника, не знающего хлорки и извести.

— Ой... деда... фу-у... — Алиса зажала нос ладошкой, ее глаза наполнились слезами. — Чем это воняет? Тухлятиной?.. Деда, у меня голова горит!

— Дыши через воротник, — Матвей сорвал со спинки стула полотенце, смочил его остатками воды из чайника и кинул внучке. — Мокрой тряпкой нос и рот закрой! Дыши ровно!

Сам он подошёл к подвесной полке, где стоял старый транзисторный приёмник «Ишим-003». Щёлкнул тумблер. Стрелка индикатора настройки дёрнулась.

Из динамика ударил не эфирный треск атмосферных помех. Приёмник захлёбывался бешеным, монотонным визгом — свистом такой чудовищной частоты, что у Матвея мгновенно заломило коренные зубы, а в висках застучали раскалённые молоты. Он крутанул ручку настройки по диапазонам: ДВ, СВ, КВ... Везде стоял один и тот же нечеловеческий, пронзительный высокочастотный рёв.

Матвей глянул на левое запястье.

Старый армейский компас Адрианова, не подводивший его ни в тайге, ни в горах, сошёл с ума. Вороненая магнитная стрелка не дрожала — она бешено вращалась по часовой стрелке, превратившись в размытый металлический диск.

«Что за чертовщина?.. Авария на химкомбинате в закрытом городке? Спецбоеприпас? Диверсия?»

Мысли диверсанта работали четко, выстраивая цепочку вводных, но опыт прошлого натыкался на глухую стену: никакое известное химическое или радиационное заражение не могло заставить стрелку компаса крутиться со скоростью турбины.

И тут Матвей почувствовал первый укол изнутри.

В горле пересохло в долю секунды — так, словно он заглотил горсть негашеной извести. Слюна превратилась в густую, горькую слизь. А в самом основании черепа, там, где позвоночник входит в голову, родилась тупая, пульсирующая ледяная игла. Боль была странной — не острой, а тягучей, шевелящейся, словно под кожей затылка ворочался чужой, слепой червь.

* * *

Снаружи донёсся короткий, захлёбнувшийся визг Буяна. Раздался глухой удар тела о дощатую стену, треск выломанных петель входной двери, яростный хруст собачьей будки во дворе — и всё стихло.

Матвей подошёл к внутренней двери, отодвинул засов и заглянул в сени.

Буяна не было. Массивная наружная дверь, которую Матвей с вечера запирал на дубовую вертушку, была сорвана с петель и валялась на крыльце. На пороге темнели три глубокие борозды от когтей чудовищной ширины, а в сени клубами вползал сизый миндальный туман.

А из туманной пелены, со стороны моста через Быстрянку, долетал чавкающий звук.

Это было не собачье рычание и не рев медведя. Звук был влажным, жадным, чавкающим. Кто-то у бревенчатого мостика рвал сырое, еще теплое мясо, с хрустом перемалывая крупные суставы и хрящи, и при этом издавал странные, утробные всхлипы — похожие на плач тяжелобольного ребенка, переходящий в булькающий хрип.

Матвей медленно вернулся в комнату. Накинул брезентовую штормовку, пристегнул к поясу кожаный подсумок с четырьмя обоймами по пять патронов и привычно поправил охотничий нож в ножнах.

Пальцы подрагивали — не от страха, а от той самой ледяной иглы в затылке, которая пульсировала всё сильнее, отсчитывая удары ускоряющегося пульса.

Он подошел к печи и опустился на одно колено перед сжавшейся в комок девочкой.

— Слушай меня внимательно, Лиска, — Матвей взял ее за плечо. Рука девочки мелко дрожала. — Я выйду наружу. Проверю мост и Буяна.

— Деда, не уходи! Пожалуйста! Там страшно... Там кто-то хрипит!

— Цыц, — тихо, но с непререкаемой силой оборвал Матвей. — Слёзы убрала. Ты — внучка егеря. Запомни: зверь чует страх и слабость за версту.

Он снял со стены тяжёлый топор-таёжник с длинным топорищем и положил ей на колени:

— Как за мной закроется дверь — накидываешь кованый крюк. Затем берёшь табурет и подпираешь ручку. Поняла?

Девочка судорожно вцепилась пальцами в топорище и закивала, судорожно сглатывая подступивший к горлу комок.

— Если кто-то будет скрестись в дверь, стучать, звать — молчишь как мышь под веником. Окно не открывать. Даже если я стукну — не открываешь, пока я трижды не скажу слово: «Лисёнок». Запомнила?

— Лисёнок... — прошептала она пересохшими губами.

— Умница. Сиди тихо. Я скоро.

Матвей поднялся, передёрнул затвор КО-44, дослав тяжёлый винтовочный патрон в патронник, и поставил курок на предохранительный взвод.

Выйдя в сени, он захлопнул за собой внутреннюю дверь и дождался, пока изнутри со щелчком опустится кованый крюк. Затем шагнул через разбитый порог в холодную, сизую пасть неизвестного мира.

Глава 2. Шов на мосту

Холод ударил в лицо влажной, липкой простынёй.

Матвей спустился с разбитого крыльца, не скрипнув ни единой ступенью. Ноги в мягких яловых сапогах сами, без приказа головы, включили старую походку горного дозора: вес тела переносится на чуть согнутую опорную ногу, носок мягко щупает грунт, проверяя, нет ли под подошвой предательской сухой ветки, и только затем пятка бесшумно касается земли.

Карабин покоился в руках горизонтально, прижатый прикладом к правому боку, направленный стволом чуть вниз и вперёд. Указательный палец был вытянут строго вдоль спусковой скобы, надёжно блокируя случайный спуск. В лесу, когда видимость сужается до пяти шагов, секунда уходит не на прицеливание — секунда уходит на то, чтобы поднять ствол в линию взгляда.

Туман был похож на скисшее молоко. Он не клубился, а стоял неподвижной, плотной взвесью. Земля под ногами казалась чужой: трава потеряла упругость, стала скользкой и дряблой, точно её ошпарили крутым кипятком.

У развороченной собачьей будки Матвей на мгновение замер, опустившись на одно колено.

Цепь из закалённой стали, на которой сидел Буян, была не сорвана с карабина — её вырвало вместе с кованым рым-болтом из лиственничного бруса. На щепе темнели свежие сгустки бурой крови вперемешку с клочьями серой собачьей шерсти. А рядом, на влажной суглинистой земле, чётко отпечатался след.

Матвей медленно снял с правой руки брезентовую рукавицу и коснулся края отпечатка кончиками пальцев.

Это была человеческая ступня. Босая, длинная, не меньше сорок пятого размера. Но пальцы на ней были неестественно вытянуты, а вместо округлых ногтей в суглинок глубоко вонзились острые, серповидные когти, оставившие борозды глубиной в палец. Сустав стопы был вывернут наружу под диким, анатомически невозможным углом, словно кости внутри ломали и сращивали заново наживую.

Тяжёлая борозда волочения уходила от конуры вниз по тропе — к реке Быстрянке, к старому бревенчатому мосту.

Запах горького миндаля здесь, на открытом воздухе, стал почти невыносимым. Он драл гортань, вызывая спазмы в желудке. Но хуже запаха был холод внутри собственного черепа. Та самая ледяная игла в затылке теперь не просто покалывала — она начала пульсировать тупым, тягучим жаром, отдаваясь в висках глухими ударами набатного колокола. Во рту стоял нестерпимый привкус жжёной меди.

Матвей сжал челюсти так, что хрустнули коренные зубы, сглотнул вязкую горькую слюну и скользнул в кусты смородины вдоль тропы.

* * *

Быстрянка шумела глухо, неестественно низко, будто вместо прозрачной горной воды по каменистому руслу катился тяжёлый машинный мазут.

Матвей подобрался к краю берегового обрыва, укрывшись за замшелым стволом поваленного бурей кедра. Раздвинул колючие ветви можжевельника концом ствола и заглянул вниз, под опоры моста.

В двадцати шагах от него, у самой кромки тёмной воды, на галечной косе скрючилось существо.

Оно сидело на корточках, неестественно широко расставив костлявые колени. На нём ещё висели ошмётки человеческой одежды — изодранный в клочья штормовой костюм цвета хаки и обрывки спасательного жилета. Но тела под этой тканью больше не было.

Спина твари бугрилась узловатыми мышечными валиками, проступавшими сквозь пепельную, покрытую слизью кожу, с которой хлопьями слезал человеческий эпидермис. Позвоночник торчал наружу острым гребнем. Но страшнее всего была голова.

Она раздулась. Черепная коробка сзади вытянулась назад уродливым жёлваком, а у самого основания шеи, вздуваясь и опадая в такт хриплому дыханию, темнел странный кожистый мешок размером с кулак, пронизанный сеткой фиолетовых пульсирующих вен.

Тварь жрала.

Она держала останки Буяна обеими руками — длинными, исхудавшими лапами с почерневшими когтями — и рвала мясо прямо с костей, запрокидывая морду и заглатывая куски целиком, не пережёвывая. Из разверстой пасти, усеянной рядами острых, сколотых зубов, вырывалось утробное, влажное урчание.

И вдруг тварь замерла.

Её голова с резким, птичьим щелчком повернулась на сто восемьдесят градусов.

Матвей не шелохнулся. Мушка КО-44 уже лежала строго на переносице чудовища — на том месте, где под нависшими надбровными дугами на него уставились два мутных, бельмоватых глаза, налитых чёрной застойной кровью. В этих глазах не было разума. Там плескался лишь чудовищный, ненасытный, пожирающий всё живое голод.

Палец Матвея плавно коснулся спуска, выбирая свободный ход. Пять миллиметров. Один выстрел тяжёлой полуоболочечной пулей калибра 7.62 мм разнесёт этот уродливый череп в кровавые брызги.

Но диверсант внутри него победил охотника.

«Тишина. Звук выстрела в тумане разнесётся по распадкам на пять вёрст. Если эта тварь здесь не одна — они пойдут на грохот прямо к кордону, к избе, к Лиске».

Матвей медленно ослабил давление на спусковой крючок.

Тварь потянула носом воздух, издав сиплый свист, снова захлебнулась жадным урчанием и с хрустом вонзила зубы в хребет собаки.

Матвей бесшумно отполз назад, за кедровый выворотень, поднялся во весь рост и вышел к началу моста.

* * *

Мост через Быстрянку Матвей строил сам двенадцать лет назад.

Это был добротный, на совесть срубленный таёжный мост: четыре мощных лиственничных быка, врубленных в береговой скальник, настил из пятидесятки-сосны, пропитанной отработанным маслом от гнили, крепкие строганые перила с фигурной зарубкой на правом столбе. Матвей знал на этом мосту каждую трещину, каждую шляпку кованого гвоздя.

Он ступил на сосновые доски. Сапоги отозвались привычным, глухим и надёжным стуком.

Матвей прошёл ровно до середины пролёта — и застыл как вкопанный.

Поперёк моста, рассекая полотно точно по геометрической лазерной оси, проходила черта.

Это не была трещина или скол. Дерево было срезано с идеальной, фантастической гладкостью — словно гигантская гильотина шириной в сотни метров опустилась с неба и отсекла половину мира.

Ровно от этой линии добротный сосновый настил Матвея исчезал. Дальше, на той стороне реки, мост продолжался, но это был совершенно другой мост. Под ногами лежали замшелые, растрескавшиеся железобетонные плиты промышленного образца, с торчащими петлями ржавой арматуры и чугунными кнехтами по краям. Бетон был чужим, выщербленным, много лет назад знавшим тяжёлые гусеницы тракторов или бронемашин.

Но это было лишь началом морока.

Матвей поднял глаза к противоположному берегу.

Там, где за Быстрянкой всегда начинался пологий лиственный косогор с берёзовыми колками и его собственной охотничьей тропой к дальнему лабазу, возвышалась совершенно чужая тайга.

Деревья стояли непривычно плотно, уродливой сплошной стеной. Это были не стройные уральские сосны и лиственницы. Из сизого тумана выступали гигантские, корявые дубы вперемешку с незнакомым хвойным стлаником, чьи ветви были густо оплетены чёрным, липким мхом, свисавшим длинными бородами до самой земли. Ни одной знакомой просеки. Ни одного ориентира. Русло реки за мостом круто заворачивало влево, врезаясь в чужую гранитную скалу, которой здесь не было никогда за всю историю края.

Мир за чертой был чужим. Мёртвым. Собранным из кусков, как лоскутное одеяло безумца.

Матвей взглянул на компас Адрианова.

На его стороне моста стрелка кружилась как сумасшедшая. Но стоило ему вытянуть руку за линию среза — над чужими бетонными плитами стрелка замерла, намертво залипнув в юго-восточный угол циферблата, где тускло светилась точка фосфорной метки.

* * *

И в этот момент его накрыло.

Это не было похоже на обычную простуду или усталость. Боль пришла внезапно, словно в затылок с размаху вогнали калёный кузнечный штырь.

Матвей покачнулся, схватившись свободной рукой за ржавую арматурину чужого моста. Колени подогнулись. В глазах мгновенно потемнело, мир вспыхнул багровыми разводами, а затем сжался в узкую, пульсирующую точку.

Горло сдавило чудовищной, удушливой судорогой. Воздух вокруг стал сухим, шершавым, словно Матвей вдыхал раскалённый пепел из доменной печи. Во рту пересохло настолько, что язык намертво прилип к нёбу, а губы лопнули до крови.

Но самым страшным был не физический спазм.

В глубине его угасающего, затуманенного сознания шевельнулось нечто чужое. Глухой, утробный, нечеловеческий импульс, поднявшийся из самого основания позвоночника. Этот импульс не имел слов — он состоял из чистой, первобытной ярости, слепого голода и неудержимого желания упасть на четвереньки, ринуться к реке, вцепиться зубами в тёплую плоть под мостом и рвать, рвать, заглатывая кровавые куски, чтобы заглушить эту адскую, выжигающую мозг жажду.

«Стой...» — прохрипел Матвей сквозь стиснутые зубы. Кровь капнула с разбитой губы на серый бетон. — «Стой, старый... Ты офицер... Ты человек...»

Перед глазами, пробивая кровавую пелену бреда, вспыхнуло лицо.

Испуганные серые глаза девчонки в тёмном углу у печи. Тонкие пальцы, судорожно вцепившиеся в длинное топорище.

«Деда, не уходи... Там кто-то хрипит...»

Образ внучки ударил как ледяной ушат воды. Чужой рык в голове отступил, спрятался в тёмных закоулках черепа, оставив после себя лишь звенящую слабость и ледяной пот, градом катившийся по впалым щекам.

Матвей тяжело, со свистом выдохнул, утёр подбородок рукавом штормовки и медленно поднялся на ноги.

Всё встало на свои места с беспощадной, военной ясностью.

Что бы это ни было - авария на химкомбинате, атака диверсантов или химическое оружие. Главное что сам воздух стал ядом, превращающим людей в бешеных зверей. И этот яд уже тёк по его собственным жилам. Он уже умирал. Его собственное тело медленно перерождалось в тварь, готовую жрать падаль.

Времени не оставалось.

Сколько ему отпущено человеческого разума — день? Два? Несколько часов?

Матвей развернулся на сто восемьдесят градусов, перешагнул идеальный шов на мосту и быстрым, пружинистым шагом пошёл обратно к кордону.

Он должен был научить девчонку выживать. Любой ценой. Пока его руки ещё помнят, как держать карабин, а не как рвать плоть когтями.

Глава 3. Первый выстрел и сорванная грань

Тропа от моста к кордону заняла у Матвея меньше трёх минут.

Он шёл мягким, стелющимся шагом, не поднимая головы, сканируя подлесок под углом сорок пять градусов. В тумане уже слышались шорохи. Не привычная возня таёжной птицы в валежнике, а тяжёлый, ломкий хруст сучьев под ногами существ, которые больше не умели ходить бесшумно.

Взбежав по ступеням разбитого крыльца, Матвей на мгновение замер перед запертой внутренней дверью. Сердце колотилось о рёбра частым, глухим молотом.

— Лисёнок, — негромко, но раздельно произнёс он в сосновую филёнку. — Лисёнок. Лисёнок.

Внутри что-то глухо стукнуло — девчонка отодвигала тяжёлый дубовый табурет. Затем со скрежетом и лязгом соскочил кованый крюк. Дверь распахнулась на ширину ладони, и в щели блеснули круглые от ужаса серые глаза.

— Деда!

Алиса бросилась к нему, уткнувшись лицом в мокрый от тумана брезент штормовки. Её худенькие плечи мелко тряслись, а пальцы судорожно вцепились в его поясной ремень.

И в эту секунду произошло странное.

Едва тонкие руки внучки сомкнулись на его одежде, раскалённый штырь в затылке Матвея словно остудили ледяным компрессом. Чернота, давившая на виски, мгновенно отступила. Дыхание выровнялось, а вязкий, тошнотворный вкус жжёной меди во рту исчез, сменившись прохладной свежестью родниковой воды.

Матвей сжал зубы. «Слава богу... Отпустило. Просто нервы. Старый чёрт, испугался как пацан». Он списал всё на солдатскую выдержку и облегчение, ещё не понимая, что в этот миг его человеческий разум держали на плаву лишь крохотные тёплые ладони ребёнка.

— Живо собирайся, Лиска, — Матвей мягко, но твёрдо отстранил её, шагнул в избу и накинул крюк обратно. — Тёплые носки из комода, шерстяной свитер под куртку. Сапоги резиновые надень. Двинемся ходко.

— Куда, деда? Домой? К маме?

— В тайгу, — отрезал Матвей, срывая с гвоздя старый армейский вещмешок-сидор.

Он действовал с автоматизмом разведчика, собирающегося на экстренный прорыв:

* Две пачки соли в холщовых мешочках.

* Охотничьи спички в запаянной гильзе и брусок сухого горючего.

* Армейская фляга с чистым девяностошестиградусным медицинским спиртом из аптечки.

* Индивидуальный перевязочный пакет, жгут, йод.

* Три банки свиного тушняка и краюха подсушенного ржаного хлеба.

* Топор-таёжник лёг в боковую петлю сидора, надёжно прихваченный сыромятным ремешком.

— Дед, а зайца брать?.. — Алиса стояла посреди избы, уже одетая в зелёную ветровку, прижимая к груди одноухого плюшевого зверька.

Матвей глянул на игрушку. В горле снова неприятно саднило. Лишний вес, лишний объём в сидоре. Но в глазах ребёнка стояла такая недетская мольба, что егерь лишь коротко кивнул:

— В карман сунь. Чтоб руки свободные были.

И в этот миг в стекло восточного окна с глухим, чавкающим стуком ударилась серая когтистая лапа.

* * *

Оконная рама жалобно затрещала. Осколки стекла со звоном брызнули на некрашеные половицы, осыпая сосновый верстак.

В проломе показалась морда.

Это был мужчина лет тридцати пяти — судя по неопреновому гидрокостюму и остаткам разорванной резиновой обуви, один из тех городских туристов-водников, что сплавлялись по Быстрянке в верховьях. Но от человека в нём остался только силуэт. Кожа на щеках лопнула, обнажая синюшные дёсны, из которых торчали удлинившиеся, острые клыки. Из горла твари вырывался влажный, захлёбывающийся хрип.

— На пол, Лиска! За печь! — рявкнул Матвей.

Карабин взлетел к плечу слитным, хищным движением. Приклад вжался в правое плечо, мушка замерла точно между налитых мутной сукровицей глаз водника.

«Щёлк!» — палец сорвал предохранитель.

ГРОХОТ.

В замкнутом пространстве избы выстрел калибра 7.62×54R прозвучал как взрыв гранаты. Огненная вспышка на полметра вырвалась из ствола КО-44. Тяжёлая полуоболочечная пуля вошла точно в переносицу твари, выбив сзади фонтан серого мозгового вещества вперемешку с осколками костей черепа.

Водника отшвырнуло назад, во двор.

Матвей, не опуская оружия, мгновенно рванул затвор на себя и вперёд. Стреляная латунная гильза со звоном упала на сосновый пол, пахнуло едким пороховым дымом. Второй патрон вошёл в патронник.

Снаружи, привлечённые грохотом выстрела, уже неслись ещё двое.

Они вылетели из тумана на четвереньках, двигаясь резкими, ломаными скачками, похожими на бег бешеных гиен. Женщина в изодранном спортивном костюме и парень в камуфляжной футболке. Их челюсти судорожно щёлкали, вырывая куски собственной плоти с разбитых губ.

Матвей шагнул к разбитому окну, выставил ствол наружу.

Второй выстрел сбил женщину на взлёте — пуля пробила шею у самого основания позвоночника. Тварь рухнула в мокрую траву, забившись в короткой предсмертной судороге.

Третий патрон Матвей вогнал в грудину парня. Тот даже не замедлился — пуля прошила лёгкое навылет, но существо, не чувствуя боли, продолжало грести когтями к крыльцу.

«Только голова. Тела нет, нервов нет — только мозг», — вспыхнула холодная мысль диверсанта.

Матвей плавно довёл мушку на полделения вверх и нажал на спуск в четвёртый раз. Пуля снесла верхушку черепа. Тело замерло на ступенях, обмякнув бесформенным мешком.

В избе повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь тонким звоном в ушах и прерывистым дыханием девочки за печью.

Матвей сбросил затвор. Карабин был пуст — четыре патрона израсходованы, один остался в патроннике. Он сунул руку в подсумок, достал пластинчатую обойму и одним уверенным движением вдавил пять тяжёлых патронов в магазинную коробку.

И тут туман у калитки заколыхался снова.

* * *

Из сизой пелены, тяжело волоча левую ногу в кирзовом сапоге, вышел человек.

Матвей вскинул карабин, целясь в грудь, но палец на спуске замер.

На человеке была старая, выцветшая до белизны форменная куртка лесной охраны с зелёными суконными петлицами. В правой руке он судорожно сжимал обломок черенка от метлы. Левая рука висела плетью — пальцы были вывернуты, из-под ногтей сочилась чёрная застойная жижа.

— Степан?.. — хрипло выдохнул Матвей.

Это был Степан Ильич Гусев. Сосед по обходу, с которым они ещё в прошлый четверг пили чай с чабрецом у него на заимке, спорили о лесных квотах и травили армейские байки.

Степаныч ещё не превратился в зверя окончательно. Но трансформация уже пожирала его: щёки ввалились, приобретя трупный пепельный цвет, кожа на шее лопалась от растущего сзади фиолетового жёлвака, а глаза заволокло белесой, водянистой плёнкой. Он брёл к избе медленно, спотыкаясь о траву, и из его приоткрытого рта вытекала густая серая слюна.

— Степан, стой! — крикнул Матвей. — Стой, застрелю!

Тварь не слышала. Она почуяла живое тепло. Гортанный, утробный рык вырвался из груди лесника, он ускорил шаг, поднимая искривлённую лапу с когтями.

Матвей нахмурился, положив палец на спуск. Выбора не было. Друга больше не существовало — перед ним была смертоносная падаль.

— Не-е-ет! Деда, не стреляй! Это же дядя Стёпа!

Прежде чем Матвей успел среагировать, маленькая фигурка в зелёной куртке выскочила из-за печи. Алиса подбежала к разбитому окну, высунулась наружу и в отчаянии вцепилась обеими руками в изуродованную, покрытую язвами лапу обращённого лесника.

— Лиска, назад! — взревел Матвей, бросаясь к окну.

Но выстрелить он не успел.

* * *

В ту секунду, когда ладони девочки коснулись мёртвой, холодной кожи Степаныча, воздух вокруг них словно сгустился.

Это не было звуком или вспышкой света. Это была невидимая ментальная волна — мощный, сокрушительный импульс чистой человеческой боли, любви и детской мольбы.

Степаныч замер.

Его тело выгнуло назад, словно от удара током высокого напряжения. Серая сукровица в его глазах мгновенно очистилась — мутная плёнка лопнула, обнажив живой, бездонный, кричащий от ужаса человеческий взгляд. Мышцы лица, сведённые судорогой мутации, расслабились.

Лесник посмотрел на свои почерневшие, уродливые когти, сжимающие маленькие пальцы девочки, затем поднял глаза на застывшего в окне Матвея.

По его щекам — сквозь язвы и струпья — покатились крупные, горячие человеческие слёзы.

— Матюха... — голос Степана был слабым, надтреснутым, захлёбывающимся от невыносимого осознания. — Господи... Матюха, что это со мной?.. Голова... голова горит...

Он судорожно всхлипнул, пытаясь отдёрнуть свою чудовищную лапу от девочки, чтобы не оцарапать её кожу:

— Машка... где моя Машка?.. Пацаны в школу ушли... Матвей, я же людей жрать хотел... Я собаку твою чуял... Господи Иисусе, грех-то какой...

— Дядя Стёпа, миленький, не умирайте! — плакала Алиса, сжимая его пальцы изо всех сил. — Я держу вас! Я держу!

— Стреляй, Матюха... — Степан поднял глаза на ствол карабина. В этих глазах стояла святая, кристальная мольба человека, заглянувшего в бездну собственного падения. — Стреляй, ради Христа... Оно назад лезет... Я не удержу... Застрели меня, брат!

Матвей рванул внучку за воротник куртки назад, в глубину комнаты, вырывая её руки из хватки лесника.

— Лиска, пусти!

И в то же мгновение, когда контакт разорвался, случилось страшное.

Мутация, по какой то причине отступившая при касании девочки, сдетонировала с новой, чудовищной силой.

Степаныч не просто вернулся в состояние пустыша — его тело буквально взорвалось метаморфозой. Кости в плечах с оглушительным хрустом удлинились на ладонь, ломая форменную куртку. Мышцы вздулись чёрными канатами. Из пасти вырвался не человеческий голос, а бешеный, утробный рёв матёрого зверя, жаждущего разорвать в клочья всё живое.

Тварь с размаху прыгнула в оконный проём, выламывая брёвна наличника.

Матвей не колебался ни доли секунды.

Ствол КО-44 упёрся прямо в раскрытую пасть чудовища.

ВЫСТРЕЛ.

Тяжёлая пуля пробила нёбо, вынесла основание черепа вместе с пульсирующим узлом на затылке и отбросила безжизненную тушу обратно во двор.

* * *

В избе повис густой сизый пороховой дым.

Алиса сидела на полу, закрыв лицо ладонями, и беззвучно сотрясалась от рыданий. Её маленькие ручки были испачканы чёрной сукровицей лесника.

Матвей с грохотом загнал патрон в патронник.

Из глубины распадка, со стороны тайги и реки, уже доносился многоголосый вой. Выстрелы на кордоне разбудили десятки тварей. Сюда бежали свежаки со всех окрестных срезов.

Оставаться в избе значило принять смерть в деревянной ловушке.

Матвей подошёл к девочке, подхватил её под мышки и рывком поставил на ноги. Схватил полотенце, грубо, докрасна оттёр её ладони от заразной слизи.

— Всё, Лиска. Слёзы кончились, — голос егеря был сух и твёрд, как обух топора. — Не знаю что это было, но ты сделала всё, что могла. Ты дала ему уйти человеком. Слышишь меня? Человеком!

Девочка подняла на него заплаканные глаза и прерывисто кивнула.

Матвей закинул за спину тяжёлый сидор, проверил подсумки на поясе.

Он взял Алису за руку, открыл заднюю дверь избы, ведущую в огород и глухой малинник, и шагнул наружу.

— Держи меня за руку и не отставай ни на шаг, — приказал егерь. — Мы уходим в чужой лес.

Они скользнули в мокрые заросли и растворились в свинцовом тумане враждебного мира.

Глава 4. Уроки волка

Сзади, со стороны брошенного кордона, донёсся сухой треск выламываемых брёвен и протяжный, захлёбывающийся вой доброй дюжины глоток.

Матвей не обернулся. Он почти волоком протащил Алису сквозь колючие заросли дикой малины, взбежал на сосновый настил моста и, не сбавляя шага, перешагнул через лазерный шов — на замшелые железобетонные плиты.

Едва подошвы сапог коснулись чужого бетона, звуки погони приглушило, словно между мирами захлопнулась тяжёлая бронированная дверь.

Густой сизый туман здесь, на чужом берегу, не висел сплошной стеной — он медленно оседал в сырой мох, открывая мрачную, незнакомую панораму. Тайга за рекой была тяжелее, темнее и глуше уральской. Вековые кряжистые дубы с растрескавшейся чёрной корой вздымались в белесое небо, переплетаясь кронами с колючим хвойным стлаником. С ветвей, точно саваны висельников, свисали полутораметровые бороды чёрного липкого мха, пахнущего прелым торфом и йодом.

Матвей глянул на компас Адрианова. Фосфорная стрелка больше не вращалась. Она намертво застыла, указывая точно на юго-восток, вдоль скалистой гряды, уходившей вглубь чужого массива.

— Деда... ноги гудят, — прошептала Алиса, запинаясь о торчащий из земли гранитный зубец.

Её резиновые сапоги были слишком велики и на каждом шаге хлюпали по щиколотке. Девочка дышала тяжело, прерывисто, сжимая в левом кармане ветровки плюшевого зайца, а правой рукой намертво вцепившись в мокрый рукав дедовской штормовки.

— Терпи, Лиска, — не замедляя темпа, бросил Матвей. — Дойдём до скальника — встанем на роздых.

* * *

Скалистый кряж встал перед ними через сорок минут изнурительного подъёма по каменистой осыпи.

Матвей выбрал место по всем законам противодиверсионной науки: глубокую расщелину в гранитной скале под корнями гигантского расщеплённого молнией дуба. Сверху позицию надёжно закрывал козырёк из замшелого камня, с трёх сторон защищали монолитные базальтовые стены, а единственный узкий проход простреливался на тридцать шагов вперёд.

— Сюда, — Матвей подсадил девочку на гранитный выступ скалы, заваленный сухой дубовой ветошью. — Сиди. Сапоги долой. Живо.

Алиса стянула резиновые сапоги. Тонкие шерстяные носки на пятках промокли до нитки, на нежной детской коже вздулись две багровые водянистые мозоли. Девочка закусила губу, чтобы не заплакать, глядя на деда испуганными, виноватыми глазами.

Матвей сбросил сидор на камни. В груди привычно шевельнулась острая дедовская жалость — хотелось обнять её, укрыть сухим тулупом, напоить горячим чаем с брусникой.

Но он подавил этот порыв с беспощадной, выверенной жестокостью.

«Если я буду сюсюкать с ней сейчас — завтра её обглодают под кустом. Жалость убивает быстрее пули».

Он достал из аптечки пузырёк со спиртом, кусок бинта и флакончик с йодом:

— Ногу сюда. Будет жечь. Закрой рот рукавом и терпи. Ни звука.

Спирт шипнул на содранной коже. Алиса вздрогнула всем телом, вцепилась пальцами в край штормовки, но не проронила ни звука — только крупные слёзы брызнули из зажмуренных глаз. Матвей быстро, экономными движениями наложил сухую повязку, натянул ей сухие запасные носки из сидора и обмотал ступни полосами холстины из ветоши, превратив городские сапоги в подобие мягких таёжных поршней.

— Вот так, — Матвей убрал медикаменты. — Теперь слушай меня ушами, Лиска. Голову включи на полную катушку. Запоминай каждое слово, будто это закон Божий.

* * *

Матвей присел перед ней на корточки, положив карабин на колени стволом к выходу из расщелины.

— Первое, — егерь поднял узловатый палец. — Тишина.

Он сорвал с ветки сухой дубовый лист и бросил под ноги:

— В городе вы ходите на пятках, колотите по асфальту как кони кованые. В тайге это верная смерть. Шаг ведётся от бедра: носок щупает землю, внешний край стопы принимает вес, и только потом опускается пятка. Идёшь по мху — след выпрямляется через пять минут. Идёшь по сухой хвое — ни один сучок хрустнуть не должен. Если ветка под ногой щёлкнула — замри на десять счётов и слушай лес. Поняла?

Девочка шмыгнула носом и часто закивала.

— Второе. Запах и маскировка.

Матвей зачерпнул из расщелины горсть влажной серой глины вперемешку с прелой дубовой трухой и, не давая девочке опомниться, решительно размазал грязь по яркой салатовой ткани её ветровки.

— Деда, куртка же новая!..

— Твоя новая куртка в тумане горит как сигнальная ракета за полверсты, — отрезал Матвей, растирая грязь по рукавам и плечам. — Зверь здесь видит плохо, у него глаза мутные, но он чует контраст и силуэт. А главное — он чует запах. Запах живого человечьего пота и твой страх. Страх пахнет кисло, как скисшее молоко. Чтобы зверь тебя не причуял, ветер всегда должен дуть тебе в лицо. Ветер в спину — ты добыча.

Матвей достал из кармана охотничий нож с наборной берестяной рукоятью, повернул его к девочке лезвием вниз и вложил в её маленькую ладонь:

— Сожми. Крепко сожми. Большой палец на спинку рукояти не клади — выбьет при ударе. Пальцы в замок, основание рукояти упирается в основание ладони.

Алиса с трудом обхватила тяжёлую рукоять. Лезвие из кованой стали Х12МФ тускло блеснуло в полумраке расщелины.

— Если тварь подошла в упор, а карабин пуст или заклинило — в грудь не бей. В рёбрах нож застрянет. Бить только снизу вверх под челюсть, либо в основание черепа сзади. Туда нож входит как в масло. Ударила — и провернула лезвие на четверть оборота. Запомнила?

— Запомнила... — голос девочки дрожал, но маленькие пальцы сжались на берестяной рукояти с неожиданной, цепкой силой.

— Молодец. Спрячь нож в ножны на пояс. Теперь сиди тихо, жуй сухарь. Я выйду на гребень — проверю секторы.

Матвей поднялся, отдал Лиске поясные ножны, снял карабин с предохранителя и шагнул из расщелины.

* * *

Он отошёл от расщелины всего на двадцать шагов, поднявшись на гранитный уступ над распадком.

Шёл двенадцатый час с момента начала конца.

Матвей замер на уступе, прижавшись плечом к шершавому стволу дуба, осматривая в бинокль уходящие вдаль лесные увалы. Вокруг царила давящая, неестественная тишина.

И тут пришло оно.

Прошло ровно пятнадцать минут с тех пор, как он выпустил тёплую руку Лиски.

Удар окружавшего их яда обрушился на Матвея с яростью сорвавшейся лавины.

В глазах вспыхнул ослепительный фиолетовый свет. В затылке, у самого основания черепа, раздался сухой, отчётливый щелчок — словно внутри разорвалась тугая резиновая связка. Кровь в висках закипела раскалённым свинцом.

Но страшнее боли было чудовищное, сверхъестественное обострение чувств.

Мир вокруг вдруг стал гипертрофированно чётким и оглушительным. Матвей услышал, как в тридцати метрах от него под корой дуба скребётся личинка жука-короеда. Услышал, как за два распадка тяжело катится горный ручей.

А затем его ноздри раздулись, поймав запах.

Сладкий. Тёплый. Невыносимо манящий дух свежей человеческой крови.

Запах тёк из расщелины под скалой — от потёртых, содранных до сукровицы пяток маленькой девочки.

Матвей зарычал. Это был не человеческий стон — из его перекошенного рта вырвался низкий, вибрирующий утробный хрип. Челюсти свело судорогой, с распухших синюшных губ закапала густая, липкая пена. Пальцы скрючились, превращаясь в когтистые лапы, готовые отбросить бесполезную железку карабина, упасть на четвереньки, метнуться в расщелину и вонзить клыки в хрупкое, нежное детское горло, чтобы напиться, захлебнуться этой горячей, спасительной живой влагой...

«ЖРАТЬ... ЖРАТЬ... ТЕПЛО... ЖИВОЕ...» — колотилось в разорванном мозгу.

Матвей с размаху ударился лбом о гранитный камень скалы. Разбил кожу в кровь, пытаясь физической болью перебить этот кровавый морок. Но зверь внутри был сильнее. Его ноги сами, повинуясь первобытному охотничьему рефлексу, бесшумно повернули обратно к расщелине.

Он шагнул под свод скалы. Глаза Матвея налились мутной чёрной сукровицей, зрачки расширились на всю радужку.

Алиса сидела на камне, держа в руках плюшевого зайца. Увидев деда, она вздрогнула — его лицо было белым как мел, губы оскалены в страшной гримасе хищника, а из разбитого лба по виску текла струйка тёмной крови.

Тварь внутри Матвея подобралась для смертельного броска.

Но девочка не закричала.

Она встала на ноги, подошла к застывшему в проёме расщелины чудовищу и спокойно, доверчиво положила обе свои маленькие, испачканные глиной ладошки на его сведённые судорогой кулаки.

— Деда... ты опять горишь, — тихо, с безграничной нежностью сказала она. — Не бойся. Я здесь. Я держу тебя.

ВСПЫШКА.

Ментальная волна накрыла Матвея тёплым золотым светом.

Это было похоже на то, как если бы в пылающую топку вылили ведро студёной ключевой воды. Чудовищный рык в голове мгновенно захлебнулся и смолк. Чёрная пелена сползла с глаз. Зрачки сузились, бешено колотящееся сердце выровняло ритм, а клыкастая пасть снова стала обветренным ртом старого солдата.

Матвей осел на колени перед внучкой, тяжело, со свистом хватая ртом холодный воздух. По его морщинистым щекам катился ледяной пот.

Он посмотрел на свои руки, которые только что хотели разорвать этого ребёнка, и с ужасом осознал всю глубину капкана, в который они угодили.

Он был мёртв. Он был бродячим монстром этого мира. И единственной тонкой нитью, отделявшей его от превращения в бешеную собаку, была любовь этой десятилетней девочки.

Матвей осторожно, боясь причинить боль, коснулся её светлых волос дрожащими пальцами.

— Лиска... — прохрипел он пересохшим горлом. — Никогда... слышишь меня? Никогда не отпускай мою руку дольше чем на пять минут. Что бы со мной ни творилось — держись за меня.

— Я знаю, деда, — серьёзно, совсем по-взрослому ответила Алиса. — Я чувствую, когда тебе больно. Я не отпущу.

* * *

Матвей поднялся на ноги, тяжело опираясь на карабин. Слабость в коленях ещё оставалась, но офицерский расчёт уже вернул контроль над разумом.

Он вывел девочку из расщелины наружу. Нужно было двигаться дальше — туман на юго-востоке начал медленно рассеиваться, открывая широкую котловину, заваленную поваленным лесом.

У подножия гранитной гряды Матвей внезапно замер, опустившись на одно колено.

На влажной плите замшелого сланца чётко темнел свежий отпечаток лапы.

Это был не след неуклюжего монстра, который шаркал босыми ступнями по траве.

След был трёхпалым, с глубокими серповидными выемками от мощных когтей. Судя по глубине вмятины в плотном мху и расстоянию между отпечатками — почти четыре метра, — существо двигалось гигантскими, стелющимися прыжками на огромной скорости. И ушло оно ровно по их азимуту — в сторону старого заброшенного лабаза в распадке.

Матвей медленно снял карабин с предохранителя, проверил посадку обойм в подсумке и крепко сжал маленькую ладонь девочки:

— У нас гости на тропе, Лиска. Быстрые.

Он поднял глаза к темнеющему горизонту:

— Нож помнишь, как держать? Пошли. Будем встречать.

Глава 5. Лабаз в чужом буреломе

Спуск в лесную котловину занял около полутора часов.

Здесь, на дне широкого распадка, чужая тайга сгустилась до сумеречного полумрака. Вековые дубы уступили место гигантским, замшелым кедрам и лиственницам в три обхвата толщиной. Земля под ногами пружинила глубоким слоем сырого мха-сфагнума, в котором подошвы сапог тонули по щиколотку, заглушая любые звуки шагов.

Матвей вёл Алису за руку, не отпуская её тёплых пальцев ни на секунду.

После недавнего приступа у скалы девочка шла рядом собранно, неслышно перекатывая стопу от бедра в точности так, как учил дед. Она больше не спотыкалась о выступающие корни, не хваталась за сухие ветки и держала левую руку на берестяной рукояти охотничьего ножа, пристёгнутого к поясу.

Впереди, сквозь густой частокол можжевельника, показалась поляна.

Посреди поляны, на четырёх толстых лиственничных столбах, возвышался старый охотничий лабаз. Сруб из почерневших от дождей брёвен стоял на высоте трёх метров от земли — классический таёжный схрон для пушнины и припасов, куда не мог забраться косолапый хозяин тайги. Приставная бревенчатая лестница с вырубленными ступенями была сброшена на траву и наполовину сгнила.

Матвей поднял сжатый кулак на уровень плеча.

Алиса мгновенно замерла, опустившись на правое колено за замшелым стволом поваленного кедра, как её учил дед.

Егерь медленно поднёс бинокль к глазам.

На опорных столбах лабаза темнели свежие, сочащиеся смолой борозды. Кора была содрана мощными когтями на высоте человеческого роста. А под настилом самого лабаза, среди полусгнивших подпорок, покачивалась оторванная ветка орешника с ещё не завядшими зелёными листьями.

Тварь была наверху.

* * *

Матвей опустил бинокль. Мысли офицера разведки выстроились в чёткую тактическую схему.

Стрелять из карабина КО-44 было нельзя.

Во-первых, монстр сидел внутри бревенчатого сруба, за толстыми сосновыми плахами, куда пуля 7.62 могла войти с рикошетом. Во-вторых, скорость этой твари, судя по четырёхметровым прыжкам на скальнике, превосходила реакцию любого натренированного стрелка: пока Матвей вскинет ствол и поймает мушку, мутант покроет расстояние в двадцать шагов за полторы секунды. А главное — звук выстрела раскатится по котловине, как гром, собрав сюда всех тварей с окрестных мест.

Нужно было бить наверняка. В упор. Холодным железом.

Матвей наклонился к самому уху девочки. Его дыхание едва шевелило пряди её волос:

— Слушай приказ, Лиска. Видишь выворотень слева? Под корнями яма сухая, хвоей засыпанная.

Девочка скользнула взглядом по замшелым корням кедра и кивнула.

— Ползи туда на животе. Нож держи в руке. Залезешь под корни — замри и не дыши. Если тварь пойдёт на меня — сидишь тихо. Твоя задача — не разрывать наш контакт мыслями. Помнишь, как ты держала меня за руки? Думай обо мне. Держи меня в голове. Поняла?

— Поняла, деда, — одними губами выдохнула Алиса. В её глазах не было паники — только суровая, недетская сосредоточенность. — Я с тобой.

Она опустилась на мох и по-пластунски, бесшумно раздвигая папоротник локтями, скользнула в тёмную нишу под корневищем кедра.

Матвей перевёл дух.

Карабин он оставил у корней дерева, прислонив к стволу на боевом взводе — как последний резерв. Из боковой петли сидора бесшумно скользнул в правую руку тяжёлый топор-таёжник с узким, бритвенно заточенным лезвием. Баланс оружия был идеальным: длинное топорище из сухого комлевого ясеня позволяло нанести сокрушительный рубящий удар с двух рук.

Егерь снял со штормовки брезентовую рукавицу, привязал к ней кусок бечёвки и перебросил через сук берёзы в десяти шагах правее лабаза.

Ловушка была готова.

* * *

Матвей встал за стволом кедра, слившись с тёмной корой, перехватил топорище обеими руками у самого навершия и резко дёрнул за бечёвку.

В десяти метрах правее него качнулись ветви можжевельника. Рукавица с глухим, чавкающим звуком шлёпнулась о сухой валежник, ломая тонкий сучок.

«ХРУСЬ!»

Реакция твари была мгновенной.

Из узкого проёма лабаза с яростным свистом вылетела серая тень.

Монстр не спускался по столбам — он спрыгнул с трёхметровой высоты, спружинив на длинных, неестественно изогнутых задних лапах, и в один стелющийся прыжок преодолел половину поляны.

Это было страшное создание.

Человеческого в нём не осталось вовсе. Тело вытянулось, стало сухим и жилистым, как у борзой собаки. Кожа обтянула рёбра пепельной пергаментной плёнкой, сквозь которую бугрились стальные жгуты сухожилий. На предплечьях и локтях проросли острые костяные гребни, заменявшие зверю щитки. Пасть была лишена губ — оскаленные ряды длинных жёлтых клыков обнажались до самых дёсен. А на затылке, у основания шеи, пульсировал крупный, налитый фиолетовой сукровицей узел размером с два мужских кулака.

Мутант метнулся к кустам можжевельника, где шлёпнулась рукавица. Ноздри твари судорожно втянули воздух.

Пусто. Обманка.

Чудовище замерло на долю секунды, резко выгнув хребет и поворачивая уродливую голову в сторону кедра.

Этой доли секунды Матвею хватило.

* * *

Матвей вылетел из-за ствола слитным, сокрушительным броском тигра.

Он не кричал. В тишине котловины раздался лишь глухой свист рассекаемого воздуха.

Топор описал широкую дугу снизу вверх и по диагонали. Кованое лезвие из инструментальной стали У8А с хрустом вошло точно в открывшееся основание шеи твари — прямо под пульсирующий узел, перерубая шейные позвонки и сонные артерии.

Брызнула густая, чёрная, пахнущая миндалём жижа.

Монстр взвыл — захлебнувшимся, свистящим хрипом. По инерции чудовищный удар когтистой лапы с костяным наростом рассёк брезент штормовки на левом предплечье Матвея, оцарапав кожу до крови.

Но егерь уже сделал шаг вперёд, наваливаясь всем весом тела на топорище, провернул лезвие в ране и с силой впечатал тварь затылком в мокрый мох.

Второй, короткий и вертикальный удар обухом топора расколол черепную коробку мутанта.

Тело монстра выгнулось дугой, когти судорожно взрыли дёрн, вырывая клочья мха, и затихло.

Матвей тяжело дышал, опёршись на топорище. Чёрная сукровица медленно стекала по лезвию топора на траву. Рукав штормовки на левом предплечье был вспорот, но рана оказалась неглубокой — узкая багровая полоса без повреждения мышц.

Из-под корней кедра бесшумно выбралась Алиса.

Её лицо было бледным, но в глазах светилась несокрушимая стойкость. Она подошла к деду, сжимая в руке обнажённый нож, посмотрела на поверженного монстра и без тени страха взяла Матвея за окровавленную ладонь.

— Деда, ты ранен?

— Ерунда, Лиска. Царапина, — Матвей вытер лезвие топора о сухой мох и убрал его в петлю сидора. — Когти скользнули. Главное — шума не подняли.

Он посмотрел на внучку с нескрываемой, скупой солдатской гордостью. Ни крика, ни истерики. Девчонка сработала чисто, как номер в разведгруппе.

* * *

Матвей поднял с земли карабин, закинул сидор на плечи и вывел девочку на противоположный край поляны.

Оставаться у туши убитого монстра было опасно: запах свежей крови неизбежно привлечёт других хищников. Они обогнули лабаз и начали крутой подъём на восточный гребень котловины, где меж гранитных валунов вилась старая звериная тропа.

Когда они выбрались на продуваемый ветром скальный уступ, Матвей внезапно замер и втянул ноздрями воздух.

Запах изменился.

Среди тяжёлого таёжного духа сырости и горького кедра пробилась тонкая, едва уловимая струйка другого аромата.

Пахло сухими берёзовыми дровами. Настоящим, чистым печным дымом. А следом ветерок донёс едкий, ядрёный дух самосада-махорки и аппетитный запах жареного на углях мяса.

Матвей опустился на колено, укрыв Алису за выступом гранита, и поднял бинокль.

В восьмистах метрах впереди, в уютном распадке у горного ручья, меж двух гранитных плит вилась тонкая ниточка сизого дымка. У огня, спиной к скале и лицом к тропе, сидел человек.

На нём был потрёпанный камуфляжный комбинезон неизвестного покроя с массивными наколенниками, на голове — выгоревшая бандана. Рядом с человеком на брезенте лежал короткий автоматический карабин с массивным глушителем, а над углями на шомполе шкворчал кусок мяса.

Матвей медленно опустил бинокль и посмотрел на внучку:

— Там человек, Лиска. Не из наших краёв.

— Военный, деда? Врач?

— Не похоже, — покачал головой Матвей, поправляя ремень КО-44. — Сидит грамотно, секторы держит, спина закрыта скалой. Охотник или наёмник. Местный.

Егерь проверил патрон в патроннике карабина и крепко сжал маленькую руку девочки:

— Идём тихо. Пора бы уже узнать, куда нас занесло.

Глава 6. Огонь хмурого и крещение

Спуск к ручью Матвей рассчитывал с точностью сапёра.

Одиночка, спокойно жарящий мясо на открытом огне в чужом лесу, мог быть либо самоубийцей, либо матёрым волком, за плечами которого стояли десятки успешных рейдов. Второй вариант читался в каждой детали лагеря: костёр горел без дыма на сухих берёзовых углях в глубине скальной расщелины, позиция не просматривалась с высот, а единственный подход по галечнику ручья перекрывался поваленным стволом замшелой лиственницы.

Матвей с Лиской подобрались на тридцать шагов, двигаясь по самому краю воды.

У корней лиственницы егерь остановился. Глаз разведчика мгновенно выцепил тончайшую, тускло блеснувшую на солнце стальную нить «струны» от полевого телефонного кабеля, натянутую в трёх вершках над мхом. Нить уходила в куст можжевельника, где темнела привязанная к колышку граната-оборонилка.

Матвей мягко придержал девочку за плечо, перешагнул растяжку сам и бережно перенёс Лиску на руках, не задев ни единого сучка.

Они вышли на открытое пространство перед скалой.

Матвей не стал подкрадываться в упор — в тайге за спиной у вооружённого человека бесшумно появляются только враги. Он встал во весь рост за валуном в двадцати метрах от огня, опустив карабин КО-44 стволом в гравий и держа правую руку на цевье:

— Здорово живёшь, земляк, — голос Матвея прозвучал негромко, густо, с привычной таёжной хрипотцой. — Ствол не дёргай. Мы живые. С дитём.

* * *

Человек у костра среагировал быстрее броска гадюки.

В ту же секунду, когда раздался первый звук, он уже перекатился за гранитный валун. Короткий чёрный карабин с толстым цилиндром глушителя вскинулся к плечу, перечеркнув сектор, где стоял Матвей. Палец незнакомца лежал на спуске с той абсолютной уверенностью, какая бывает только у людей, ежедневно стреляющих на поражение.

Две секунды в распадке стояла мёртвая тишина, нарушаемая лишь весёлым журчанием ручья да шипением капающего на угли жира.

Человек за валуном сканировал их цепким, холодным взглядом из-под выгоревшей банданы.

Он видел всё: сухого, седого деда в брезентовой штормовке со следами свежей чёрной сукровицы на рукаве, старую трёхлинейку с гранёным затвором, и маленькую девчонку в перепачканной глиной ветровке, которая не жалась за спину старика, а стояла рядом, сжимая в руке обнажённый охотничий нож.

Взгляд незнакомца задержался на их лицах, проверяя зрачки и цвет кожи у висков. Ни бельм, ни синюшных жил, ни слюны на губах.

Ствол карабина с глушителем плавно опустился.

— Выходи к костру, дед, — голос незнакомца был сухим, как треск ломаемой сушины. — И малую веди. Девчонке нож в ножны вели убрать, а то палец отхватит со страху.

Матвей кивнул, тронул Лиску за плечо, и они подошли к огню.

Человек поднялся во весь рост. Лет сорока на вид, жилистый, широкоплечий, с обветренным до черноты лицом и глубоким белым шрамом через левую бровь. На груди потрёпанного комбинезона темнела разгрузка с коробчатыми магазинами под патрон 9×39 мм, а на поясе, помимо армейского тесака, висела странная пластиковая фляга с мутной красновато-янтарной жидкостью.

— Свежаки? — незнакомец бросил на угли пару сухих сучьев. — С утренней перезагрузки?

— С кордона «Кривой Лог», — Матвей сел на плоский валун, усадив Лиску рядом и положив КО-44 на колени. — заповедник на Северном Урале, с реки Быстрянки.

— Понятно, — мужик усмехнулся одними уголками губ, не разжимая зубов. — Значит, уральские. Меня Хмурым кличут. А вас как величать в прошлой жизни?

— Матвей Захарович. А это внучка моя, Алиса.

— Были Матвей да Алиса, — Хмурый достал из котелка шомпол с нанизанным куском подрумяненного мяса, ловко срезал ножом два сочных ломтя на чистый кусок бересты и протянул девочке: — Ешь, малая. Косуля свежая, полчаса как разделал. Тварями не тронутая.

Алиса вопросительно глянула на деда. Матвей коротко кивнул. Девочка взяла мясо и стала жадно, но аккуратно жевать, жмурясь от горячего сока.

* * *

Матвей достал из кармана кисет, свернул самокрутку из остатков домашнего табака, прикурил от уголька:

— Говори, парень. Без сказок. Что за химию на нас сбросили? Где войска? Где спасатели?

Хмурый посмотрел на него с тяжёлой, усталой жалостью, с какой смотрят на человека, которому осталось жить пару часов:

— Забудь, дед. Нет никаких спасателей. Нет войск, нет МЧС, нет твоего Урала и Москвы твоей нет. Всё, кончилась география.

Он затянулся вонючей сигаретой без фильтра и сплюнул в костёр:

— Это место называется Улей. Гигантская мясорубка между мирами. Сюда постоянно вырезает куски с разных реальностей — кластеры. Твой кордон вырезало и впаяло в здешнюю тайгу. И назад дороги нет. Ни для кого. За пять лет, что я здесь топчу мох, ни один человек обратно не вернулся.

Матвей молчал. Дым самокрутки ровной струйкой уходил в скальную расщелину. Его лицо оставалось неподвижным, точно высеченным из гранита, лишь жёлваки на челюстях напряглись до белизны.

— А люди?.. — тихо спросила Алиса, сжимая в руке кусок бересты. — Туристы... дядя Стёпа лесник... почему они кусались?

— Потому что не повезло им, малая, — Хмурый посмотрел на девочку строгим, но не злым взглядом. — В Улье воздух отравлен спорами. Девяносто пять человек из сотни при переносе превращаются в пустышей — безмозглых тварей, которые жрут всё живое. Потом они растут: жрут мясо, мутируют, становятся бегунами, потом топтунами, а там и до рубера с элитой недалеко. Твари здесь — не зомби из кино. Они быстрые, бронированные и хитрые, как черти.

Хмурый повернулся к Матвею и ткнул пальцем в его грудь:

— А вам двоим крупно подфартило. У вас иммунитет. Вы оба — иммунные. Тела ваши спору держат, мозг не плавится. Только расслабляться не советую.

* * *

— В чём подвох? — коротко спросил Матвей. — Если иммунные — почему в затылке горит?

— А в том и подвох, старый, — Хмурый снял с пояса ту самую пластиковую флягу. — Иммунитет защищает от мгновенного обращения, но спора внутри тебя всё равно живёт. Она жрёт твои силы. Начнётся споровое голодание: сначала сушь во рту, потом ломка суставов, дикая головная боль, слепота, а через трое суток ты свихнёшься и превратишься в обычного кусача.

Хмурый сунул руку в боковой карман разгрузки и выкатил на широкую ладонь круглый, полупрозрачный янтарно-жёлтый шарик размером с крупную вишню. Шарик тускло светился на солнце внутренним маслянистым светом.

— Это — споран. Добывается из спорового узла монстров. Растёт на шее у затылка у каждой заражённой твари. Без него в Улье ты труп.

Хмурый достал из рюкзака пластиковую бытылку. Бросил в нее споран, плеснул сверху 200 грамм чистого спирта, дождался растворения виноградины. Достал марлю и две кружки, аккуратно, через сложенную в несколько раз марлю, перелил, получившуюся жидкость, в кружки, разбавил ледяной водой из ручья и бросил по щепотке крупной соли:

— Споран растворяется в спирте, образовавшиеся хлопья осадка ядовиты, их нужно отфильтровать. Получается живчик. Пьёшь по полкружки утром и вечером — и живёшь как человек. Спора в твоём теле насыщается, ломка уходит, раны затягиваются втрое быстрее, реакция звериная становится.

Хмурый пододвинул кружки к Матвею и Алисе:

— Пейте. Первый приём — самый важный. Считай, боевое крещение Улья.

Алиса осторожно взяла кружку обеими руками, понюхала — пахло горьким миндалём, спиртом и резким сосновым духом. Сделала крохотный глоток, скривилась, но, глядя на деда, мужественно выпила всю порцию до дна.

— Ух... деда, он щиплется... как крапива внутри!

Матвей взял свою кружку и выпил залпом.

Огненная волна прокатилась по пищеводу, ударила в желудок и мгновенно разошлась по жилам горячими ручьями.

И тут Матвей ощутил странный, двойственный эффект.

Жар в голове угас, зрение стало кристально ясным, ломота в раненом когтем предплечье исчезла, сменившись приятным теплом. Но в глубине груди — там, где сидел скрытый зверь неиммунного тела — Матвей почувствовал глухое, сытое урчание. Живчик не убил заразу внутри него. Он дал споре пищу. Зараза внутри деда на время насытилась и задремала, усыплённая спиртом и спораном.

«Вот оно как... — понял Матвей с ледяным солдатским расчётом. — Иммунным живчик даёт силу и здоровье. А во мне он просто успокоил монстра, пока Лиска держит меня за руку».

* * *

Хмурый удовлетворённо крякнул, глядя, как порозовели щёки девочки:

— Молодец, девка. Сразу видно — таёжная закваска.

Он повернулся к Матвею:

— Ты кем на Большой Земле был, дед? По глазам вижу — не бухгалтер. Слишком тихо к костру подошёл, да и на растяжку не наступил.

— Служил, — скупо отозвался Матвей. — Армейская специальная разведка. Потом пять лет в заповеднике обход держал.

— Егерь, значит... — протянул Хмурый и усмехнулся. — Ну вот тебе и готовый позывной. В Улье старые фамилии и паспорта ни к чему. Здесь тебя все будут звать Егерем.

Он глянул на девочку, которая деловито заворачивала остатки жареного мяса в чистую бересту, ловко подвязав свёрток травинкой:

— А ты, малая, вертлявая, рыжая, с ножом в кустах сидела — вылитая лисица. Будешь Лиской. Подходит?

Девочка подняла на него большие серьёзные глаза, глянула на деда и медленно улыбнулась:

— Подходит. Дедушка меня всегда Лиской зовёт.

— Вот и ладно, — Хмурый затушил сигарету о камень. — Запомните, Егерь и Лиска: этот кластер пустой, перезагрузился три недели назад, твари здесь редкие. Но на юге, за речным бродом, лежит граница Диких Кластеров. Там охотятся муры — мразь, которая ловит иммунных свежаков и продаёт их внешникам на органы.

Хмурый достал из нагрудного кармана огрызок химического карандаша и на куске серой упаковочной бумаги быстро набросал схему:

— Вот ручей. Идёте по нему на юго-восток строго по азимуту. Через пятнадцать вёрст выйдете к укреплённому стабу «Заречный». Там бетонные стены, пулемёты на вышках, закон и порядок. Дойдёте до стаба — будете жить.

Матвей спрятал схему в нагрудный карман штормовки, поднялся на ноги и протянул Хмурому крепкую, жилистую ладонь:

— Спасибо за науку, Хмурый. И за живчик спасибо.

Рейдер крепко сжал его пальцы, задержав взгляд на спокойном, уверенном лице старого егеря:

— Дойдите до стаба, Егерь. Малой жить надо. В Улье дети — большая редкость. Береги её.

Матвей сжал маленькую руку внучки, вскинул карабин на плечо и повёл Лиску вниз по каменистому руслу ручья — навстречу Диким Кластерам.

Глава 7. Чужой рык в голове

Сумерки упали на Улей внезапно, словно на тайгу набросили тяжёлое брезентовое покрывало.

Каменистое русло ручья, по которому Егерь вёл Лиску последние два часа, неожиданно упёрлось в глухой бетонный водопропускной коллектор. За ним открывался совершенно другой срез — кусок двухполосного загородного шоссе с полустёртой белой разметкой.

Асфальт был растрескавшимся, вспученным корнями диких дубов и густо заросшим колючим татарником. По обочинам ржавели три легковушки без стёкол и колёс, а чуть дальше, на пологом холме, темнел полуразрушенный остов придорожной автозаправки с выбитыми витринами торгового павильона.

Матвей остановился под сводом бетонной трубы, прижав девочку к себе.

Воздух здесь изменился. Вместо чистого таёжного духа потянуло гарью, застарелым бензином и тяжёлым, солоновато-гнилостным запахом болота.

— Деда, мы пришли? — шёпотом спросила Лиска. Её голос утонул в мерном шелесте камыша.

— Нет, Лиска. Это кусок старого мира, — Матвей поднял карабин, внимательно осматривая тёмные проёмы заправки через открытый прицел. — Держись за спиной. На открытый асфальт не выходить. Только по кювету, по тени.

Они скользнули в придорожную канаву, заваленную прошлогодней листвой и битым бутылочным стеклом. Матвей шёл первым, наступая на мягкий ил и проверяя каждый шаг. Лиска шла след в след, не отрывая руки от его поясного подсумка с патронами.

До речного брода, обозначенного на схеме Хмурого, оставалось чуть меньше четырёх вёрст.

* * *

На гребне холма у автозаправки бесшумно качнулся куст бузины.

Там, за ржавым щитом рекламного баннера, лежали двое. Оба в тёмно-серых штурмовых комбинезонах, с чёрными повязками на рукавах — знак охотников за живым товаром.

Один из них, щуплый, с длинным носом и нервным тиком левого глаза по кличке Хват, вдруг замер, схватившись рукой за висок. Его зрачки судорожно расширились, под тонкой кожей запульсировала фиолетовая жилка.

— Тихо, Рябой... — прошипел Хват, тронув напарника за плечо. — Заткнись и не шевелись.

Здоровяк в каске с «Сайгой-12К» замер, опустив ствол на сошки:

— Чё там? Топтун прёт?

— Не... — Хват судорожно сглотнул, прислушиваясь к импульсам своего слабого дара-скана. — Живые идут. По кювету вдоль шоссе шуршат. Двое.

— Обычные свежаки? — хмыкнул Рябой. — Снимем картечью, вскроем на органы — и в лагерь.

— Дурак ты, Рябой! — яростно зашептал Хват. — Там девка мелкая! Лет десять, не больше! Чистая, свежая, фонит иммунитетом как новенький аккумулятор! Ты знаешь, сколько внешники за живого иммунного ребёнка отвалят? Триста споранов и две красные жемчужины! Нам до конца жизни на стабе в золоте купаться!

— А второй кто?

— Старик какой-то, — поморщился Хват, щупая ментальный след. — Странно фонит... Будто с перебоями. Слабый он, еле ноги волочит. Доходяга. С ним возни не будет.

Хват снял с пояса рацию, зажал тангенту и трижды коротко щёлкнул кнопкой вызова:

— Бульдог, это дозор. У нас жирный клиент на трассе. Свежая мелкая и дед. Ведём их к бродному дефиле. Перекрывайте выход на переправу. Брать только живьём!

* * *

Матвей почувствовал чужой взгляд затылком.

Это было старое армейское чувство опасности — так покалывает кожу между лопатками, когда на тебя через оптический прицел ложится перекрестье снайперской сетки. А через секунду слух егеря уловил в полукилометре позади характерный металлический щелчок оружейного предохранителя и глухое урчание заведённого на малых оборотах мотора квадроцикла.

«Засекли. Охотники».

Матвей мгновенно оценил обстановку. Впереди шоссе уходило в узкую горловину между двумя скальными увалами — идеальное место для засады. Сзади нагонял дозор.

— В камыш, Лиска! — скомандовал Матвей, увлекая девочку с насыпи вниз, в чёрную жижу заболоченной низины. — На брюхо!

Они плюхнулись в ледяную болотную воду, скрывшись в зарослях трёхметрового рогоза.

Матвей действовал быстро и беспощадно: зачерпнул со дна пригоршню вонючего торфяного ила, обмазал лицо внучки, её руки и воротник ветровки, затем густо замазал собственное лицо и ствол карабина. Болотная тина надёжно гасила тепловое излучение и отбивала запах живого тела.

Сзади на насыпь выкатил тяжёлый четырёхколёсный квадроцикл с потушенными фарами.

Два силуэта в касках медленно двигались вдоль кювета. Тот, что сидел за рулём, водил стволом с глушителем по кустам, а второй — щуплый — вертел головой, пытаясь нащупать ментальный след даром скана.

— Ушли в болото, гады! — донёсся с насыпи приглушённый мат. — Ничего, Бульдог их на броде встретит. Оттуда ходу нет — с боков скалы, впереди река.

Квадроцикл взревел мотором и покатил вперёд по асфальту, перекрывая верхнюю дорогу.

* * *

Матвей с Лиской медленно пробирались сквозь ледяную жижу камышей. Вода доходила девочке до пояса, резиновые сапоги налились свинцовой тяжестью, но Алиса шла молча, сцепив зубы и намертво держась за руку деда.

И в этот момент ночь окончательно вступила в свои права.

Прошло ровно двадцать четыре часа с момента переноса. Время первой фазы обращения неиммунного организма подошло к критической черте.

Удар по мозгу Матвея был такой сокрушительной силы, что он захлебнулся собственным криком, упав на колени прямо в болотную жижу.

В глазах вспыхнули кровавые сполохи. Живчик Хмурого больше не держал оборону — спора Улья, пропитавшая каждую клетку старого разведчика, проснулась и потребовала крови.

В голове Матвея загремел чужой, утробный, раскатистый рык:

«УБЕЙ... ЗАЧЕМ БЕЖАТЬ?.. ТЫ СИЛЬНЕЕ... РАЗОРВИ ИХ... ТАМ МЯСО... ТАМ СИЛА... РАЗДЕРУ ИХ ГЛОТКИ... ВЫПЬЮ ТЁПЛУЮ КРОВЬ... СТАНУ ВЛАСТЕЛИНОМ НОЧИ!..»

Зов Улья был не мыслью — он был чудовищным биохимическим приказом тела. Мышцы на спине Матвея свело дикой судорогой, пальцы скрючились, вонзаясь в болотную грязь, из горла вырвался хриплый, захлёбывающийся вой дикого зверя.

Он повернул перекошенное, оскаленное лицо к Лисе.

В его налитых тьмой глазах больше не было деда. Перед девочкой стоял пустыш на грани трансформации в бегуна — с раздувшимися ноздрями, готовый одним движением разорвать её хрупкую шею когтями.

— Деда... — прошептала Алиса.

Её саму трясло от ледяной воды и усталости. Но вместо того чтобы бежать, девочка шагнула прямо в болотную жижу, опустилась на колени рядом с хрипящим стариком и обвила его шею обеими руками.

Она прижалась своей перепачканной илом щекой к его мокрому, оскаленному лицу:

— Дедушка... Матвей Захарыч... Это я, Лиска! Твоя Лиска! Не слушай эту черноту! Ты мой дед! Ты самый сильный! Я с тобой!

ВСПЫШКА.

Ментальный дар девочки взорвался в ночной тьме ослепительным куполом чистой, абсолютной любви.

Это не было просто обезболивающим. Это был мощнейший удар человеческой памяти по звериному инстинкту.

Матвей забился в судороге. Перед его внутренним взором с быстротой молнии пронеслись образы: смеющаяся Аня на крыльце кордона, крошечная Лиска в детской кроватке, берестяной туесок с кедровыми орешками, запах масла «Глухарь» и тихий скрип сосновых половиц.

Рык Улья в голове с визгом захлебнулся и отступил в глухую тьму подсознания.

Матвей судорожно, со всхлипом вдохнул болотный воздух. Глаза очистились от сукровицы. Он тяжело опустил голову на плечо внучки, обняв её дрожащими, мокрыми руками:

— Лиска... господи... доченька...

— Я держу тебя, деда, — тихо плакала девочка ему в воротник. — Я всегда буду тебя держать.

* * *

Матвей поднялся из трясины. В теле гудела свинцовая усталость, но офицерский расчёт вернулся с пугающей, кристальной чёткостью.

Он понимал: это был последний звонок. С каждым часом зверь внутри него становился сильнее. Живчик лишь оттягивал конец, а удерживать рассудок становилось всё труднее. Его жизнь отмерялась не днями — часами.

И за эти часы он обязан был доставить девочку в стаб.

Они выбрались из камышей на сухую гранитную косу. Впереди, в трёхстах метрах сквозь ночной туман, открывался широкий каменистый перекат — тот самый речной брод через Быстрянку, за которым начинались спасительные земли стаба.

Но путь был отрезан.

Матвей поднял бинокль.

На том берегу, перекрывая единственный пологий выезд из воды, стояли два тяжёлых пикапа с выключенными фарами. В кузове головного джипа тускло поблёскивал ствол крупнокалиберного пулемёта «Утёс» на турели. На камнях у самой воды виднелись четыре силуэта с автоматами.

А сзади, отрезая путь к отступлению, по камышам уже рыскали лучи подствольных фонарей Хвата и Рябого.

Они были в капкане.

Матвей медленно опустил бинокль. Снял с плеча КО-44, проверил патронник, нащупал на поясе три запасные обоймы — ровно двадцать патронов.

Он присел перед Лиской, заглянул в её серьёзные, бесстрашные глаза и тихо произнёс:

— Вот и пришли, Лиска. Впереди — брод. За бродом — люди и стаб.

Егерь перехватил карабин поудобнее и оскалился в темноту скупой, волчьей улыбкой старого спецназовца:

— Сейчас мы им покажем, как воюет русская пехота.

Глава 8. Свинцовый брод

Туман над Быстрянкой стелился плотным белым войлоком, скрывая чёрную ледяную воду переката.

Егерь лежал на плоской гранитной плите у самой кромки берега. Ствол карабина КО-44 упирался в сухой сосновый корень. Рядом, в узкой промоине между двумя валунами, лежала Лиска, затаив дыхание и прижимая к груди обнажённый охотничий нож.

Сзади, из темноты камышей, донёсся чавкающий звук шагов.

Дозорные шли уверенно. Хват и Рябой держали оружие на изготовку, шаря подствольными фонарями по верхушкам рогоза, не ожидая, что добыча решит принять бой на открытой косе.

Матвей не стал ждать, пока луч фонаря упрётся ему в спину.

Он бесшумно перекатился на правый бок, вскинув карабин к плечу слитным, экономным движением старого таёжного снайпера.

«Щёлк!»

В перекрестье открытого прицела выплыло широкое, покрытое оспой лицо Рябого.

ГРОХОТ.

Первая пуля калибра 7.62×54R пробила лобную кость под ободком каски. Здоровяка отшвырнуло в камыш, «Сайга» со звоном шлёпнулась в воду.

Матвей с молниеносной скоростью рванул затвор на себя и вперёд. Латунная гильза с шипением упала в ледяную жижу.

Хват вскрикнул, вскидывая пистолет, но выстрелить не успел.

Вторая пуля вошла ему точно в центр грудины, пробив кевларовый бронежилет на дистанции в двадцать шагов. Щуплый сенсик рухнул на колени, захлебнулся кровью и повалился лицом в ил.

Тыл был чист.

Но грохот выстрелов сорвал маскировку.

* * *

На противоположном берегу реки ночь мгновенно раскололась на куски.

Два мощных ксеноновых прожектора на крышах пикапов ударили по гранитной косе, ослепив Матвея резким мертвенно-белым светом.

— Вот они, суки! — взревел хриплый бас с того берега. — Вали старика! Девку живьём брать!

И тут заговорил крупнокалиберный пулемёт «Утёс».

«ТУК-ТУК-ТУК-ТУК-ТУК!»

Тяжёлые полудюймовые пули 12.7 мм с чудовищным воем распороли ночной воздух. Гранитную плиту, за которой лежал Матвей, тряхнуло, словно при землетрясении. Каменные осколки и комья мха брызнули фонтаном во все стороны. Один из осколков рассёк бровь егеря, заливая правый глаз горячей кровью.

— Голову не поднимай, Лиска! — крикнул Матвей сквозь грохот очереди.

Егерь вытер бровь рукавом штормовки. В голове вспыхнул холодный, расчётливый боевой транс.

Пулемётчик в кузове пикапа бил длинными очередями по пять-семь патронов, поливая косу свинцом. Но в ленте было всего пятьдесят патронов.

«Сорок... сорок пять... пятьдесят!»

Очередь захлебнулась. На турели лязгнул замок сменного короба — пулемётчик на две секунды высунулся из-за бронещитка, меняя ленту.

Матвею хватило половины секунды.

Он плавно выдохнул, поймал мушкой чёрный силуэт стрелка в свете прожектора и нажал на спуск.

ВЫСТРЕЛ.

Третья пуля пробила шею пулемётчика. Тело боевика перевалилось через борт пикапа и с плеском рухнуло в прибрежную гальку. «Утёс» замолчал навсегда.

* * *

— Вперёд, Лиска! За мной! — рявкнул Матвей.

Они бросились в ледяную воду переката. Быстрянка сбивала с ног, бурлящий поток доходил девочке до груди, но Матвей держал её за воротник левой рукой, работая ногами как буксир.

С того берега навстречу им в воду уже прыгнули трое автоматчиков во главе с широкоплечим амбалом в разгрузке — Бульдогом.

— Стоять, дед, сука! — орал Бульдог, поливая реку неприцельными очередями из укороченного автомата.

Вода вокруг них кипела от рикошетов.

Матвей вскинул КО-44, удерживая оружие одной правой рукой с упором приклада в предплечье.

Четвёртый выстрел сбил первого автоматчика на середине реки — пуля вошла в плечо, раздробив ключицу.

Пятый выстрел снёс второго стрелка, заставив его захлебнуться в бурлящей воде.

Карабин щёлкнул сухим, пустым звуком. Затвор упёрся в поднявшийся подаватель — патроны в магазине кончились.

Матвей рванул карабин на плечо, потянувшись к подсумку за обоймой, но не успел.

Бульдог, выскочивший на гравийную отмель в десяти шагах, вскинул автомат:

— Сдохни, старый пёс!

Короткая очередь прошила воздух.

Матвея словно ударило в правый бок тяжёлым железнодорожным костылём. Удар сбил его с ног, опрокинув на колени в ледяную воду. Жгучая, невыносимая боль обожгла рёбра — пуля калибра 5.45 мм прошла навылет через мягкие ткани правого бока, вырвав кусок брезента и мяса.

Кровь хлынула в реку тёмным багровым пятном.

Бульдог оскалился, перешагивая через камни и направляя ствол автомата в голову упавшего егеря:

— Вот и всё, дедуля. А девка теперь моя...

* * *

И в этот миг между раненым дедом и дулом автомата выросла маленькая фигурка.

Алиса встала на ноги посреди бурлящего потока. Её глаза горели не детским страхом — они пылали бездонным, кристальным золотым пламенем.

Девочка вскинула обе ладони вперёд, навстречу главарю муров:

— НЕ ТРОГАЙ ДЕДУШКУ!

УДАР.

Воздух над рекой дрогнул, словно от беззвучного взрыва термобарической гранаты.

Ментальная волна колоссальной силы ударила Бульдога прямо в лоб.

Амбал замер, как вкопанный. Его автомат со звоном выпал из разжавшихся пальцев и скрылся на дне реки. Лицо матёрого бандита, убившего десятки людей, исказилось дикой, нечеловеческой судорогой.

В его остекленевших глазах лопнула вековая броня жестокости.

Дар Лиски взломал его память до самого основания, выбросив наружу всё то, что он годами глушил водкой, кровью и споранами: крик матери в горящей избе, забытый детский стыд, лицо первого убитого им парня, мольбы растерзанных женщин и чудовищный ужас перед бездной собственного падения.

Бульдог рухнул на колени прямо в воду, схватился обеими руками за голову и завыл — тонко, жалобно, по-бабьи:

— Мама... мамочка, прости меня!.. Не надо... не жгите... я не хотел, мама-а-а!..

Он катался по камням, рыдая и раздирая ногтями собственное лицо до мяса.

Матвей, превозмогая адскую боль в пробитом боку, опёрся на колено, выхватил из подсумка пластинчатую обойму и с металлическим лязгом вдавил пять патронов в магазин КО-44.

Затвор с глухим щелчком загнал патрон в ствол.

Егерь подошёл к воющему на камнях главарю, приставил дуло карабина к основанию его затылка и нажал на спуск в шестой раз.

ВЫСТРЕЛ.

Тело Бульдога обмякло, уткнувшись лицом в речную гальку.

* * *

На переправе повисла оглушительная тишина.

Лиска стояла посреди реки, тяжело дыша, с опущенными руками. Её лицо было смертельно бледным от чудовищного расхода ментальных сил, губы посинели от ледяной воды.

Матвей подошёл к ней, подхватил на руки, прижав к нераненому левому плечу:

— Уходим, Лиска. Ты спасла нас. Слышишь? Ты настоящая казачка.

Он выбрался на противоположный берег, оставляя за собой цепочку алых капель на камнях.

У кромки воды стояли два пикапа. Головной — чёрная «Тойота Хайлюкс» с массивным кенгурятником и смонтированной в кузове турелью «Утёса» — стоял с заведённым двигателем. В кузове темнели два цинка с патронами и три двадцатилитровые канистры с соляркой.

Матвей распахнул пассажирскую дверь, усадил девочку на мягкое кожаное кресло и набросил на её плечи найденную в салоне сухую камуфляжную куртку.

Затем егерь сорвал с пояса индивидуальный перевязочный пакет, зубами разорвал прорезиненную оболочку и с силой вдавил марлевую подушку в кровоточащую рану на правом боку, туго перетянув рёбра бинтом. Боль была дикой, перед глазами плыли серые круги, но пуля прошла навылет, не задев печень.

«Доеду... До стаба дотяну. Обязан дотянуть».

Матвей сел за руль, переключил рычаг коробки передач и до упора вдавил педаль газа.

Тяжёлый пикап взревел форсированным дизелем, взметнул гравий всеми четырьмя колёсами и вылетел на широкую грунтовую дорогу, уходившую на восток — к бетонным стенам стаба «Заречный».

Глава 9. Бетон и карантин

Трофейная «Тойота» вылетела из последнего лесного распадка на рассвете, когда восточный край неба только начинал наливаться холодным свинцом.

Впереди, посреди выкошенной на полкилометра пустоши, выросла циклопическая твердыня.

Стаб «Заречный» был построен на базе старого советского элеваторного комбината и грузовой железнодорожной станции. Десятиметровые монолитные бетонные стены, поверху увенчанные козырьками из колючей егозы и стальными сетками от прыгунов, смыкались в неприступный бастион. Перед стенами тянулся глубокий противотанковый ров, заваленный бетонными ежами. На угловых бронированных вышках тускло ворочались спаренные стволы крупнокалиберных пулемётов ДШК.

Егерь сбавил ход, выезжая на узкую асфальтированную дамбу — единственный подъезд к внешним шлюзовым воротам.

Каждое движение руля отзывалось в его правом боку вспышкой белого калёного огня. Повязка из ИПП промокла насквозь, сиденье под ним стало липким от крови, а перед глазами то и дело наплывала серая пелена. Только маленькая тёплая ладошка Лиски, лежавшая на его запястье, удерживала гаснущее сознание.

Внезапно с главной вышки ударил ослепительный луч зенитного прожектора.

«ЩЁЛК!» — из мощных рупоров над воротами раскатился глухой, усиленный динамиками голос:

— СТОЯТЬ! ЗАГЛУШИТЬ ДВИГАТЕЛЬ! ВОДИТЕЛЮ ВЫЙТИ С ПОДНЯТЫМИ РУКАМИ! ШАГ ВПРАВО, ШАГ ВЛЕВО — РАССТРЕЛ ИЗ ДШК!

Матвей выключил зажигание. Дизель заглох.

— Сиди смирно, Лиска, — прошептал он запёкшимися белыми губами. — Нож не трогай. Мы доехали.

* * *

Егерь толкнул дверь плечом, с трудом перевалил отяжелевшие ноги через порог и встал на асфальт дамбы, ухватившись за борт пикапа.

Свет прожектора бил прямо в лицо, выжигая глаза. Матвей поднял обе руки ладонями вперёд. Брезент его штормовки на правом боку был разорван и почернел от запёкшейся крови, лицо осунулось и побелело, как мел, но офицерская выправка оставалась несгибаемой.

— Я Матвей Берсенев! — крикнул он в сторону вышки, и его глухой бас перекрыл утренний ветер. — Ветеран армейской специальной разведки! В кабине ребёнок! Мы с кордона «Кривой Лог»! Приняли бой на броде, перебили муров Бульдога! Прошу впустить девочку!

На вышке замолчали.

Через оптику наблюдатели разглядели и разорванную турель «Утёса» в кузове пикапа со следами ночного боя, и прижавшуюся к стеклу испуганную девочку с плюшевым зайцем, и полное отсутствие признаков звериного бешенства у водителя.

С лязгом и металлическим скрежетом створки внешних броневорот разошлись на ширину машины.

Из проёма высыпало отделение бойцов в чёрных кевларовых шлемах и бронежилетах с нашивками «Заречный». Автоматы держались у бедра на предохранителях. Впереди шёл широкоплечий седоусый офицер в полевом камуфляже с пистолетом Стечкина на бедре.

— Оружие сложить на капот! — скомандовал офицер, подходя к пикапу.

Матвей достал из кабины карабин КО-44, положил на капот, рядом опустил поясной подсумок с двумя оставшимися обоймами:

— Четырнадцать патронов в остатке. Нож у меня и у девочки.

Седоусый офицер внимательно посмотрел в глаза старика, скользнул взглядом по его залитому кровью боку, затем заглянул в салон на Лиску:

— Я майор Седой, комендант стаба. Принимаем в шлюз. Ноги держат, разведка?

— Держат, товарищ майор, — через силу усмехнулся Матвей.

— В санитарный бокс. Шагом марш.

* * *

Шлюзовой бокс представлял собой герметичный каземат с белыми кафельными стенами, залитыми мертвенным синеватым светом мощных бактерицидных ламп.

Тяжёлая стальная дверь за ними захлопнулась с глухим пневматическим ударом.

Матвея усадили на металлический табурет. Лиска тут же подбежала к нему, встала рядом и крепко вцепилась обеими руками в его левый рукав, с подозрением оглядывая врачей в защитных пластиковых комбинезонах и респираторах.

К ним подошёл высокий, сухощавый мужчина лет сорока пяти с цепким, проницательным взглядом серых глаз — главный знахарь стаба по кличке Док.

— Так, тихонько, без резких движений, — мягко произнёс Док, снимая респиратор. — Сейчас проверим вас на споровый фон. Девочка, дай ручку.

Лиска глянула на деда. Матвей коротко кивнул:

— Не бойся, Лиска. Это доктор.

Алиса протянула свою маленькую ладошку.

Док накрыл её пальцы своими тёплыми сухими ладонями и закрыл глаза. На висках знахаря запульсировали тонкие голубоватые искры — его сенсорно-диагностический дар вошёл в резонанс с организмом ребёнка.

Через пять секунд глаза Дока распахнулись. В них стоял не просто шок — благоговейный трепет.

— Господи Иисусе... — прошептал знахарь, медленно отпуская руку девочки.

Он повернулся к коменданту Седому, стоявшему у бронедвери, и заговорил прерывающимся от волнения голосом:

— Иван Сергеевич... Это невероятно. Геном абсолютно чист. Ни малейшего следа спорового распада. И при этом — активнейший ментальный центр! Эмпат-менталист высшего ранга! Она способна считывать и транслировать человеческую память! В Улье таких один на миллион рождается!

Седой медленно снял фуражку, посмотрел на маленькую худенькую девочку в грязной ветровке и тяжело выдохнул:

— Понял тебя, Док. Девочка под моей личной охраной. Напиши высший допуск безопасности.

Комендант подошёл к Матвею и положил тяжёлую руку ему на плечо:

— Ты совершил подвиг, дед. Доставить такого ребёнка через Дикие Кластеры целой и невредимой... Спасибо тебе от всего гарнизона. Здесь её никто не тронет. Честью офицера клянусь.

* * *

— А теперь ты, боец, — Док подошёл к Матвею. — Снимай штормовку. Посмотрим твою рану.

Матвей с трудом стянул пропитанную кровью куртку. На правом боку темнела рваная, багровая входная дыра от пули калибра 5.45 мм, из которой сочилась тёмная сукровица.

Док положил ладонь на лоб Матвея, а вторую руку прижал к основанию его шеи сзади.

И в следующую секунду лицо знахаря посерело.

Он отдёрнул руки, словно коснулся раскалённой плиты, и отступил на шаг назад, уставившись на старого егеря глазами, полными немого ужаса.

— Док? — нахмурился Седой. — Что там? Сепсис? Пуля в брюшине?

— Хуже, Иван... — глухо, со свистом выдохнул Док. — Бесконечно хуже.

Знахарь вытер холодный пот со лба и посмотрел на Матвея с бесконечной, раздирающей душу жалостью:

— Он неиммунный.

В боксе повисла ледяная, гробовая тишина.

Два автоматчика у дверей инстинктивно вскинули стволы к груди, но Седой резким жестом осадил их назад:

— Отставить оружие! Док, ты не ошибся?! Он говорит связно, шёл за рулём, рассудок ясный!

— Я не ошибся, — покачал головой знахарь. — Его ткани поражены спорами на девяносто восемь процентов. В затылке идёт взрывное формирование спорового узла. Организм уже наполовину мутировал. То, что он не сожрал людей ещё вчера утром — биологическое чудо. Его держала только она.

Док указал дрожащим пальцем на Лиску, которая с испугом жалась к деду:

— Её ментальный дар блокировал обращение мозга. Но пулевое ранение сломало защитный барьер. Организм тратит последние ресурсы на борьбу с кровопотерей. Живчик пить бесполезно — спора внутри него мгновенно сдетонирует.

— Сколько ему осталось? — тихо спросил Седой.

Док опустил глаза в кафельный пол:

— Пять... от силы шесть часов. До первого полуденного солнца. Потом разум угаснет навсегда. Начнётся трансформация.

* * *

Алиса не всё поняла из медицинских терминов, но страшное слово «шесть часов» резануло её детское сердце.

— Деда!.. — девочка бросилась к Матвею, уткнувшись мокрым лицом в его грудь. — Дедушка, ты же поправишься?! Доктор, дайте ему лекарство! Я дам ему свою кровь! Я буду держать его за руки всё время!

Матвей осторожно, стараясь не пачкать её светлые волосы кровью, обнял внучку нераненой рукой.

Его лицо было абсолютно спокойным. В глазах старого егеря не было страха — лишь тихая, кристальная ясность человека, который до конца выполнил свой главный жизненный долг.

Он поднял глаза на коменданта:

— Иван Сергеевич. Позволь старому солдату сказать.

— Слушаю тебя, Матвей Захарович, — Седой вытянулся по стойке смирно.

— Не рвите девчонке душу сейчас, — тихо, но твёрдо попросил егерь. — Пусть поест горячего, пусть поспит в чистой постели под крышей. Ей нужно отдохнуть. А мне дайте отдельную комнату рядом. Дайте пару часов побыть с ней человеком.

Матвей перевёл дыхание, превозмогая вспышку боли в боку:

— А перед рассветом... когда зверь начнёт брать своё... выведите меня за ворота. Верните карабин. Я уйду в тайгу сам. Я прожил жизнь охотником — охотником и подохну. Не хочу, чтобы внучка видела меня пристреленным на полу как бешеного пса.

Майор Седой смотрел на старого разведчика долгие десять секунд. Челюсти коменданта напряглись до хруста, в уголках суровых солдатских глаз блеснула скупая мужская влага.

Комендант медленно поднял правую руку к виску, отдавая воинскую честь:

— Будет исполнено, Матвей Захарович. Слово офицера.

Глава 10. Прощание на рассвете

Комната на третьем этаже бывшего административного корпуса элеватора казалась осколком давно забытого, мирного уюта.

Здесь не пахло ни горьким миндалём Улья, ни болотной гарью Диких Кластеров. В воздухе стоял простой человеческий дух: сухого соснового дерева, чистого стираного белья и заваренной в эмалированном чайнике таёжной душицы.

На широкой панцирной кровати лежало толстое ватное одеяло в пододеяльнике из белого сатина. На стене мерно и глухо тикали старые настенные ходики с кукушкой — их секундный маятник отсчитывал последние часы человеческой жизни Матвея Берсенева - Егеря.

Док сделал всё, что мог сделать армейский полевой хирург: промыл рану на правом боку антисептиком, стянул рваные края шёлковыми швами, наложил плотную давящую повязку и вколол мощную дозу обезболивающего с адреналином. Острая боль утихла, сменившись глухой, тупой тяжестью.

Лиску умыли горячей водой, смыв болотный ил с лица и ладоней, переодели в чистую фланелевую рубашку и накормили горячей пшённой кашей с тушёнкой.

Теперь девочка сидела на кровати, поджав босые розовые ноги, и обеими руками держала большую кружку с горячим чаем.

Матвей сидел рядом на дубовом стуле, расстегнув ворот чистой холщовой рубахи, выданной интендантом стаба. Он смотрел на внучку — и не мог насмотреться.

* * *

— Вкусно, деда... — Алиса сделала глоток, блаженно прикрыв глаза. — Душицей пахнет. Как у бабушки Ани на веранде летом.

— Бабушка душицу завсегда в июле собирала, — негромко отозвался Матвей. Его голос звучал мягко, глубоко, без привычной командирской резкости. — Когда роса сойдёт, до полуденного зноя. Сушила под навесом на чистой холстине...

— Деда, а мы здесь долго жить будем? — девочка подняла на него ясные, доверчивые серые глаза. — Дядя майор сказал, что здесь школа есть и библиотека. И доктор хороший. Мы с тобой снимем комнатку с печкой? Ты будешь ходить в лес за рябчиками, а я — варить тебе уху и картошку чистить...

У Матвея перехватило дыхание.

В груди кольнула острая, режущая тоска — так болит сердце, когда видишь перед собой рай, в который тебе закрыты двери на веки вечные. Но на его обветренном, изрезанном морщинами лице не дрогнул ни один мускул. Он лишь тепло, уголками глаз, улыбнулся внучке:

— Хорошая жизнь будет, Лиска. Правильная. Дядя Седой — офицер чести, слово держит крепко. Здесь стены надёжные, люди работящие. Тебя никто не обидит. Учись, книги читай, людям помогай. В тебе дар великий заложен — память людскую беречь.

* * *

Матвей полез в карман своей старой штормовки, висевшей на спинке стула, и достал охотничий нож в сыромятных кожаных ножнах.

Он вынул клинок. Лезвие из кованой стали Х12МФ матово блеснуло в утреннем свете. Наборная берестяная рукоять хранила тепло десятков таёжных сезонов, следы ладонных мозолей и память о сотнях костров.

Матвей взял нож за лезвие и протянул внучке рукоятью вперёд:

— Возьми, Лиска.

Девочка осторожно приняла оружие. Тяжёлая сталь легла в её маленькие ладони.

— Это мой нож, — тихо сказал Матвей. — Мне его отец подарил, когда я первого глухаря на току взял в четырнадцать лет. Тридцать лет он мне и в тайге и на службе верой и правдой служил. Ни разу не подвёл, ни разу лезвие не выкрошилось.

Матвей накрыл её тонкие пальцы своей широкой, огрубевшей ладонью, помогая правильно сомкнуть хват:

— Дарю его тебе. Навсегда. Носи на поясе. Помни главное егерское правило: нож без нужды из ножен не вынимай, а вынул — бей без страха и сомнения. Шаг держи от бедра, спину прямо. В тебе кровь Берсеневых течёт. Мы в тайге не добыча. Мы — хозяева.

— Дедушка... — по щеке девочки покатилась одинокая горячая слезинка. Она прижала прохладное лезвие в ножнах к груди, рядом с плюшевым зайцем. — Я буду беречь его. Всегда. Как тебя.

* * *

Стрелки настенных ходиков неумолимо подобрались к шести утра.

Пережитый ужас ночного боя, ледяная переправа и чудовищное напряжение ментального дара наконец взяли своё. Веки девочки отяжелели, плечи расслабились, кружка с чаем опустела.

— Деда... спать хочется, — прошептала Лиска, зевая и укладывая голову на мягкую пуховую подушку. — Расскажи сказку... Про старого филина и серебряного оленя. Как на кордоне...

Матвей осторожно натянул ватное одеяло ей до самого подбородка, подткнул края, чтобы не дуло из щели под окном, и сел на край постели.

Он положил свою тяжёлую, шершавую ладонь на её шелковистые светлые волосы, медленно поглаживая:

— Слушай, Лисонька... В самых глухих уральских урочищах, где кедры вершинами небо подпирают, жил старый филин. Перья у него были седые, как зимний иней, а глаза — зоркие, как звёзды в морозную ночь. Сторожил он тайгу от лихого зверя, стерёг лесные тропы и берёг маленьких оленят, пока они силу не наберут...

Голос старого разведчика тёк мерно, убаюкивающе, наполняя комнату спокойствием и вековым таёжным миром.

— ...И наступила весна. Вырос серебряный олень, встал на крепкие копыта, поднял гордые рога к солнцу. И понял старый филин, что работа его закончена. Взмахнул он крыльями и улетел высоко-высоко в синее небо — туда, где тайге нет конца и края...

Дыхание Алисы выровнялось, стало глубоким и безмятежным. Пальцы девочки разжались: в левой руке остался плюшевый одноухий заяц, а правая ладошка уверенно и спокойно покоилась на берестяной рукояти охотничьего ножа.

Она спала крепким, целительным детским сном.

* * *

Матвей замолчал. В комнате слышалось лишь тихое сопение спящего ребёнка да мерный стук маятника.

Егерь медленно, стараясь не скрипнуть половицей, поднялся на ноги.

В затылке, у самого основания черепа, раздался первый глухой, ледяной толчок.

Действие обезболивающего Дока начало спадать. Спора Улья, дремавшая в повреждённых тканях, почуяла разрыв ментального контакта и проснулась. В глазах Матвея на долю секунды мелькнула багровая тень, виски сдавило железными тисками.

Время вышло. Зверь поднимал голову.

Матвей наклонился над кроватью и бережно, едва касаясь губами, поцеловал спящую внучку в лоб:

— Прощай, Лиска. Живи долго, доченька.

Он бесшумно надел зашитую штормовку, затянул армейский ремень с пустыми подсумками, повернул дверную ручку и шагнул за порог.

В полутёмном коридоре административного корпуса, прислонившись спиной к бетонной стене, стоял майор Седой.

В руках коменданта лежал вычищенный, смазанный карабин КО-44 и кожаный патронташ с четырнадцатью тяжёлыми патронами 7.62×54R.

Седой молча протянул оружие старому разведчику.

Матвей принял карабин. Знакомая тяжесть ореховой ложи и холод оружейной стали легли в руки как влитые. Он загнал одну обойму в магазин, взвёл затвор, дослав патрон в патронник, и поставил карабин на предохранитель.

— Как она? — тихо спросил Седой, глядя в потемневшие, стремительно наливающиеся сукровицей глаза егеря.

— Спит, — глухо ответил Матвей. Его голос уже начал вибрировать низким, гортанным тембром. — Береги её, Иван. Головой за неё отвечаешь.

— Слово офицера, Матвей Захарович. Спи спокойно.

Седой повернулся и зашагал впереди по длинному коридору, указывая дорогу к грузовому лифту и внешним воротам стаба:

— Идём, Егерь. Тайга ждёт своего хозяина.

Глава 11. Последняя охота Егеря

Тяжёлые броневые створки внешнего шлюза стаба «Заречный» сошлись за спиной Матвея с глухим, замогильным скрежетом.

Матвей даже не оглянулся.

Он перешагнул через бетонный парапет дамбы, спрыгнул на сырую землю за противотанковым рвом и растворился в клубящемся утреннем тумане.

Шёл двадцать седьмой час с момента переноса.

Обезболивающее Дока выгорело без остатка. В затылке Матвея пульсировал тяжёлый, налитый ядом споровый жёлвак. Кровь в висках гудела набатным колоколом. Мир вокруг вспыхнул инфракрасным, зловещим светом: егерь видел каждую травинку на сотню шагов вперёд, слышал, как за версту в сосновой кроне ворочается глухарь, и безошибочно чуял надвигающуюся беду.

С юга, со стороны разбитого шоссе и кровавого брода через Быстрянку, шла смерть.

Запах сотен литров пролитой крови муров поднял с лесных срезов крупную стаю. Они шли широким фронтом, выкашивая всё живое на своём пути: десятки свежаков-пустышей, быстрые серые тени бегунов, тяжёлые трёхметровые топтуны с костяными панцирями на горбах. А в центре стаи, ломая вековые сосны как сухие спички, двигался исполинский рубер — четырёхметровая туша из литой серой брони, бугрящихся канатов мышц и оскаленной пасти с рядами кинжальных зубов.

Орда шла прямо на бетонные стены «Заречного». Если бы мутанты ударили по воротам стаба всей массой, караул не удержал бы периметр.

Матвей оскалился. В его потемневших глазах не было страха — только ледяной, хищный азарт старого таёжного волка.

— Сюда, твари... — прохрипел он в туман, передёргивая гранёный затвор КО-44. — За мной идите. Я ваша добыча.

* * *

Матвей не стал принимать бой на открытой пустоши.

Он рванул вглубь соснового бора на полтора километра в сторону от стаба, нарочно ломая ветки и оставляя на коре капли собственной крови из зашитого бока.

Стая почуяла живое тепло. Дикий, многоголосый рёв разорвал утреннюю тишину тайги. Твари свернули с курса на стаб и бросились по следу егеря.

Позицию Матвей выбрал безупречно: узкий гранитный кряж над глубоким скальным распадком. Подняться на уступ можно было только по узкой осыпи шириной в два шага, где численное превосходство орды превращалось в ничто.

Егерь лёг за гранитный выступ, положив цевьё карабина на сухой ствол упавшей сосны.

Рядом, на расстеленной брезентовой рукавице, легли две пластинчатые обоймы и четыре россыпных патрона — ровно четырнадцать патронов 7.62×54R.

А в карман штормовки легла тяжёлая чугунная «рубашка» оборонительной гранаты Ф-1, молча сунутая Седым перед выходом из шлюза.

Охота началась.

* * *

Первые четверо бегунов вылетели из подлеска на невероятной скорости, преодолевая каменистый склон огромными четырёхметровыми скачками.

Матвей плавно втянул холодный воздух сквозь зубы.

«Выдох... Пауза...»

ВЫСТРЕЛ ОДИН.

Тяжёлая полуоболочечная пуля вошла в переносицу головного бегуна. Тварь рухнула кувырком, сбив с ног идущего следом сородича.

ВЫСТРЕЛ ДВА.

Второй бегун взвился в воздух над осыпью — пуля перебила хребет в прыжке.

ВЫСТРЕЛ ТРИ И ЧЕТЫРЕ.

Два выстрела с интервалом в секунду снесли споровые узлы на затылках оставшихся спринтеров.

Затвор упёрся в подаватель. Матвей одним резким движением ладони вдавил в магазин свежую пятипатронную обойму, с лязгом загнав патрон в ствол.

Из чащи на осыпь с рёвом полезли двое массивных топтунов. Их спины и плечи прикрывали наросты костяной брони, способные выдержать автоматную очередь.

Матвей целился не в корпус.

ВЫСТРЕЛ ПЯТЬ.

Пуля ударила точно в открытую глазницу правого топтуна, пробив черепную коробку до затылка. Монстр осел, завалившись набок.

ВЫСТРЕЛ ШЕСТЬ И СЕМЬ.

Двойной удар по коленным суставам второго гиганта. Топтун взвыл от боли, потерял опору и с грохотом покатился вниз по осыпи, сбивая наступающих свежаков.

ВЫСТРЕЛ ВОСЕМЬ.

Пуля срезала прыгуна, взлетевшего на крону соседней сосны для удара сверху.

ВЫСТРЕЛ ДЕВЯТЬ.

Добивание покалеченного топтуна в открывшуюся шею.

Девять выстрелов — восемь трупов. Ни одного промаха.

Матвей сбросил стреляную латунь и вогнал в карабин последнюю обойму с пятью патронами.

И тут на поляну перед распадком выломился хозяин орды.

* * *

Рубер был страшен.

Его серая, покрытая костяными шипами шкура была толщиной в два пальца. Земля дрожала под его когтистыми лапами. Чудовище увидело седого человека на скале, ударило себя кулачищами в бронированную грудь и издало такой оглушительный рёв, что с сосен посыпалась хвоя.

Матвей поднялся на одно колено. Времени не оставалось — затылок горел адским огнём, пальцы старика начали удлиняться, обрастая чёрными когтями. Человеческий разум таял как воск в печи.

«Последние пять... Для тебя берёг, ублюдок».

ВЫСТРЕЛ ДЕСЯТЬ.

Пуля 7.62 вошла точно в левый глаз рубера. Вспыхнул фонтан чёрной жижи.

ВЫСТРЕЛ ОДИННАДЦАТЬ.

Второй выстрел снёс правый глаз. Ослепший гигант взревел от ярости, размахивая лапами и вслепую круша гранитные валуны.

ВЫСТРЕЛ ДВЕНАДЦАТЬ И ТРИНАДЦАТЬ.

Две пули подряд ударили в сочленение шейных пластин, разворотив плоть вокруг спорового мешка.

Матвей встал во весь рост на краю обрыва.

Монстр, ориентируясь на запах крови и порохового дыма, с разбегу взлетел на гранитный кряж, раскрыв пасть величиной с кузов грузовика.

Матвей шагнул навстречу летящей туше, вставил дуло КО-44 прямо в открытое клыкастое нёбо чудовища и нажал на спуск в четырнадцатый раз.

ВЫСТРЕЛ ЧЕТЫРНАДЦАТЬ.

Грохот выстрела разорвал гортань монстра. Пуля вынесла основание черепа изнутри.

Карабин был пуст.

* * *

По инерции броска рубер сшибся с Матвеем.

Удар трёхтонной туши сломал рёбра егеря, отбросив его к монолитной гранитной скале. Оружие со звоном улетело в бездну распадка.

Вокруг скалы уже кипели оставшиеся твари стаи, карабкаясь по телам убитых сородичей.

И в эту секунду мутация окончательно сорвала плотину.

Человеческое тело Матвея Берсенева взорвалось метаморфозой. Мышцы вздулись узловатыми жгутами, кости удлинились, из горла вырвался не стон умирающего — из груди старика вырвался победный, первобытный рык матёрого альфа-хищника!

Но этот зверь не подчинился Улью.

Вся ярость мутации была подчинена одной-единственной последней команде человеческого разума: УНИЧТОЖИТЬ ВРАГА. ЗАЩИТИТЬ ЛИСКУ.

Матвей вцепился в растерзанную шею ослепшего рубера голыми руками. Он крушил кости чудовища ударами локтей, рвал плоть монстра когтями, не чувствуя, как когти умирающего титана распарывают его собственную грудь.

Они покатились кубарем к самому краю обрыва, давя под собой лезущих на скалу пустышей.

Матвей намертво заклинил лапы рубера мёртвым борцовским замком.

Левой рукой, уже покрытой пепельной чешуёй мутации, он нащупал в кармане штормовки ребристый чугунный корпус гранаты Ф-1.

Пальцы зацепили стальное кольцо.

Сквозь кровавый туман в гаснущих глазах Матвея вдруг пробился чистый утренний солнечный луч. Он увидел лицо спящей внучки на белой подушке, её маленькую ручку на берестяной рукояти ножа и тихую, светлую улыбку.

— Спи, Лисонька... — прошептали окровавленные губы старого солдата. — Тайга чиста. Дед всё сберёг.

«ЩЁЛК!» — чека вылетела из запала.

Четыре секунды.

Матвей с силой прижал гранату к пульсирующему споровому узлу рубера, глядя прямо в синее уральское небо.

ВЗРЫВ.

Ослепительная огненная вспышка разорвала утренний туман над распадком. Тонны гранитных камней и стволов сосен рухнули в бездну, навсегда погребая под собой разбитую орду и старого егеря, ушедшего непобеждённым.

Глава 12. Эхо в Тайге

Алиса проснулась не от звука шагов и не от скрипа двери.

Она проснулась от глубокого, глухого подземного толчка, который едва заметно качнул подвесную стеклянную люстру под потолком. А секунду спустя с юга, сквозь приоткрытую форточку, докатился раскатистый, протяжный гром.

Он прокатился над бетонными стенами стаба, многократно отразился от монолитов элеваторных башен и медленно растаял в бесконечных сосновых верховьях Улья.

Девочка резко села на кровати.

Утреннее солнце заливало комнату ярким золотым светом. На дубовом стуле у стены больше не висела старая брезентовая штормовка. На столе стояла остывшая кружка из-под душицы.

Дедушки не было.

Лиска опустила глаза на свои колени.

В левой руке она по-прежнему сжимала старого плюшевого зайца с оторванным ухом. А в правой ладони покоилась тяжёлая берестяная рукоять охотничьего ножа из кованой стали Х12МФ.

Девочка прижала лезвие к груди и закрыла глаза.

Её ментальный дар — тот самый золотой купол эмпатии — больше не чувствовал жгучей, раздирающей боли в затылке старого разведчика. Не было больше ни яда спорового голода, ни чужого зверя, рвущего мышцы старика, ни крови на пробитых рёбрах.

Там, в далёком распадке за рекой, остался только чистый, прохладный таёжный покой. Синее небо, запах смолы и вечный шум кедровых крон.

По щеке девочки скатилась крупная, прозрачная слеза. Но Алиса не закричала и не забилась в истерике.

Она сжала зубы, вытерла щёку кулаком и тихо прошептала в солнечный луч:

— Я знаю, деда. Ты улетел... как тот старый филин.

* * *

Дверь комнаты бесшумно отворилась.

На пороге стоял майор Седой. Комендант был в чистом парадном кителе с рядами боевых орденских планок, фуражка лежала на сгибе левой руки. За его спиной в коридоре замерли Док и двое автоматчиков почётного караула с карабинами на плечах.

Седой вошёл в комнату, подошёл к кровати и медленно, с глубоким солдатским почтением опустился на одно колено перед десятилетней девочкой.

— Алиса... — голос майора звучал негромко, строго и безмерно уважительно. — Твой дед, Матвей Захарович Берсенев...

— Я знаю, дядя Иван, — тихо, но твёрдо перебила его Лиска, глядя коменданту прямо в глаза. — Дедушка был заражён, правда? С самого первого утра на кордоне.

Седой на мгновение замер. В глазах старого майора мелькнуло удивление, смешанное с щемящей болью:

— Правда, дочка. Он был неиммунным. По всем законам этого проклятого мира он должен был обратиться в зверя ещё вчера на рассвете. Но твоя любовь... твоя рука держала его на этом свете. Он совершил невозможное. Довёл тебя через Дикие Кластеры, уничтожил банду муров у брода, а час назад...

Седой тяжело выдохнул, глядя на лежащий на одеяле охотничий нож:

— Час назад он принял свой последний бой. Увёл от стен нашего стаба целую орду мутантов во главе с рубером. Расстрелял всех тварей до единого патрона и подорвал вожака гранатой на скале. Он спас наш стаб. И спас тебя. Он погиб непобеждённым героем, Лиска. Настоящим русским солдатом.

Майор протянул руку и бережно коснулся её плеча:

— Пока я жив, и пока стоят стены «Заречного» — ты здесь дома. Ты дочь нашего полка.

Лиска медленно поднялась с постели. На ней была чистая рубашка, но в её осанке, в развороте худеньких плеч и спокойном взгляде серых глаз уже не было беспомощного городского ребёнка.

Она взяла ножны, продела кожаную петлю в поясной ремень и решительно застегнула пряжку на талии. Нож Егеря лёг на её бедро — точно так, как учил дед.

— Покажите мне, где он дрался, дядя Иван.

* * *

Они поднялись на главную смотровую вышку стаба «Заречный».

Утренний ветер трепал светлые волосы девочки. Перед ней открывалась грандиозная, суровая панорама Улья: бескрайнее море вековой тайги, уходящее за горизонт, синеющие гребни гранитных увалов и сверкающая лента Быстрянки вдали.

А на юге, в полутора верстах от стен стаба, над верхушками сосен медленно таяла сизая струйка белого дыма над обрушенным гранитным распадком.

Весь гарнизон вышки — пулемётчики у ДШК, снайперы в маскхалатах, дежурные офицеры — стояли по стойке смирно, сняв шлемы.

Лиска подошла к внешнему парапету.

Она вынула из ножен охотничий нож. Клинок из стали Х12МФ вспыхнул на солнце холодным серебряным блеском.

Девочка подошла к толстому сосновому брусу опорной балки вышки и уверенной, сильной рукой вырезала на светлой древесине два знака, которым дед учил её на уральском кордоне:

Раскидистую еловую лапу — символ жизни и вечной памяти.

И глубокий, чёткий волчий след — знак Егеря, хозяина тайги.

Спрятав нож в ножны, девочка положила ладонь на свежую смолистую зарубку и закрыла глаза.

В её памяти навсегда запечатался образ: сухощавый дед в брезентовой штормовке, запах табака-самосада, чистый звук затвора КО-44 и его последние слова: «Мы в тайге не добыча. Мы — хозяева».

Майор Седой поднял руку к козырьку фуражки.

— В память о Егере! — скомандовал комендант.

С вышки в синее небо грянул троекратный ружейный залп почётного караула.

* * *

Прошли недели.

Жизнь в стабе «Заречный» текла своим чередом: приходили и уходили рейдовые колонны, на верстаках оружейников лязгало железо, в лазарете варили живчик.

Но все в стабе знали маленькую девочку с янтарным взглядом и охотничьим ножом на поясе.

Лиска не замкнулась в горе. Каждое утро она выходила на тренировочный полигон гарнизона. Под присмотром старых разведчиков она осваивала стрельбу, тактику и радиосвязь, но главным её оружием оставалась наука деда.

Она ходила по бетонным плитам и лесному мху мягким, бесшумным шагом от бедра. Она безошибочно читала направление ветра по сухому листу, знала повадки тварей и умела маскироваться в подлеске так, что опытные сталкеры проходили в пяти шагах, не замечая её присутствия.

А в лазарете её редчайший ментальный дар творил настоящие чудеса.

Прикасаясь своими тёплыми ладонями к головам контуженых и раненых бойцов, Лиска гасила споровые лихорадки, возвращала людям угасающую память о доме и вытаскивала с того света тех, на ком врачи уже ставили крест.

Она стала душой и живым щитом «Заречного».

* * *

Наступал вечер.

Солнце медленно опускалось за зубчатую стену векового леса, окрашивая небо над Ульем в багровые, золотые и фиалковые тона.

Лиска стояла на самом краю южной стены стаба.

На ней была удобная сталкерская куртка оливкового цвета, подогнанная по фигуре, лёгкие прочные берцы и проверенный дедовский нож на сыромятном ремне. В кармане куртки неизменно лежал плюшевый заяц — ниточка, связывающая её с далёким земным детством.

Ветер с далёких Диких Кластеров принёс знакомый запах: прелой хвои, речной воды и горького миндаля.

Где-то далеко в чаще протяжно завыл одинокий волк.

Лиска не вздрогнула.

Она положила правую руку на тёплую берестяную рукоять ножа, расправила плечи и посмотрела в бескрайнее море тайги ясным, бесстрашным, хозяйским взглядом.

В её жилах текла кровь Берсеневых.

В её сердце жила память человека, победившего смерть.

А впереди лежала целая жизнь в этом безумном, жестоком и прекрасном мире, где она больше никогда и ничего не боялась.

Охота продолжалась.