Последняя дорога на Йокогаму

Глава 1

«Последняя дорога на Йокогаму»

Тайфун грохотал уже часов десять. Или тридцать. Или сто, я перестала считать после того, как свет за окном окончательно померк и день перестал отличаться от ночи. Поначалу я ещё пыталась суетиться, бегать по территории, приматывать вещи покрепче разными кусочками верёвочек и проволоки, которую скрупулёзно насобирала вокруг за прошедшие годы. Но, когда с сарая сдуло крышу, она пролетела на расстоянии вытянутой руки от меня и начисто снесла стойку с гелиографом, я поняла, что пора принять неизбежное. Тогда я просто поставила на землю ящичек с проволокой там, где стояла, развернулась на месте и, неспешно, вошла в дом, закрыв за собой дверь на засов.

Я повесила старый заштопанный штормовой плащ на гвоздь, аккуратно поставила у двери огромные мужские резиновые сапоги, на цыпочках прошла в жилую комнату и медленно легла на кровать, глядя в потолок. Больше ничего сделать было нельзя.

По потолку бежали муравьи, явно опаздывая к закрытию муравейника, где бы он ни находился. Я, конечно, пыталась найти его, потому что муравьи наверняка портят дом, подтачивая деревянные конструкции своими ходами, но у меня ничего не вышло. У меня вообще редко когда выходило что-то помимо непосредственных обязанностей на метеостанции. Парочка муравьёв спешно тащила нечто вроде кусочка штукатурки, прямо надо мной они выронили свой груз, который полетел вниз и попал прямо мне в глаз, а я, конечно же, не успела моргнуть.

«Тьфу ты, вредители…» — проморгавшись, я попыталась найти эту парочку и отомстить, но муравьи уже слиняли куда-то в щель потолочных досок.

По крыше неистово хлестал дождь, всего через час кругом уже трещало, весь дом вибрировал, как кипящая кастрюля на плите. В принципе, я уже пережидала здесь четыре тайфуна, и это только те, что я сама помнила. Дом на станции был построен достаточно крепким, специально чтобы противостоять подобным напастям, и неплохо справлялся. Правда, в этот раз, всё было слишком: слишком сильный и порывистый ветер, слишком тяжелый и продолжительный ливень, слишком низкое давление. Даже звуки снаружи, с которыми ветер пытался меня укокошить, доносились не как обычно, не привычным завыванием, а каким-то низким угрожающим гудением. Словно не ветер, а сама первозданная планетарная стихия решила на меня навалиться всем своим атмосферным столбом.

Я пошарила рукой, дёрнула угол старого шерстяного одеяла и завернулась в него, больше по привычке, чем от холода. На полке в унисон позвякивали чашки, дрожали фанерные ставни на окнах. Станция ещё держалась.

— Вот ведь, — сказала я себе вслух. Иногда я делала так, чтобы не забывать, как говорить, а то вдруг ещё доведётся, — Надо было всё-таки выкопать укрытие, типа, может быть, подвал, или землянку. Хорошее, уютное, с ящиками для хранения чего-нибудь нужного и подвесным гамаком. Где-нибудь подальше от мыса, от всех этих утёсов и обрывов, подальше от жадного океана. Я бы утащила туда приборы из тех, что полегче, заколотила дверь изнутри, забралась в гамак и, может быть, даже смогла бы поспать немножко.

Спать я люблю, во сне иногда можно увидеть интересные вещи, даже те, которые я на собственной памяти ещё не видела никогда, например какой-нибудь город, или лабораторию, где я родилась.

Конечно, никаких землянок я не копала. Просто, потому что не умею ничего строить, к тому же, когда всё идёт хорошо и работает, никто не думает про то, что всё в одночасье может стать плохо, даже роботы не думают. Особенно роботы, у которых нет лопаты. Только маленький садовый совочек, и тот со сломанной ручкой.

Судя по звукам снаружи, крышу с сарая далеко не унесло. Видимо, она зацепилась за оттяжку вышки с метеорографом, хлопает на ветру, трепещет. Несчастный кусок жести, зацепившийся за стальной трос и машущий мне краешком «прощай». И ты прощай, ты славно сопротивлялся моим попыткам тебя укрепить, не каждому ржавому гвоздю удавалось проделать в тебе дыру. Жаль других гвоздей у меня никогда не было, только те, что удавалось выдрать из старых транспортных ящиков и из стен второго сарая, а потом распрямить молотком на кусочке рельса. Будь у меня нормальные гвозди, я бы тебе показала…

Я повернула голову к стене, там, где бережно накрытая брезентом стояла радиостанция, мёртвая уже почти год. Не то чтобы я расстраивалась, от неё всё равно давно не было толку, на мои регулярные сеансы связи никто не отзывался, все мои тщательно составленные отчёты уходили в пустоту. Если бы была нужда, я бы могла даже сказать сколько времени эта тишина уже длится, ведь я прилежно веду журналы наблюдений и связи, а пустых журналов у меня целый ящик, хватит на век или больше. После того как эфир на моей волне умолк, я пыталась искать что-нибудь, но везде была тишина, только иногда на разных частотах ловился странный сигнал, похожий на стук костяшек домино или маджонга. Может, это и были костяшки.

Ну, ловился он ровно до тех пор, пока аккумуляторы окончательно не испортились, а подключать рацию напрямую к солнечной панели я не умею. Вполне может статься что это всё делается проще простого, даже ребёнок справится, или мартышка, но я слишком боюсь повредить радиостанцию. Иногда я даже задумывалась над тем, что вся моя работа может быть выполнена ребёнком или мартышкой, если их научить переписывать циферки с приборов в журнал, но эти мысли ни к чему хорошему не приводят, поэтому я решила не забивать себе голову подобными экзистенциальными вопросами. Впрочем, иногда я размышляла над тем остались ли вообще где-нибудь мартышки или нет. Они, вроде как, смешные, я бы хотела увидеть хотя бы одну.

О тайфуне меня никто не предупреждал, а если и пытался, то я никак не могла услышать сообщение. Наверное, будь на моём месте кто-нибудь умный, он мог бы от скуки определить мощность тайфуна по Бофорту, или по Саффиру-Симпсону, но умных в наличии не было. У меня нет метеорологического образования, я даже не знаю как эта профессия точно называется, но и образование не нужно чтобы узнать о приближении такой гадости. Давление резко упало, на горизонте появились огромные тёмные облака, сначала было очень жарко, потом прямо на глазах стало холодно почти как осенью. Оставалось совсем немного времени, его я потратила, прибирая вещи, закрывая окна ставнями, спуская на землю штанги с анемометрами…

Дом громко скрипнул, сначала с одной стороны, потом с другой. Чашки на полке ответили ему жалобным перезвоном, видимо, интересуясь точно ли всё в порядке. Откуда-то сверху донёсся новый резкий звук. Не дождь и не порыв ветра, более хлёсткий и отрывистый, как будто кто-то пробежался по крыше подковаными подошвами.

Это было что-то новенькое, и это было подозрительно.

Я медленно перевернулась на спину, стащила одеяло в сторону, и начала прислушиваться, тут же услышав точно такой же звук, только глуше. Посуда на полке совсем обезумела в своём перезвоне, видимо, на этот раз, обращаясь уже ко мне, с настойчивыми просьбами проверить что там происходит на чердаке. Лезть туда мне, конечно, не хотелось. Там было пыльно, грязно, пахло гудроном, валялись старые полуистлевшие печные трубы, вымазанные сажей… Но я полезла, ведь меня попросили.

Люк на чердак был прямо в центре жилой комнаты. Я взобралась на высокий табурет, встала на цыпочки, чтобы дотянуться. Когда мои пальцы коснулись железного засова, дом содрогнулся.

И в этот миг всё произошло.

Я услышала, как рвётся крыша. Не с грохотом, а с пронзительным, почти живым визгом, как будто какой-то огромный монстр впился когтями в доски и выдернул их. Мир вздрогнул, и потолок исчез. Я ощутила, как ноги оторвались от табурета, всё, что было вокруг: стены, пол, кровать, радиостанция, всё стало неважным. Ледяной ливень ворвался внутрь дома, ураганный ветер заметался по стенам, уничтожая всё вокруг. Я не успела ни вскрикнуть, ни зажмуриться, моё тело взлетело вверх, на секунду повисло в воздухе, перед глазами мелькнуло небо. А потом был удар.

Боль прошла волной. Сначала в плечо, потом в бок, потом по всему телу. Вокруг всё ломалось, трещало, щёлкало, завывало. Внутри меня тоже что-то треснуло, что-то оборвалось. Потом ещё один удар, это могла быть балка, или кусок стены, или даже злосчастный табурет. И потом в меня начало биться всё подряд, как будто я лежу на дне ямы, а кто-то туда кидает всякий строительный мусор. Меня отшвырнуло в сторону, в последний раз ударило обо что-то, а потом накрыла пелена сырой грязи и обломков.

***

Сначала я подумала, что умерла. Потом подумала, что, если бы я умерла, я бы не смогла подумать. Не было ни рук, ни ног, ни глаз, ни внятных мыслей, только нечто глупое, вроде: «эх, муравьёв жалко».

А потом, сквозь лёгкий звон в ушах, вернулся звук.

Кап. Кап-кап. Кап.

Начали возвращаться ощущения. Вроде бы у меня есть спина, кажется, нога. И ещё немного чего-то, что сильно давит сверху. Хотя нет, это уже не моё тело, это что-то другое. Я попробовала пошевелить пальцами на правой руке, это получилось, но не сразу. Пальцы сначала решили, что тоже померли, а потом проснулись с удивлённым «ой», как будто и не рассчитывали, что им ещё в жизни придётся поработать. Они двигались, но лишь через секунду после того, как я этого хотела. Левая часть тела вообще не шевелилась, как будто не слушалась. Не буду с ней спорить, пусть полежит.

Надо мной было небо. Облака дымчатые, очень быстрые. Бегут так, будто опаздывают на собрание, где решают, чего бы ещё разрушить во вторую очередь.

Я лежала под завалом. Это было ясно, как только я попыталась глубоко вдохнуть и почувствовала, что грудная клетка упирается во что-то тяжёлое и мокрое. Повсюду доски, тряпки, куски мебели, обрывки бумаги. Вода стекала по обломкам, падала частыми каплями: кап-кап-кап, как будто кто-то решил подразнить меня звуками тихой умиротворяющей капели.

И, признаться, это сработало, я почувствовала жажду, такую сильную, что даже забеспокоилась, нет ли у меня открытого кровотечения. Я попыталась ловить ртом капельки дождя, но толку было мало. Бросив эту затею, я слегка повернула голову в сторону ближайшей капели. Там была балка с висящим куском кровли, по нему вода стекала чаще чем в других доступных местах. Я медленно потянулась рукой, аккуратно, спокойно. Всё внутри дрожало, ныло, но я старалась не жаловаться, всё равно жаловаться было некому. Посуда на полке, судя по всему, жаловаться больше не сможет, а мне не хотелось повторять её участи. Я подставила ладонь под большие тяжелые капли и подождала.

Капля слегка пощекотала кожу. Затем ещё, ладонь наполнилась, как маленькая чашка. Я аккуратно поднесла её к губам и осторожно втянула. Вода была ледяная, наверняка мерзкая на вкус, но это мог бы сказать тот кому была доступна такая роскошь как ощущение вкуса. Кто-нибудь из старшей серии А7, например. Для меня же было достаточно того, что я вообще могу что-то пить, хоть бы и этот холодный суп из дождя, грязи и надежды.

Потом я увидела мох.

Он висел на краю сломанной доски, будто специально оказался здесь для меня. Я с трудом потянулась, отщипнула его двумя пальцами и поднесла к лицу. Мягкий, пропитанный влагой, можно сказать, сочный. Совсем не выглядящий как еда, больше, как губка для мытья посуды, но я растёрла его в пальцах, как могла, и проглотила. Не с первого раза, конечно, он застревал в горле, предназначенном для употребления только питательной пасты. Я кашлянула, зажмурилась, но смогла проглотить. Потому что, как говорили в передаче, которую я слышала однажды по радио, «нельзя забывать о регулярном питании и физической активности на свежем воздухе».

Ни сил, ни возможности подняться всё ещё не было, а может и не будет уже никогда. Я просто лежала, распластанная среди обломков, будто морская звезда, наполовину погребённая под завалом. Ничего не двигается так как должно, вокруг разрушенная метеостанция, а я смотрю в небо и думаю: «Ну что ж. Зато теперь можно наконец-то забросить журналы наблюдений». Нет, я не ненавидела свою работу, но не отказывала себе в праве немножко пожаловаться на жизнь.

Кап. Кап. Кап.

Облака всё ещё спешат. Океан шумит где-то в неподалёку, в стороне, и, время от времени, слышно, как обрушивается размываемый штормовыми волнами и подточенный потоками дождя берег. Всё вокруг так или иначе стремится к тому, чтобы прилечь и отдохнуть.

Я тоже устала.

Но внутри всё равно было что-то странно тёплое. Не радость, её трудно испытывать, когда ты лежишь придавленная куском собственного потолка. Но какая-то уверенность: я ещё здесь, я мыслю, я жива. Наверное, это уже неплохо.

Прошло какое-то время, может пара часов, а может было уже следующее утро, от боли я несколько раз теряла сознание, и не знаю сколько была в отключке. Время штука очень странная. Оно вроде бы идёт, но в то же время как будто и не сдвигается с места, словно стоит в углу и наблюдает, смакуя дождевую воду из старой консервной банки. Ух как бы я хотела, чтобы эта банка валялась чуть поближе…

Всё моё существование сейчас сходилось на том, что я пила воду. Очень медленно пила: подставляла ладонь, собирала капли, ждала, пока они наберутся, и потом подносила к губам. Спешить было некуда, куда мне теперь спешить?

Мох я съела почти весь. Он по-прежнему был как старая мочалка, но я старалась жевать медленно и вдумчиво, как будто у меня в руке блюдо из дорогого ресторана. Жевать что-либо я не привыкла, но, видимо, организм сам знал, как это делается, хоть ему и не было это нужно. Сначала я съела самый зелёный и сочный, потом тот, что был похуже. Остался один засушенный комочек, жёсткий, как щётка. Его я отложила «на потом». Не потому что он был каким-то особенно хорошим или наоборот, а потому что он был последним.

Дышать становилось труднее. При каждом вдохе в груди что-то щёлкало, а при выдохе обрывалось. Щёлк-тресь, щёлк-тресь. Тихо, но методично. Я несколько раз пробовала вздохнуть неглубоко, поверхностно, как будто по диагонали, но не помогло, щелчки были постоянны. Похоже, внутри всё-таки что-то произошло. Меня это не особо пугало, я давно выяснила что организм моей модели восстанавливает лёгкие травмы очень быстро. Как-то раз я случайно сломала два пальца, когда училась работать молотком, и кости срослись всего за пять дней. Правда, во время лечения постоянно хотелось есть и пить, это очень раздражало.

У меня, конечно, нет лёгких, не в биологическом понимании, но механизм дыхания всё равно есть. Воздух нужен чтобы поддерживать внутренний теплообмен, чтобы охлаждалась какая-то важная штука в груди, или несколько важных штук. Я точно не знаю как там всё устроено, но откуда-то в голове есть образ этакого хрупкого ячеистого радиатора с пластинками куда тоньше волоса. Если он окончательно сломался, достать новый будет трудно, а починить, наверное, и вовсе невозможно. Точно не в наше время и не в этих местах.

Без воздуха я вялая, всё вокруг становится каким-то блеклым. Даже мысли идут медленнее, как ползущая сонная улитка. Я могла не дышать минут десять, а зимой на улице и все двадцать, но совсем прекратить дыхание никак не получалось, потому что в груди начинало жечь, и дыхание продолжалось уже рефлекторно, даже если я осознанно этого не хотела.

Я лежала, смотрела в небо и вдруг заметила, что облака изменили направление. Раньше они шли с запада, сейчас с востока. Стало темнее, сначала чуть-чуть, потом будто кто-то закрыл занавески, или надел мне на глаза тёмные очки. Я даже улыбнулась своей догадке: «Ну, конечно. Глаз тайфуна прошёл прямо надо мной».

Стало немного теплее, давление прыгнуло, уши слегка заложило, где-то глубоко, внутри головы, будто там кто-то вставил ватные затычки. Я фыркнула, не то от досады, не то от смешной предсказуемости происходящего.

— А вот и вторая часть представления, — хрипло сказала я вслух, почти весело. — Добро пожаловать, занимайте места, ветер и ливень сейчас выйдут на бис.

Капли, падающие на подставленную ладонь, стали крупнее. Потом, ещё крупнее. Меньше, чем через час обрушился ливень, он налетел мгновенно, без прелюдий, просто включился, как душевая лейка. Следом за стеной воды вернулся ураганный ветер, он тяжелыми порывами штурмовал останки дома, и всё вокруг зашевелилось, начало трещать, скрипеть и пытаться жить своей жизнью, пробуя на вкус такое заманчивое занятие как перемещение в пространстве.

Я прикрыла лицо согнутой в локте рукой. Где-то рядом с домом что-то оторвалось, с лязгом врезалось в землю и разлетелось на части. Скорее всего это была радиомачта. А я ведь только недавно подтягивала крепёжные болты…

Потом начались эти звуки.

Словно дом решил, напоследок, не только подёргаться, но и заговорить. Не словами, конечно, хотя было бы любопытно его послушать. Нет, он застонал, медленно, протяжно, низко, в дереве с хрустом лопались волокна. Это было похоже на ворчание умирающего кита, по крайней мере так как я себе представляла подобный звук.

— Прости, родная, — тихие слова вырвались сами собой, — Я правда старалась.

Я не помню, что рухнуло первым. Кажется, это была стена с окошком, как раз та где когда-то висела полочка с посудой. Она повалилась с тяжёлым, мокрым стуком, как будто кто-то швырнул на пол огромную вязанку колотых дров. За ней посыпались балки, какие-то кирпичи, обломки непонятно чего. Я успела только плотнее прижать руку к лицу и зажмуриться.

Последнее, что я почувствовала — ещё большая тяжесть. Она навалилась сверху, сдавила грудь, живот, плечи. Не то чтобы больно, скорее как-то окончательно. Как будто кто-то большой и мокрый навалился сверху и сказал: «Хватит, отдохни».

Я услышала, как снова щёлкнуло в груди, на этот раз уже по-новому. Потом всё стало тихо. Даже мысли перестали шевелиться.

***

Что-то внутри тихо подсказывало: «нет, неа, ты ещё здесь». Слишком больно, слишком холодно, слишком живенько, чтобы быть не здесь, или уже нигде не быть. Ну, ладно, будем работать с тем, что имеем.

Я не торопилась шевелиться, просто лежала на боку, навострив ухо и прислушиваясь к собственному дыханию: нехорошие звуки изнутри никуда не делись, а вот снаружи было поспокойнее. Страшных завываний ветра вокруг больше не было слышно, хотя сам ветер никуда не делся, он налетал уже мягкими, почти ласкающими мокрую кожу порывами. Капели, скрипов и стуков тоже не наблюдалось, воздух был влажный и пах чем-то сырым, глинистым, земляным, у меня не настолько крутой нос чтобы различать тонкие запахи, но кое-что я всё равно ощущала. Я пошевелила челюстью и языком, определив, что в рот набилась грязь, много грязи. Было противно, она хрустела на зубах, хотелось взять стакан воды и прополоскать, но что-то мне подсказывало что никакого стакана и никакой чистой воды в ближайшее время я не увижу.

Конечности шевелились вполне нормально, я этому даже удивилась, осознав, что ничего не сломано, и работает безо всяких задержек. Я аккуратно стёрла с лица свой изысканный макияж: глину, песок, прелую траву. Засунула палец в рот, вычистив наружу основной объем того, что туда набилось. Глаза открыть удалось не сразу. Один, правый, открылся нормально. Второй, вроде бы, поддался, но всё в нём расплылось, как будто фокус никак не настраивался. Я решила не проверять что с ним такое и не лезть в него грязными пальцами, просто зажмурила обратно. Может он со временем одумается.

Я глубоко вдохнула, пытаясь проверить сама не знаю, что, до тех пор, пока после первого щелчка не последовал второй, и грудь не разрезала какая-то новая, упругая боль. Нет, так делать точно не стоит. Я вздохнула ещё раз, медленнее, и подняла голову, с трудом отлепив её от уютного гнёздышка, которое она образовала в грязевом наносе. В голове сразу возникла ассоциация с посмертной гипсовой маской. Фу.

Ну, больше я не в доме. И не под домом. Я в придорожной канаве где-то на склоне, метрах в двадцати от того места, где раньше стояла метеостанция. Меня, видимо, снесло штормом вместе с обломками, но, по случайности, не выкинуло в океан. В любом случае я теперь лежу, наполовину зарытая в мокрый песок, траву и грязь, будто кто-то пытался меня похоронить, но передумал на полпути.

Станции больше нет. Я повернула голову и взглянула вверх по склону, туда, где раньше стоял маленький, крепко сбитый домик, ещё сарайчик для мелочей, торчало множество вертикальных мачт с метеоприборами, и большая радиовышка. Вон там, чуть слева она была… Теперь ничего нет. Ну, почти ничего: низенький бетонный фундамент, один покосившийся кусок стены, основание радиовышки, перевёрнутый письменный стол, на котором когда-то стояла рация. Остальное ветер унёс в море, сбросил с обрыва и утопил. Не осталось ничего, даже крупных обломков, весь мыс будто подмели огромной щёткой.

Я поднесла ладони к глазу, потом посмотрела на себя.

Меня тоже будто железной щёткой поскоблили. Одежды почти не осталось: верх изодран в клочья, шорты… Хм… Трудно теперь назвать это шортами. Они были чем-то вроде пояса с болтающимися фрагментами ткани. Грязь и трава прилипли ко всему, что могло их удержать, кожа в глубоких страшных царапинах, где-то выступили пятна, похожие на большие синяки.

Я села, кое-как отлепила с лица мокрые волосы, и тут вспомнила про ту самую картинку. Она висела у меня над рабочим столом, старая и выцветшая. На ней были весёлые на вид женщины, смуглые, пухленькие, в юбках из длинной сухой травы, а выше пояса из одежды ничего не было, приличие обеспечивали только ожерелья из больших белых цветов. Одна из них держала в руках открытый кокос с трубочкой для питья, вторая танцевала, подняв руки над головой, третья улыбалась куда-то в сторону. Я не знала, кто повесил картинку, вероятно, кто-то из прежних работников метеостанции. В принципе, я редко смотрела на неё, разве что, когда по утрам некоторое время сидела на кровати, глядя в стену, но за прошедшие долгие годы я всё равно изучила каждый её миллиметр.

И теперь, вот, пожалуйста, неприметная картинка оказалась почти пророческой: я смуглая от высохшей грязи, в лоскутах ткани, мокрая, всклокоченная, и если повесить мне на шею ожерелье из цветов и дать кокос, то будет что-то похожее. А, ну и ещё научить танцевать, про танцы я знала только то, что они, кажется, существуют.

В носу зачесалось, я рефлекторно резко вдохнула и громко чихнула, только сейчас определив, что в носу тоже полно грязи, и поплатившись за глубокий вдох взрывом боли в груди. Немного полежав в ожидании пока боль утихнет, я упёрлась локтем в землю, нащупала опору и начала медленно разгребать грязь другой рукой. Глина липла к пальцам, забиралась под ногти, как будто не хотела меня отпускать. В грязи были корни, мелкие камни, обломки чего-то твёрдого и разбитого, скорее всего несчастная посуда, или осколки стёкол из окна. Конечно же, я пару раз порезалась, но не слишком сильно, по сравнению с другими царапинами это были пустяки.

Ещё немного, и я смогла сесть. Голова качнулась против моей воли, внутри неё, будто вода в большом пузатом чайнике, перелилось что-то тяжелое туда-сюда, но быстро пришло в норму. Я посидела немного, подышала, заодно принюхиваясь к мокрым запахам глины, грязи, солёного моря и чего-то постороннего, может быть, меня самой.

Ветер по-прежнему гулял над мысом, но уже не тот, что срывает крыши и ломает другое вверенное кому-то казённое имущество. Теперь он был терпимым, он слегка дёргал за волосы, пробирался в уши, сушил царапины и грязь на коже, щекотал голые плечи.

Над головой небо всё ещё не определилось скидывать ли с себя штормовую хмурость, или ещё немного помучать этих бедолаг там, внизу, не пуская к ним тепло. Облака неслись быстро, какими-то рваными кусками, как будто кто-то бросал вату в поток воды. В разрывах изредка проглядывало солнце, почти ласковое.

Я подняла к небу лицо, поймала одну такую вспышку. Тепло скользнуло по щекам, задело нос, оставило красноватый мираж в глазах и тонкое ощущение жизни в мыслях. А потом я поняла, что сбоку что-то шуршит. Я вздрогнула от неожиданности, повернула голову. Там, у самого моего бедра, в глубине канавы, журчал ручей. Раньше его здесь никогда не было, это стекала вода, пролитая на мыс тайфуном, скорее всего, к вечеру он уже пересохнет. Ручеёк был мутный, серо-коричневый от глины, с мерзкой на вид пеной по краям. Он тёк довольно живо, с бульканьем и хлюпаньем, словно тоже приходил в себя после бури, породившей его, и старался как можно быстрее насладиться своим существованием, унести куда-нибудь побольше травинок и песчинок, прежде чем пересохнуть.

— Ну здравствуй, — пробормотала я и потянулась туда рукой, опустила ладонь в воду. Ручеёк был прохладный, в воде плыла трава и мелкие веточки, но всё это нисколько не отталкивало, это ведь не чья-то канализация. Я несколько раз зачерпнула воду и плеснула себе на лицо.

Холодно, щиплет порезы на лбу и щеках, но даже слегка приятно. Волосы, успевшие уже подсохнуть, снова прилипли к вискам. Грязь стекала по подбородку, под ногтями стало чище, розовая кожа на ладошках смотрелась необычно по сравнению со всем остальным телом, покрытым слоем серой грязи. Я вытерла щёки рукой, снова размазывая глину, и прерывисто вздохнула.

Настроение… Не то чтобы улучшилось, но всё равно стало легче. Я снова посмотрела вверх: на облака, на просветы между ними, на взлетевшего на разведку коршуна, на солнце, которое тут же снова спряталось. Ветер играл с клочком тряпки на спине, когда-то бывшем старой рубашкой.

***

Подняться на ноги было непросто. Я долго сидела в своей, ставшей уже родной, канаве, сначала поворачивая туловище туда-сюда, будто делая какую-то спортивную зарядку для сидячих офисных служащих. Внутри что-то хрустело, но я уже почти не обращала внимание, главное, что руки и ноги были целы. Потом я разбиралась с закрытым глазом, который недавно отказался нормально работать. На этот раз с ним было уже получше, правда его нестерпимо щипало, и из него текли слёзы, видимо, всё-таки, туда попало слишком много грязи, и глаз нужно будет промыть если найду чистую воду.

Со временем, я, всё-таки, встала. Слегка пошатнулась, но устояла, хотя в глазах и пошли тёмные круги. Стояла, глядя, как с ног отваливаются куски высохшей земли, словно старая краска, как вода стекает с волос на плечи, оставляя на грязной коже длинные светлые полосы. Было холодно, очень больно, но терпимо. Вполне допустимо для робота, человек на моём месте бы погиб, а я, вроде как, ещё дёргаюсь.

Но моего рабочего места больше не было. Совсем.

На том месте, где стояла метеостанция теперь была пустота. Мокрый, гладкий склон с чётким прямоугольником бетонного фундамента. Ни сарая, ни штанг с приборами, ни флюгеров, ни анемометров, ни гелиографа, который я так любила протирать мягкой тряпочкой чтобы он блестел на солнышке как хрустальная драгоценность. Ни радиомачты, ни кабинки туалета, ни большой солнечной панели. И, конечно, никакого дома. От всех моих пожитков даже обрывка бумаги не осталось, хотя бумаги на станции было просто гигантское количество: инструкции, блокноты с наблюдениями, перечни, каталоги с непонятными цифрами, бланки для каких-то запросов… Всё исчезло. Чудовищной силы ветер своей жадной хваткой забрал подчистую всё что смог сдуть с мыса в солёный прибой, и чудом не утащил меня саму.

Медленно переставляя босые ноги, я подошла ближе к фундаменту, оставшемуся от дома. Ветер вывернул и почти целиком унёс даже деревянный дощатый пол, но, каким-то чудом, не тронул один из огромных мужских резиновых сапогов, который я сняла перед тем, как всё началось. Сапог стоял почти на том же месте, где я его оставила, словно был прибит к полу гвоздями. Рядом, зацепившись за торчащие щепки, на ветру колыхалась межкомнатная занавеска, жёлтая, в выцветших кружочках. Она промокла насквозь, но не порвалась, материал был плотный, я даже не знала, что это за ткань, видимо, какая-то неплохая.

Ещё я нашла длинный кусок алюминиевой проволоки и деталь штатива от одного из приборов. Она была прямая, лёгкая, и словно твердила: «не бросай меня, я тебе пригожусь». Я и не собиралась тебя бросать, милая крепкая палка, особенно, потому что больше не нашла вообще ничего из того, что могло пригодиться.

На мне почти не осталось одежды, только грязные изодранные лоскуты, абсолютно бесполезные и даже мешающие, поэтому я без сожалений сдёрнула их с себя и хотела уже отбросить в сторону, но, в последний момент, передумала. Свернула в комочек и зажала в руке, в другую подхватив сапог, который отлично послужит в качестве импровизированного ведра. Сапог был просто гигантский, кто-то из прежних сотрудников станции отличался немалым ростом, а мне это будет даже на руку.

Я пошла к ручью в канаве, по-прежнему очень мутному, но в нём была вода, а мне нужно было смыть с себя всё лишнее. Я наполнила сапог, с натугой подняла над собой, и аккуратно облилась. Потом ещё раз, и ещё. Холод пробирался под кожу, но тело постепенно начинало чувствовать себя чище, а значит лучше. Царапины дико саднили, особенно на локтях и спине, но, хотя бы, на мне уже не было такой страшной толстой корки грязи как раньше.

После этого я разорвала успевшую уже высохнуть занавеску на узкие полосы. Одну намотала на живот, где порез был длинным и глубоким, вторую на бедро. Узлы делала как можно более крепкими, а оставшиеся лоскуты одежды подложила под обмотки изобразив что-то вроде давящей повязки, всё же лучше, чем ничего. Пальцы слушались без нареканий, глаз начал видеть неплохо и уже почти не слезился, во рту всё еще хрустел песок.

Я подбоченилась и бодро повертела головой вокруг, ощущая как настроение слегка улучшается, будто я только что закончила с тяжелой работой. Правда, через несколько мгновений до меня всё же дошло что головой по сторонам я верчу не от приподнятого расположения духа, а от смущения, потому что торчу посреди открытого всем ветрам и взглядам мыса совершенно голая, и мне совсем не хочется, чтобы кто-то меня застукал в таком виде. Впрочем, я никого здесь не видела уже много лет, вряд ли кто-то решит наведаться в такое место сразу после разрушительного тайфуна. Но вероятность всё же присутствовала.

Оставшийся кусок занавески я обмотала вокруг груди, а снизу сделала что-то вроде набедренной повязки фундоси. Вышло криво, но прикрывало вполне сносно, мне даже стало чуть-чуть теплее. Не модно, не красиво, но если встречу кого-нибудь, то опозорюсь на так оглушительно. Последней тонкой полоски даже хватило на ленточку для головы, чтобы прибрать волосы.

В довершение я взяла гнутый ржавый гвоздь, проделала им четыре дырки в голенище сапога, вставила проволоку, слегка скрутила, получилась неплохая ручка. Сапог стал похож на ведро, или винтажную дизайнерскую сумку, и то и другое меня вполне устраивало.

Я снова посмотрела вверх по склону, на то место, где еще недавно была метеостанция, была вся моя жизнь, весь мой мир, сколько я себя помнила. Я стояла и смотрела, даже особо ни о чём не думая. Ничего как прежде уже не будет, даже если попробовать собрать весь мусор, прочесать все заросли, полазить по берегу океана в округе, ничего уже не сложится обратно.

— Вот и всё, — сказала я тихо. Голос прозвучал как-то слишком уж просто. Не грустно, не радостно, как сухой факт.

Значит, пора идти.

Я взяла сапог-сумку в одну руку, обломок штатива в другую, словно дорожный посох, подтянула повязку на груди, чтобы не спадала, и шагнула прочь, туда, где когда-то была дорога ведущая к станции, ею никто не пользовался и теперь там колыхались просто ровные заросли травы. Отойдя на сотню шагов, я, наконец, вспомнила что нужно сделать. Быстро вернувшись, я отыскала в траве тот самый гнутый гвоздь, подошла к оставшемуся куску деревянной стены дома и отчётливо нацарапала на нём: «Станция не работает. По всем вопросам обращайтесь в Центральное Метеорологическое Агентство, Токио, 105-8431».

То, что Токио больше не существует, я, конечно, подозревала, но никаких других контактов припомнить не смогла.

***

Густая трава, кажется её называли мискант, была выше пояса, местами почти по плечи, я пробиралась по ней так словно брела по мелководью. Она цеплялась за ноги, колола ступни острыми сломанными стеблями, лезла в лицо своими кисточками, оставляла на коже капельки влаги. Я шла медленно, разгребая заросли перед собой палкой, и не забывая иногда тыкать ею под ноги. После ливней земля размокла, под травой прятались ямы, ржавая арматура, большие камни. Стоило чуть поторопиться и я тут же спотыкалась.

Метеостанция торчала высоко на мысу, у самого моря, подальше от всего. Именно такой она и задумывалась: удалённой, труднодоступной, стоящей на той точке, где можно получить самые ценные сведения. Она могла бы быть автоматической, я знала, что существуют автоматические станции, иногда я слышала задорные перезвоны их механических отчётов на какой-нибудь из наших радиоволн, но, в моём случае, место было слишком ответственным, и вместо простого автомата туда поселили меня, кое-как обучив как работать с приборами. Когда уезжал последний старичок-метеоролог, он крепко обнял меня и оставил клочок бумажки со своим адресом, а еще объяснил, где здесь что находится рядом. Но, ценную бумажку унёс тайфун, а сведения об окружающей местности унесло из моей головы время.

Дороги к станции не было уже много лет. Я еще помню, что раньше здесь было нечто вроде тропинки для автомобилей, раньше по ней на станцию раз в месяц подвозили всякое нужное, в основном воду и пищу для сотрудников. А когда последний человек покинул станцию, дорогу быстро забросили. Лес и трава сразу начали отвоёвывать своё, дожди размывали грунт, мискант скрывал все намёки на то, что здесь есть что-то рукотворное, все следы исчезли быстро и тихо.

Я никогда не ходила по этой дороге, я вообще никогда не отходила от станции дальше, чем на километр. Самый дальний мой поход — это когда ветром унесло простыню с верёвки, и я потратила почти полчаса, чтобы отыскать её среди кустов на склоне. Тогда я испугалась, что кто-то позовёт по рации, а я не услышу, не отвечу, и это будет нарушением регламента. Хотя к тому моменту по рации уже давно никто не вызывал.

Уходить далеко мне, если честно, было просто некогда. Распорядок дня не оставлял времени на прогулки или всякие там праздные отвлечения: трижды в день я должна была отправлять синоптические отчёты, пять раз в день проверять ключевые приборы, осматривать оборудование, записывать показания, очищать линзы и панели, перезагружать датчики, калибровать их по таблицам. Наконец, следить, чтобы муравьи не устроили гнездо там, где не следует. Солнечные панели приходилось мыть почти ежедневно, иначе на них скапливалась тонкая пыль, и эффективность выработки падала, а без заряда всей станции становилось как-то хмуро и тоскливо.

Даже в бытовом плане было, чем заняться: я стирала бельё, подшивала изношенный плащ, смазывала петли на дверцах шкафов, выравнивала стопки бумаги и книжки на полке, хотя книг там оставалось всего три, и одна из них была справочником по старым радиолампам. Всё было по делу. В этом и заключалась моя работа: чтобы всё было чисто, опрятно и функционировало. Всё, включая меня саму.

Заниматься всякими глупостями? Ну уж нет. Не до того, у меня есть важные обязанности.

Не то чтобы мне этого не хотелось, я иногда думала о разнообразных людских штуках, или о красивых нарядах, или даже о путешествиях, правда, как-то отрешённо, будто не было внутри особого желания. Но, всё же… Время от времени, особенно ближе к ночи, становилось невыносимо скучно. Прямо физически. В такие моменты я поднималась на крышу.

Лестница была старенькая и щербатая, я знала каждую ступеньку наизусть. Садилась у самого края крыши, свесив ноги вниз, сидела молча, глядя на океан, который тянулся до самого горизонта, без единого следа рукотворных вещей, даже без торчащих скал или островов. Только ровная, переливающаяся гладь воды. А ночью были звёзды, с ними куда интереснее. Они двигались, подмигивали, иногда даже падали. Я смотрела, как они исчезают, и пыталась угадать, где упадёт следующая, представляя, что она шлёпнется в океан с мягким «плюх» и распугает каких-нибудь рыб.

Иногда я вспоминала старика.

У большинства роботов был хозяин, по крайней мере у сложных и продвинутых старших моделей, например у А7М3. У тех, кого никак нельзя отличить от человека, если не обращать внимание на цветные волосы, идеальное лицо и неестественно хорошую кожу. Я не знаю, были ли вообще подобные хозяева у таких как я, более простых и массовых М5, которые даже твёрдую пищу есть не способны, не то, что ощущать её вкус или запах. Нас явно создавали для работы, хотя создатели всё равно заботились о том, чтобы мы не чувствовали себя слишком уж утилитарными самоходными автоматонами. Не знаю как остальные М5, но лично я выглядела вполне миленько, и в целом была, как бы это сказать, настолько же женщиной насколько любой другой робот или человек женского пола. Конечно, если не считать пищевых особенностей, и того, что я гораздо лучше себя чувствовала на холоде чем на жаре.

Старик не считался моим хозяином, он был скорее старшим коллегой, последним человеком на метеостанции, из тех, что работали до меня. Уже давно немолодой, с тяжёлой походкой, но он всегда как-то по-особенному хитро улыбался, и в его присутствии любые проблемы и неполадки не казались бедой, а просто какой-то временной помехой. Он учил меня правильно заполнять журналы: выписывать циферки аккуратно, ровно, чтобы строчки не плясали, и чтобы даже самый усталый технарь мог прочитать всё без напряжения. Учил ловить мух, складывая бумагу особым способом, чтобы получалась одноразовая ловушка-хлопушка. Официально это делалось для того, чтобы мухи не засиживали ничего чёрными точками, но в реальности это конечно было ради забавы и заодно ради тренировки рефлексов. Он же показал, как стирать бельё, и, однажды, будто просто так, завязал мне на волосах ленту, сказав, что с ней «выгляжу профессиональнее». Она потом лежала у меня на прикроватной тумбочке аккуратно завёрнутая в бумажный конвертик, словно ждала следующего раза. Тайфун унёс и её тоже.

Вообще интересно, жив ли он ещё, или давно помер. Может быть, переехал вглубь страны, если там ещё есть куда переезжать. Возможно, он считает, что меня давно забрали на другую должность, поэтому и не выходит на связь. Но меня не забрали, и я старательно прогоняла мысли о том, что меня могли просто забыть. Или в живых не осталось уже никого кто бы меня помнил, помнил о том, что я всё еще работаю.

Но я, я вот, оказывается, всё ещё здесь. Медленно пробираюсь сквозь море травы, чумазая, завёрнутая в куски занавески вместо одежды, и с резиновым сапогом вместо сумки. Дышу с какими-то щелчками, иногда улыбаюсь, увидев красивую птичку, или просто ни с того ни с сего. Существую помаленьку.

Мне предписывалось, в случае какой-то серьёзной ситуации, пешком добраться до ближайшего офиса метеослужбы в городке Минами. Там должны были быть старшие коллеги, начальство, те кто знает всё обо всём. Но «случая» так и не случилось, я слишком хорошо выполняла свои обязанности, станция не ломалась, она просто медленно старела, в отличие от меня самой.

Тело модели М5 не требовало многого. Это, видимо, было одной из причин, по которой нас создавали. Я могла работать очень долго, если, конечно, не ломалось что-то что не могло зажить само по себе. Для меня немножко поесть пару раз в сутки — это уже щедро. Немного воды, немного перемолотой в кашицу съедобной органики, немного тёртого мела или извести, если ощущалась потребность. Если честно, иногда я забывала поесть, или пила воду вместо еды. И было нормально.

Сейчас я чувствовала голод, и, слегка, жажду. Но не острую, просто как напоминание: пора бы начать стрелять глазками по сторонам, может быть, что-нибудь попадётся. Я по-прежнему несла свой сапог-сумку, который так и оставался пустым, ничего ценного, из того, что хотелось бы взять с собой, на пути мне пока не попадалось.

Я прошла мимо обломков забора, утопающего в траве. Потом мимо старого дорожного указателя, уже лежащего плашмя. С него облезла краска, осталась только цифра «6». Шесть километров до чего-то. Может до поворота на трассу, или до города, которого уже нет.

Воздух пах чем-то живым. Трава, прелая почва, ещё что-то густое и навевающее сон. В отличие от вкуса, запахи я всё же различала, хоть и недостаточно тонко, скорее просто по какой-то общей классификации. Я не понимала, чем отличается запах двух разных цветков, но знала, что это всё запах цветов. А еще, почему-то особенно остро ощущала запахи ржавчины, нефтепродуктов и бытового газа. Не знаю насчёт горючего, но ржавых железяк вокруг было предостаточно. Один такой «призрак», металлическая коробка, попался мне на пути. Защёлка отгнила, внутри оказался свёрнутый шланг для полива и ещё какие-то металлические водопроводные краны и фитинги, покоящиеся на перине из рыжих хлопьев. Ничего из этого мне не было нужно, я закрыла коробку и просто пошла дальше.

***

Под ногами вдруг оказался асфальт. Настоящий, серый, потрескавшийся, с полосами старой дорожной разметки, едва видной под пылью и проросшими пучками упрямой травы. Я сделала ещё пару шагов и просто встала, уставившись вниз, как будто это была редкая археологическая находка.

— Ура, — я отсалютовала посохом, — Цивилизация.

Асфальт был покрыт ровным слоем пыли. Таким равномерным, будто его нарочно подметали и заново посыпали чтобы подчеркнуть, как давно тут никто не ходил и не ездил. Ни следов, ни отпечатков лап зверьков, ни даже жучка, решившего прогуляться с утра.

Слева от дороги стояло что-то странное. Явно дерево, но не обычное. Ствол прямой, как мачта, а сверху прозрачная продолговатая колба неправильной формы. Я сразу поняла, что это фонарное дерево. Про них я знала ещё с «рождения», эта информация просто была, как знание о том, что вилка вставляется в розетку, а звёзды не нарисованы на небосклоне. Фонарные деревья появились много лет назад, как и большинство необычных примет нового, закатного мира, никто не знал откуда они взялись и зачем нужны природе.

Мне ужасно хотелось остаться и дождаться вечера, посмотреть, как дерево засветится, но я не остановилась. Во-первых, всё сильнее хотелось пить. Во-вторых, всё ещё хотелось дойти куда-нибудь, сообщить что станция разрушена, узнать, что мне делать дальше.

С каждым шагом жара становилась ощутимее. Ветер совсем стих, воздух застыл, как прозрачное желе, я чувствовала, как влажная духота накатывает со всех сторон: с неба, с пыльного асфальта, даже, кажется, изнутри. Верный сапог нагрелся и излучал неприятный жар, так что я прицепила его на кончик палки и несла её на плече, как карикатурный путешественник с пятнистым узелком.

Я начала всё чаще вертеть головой в надежде увидеть что-нибудь мокрое: отблеск ручейка, прудика или даже болотца, но ничего не было. Только старая дорога, пустая и растрескавшаяся, виляющая между невысоких холмов. А вдоль неё сплошь обломки прошлого.

Вот бетонные фундаменты от домов, их кругом видимо-невидимо, но самих домов давно уже нет, их за прошедшие десятилетия постепенно разобрали на стройматериалы и топливо, либо их разрушили тайфуны. Вот забор с осыпающимися хлопьями белой краски, наклонившийся под углом, будто хочет лечь и отдохнуть. Железные гнутые трубки, торчащие из земли, как ржавые иглы, вероятно, когда-то здесь были ограждения, указатели, может быть, скамейки.

Я шла и думала: «а ведь когда-то здесь наверняка пахло едой. Лапшой, жареными овощами. Люди выходили из домов, махали соседям, ссорились по мелочам, влюблялись, провожали кого-то на автобус… А теперь тут я, одетая в набедренную повязку как доисторический человек. Первобытный робот с ритуальным сапогом на палке из дюралюминия.»

В стороне от дороги показался невесть как сохранившийся сарай, скорее всего им пользовались последние жители этих мест, поэтому он и выжил. Сарай металлический, из гофрированного листа, стенки местами проржавели до дыр. Непонятно как он выдерживает тайфуны, наверное, здешние холмы не дают ветру разгоняться слишком уж сильно. Я заглянула в приоткрытую дверь, заросшую сухой травой: внутри стоял трактор, тёмно-зелёный, как огурец. На колёсах сохранились комки глины, витал удушливый запах застарелого машинного масла, навсегда впитавшийся в пол, в стены, в сам воздух.

Я аккуратно осмотрелась, стараясь не входить внутрь без спроса, ведь всё это кому-то всё еще принадлежит. Надеялась, может, здесь будет какая-нибудь старая пластиковая канистра с водой, или, хотя бы, кружка? Несчастная запятнанная маслом дырявая футболка? Но кроме ржавого гаечного ключа, кучи осиных ульев под потолком и покинутого птичьего гнезда на руле трактора — ничего.

— Спасибо за занимательную экспозицию, — сказала я, кивнув сараю, — вы прекрасны, но бесполезны. Я не буду рекомендовать это место друзьям.

Солнце поднялось ещё выше. Пыль под ногами стала горячей, как крышка у кухонной плиты. Даже широкие листья каких-то зелёных растений по краям дороги начали выглядеть уставшими, жухлыми и запылёнными. Так я и брела, уже не ощущая обожженных раскалённым асфальтом ступней, думая лишь о том, чтобы не потерять дорогу, потому что иногда её полностью покрывали земляные наносы, поверх которых рос вездесущий густой мискант. Мысли стали вязкими и, как будто, размытыми. Пожалуй, это был тот момент, когда я уже начала подумывать о том, что можно бы и прилечь. Хоть на обочине, среди травы. Всё равно кругом одна трава, всё равно рано или поздно нужно будет отдохнуть, почему бы не сделать этого сейчас.

К вечеру солнце, наконец, решило отползти в сторону, оставив мне небо выцветшего синего цвета и длинные, мягкие тени. Ветер вернулся, снова не настоящий, а так, ласковый. Просто чтобы напомнить, что он ещё здесь, что он за мной следит, ждёт удобного случая довершить начатое на метеостанции.

Сначала мне почудилось просто пятно, или, может, старая брошенная покрышка, или низкий куст, пробивший себе дорогу сквозь трещину в асфальте. Я приблизилась, и ноги замерли сами собой, не закончив очередного шага.

Это была женщина. Или, скорее, то, что от неё осталось. Остались тонкие кости, почти совсем истлевшая одежда, широкополая плетёная шляпа с выгоревшей лентой, превратившаяся в пыльную лепёшку. Рядом лежал велосипед, покрышки высохли и сгнили, рама и цепь покрыты ржавчиной, седло потрескалось. Всё было засыпано нанесённой ветерком тонкой пылью и сухими травинками. Ещё года три, и на этом месте будет уже небольшой земляной холмик, разве что велосипедный руль будет торчать.

По остаткам одежды было понятно: она была пожилой. Небольшого роста, с пустым брезентовым рюкзаком за спиной. Она ехала по этой дороге куда-то. Может быть, хотела кого-то навестить, может, сбежать от одиночества. А может, просто каталась. Люди иногда катаются просто так.

Вокруг было тихо. Даже насекомых не слышно.

По тому, как она лежала, было понятно: упала она резко, прямо на месте, или на медленном ходу. Возможно, прихватило сердце. Я представила, как она едет, педали скрипят, покрышки жужжат по дороге, лента на шляпе трепещет, а солнце печёт в спину и на руки. А потом, будто телу отключили питание, и она теряет равновесие. И всё. Ни внятного прощания, ни последних пожеланий.

— Надеюсь, тебе не было больно, — прошептала я, даже не осознавая, что говорю вслух.

Ветер несколькими крепкими волнами прошелся по траве вокруг, шелест сухого мисканта тоже что-то пытался сказать, но не знал, как. В этом мы были похожи.

Я подумала, не похоронить ли её, но рядом не было ни камней, ни деревьев, ни, что самое важное, лопаты. А рыть землю руками, или трубой, в моём не самом лучшем состоянии — плохая идея. Потом я подумала о погребальном костре, но трава кругом сухая, как порох, даже несмотря на недавние ливни, верхушки за день полностью высохли. Одно неосторожное движение и вместо трогательного прощания будет колоссальный пожар.

Так что я просто осталась стоять. В какой-то момент я сложила ладони, знала, как это делается, и попыталась… Ну, что-то сказать. Про упокой, про лучший мир, про перерождение, но внятных стройных слов у меня не было. Меня никто не учил подобному, хотя, казалось бы, знание полезное… Я не знала в точности, умирают ли роботы, но люди умирают, а в голове так и не оказалось ни одной фразы, ни одной чёткой инструкции, как правильно выразить уважение в таком случае. Я стояла с закрытыми глазами, ощущая лёгкий ветерок, и просто пыталась излучать… Что? Благодарность? Почтительную тишину?

— Если ты всё ещё где-то здесь, — неловко пробормотала я, открывая глаза, — спасибо, что осталась. Хоть кто-то встретился на пути, хоть так. Прости, что не могу похоронить тебя, но ты и так выглядишь достаточно спокойно и даже красиво. Ленточка ещё вот эта, очень изысканно. Мне бы хотелось, чтобы и меня когда-нибудь так нашли. Сказали бы: «О, кто-то шёл, кто-то всё-таки был. Какое счастье».

Только пусть я буду в красивом наряде, и, пожалуйста, без сапога. Без обид, милый полезный сапог.

Я неловко поклонилась. Старик говорил: «Когда не знаешь, что делать или сказать — кланяйся. Это хотя бы честно, это всегда работает, даже если ты одна».

Солнце начало садиться, на облаках появились лёгкие золотинки. Я подняла из пыли остатки куртки и накрыла ею голову усопшей. Потом развернулась и пошла дальше, стараясь не переваливаться с ноги на ногу, а идти с достоинством, как по городской улице, как будто на меня кто-то смотрит. А может, и правда смотрит.

***

Пройдя ещё пяток километров по всё ещё пышущей жаром дороге, я подумала, что, если бы у меня был длинный язык, я бы давно его вывалила на бок. Вроде бы, какие-то звери так делают, когда им жарко. Всё тело ныло, даже те части, которые, казалось бы, не участвуют в ходьбе. Под повязками противно саднило, хотелось тяжко вздохнуть, но даже этого я не могла себе позволить, боль словно этого и ждала, притихшая в засаде где-то в районе рёберных хрящей.

Дорога вилась среди покосившихся столбов и наполовину занесённых пылью бетонных бордюров. Когда-нибудь, лет через сто-двести, и этот суровый бетон тоже начнёт сдаваться, он ведь не натуральный камень. Его начнёт подтачивать вода, превращаясь в лёд и расширяя микротрещинки, арматура будет ржаветь, и, со временем ничего уже не останется. А потом солнце взорвётся, и… Я вдруг улыбнулась себе под нос, почувствовав, как сухие губы противятся растяжению. Забавно было попробовать нарочно думать о чём-то плохом, но у меня подобное никак не получалось, словно в голове не хватало какой-то шестерёнки, которая должна начать крутиться и подгонять подобные мысли.

Мне просто было скучно. Всё повторялось: шаг, боль, шаг, сухость, шаг, «вот бы стакан водички», шаг... Даже хорошенько пожаловаться было некому, насекомых в этом мисканте и то было не слишком-то много.

Я шла до тех пор, пока темнота не стала совсем глухой, не «мягкими сумерками» и не «романтичными тенями», а той, где теряются формы, исчезают ориентиры и даже собственные ноги бредут по какой-то космической черноте. Когда живёшь не путешествуя пешком, очень быстро забываешь, что бывает такая темнота в дикой местности. У меня дома не было источников освещения с тех пор, как аккумуляторы испортились, но мне это не мешало, я просто ложилась спать до того, как окончательно смеркалось. А на случай, если всё же нужно было заглянуть куда-то в тёмный угол, у меня был маленький детский фонарик с жужжащей динамо-машиной, зелёненький, в форме милой лягушки… Жаль его, он бы сейчас очень пригодился.

Фонарные деревья включились все одновременно, очень медленно, их тусклые огоньки переливались в прозрачных плафонах, как будто внутри светился не какой-то раскалённый объект, а облачко газа. Красиво, конечно, но бесполезно, они не давали никакого света вокруг себя. К тому же, ориентироваться на них тоже было нельзя, деревья росли вдоль давно разрушенных и не действующих дорог, обозначая улицы ещё тех времён, когда здесь бурлила городская жизнь. Если бездумно идти по их указке в темноте, можно зайти в непролазные дебри, или вообще свалиться с обрыва.

Когда солнце село за ближайшую гору и стало куда прохладнее, голову тут же посетила мысль о том, что я вполне в состоянии идти дальше, осилить еще километров двадцать, но разные части тела, видимо сговорившись, быстро выдвинули мне ультиматум о том, что пора отдыхать. Слева от дороги, в несмелом свете восходящей луны, белел фундамент, остатки какого-то дома или магазинчика, теперь просто бетонный прямоугольник со смешным крылечком. Подумав, что это вполне достойное место, чтобы лечь и не вставать до утра, я свернула туда.

Трава вокруг была сухая, ломкая, пахла пылью и сеном. Я собрала сколько смогла на подстилку, получилось не так уж плохо. Конечно, не моя старая панцирная кровать, и даже не то уютное анатомическое гнёздышко в прохладной грязи, но, хотя бы, не на голом бетоне. Сапог я тоже набила травой и подложила под голову.

День был слишком длинный и выматывающий, я уснула почти сразу, даже не успев как следует насладиться великолепным звёздным небом и красивым оттенком огонька фонарного дерева неподалёку. Несмотря на отчаянную жажду и упорно штурмующие сознание мысли о том, что я наверняка сделала что-то не так, или делаю что-то не так прямо сейчас.

Проснулась я до рассвета, мир был ещё полутёмный и сыроватый, как комната за полузадёрнутой шторой, но внутри уже что-то начинало сигналить о том, что спать больше не получится: боль в груди, жжение, тупая тяжесть не дающая расслабиться. Казалось, что воздух не поступает туда, куда надо, я всё ещё дышала ровно, но это было как дышать через тряпку, медленно и тяжело. Вот бы засунуть в лёгкие через горло какую-нибудь палочку и пошевелить там, вдруг что-нибудь встанет туда куда следует. Но вокруг не было достаточно удобных палочек, а у меня не было квалификации по лечению роботов.

— Ладно, сойдёт, — сказала я вслух организму, поднимаясь со своего первобытного ложа. — Спасибо, что дал хоть как-то отдохнуть.

Я выпрямилась и потянулась вверх, затем немного помахала руками и поприседала. Старик говорил, что утренняя зарядка делает тело крепче и мысли яснее. Не уточнил, правда, помогает ли это, если ты не совсем человек. Но полезная привычка всё равно осталась, особенно, потому что я серьёзно и со всей тщательностью относилась к любым повседневным делам, способным заполнить дневное время. Пока я размахивала конечностями и старалась раздышаться, взгляд зацепился за что-то странное.

Рядом с фундаментом из очередного пучка травы торчал водопроводный кран. Обычный, железный, с вентилем. Ржавый, но, вроде бы, не сломанный. Ночью я не могла его заметить, а сейчас вот, пожалуйста, торчит.

Я моргнула. Потом ещё раз. Потом подошла, как будто боясь спугнуть такое наваждение. Это было настолько абсурдно, что я даже не сразу решилась дотронуться. Может, он декоративный? Или это просто кусок трубы с краном, забытый сборщиками вторсырья в незапамятные времена? Или это какая-то галлюцинация? Могу ли я в принципе видеть галлюцинации?

Рука сама собой потянулась к вентилю, ещё прохладному после ночи, и медленно повернула. Он сначала не поддавался, затем заскрипел, повернулся как-то слишком уж легко, будто радуясь тому, что он всё еще может работать спустя все эти годы. Сначала ничего не произошло, затем труба вздрогнула, послышались какие-то покашливания, а потом… Из носика хлынула вода.

Настоящая. Холодная. Сначала ржавая, затем всё чище и чище, а потом и вовсе прозрачная как стекло.

Я, конечно, не поверила. Просто стояла, уставившись, как будто кран начал рассказывать анекдоты.

А потом резко опустилась на колени и подставила руки. Вода струилась по пальцам, стекала с локтей, лилась в траву, превращая землю в грязь. Я пила, умывалась, снова пила, потом просто держала ладони под струёй, чувствуя, как кожа становится розовой от прохлады, как приятно немеют пальцы, как возвращается ощущение того, что я еще не совсем нежива.

— Спасибо, — пробормотала я, не зная, кому именно. Крану? Дому, который тут когда-то стоял? Человеку, что поставил этот кран, думая, что пригодится?

Первым делом я забралась на фундамент и внимательно огляделась, не потому что чересчур стеснялась, а просто чтобы убедиться, что никто не решит неожиданно вынырнуть из травы с фразой «простите, я здесь загорал, а этот кран вообще-то мой». Никого, разумеется, не было.

Я вздохнула, сняла с себя импровизированную одежду, если куски занавески можно назвать этим гордым словом, и аккуратно сложила всё на сухой траве в стороне. Повязки тоже размотала: раны под ними всё ещё саднили, но, в основном, уже просто слегка беспокоили. Та, что на животе выглядела всё ещё страшно, но не так чтобы хотелось отвернуться и прикусить губу. Или, скорее, я просто уже привыкла.

Потом я взяла свой верный сапог, многофункциональный, надёжный, в меру дырявый, и наполнила его водой из крана. Перехватила покрепче, постояла секунду, морально подготовилась, а потом вылила содержимое себе на голову.

— Ха-а-а! — выдохнула я, сжала зубы и начала прыгать на месте.

Вода была просто ледяная. Такая, что волосы встали дыбом, а несущиеся в голове мысли на пару секунд попали в пробку. Но после первого шока стало хорошо, прямо, очень хорошо. Я плескала воду на себя снова и снова, как могла, сделала из пучка жесткой травы мочалку и растирала грязь, смывала следы крови, аккуратно очищала раны. Полоскала уши, рот и горло до тех пор, пока на зубах совсем не перестали хрустеть песчинки.

Потом взялась за волосы. В них было полно грязи и какого-то мусора, если бы у меня было какое-то подобие лезвия, я бы без сожалений обрезала их целиком, но лезвия не было, поэтому пришлось очищать их просто пальцами, поливая себя сапогом снова и снова. Жаль, спасительный садовый кран находился слишком низко чтобы подставить под него голову.

К тому моменту, когда я закончила, вокруг образовалось целое болото из грязи, но хлюпать в нём голыми ступнями было даже приятно. Следующим пунктом в программе стала стирка: все кусочки тряпочек какие были у меня с собой, даже ленточку с головы, всё пустила в оборот. Я полоскала их под краном, отжимала, снова полоскала. Лёгкая ирония в том, что в метеостанции, где я провела столько лет, водопроводной воды не было. Сотрудникам её раньше привозили в цистерне, а в моём распоряжении была только древняя ручная колонка в ста шагах вниз по склону, но, даже эту убогую колонку снесло во время тайфуна, кажется, куском радиовышки. В любом случае, вода в ней была солоноватая и, наверняка, невкусная, никакого сравнения с тем, что текло из этого великолепно-ржавого образца сантехнической мысли.

Закончив, я разложила всё сохнуть на чистом бетоне. Солнце как раз начало вставать по-настоящему, не так, чтобы неприятно жарить, но достаточно, чтобы сушить мокрые ткани и кожу. Рядом с вещами я улеглась и сама, вытянувшись вдоль бетонной ленты фундамента. Я положила руки за голову, распрямила ноги, почти в блаженстве закрыла глаза. Одежды на мне не было, и я снова мысленно припомнила весь горизонт, выискивая сама не знаю что. Конечно, по-прежнему было пусто.

Я подумала, что неплохо бы найти чего-нибудь съестного. Например, желудей или каштанов, или жирных жуков, на худой конец. Или, например, камышовый корень. Знала, что они съедобны, хотя старик говорил, что по вкусу они напоминают варёный картон. Но, чтобы искать еду, надо было идти в лес, а тот темнел сильно в стороне, и я не могла собраться с духом, чтобы решиться бродить по кустам нагишом. Чувство достоинства штука капризная: может молчать месяцами, но потом вдруг проснётся и скажет: «Кстати, ты не пойдёшь в кусты голой, это неприлично. Даже если вокруг этой местности никого не было уже десяток лет.»

Так что я осталась лежать.

Ветерок шевелил волосы, солнце поднималось выше, вода стекала с локтей, последние капельки высыхали на животе, и я впервые отчётливо почувствовала не просто облегчение, а нечто вроде удовольствия от самого факта своего существования.

Я затаила дыхание.

Мир со своими гадкими тайфунами, мискантом и раскалённым асфальтом, жужжал где-то в стороне, а я просто была. В этот момент, в этом теле, на этом бетоне. И, может быть, это даже стоило всех километров сухой дороги, всего песка в ушах и каждого щелчка в груди.

Перед тем как уходить, я расчистила вокруг крана траву как смогла, нашла острый твёрдый камешек, и со всей тщательностью нацарапала на той стороне фундамента, что была обращена к дороге: «ВОДА ЗДЕСЬ».

***

Мне всегда казалось, что города похожи на людей. Есть такие поселения, что сразу нравятся: они улыбаются уютными переплетениями проводов, машут флажками и вывесками, пахнут свежим хлебом и жареной лапшой. А есть и другие — серьёзные, закрытые, глядят на тебя бетонными лбами и не пускают в душу. Я ни разу в сознательной жизни не видела ни одного города, но эта мысль всплывала в голове так словно я сама до неё додумалась, значит она была не бесполезной.

Городок Минами был третьим типом. Он не был ни дружелюбным, ни суровым. Просто... Очень уставшим и пустым, выгоревшим. Таким, которому давно не задавали ни одного вопроса, какой давно перестал вызывать интерес и представлять ценность даже как точка на карте. Наверное, потому он и не ответил мне, когда я вступила на его улицу и вежливо поздоровалась.

— Извините за вторжение, — сказала я, стоя под покосившимся сломанным светофором с облезшей надписью. Почему-то мне показалось что наличие светофора означает что город начинается именно здесь.

Сапог, подвешенный за моей спиной на палке, булькнул остатками воды, аккуратно, словно не хотел перебивать. Он чуть-чуть подтекает сверху, но я не жалуюсь. Это не он виноват, он, можно сказать, старается. Мы с ним сдружились за последние километры, я даже решила придумать ему имя, но так и не определилась какое. Смешно, наверное, разговаривать с резиновым сапогом. Интересно, сколько бедолаг за всю историю человечества этим занимались до меня? Больше тысячи? С этими мыслями я и дошла до окраины города.

Минами начинался с длинной улицы, усыпанной сухими ветками и травой. Всё здесь было в пыли и песке: окна, тротуары, крыши. Чем дальше я шла, тем тише становилось внутри, даже мои шаги как-то сникли, словно я кралась по враждебной территории. Под ногами всё чаще был не асфальт, а песок, перемешанный с древесным мусором, нанесённым за многие годы беспощадными ветрами. Я видела заколоченные окна, наглухо запертые двери, криво висящие вывески. Ветви переросших деревьев тянулись в немом порыве, как руки тех, кто уже не может встать самостоятельно. Я всё крутила головой, заглядывала в мутные окна, но везде было одинаково пусто. Ни одного звука, кроме шелеста ветра, даже птицы не пели. Или, может, не хотели петь здесь.

— Простите за вторжение, — снова шепнула я. На всякий случай.

Минами был пуст. Он пустовал не пару дней, он опустел очень давно. Это чувствовалось во всём: в том, как ровно лежала пыль и песчаные наносы, в том, как уныло свисали выцветшие занавески за стёклами. Нигде не было ни единого следа ноги человека или покрышки автомобиля.

Я подошла к магазину с блеклым стеклом на витрине, заглянула через него внутрь. В небольшом помещении стояли ровные стеллажи, на них виднелись какие-то пакеты, коробки, баночки. Всё на месте, просто брошено за ненадобностью. Если покупать некому, то и продавать не нужно. Я отвела взгляд, ведь это не моё. Всё это не моё.

Я так воспитана. Не знаю можно ли применить ко мне такое понятие как воспитание, ведь я никогда не была ребёнком, а старик, хоть и рассказал мне множество вещей, не учил меня базовым манерам и нормам поведения, всё это я уже знала с тех пор, как пришла в себя в первый раз. Может, просто у меня такой характер. Несмотря на то, что роботы моей серии создавались для рабочих потребностей, у нас всё равно были разные характеры, так же, как и у М3. Ведь мы не бездушные автоматы, выпущенные под копирку. Среди М5 есть весёлые, есть тихие, есть любознательные, и даже злые и угрюмые.

Ну и есть я, и у меня в голове есть мысль о том, что даже если здесь никого нет, всё равно это чьё-то. Кто-то когда-то тащил эти коробки по складу, кто-то приклеивал ценники, кто-то вносил их в гроссбух и запирал на ночь дверь. Мне не принадлежит ни одна банка с консервами, даже если она покрыта паутиной. Я могу умереть от голода, но украсть, это совсем другое. Это как раз про то, кем я не хочу и не могу быть, даже если никому до этого нет дела. Старик бы, наверное, посмеялся, а потом начал на меня ругаться…

Я всё шла, думая, как странно — идти по настоящему городу и не слышать ни шагов, ни голосов, ни звуков радио, ни отдалённого стрёкота моторов. Вокруг меня всамделишные магазины, дома, остановки общественного транспорта, разные учреждения. На одном здании я даже увидела выцветший плакат с надписью «Летний фестиваль!» и нарисованными хлопающими ладошками.

Сапог за спиной шлёпнул водой ещё раз. Я остановилась, чтобы поправить его, шест уже здорово натёр плечи, и они назойливо побаливали, словно завидовали тому, что я больше прислушивалась к ногам и лёгким, и тоже хотели быть услышанными. Я сказала:

— Потерпите. Мы скоро найдём, где передохнуть.

И город будто услышал. Дверь очередной мелкой лавочки оказалась чуть приоткрыта, как будто покупатель недавно зашёл и забыл закрыть за собой. На стекле висела табличка «Открыто». Я замерла на месте, затем несмело подошла ближе, наклонилась в дверной проём, прислушиваясь. Такая же тишина, как и везде. Я медленно толкнула дверь, она не заскрипела, только поскребла нижним краем по покрытому песком полу. Внутри было сумрачно и душно.

Пол был в мелкой пыли и нанесённых за многие годы сухих листьях. Полки утопали в сумраке. Некоторые наклонились, товары с них упали на пол, или вот-вот готовы были упасть. Ценники, плакаты на стенах, всё выцвело, но на них ещё можно было различить надписи. На одном была нарисована страшновато улыбающаяся девочка, державшая в руках коробку с печеньем, я невольно улыбнулась ей в ответ. Не знаю, зачем, просто так. Я никогда раньше не видела улыбающихся девочек, даже нарисованных. Надеюсь, в реальности у них не такие страшные ровные зубы и проникающий под самую кожу взгляд.

Товары, в основном, лежали на своих местах, никто их не трогал. Тут были бобы, пачки лапши, сладости, мутные банки с чем-то солёным. В углу с зеленью и овощами, ожидаемо, было пусто, только на дне ящиков чернел какой-то мерзкий налёт, видимо, даже плесень за прошедшее время успела погибнуть.

Я уже собиралась уходить, мне казалось просто невежливым оставаться дольше, ведь я не была в состоянии ничего купить. Попытка закрыть за собой дверь не привела ни к чему хорошему, в проёме был слишком большой нанос из грязи и листьев, поэтому я вернулась внутрь помещения в попытке найти какую-нибудь метлу чтобы избавиться от этого застарелого безобразия. За прилавком метлы не оказалось, зато я обратила внимание на небольшую пробковую доску объявлений. Она была покрыта старой рекламой, выцветшей и свернувшейся в трубочки от времени. Листовки предлагали стрижки, доставку лапши, ремонт кондиционеров, услуги по вспашке полей.

А потом взгляд наткнулся на одну не особенно яркую бумажку, она висела неровно, поверх всех остальных, будто её прилепили в спешке, или лепил человек, которого уже не заботила эстетика. На ней с какой-то почти детской серьёзностью сообщалось: «ПРИНИМАЮ ЛИСТЬЯ БАМБУКА. РОВНЫЕ, СВЕЖИЕ. НЕ РВАНЫЕ, НЕ ТРАЧЕННЫЕ ГУСЕНИЦАМИ. Пачки по 10 штук». Ниже мелким шрифтом были адрес и размер оплаты.

Я застыла. Не потому, что не знала зачем нужны бамбуковые листья, ровные, свежие и не рваные, и не обкусанные. Не потому, что оплата была оскорбительно маленькой по сравнению с ценами на товары в самой лавке. Но в голове что-то провернулось, сначала один раз, ведь я видела бамбук, совсем недалеко, в тех зарослях, где час назад дорога делала петлю у холма. Там листьев как у меня волос, только зелёных, а не синих, и в сто раз больше. В тысячу раз больше. Настоящий клондайк. А второй раз, потому что я вспомнила, где видела этот адрес. Это был адрес той самой лавки, где я сейчас находилась, то есть это её владелец был готов платить за листья.

Я не могу взять что-то просто так, без спросу, но я вполне себе честный работник, по крайней мере, я так о себе думаю. А это всё было как... Вакансия. Пусть и для кого-то, кто, возможно, давно не жив, или не нуждается в этой услуге, но объявление всё ещё висело, написано было вежливо, лавочка была открыта. Условия были озвучены вполне чёткие и прозрачные.

В мусорной корзине, среди рассыпающихся в прах скомканных салфеток, я нашла стеклянную бутылку с отколотым горлышком. Пара аккуратных ударов превратила её в отличный инструмент для срезания листьев. Сапог, в котором я носила воду, отлично подойдёт в качестве сумки для сбора…

И я побежала.

Не знаю зачем я вообще решила бежать, я не бегала примерно ни разу, хоть и знала, как это делается, также как знала о том, как кататься на велосипеде, или управлять грузовиком. Но мне казалось, что каждый прилежный работник должен торопиться. Бежала я неровно, прихрамывая, в коленке неожиданно объявилась какая-то новая боль, видимо я повредила её ещё тогда, во время тайфуна.

Заросли нашлись быстрее, чем я думала. Ветер гнул стебли, листья шуршали, будто шептались между собой, жалуясь на то, что спустя столько лет за ними снова пришёл какой-то двуногий варвар. Я выбирала самые ровные, блестящие, срезала осторожно, приглядывалась к их состоянию, укладывала как можно плотнее, один к одному, красиво связывала их сухими стебельками.

Через четыре часа я вернулась в магазин. Открыла дверь, вежливо сказала вслух: «Пожалуйста, вот, как заказывали, двести двадцать листьев. Ровные, свежие, не рваные, не траченые гусеницами». Аккуратно разложила пачки на прилавок.

Никто не ответил, но и никто не возразил.

Я прикинула цифры в уме, взяла два пакета сушёных бобов — один с фасолью, второй с мелким зелёным горохом. Оба аккуратно упакованы, с ярлычками и сроком годности, истёкшим лет десять назад, но выглядели они как новенькие, значит и содержимому ничего не будет, это же бобы, старик говорил, что в сухости они хранятся почти вечно.

Хотела уже идти, но взгляд снова упал на прилавок. Там, рядом с кассой, стояла маленькая ручная мельничка, видимо для кофе. Ручка немного заржавела, из-за того, что открытая на улицу дверь находилась совсем рядом, но выглядело всё вполне надёжно. Чуть сбоку, под стеклом, среди всяких безделушек, лежал гребешок для волос — дешёвый, пластиковый, с рисунком цветущей сакуры.

Я бросила оценивающий взгляд на верный сапог. Листьев в нём больше не было, значит, надо поработать ещё. Фи, подумаешь... Я уже опытный работник, наверняка меня уже можно повысить до… Кто там по карьерной лестнице над сборщиком листьев?

Следующий рейд в бамбуковые заросли занял куда больше времени. Я шла быстро, но уже не бежала: коленка ныла, на вдохе щёлкало, рана на животе начала кровить, но я знала, зачем иду, и это меня здорово бодрило. Снова сапог был полон, несколько пачек листьев я даже рассовала за пояс и под повязку на груди. Вернувшись с добычей в магазин уже на закате, я снова аккуратно разложила её на прилавок, и в конце даже поклонилась, будто передала заказ настоящему работодателю.

Честно заработанный гребешок сунула за пояс, пакеты с бобами положила в сапог, мельничку крепко зажала в руке. Всё это теперь было моим, я ведь это заработала.

У меня появилась еда на месяц, у меня появилась мельничка чтобы её готовить для себя, у меня появился гребешок чтобы вычесать из волос мелкий мусор и уложить их. Конечно, я не смогу оставаться здесь бесконечно, у меня всё еще были обязательства перед метеослужбой, да и бамбуковые заросли оказались куда меньше, чем я предполагала, большую часть пригодных листьев оттуда я уже срезала. Обойдя несколько торговых кварталов, я особенно внимательно присматривалась к другим объявлениям, но ничего подходящего для себя найти так и не смогла. Требовались работники в поле, но я не знала ничего о сельском хозяйстве, и не знала где находится нужное поле. Требовались помощники по дому для пожилых людей, но по указанному адресу дом был заколочен наглухо.

Солнце окончательно скрылось за холмами и на покинутый Минами начала спускаться тьма. Дома на склонах вокруг уже превратились в чёрные прямоугольники, нигде не горело ни одного уличного светильника, даже фонарных деревьев здесь не было, они росли в стороне, там, где городок располагался раньше, до того, как к нему подступил океан.

Ночевать я решила в маленьком скверике, который теперь превратился в непроходимые заросли, однако одна из широких удобных скамеек на его окраине мужественно сопротивлялась силам природы, и я запросто проложила к ней путь с помощью своего алюминиевого шеста и остатков дневного заряда бодрости.

Немного посидела прямо, переводя дух, и от скуки пытаясь вообразить кто мог отдыхать на этой скамейке до меня, затем достала из сапога пакеты с бобами. Насыпала немного в мельничку, осторожно покрутила ручку. Жернова хрустели и скрипели, но это ничего, это так и нужно… Чистой воды у меня уже не было, но рядом нашлась затерянная в высокой траве бетонная урна, в которой оказалось полно отстоявшейся дождевой воды. Я добавила в мельничку несколько пригоршней, помешала палочкой получившуюся кашицу…

Проглотила всё быстро, даже не заботясь о том, что степень помола была крупновата, и мой рассчитанный на жидкую пасту желудок, скорее всего, не справится с третью съеденного. Несмотря на то, что к еде следовало бы добавить молотой извести, гипса или мела, потому что я ощущала в них потребность, это как жажда, только другая, не такая назойливая. Но я всё равно глотала эту водянистую кашицу и счастливо жмурилась. Потому что я заработала это своим трудом. Сама нашла работу по объявлению, сама её выполнила, сама получила оплату и купила нужные вещи в магазине. По правилам, так как я представляла себе жизнь. Значит я способна, я могу жить.

Половину следующего дня я посвятила важному, даже торжественному делу — блужданию. Минами оказался больше, чем с первого взгляда: хоть улицы здесь и не петляли, не заворачивали сами на себя, не упирались в тупики, но домов было очень много, расстояние между ними было довольно большим, кварталы словно растеклись по ближайшим холмам.

Сначала я доблестно пыталась выполнять свой долг и найти офис метеослужбы. Не скажу, что мои мысли занимала только обязанность отчитаться о своих действиях и о катастрофической потере вверенного мне объекта. Я, всё-таки, была полноправным сотрудником, а значит в здании метеослужбы могла добросовестно поживиться чем-нибудь ценным. Но среди пустых контор и запылённых табличек не нашлось ни одной, где было бы хоть что-то связанное с прогнозами, температурой или облачностью. Нигде на крышах не было даже радиоантенн, только водонапорные баки, одичавшие вывески и обрывки старых проводов.

Когда мне откровенно надоело бродить среди одноэтажной застройки я отправилась к зданию, которое снаружи выглядело как школа, я заприметила его ещё давно, и пошла туда в надежде найти карту местности. Оно было большое, длинное, с множеством огромных окон, все были заколочены слегка разбухшими от влаги фанерными щитами и досками крест-накрест. Судя по всему, именно здесь когда-то учились дети, я знала, что это такие маленькие люди, их по какой-то причине стало очень-очень мало в нынешние времена закатного мира. Но они всё равно бегали здесь по коридорам, кидались снежками, зубрили таблицу умножения, придумывали, кем станут, когда вырастут. Теперь же здание будто ожидало штурма: окна заколочены, двери крепко заперты, и всё вокруг будто застыло перед чем-то масштабным и неизбежным.

Я постояла у входа, прислушиваясь, но за дверью была только привычная уже тишина. Туда точно никто не входил уже много лет, ни одного следа в пыли вокруг я не нашла. Вскрывать школу я, конечно же, тоже не пыталась, сюда всё ещё могут прийти дети и начать учиться, пусть не сейчас, но здание выглядит стойким, оно хорошо укреплено, оно может дождаться, оно способно, тот кто уходил последним об этом позаботился. Я зачем-то поклонилась двери и пошла дальше, уже ничего не разыскивая, просто наугад выбирая направление на каждом следующем перекрёстке.

Долго впустую блуждать не пришлось, уже на окраине я заметила огороженный участок, заваленный всяким хламом. Металлические обломки, гнилые трухлявые щепки, поломанные офисные кресла, осколки плитки и белая ванна, наполненная коркой грязи. Я поняла, что это свалка, и одновременно осознала, что это возможность. Надежда. Может, не такая блистательная как работающий автомобиль, или, хотя бы, исправный велосипед, но настоящая. Я занялась поисками, деловито перебирая мусор руками, ловя взглядом что-то полезное. Стекло — уже было. Проволока — есть. Какие-то куски тёмной ткани… О!

Я вытащила их с усилием, они были прижаты какой-то толстой ржавой железякой наподобие автомобильного мотора. Пара мужских брюк, выцветших, грязных, с рваными коленками, как будто они пережили много лет где-то в полях, и потом долго пылились в чулане. Размер был не мой, разумеется, но я вырезала из них шорты всё тем же осколком бутылки, довольно топорно, но зато теперь у меня была настоящая одежда. Не надоевшая вульгарная штора. Я развязала набедренную повязку, отбросила в сторону и быстро натянула шорты, чувствуя себя почти изысканно одетым человеком, хоть сейчас на официальный приём в посольство. Правда, немного подумав, я, всё же, стянула шорты обратно, оторвала от своей набедренной фундоси половину ткани и повязала её заново, теперь потоньше, чтобы под шортами она почти не ощущалась. Всё же, без белья неудобно.

Когда я, не найдя больше ничего полезного, отошла от свалки, внутри что-то затрепетало. Это был внезапный восторг, непонятно откуда взявшаяся радость, облегчение. Они вдруг выбежали впереди меня, перепрыгивая через пыльные бордюры и трещины в асфальте. От нахлынувших странных чувств я, невольно, рассмеялась. Громко, искренне, почти с нескрываемым счастьем. Повернулась вокруг себя, пританцовывая на одной ноге, подняла руки, будто на меня пролился дождь. Я нашла штаны! Шорты! Всё-таки не зря мы храним надежду!

А потом, вдруг… Бархатным пологом опустилось какое-то непонятное, гадкое ощущение. Момент, как будто кто-то приглушил звук на радио, в то время как там играла весёлая музыка, чтобы поговорить о чём-то серьёзном и неприятном.

Я на окраине пустого брошенного города. В изодранных грязных шортах. Я снова хочу пить, всё на мне пыльное, неудобное, чужое. И я поняла, что стою на краю помойки, с радостью, как будто это вершина. С тусклой искрой в груди, которая то ли уже угасала, то ли держалась из последних сил. У меня не было карты, не было плана что толком делать дальше. Не было даже определённого места, куда бы я шла. Я всё ещё ранена, и не знаю, насколько тяжело, судя по всему, довольно серьёзно, и вероятность найти квалифицированного доктора-инженера стремится к нулю. Я не знаю встречу ли вообще кого-то живого, нужна ли я кому-то ещё в этом мире. И вот я… Я радуюсь помойке.

Перед глазами всё поплыло, трезво мыслить стало сложно. Я замерла, повинуясь какому-то инстинкту опустилась на корточки прямо посреди улицы, уткнулась лбом в колени и обхватила их руками, чтобы просто посидеть. Стало совсем тяжело дышать. Не из-за боли в лёгких, она уже стала частью меня, как старая знакомая. Нет, из-за чего-то другого. Из-за стыда, из-за усталости, из-за ощущения полной никчёмности. Всё, что я делаю — просто не умираю. По какой-то природной или вбитой мне в голову инерции. Потому что пока не сломалась окончательно. Пока.

Сквозь тишину слышно было, как где-то в городе что-то скрипнуло, наверное, вывеска или отошедший кусок кровли. Можно было бы принять это за чьё-то присутствие и получить неплохой заряд радости от предчувствия чего-то хорошего, но за прошедшие полтора дня я обошла все эти места, и видела только собственные следы.

Посидев так ещё немного, я подняла голову, с досадой покачала ею из стороны в сторону, приговаривая самой себе: «Ну и ну… Что это такое было? Ты зачем так сделала?». Потом потихоньку выпрямилась, всё ещё стыдясь смотреть по сторонам, будто кто-то мог видеть этот позорный и непонятный для меня самой момент.

Я уже решила куда двигаться, решила, что идти нужно примерно на север или северо-восток. В старые времена это был очень оживлённый район, дорог здесь много, какая-нибудь меня обязательно куда-нибудь выведет. Если не к сохранившемуся очагу цивилизации, то, хотя бы, на Йокогаму, её нельзя пропустить, она огромна. И там, наверняка, кто-нибудь найдётся. Хоть кто-нибудь.

***

С верной алюминиевой палкой на плече и привычно болтающимся на ней сапогом я покинула последние утопающие в разросшейся растительности пригороды Минами, и пошла вверх по склону ближайшего большого холма. Хотя сама дорога сворачивала восточнее, холм обещал обзор, а мне, за неимением карты, как раз нужно было сориентироваться.

Подъём был долгим и совсем не приятным. Склон покрывали острые камни и сухая трава, худшие враги голых ступней, а редкие деревца здесь росли криво и косо, в разные стороны. Некоторые наклонялись ко мне, как старые знакомые, шепчущие по-секрету: «Шла бы ты, ничего тут нет». Я и шла, но не отсюда, а сюда.

Когда я добралась до вершины, ноги дрожали, сердце колотилось где-то за рёбрами, как птица в картонной коробке. Я остановилась, перевела дух и медленно, с небольшим трепетом, обернулась назад.

Город всё ещё был там, за слабой дневной дымкой, расползшийся, уснувший, забытый. Крыши торчали из высокой травы и разросшихся кустов, солнце перевалило зенит, тени удлинялись, и город выглядел почти красивым, если вообразить, что там есть жители, а не видно их, потому что они сидят дома у приёмников и слушают интересную радиопередачу.

Я низко поклонилась, благодарная за возможность подработать, за случай приобрести полезные вещи, за бесплатные штаны, в конце концов.

Собиралась уже идти дальше, как вдруг что-то дёрнуло меня. Я подняла руку и прикрыла глаза ладонью от солнца. Смотрела на город долго, очень внимательно, в последний раз. Не видно ли дыма, ну хоть тоненькой, невесомой ленточки. Хоть намёка. Может, кто-то готовит еду, или кипятит чай. Изо всех сил напрягала слух, не донесётся ли эхом пыхтение трактора или стрёкот мотора мопеда. Или, хотя бы, размеренные удары какого-нибудь инструмента.

Но нет, по-прежнему ничего. Только тишина и игра света на крышах, да пыльных окнах.

Я кивнула сама себе, уже спускаясь с противоположного склона холма. Здесь раньше был кемпинг и какой-то полудикий парк, сохранилась узкая туристическая тропинка, которая хоть и петляла, но уверенно провела через заросшую непролазными кустами низину на следующий холм, где я снова остановилась, поводя носом как дикий зверь. Воздух впереди пах по-другому. Ветер нёс в себе что-то солёное, чуть едкое, со слегка больничным запахом, и я сразу узнала этот воздух, в котором жила на метеостанции всю сознательную жизнь. Там, в низине, уже совсем близко, снова плескалось море.

Залив, широкий, обрамлённый крутыми обрывами и затопленными низинами, раскинулся передо мной, мерцая в солнечных лучах. Его не должно было быть здесь, но, за прошедшие десятилетия, уровень океана поднялся настолько что вода добралась в самый центр страны. Я почувствовала тревожный укол в груди, быстро повернула голову на восток, и с облегчением увидела, что это всё-таки залив, а не пролив, вода пока не разделила страну на отдельные острова, а значит я смогу пройти на север своими ногами, хоть это и займёт на несколько дней больше.

Я несколько раз неглубоко вздохнула, поудобнее поправила повязки и зашагала дальше, стараясь не спускаться с гребней прибрежных холмов чтобы не потерять направление и не приближаться слишком сильно к береговой линии. Никаких удобных для ходьбы песчаных пляжей здесь не было, только медленно осыпающиеся в море земляные обрывы, завалы сгнивших деревьев и крупные острые камни.

Дорог по пути попадалось много, совершенно разных, некоторые были широкие, асфальтированные, с потускневшей разметкой, другие так и не переросли статус тропинок, едва угадываемых под пологом сухой травы, но все они вели прямо в море. Упирались в него, будто в край холста на картине, и там тихо исчезали. Асфальт рвался лоскутами и уходил под воду, иногда торчали проржавевшие насквозь остатки ограждений, куски бетонных блоков, дорожные указатели на которых уже нельзя было ничего различить. Редкие, самые везучие дороги, не погибали под водой, а обрывались на краю крутых склонов, размываемых волнами. Они выглядели как трамплины в никуда, или как недостроенные мосты, и с них наверняка можно было бы удобно рыбачить, или с разбегу запускать какие-нибудь крылатые летающие машины, если бы было кому.

Пробираться по побережью было и приятно, и тяжело одновременно. Морской ветерок подгонял меня, тепловатый, но не душный, с пряным запахом йода и ржавчины. От этого я чувствовала себя достаточно сносно, уж всяко лучше, чем в сухих мискантовых долинах и в Минами, но наслаждаться дорогой мешало полное отсутствие, собственно, дороги. В старые времена никому не приходило в голову прокладывать маршрут прямо на восток по гребням холмов, все пути петляли между ними, и поэтому мне выпала сомнительная честь быть первопроходцем. Мне и моим босым ступням. У меня были кое-какие остатки ткани от спасительной занавески и отрезанные штанины брюк, но сколько бы я ни пыталась, у меня так и не получилось сделать из всего этого сносные обмотки для ног, а значит за собственную неумелость пришлось расплачиваться.

Впрочем, хотя бы жажда меня теперь не мучила: в прибрежных обрывах, которые, время от времени, пересекали путь, попадались роднички. Я ещё издалека слышала, как они весело журчат, находила удобное место, умывалась, обновляла запас воды на дне сапога. Пакеты с бобами не пролезали дальше голенища и не промокали, поэтому моя многофункциональная сумка-фляга буквально излучала ауру пользы во все стороны, я была ею очень довольна.

То там, то сям, из глади морской воды торчали обломки каких-то бетонных строений, а то и уцелевшие крыши. Когда-то тут были деревни, жилые районы, школы, магазины. Может быть, даже театры или какие-нибудь другие подобные интересные места. Теперь туда даже смотреть не хотелось, о том, что вокруг ещё хоть кто-то жив напоминали только всплески и крики чаек, ловящих что-то у берега.

Я остановилась, тяжело выдохнула, чуть поморщившись от особенно громкого щелчка, и посмотрела вниз, на очередной участок мёртвой трассы, исчезающей в воде.

— Ты промахнулась, — сказала я, обращаясь к дороге. — На два метра выше, и ты бы ещё могла послужить человечеству, я бы села на твоём краю, свесив ноги, и смотрела бы в море, сортируя глупые мысли. Но в таком виде от тебя толку не много, разве что здесь было бы удобно спускать в воду лодки с тележек. Но что-то я вокруг не вижу ни одной лодки.

Когда я пересекала дорогу, какая-то инерция заставила повернуть голову, словно в ожидании, что асфальт ответит чем-то в духе: «А ты попробуй сохраниться хоть как-то на моём месте, глупая девочка». Но, конечно, дорога молчала. И хорошо, ещё не хватало разговорчивого асфальта, это уже был бы диагноз.

Хм.

Могу ли я вообще сойти с ума? За последние десятки лет я особо не задумывалась о чём-то действительно глубоком, но сегодняшний нервный срыв, если этот случай можно так назвать, означал, что подобные мысли всё же могут посещать мою голову, а за глубокими мыслями может прийти и сумасшествие.

Я в раздумии, прямо на ходу, картинно приложила пальцы к подбородку, подражая известному жесту, хотя никогда раньше так не делала. А ведь если я сойду с ума, я вполне смогу выжить в этих местах бесконечно долго. Даже сумасшедшая я сможет найти воду, найти чего пожевать, желудок, конечно, будет протестовать без правильно приготовленной пищи, но мне-то какое дело, я же буду сумасшедшая. И зима не будет проблемой, зимой я чувствую себя даже лучше, чем летом, температура ниже нуля здесь опускается крайне редко, оставаясь достаточно комфортной. Моему телу не нужно много еды, буду бегать нагишом по зарослям, не заботясь ни о чём, изредка ловить рыбу, жуков всяких, дремать на ветках, шпионить за птицами… Это ли не счастье? Что мне мешает заняться этим прямо сейчас? Только лишь раны? Чем это хуже моей нынешней жизни? Или даже прошлой, на метеостанции?

Дальше по холму стоял старый дорожный знак, синий, с полустёртым силуэтом машины и стрелкой налево. Он торчал из земли под углом и выглядел так, словно ему было стыдно за то, что он тут. Никаких дорог рядом не было, непонятно как он вообще здесь оказался, видимо весь его жизненный путь был построен таким образом, чтобы мы встретились здесь, в дикой траве, где даже в старые времена никто не ходил.

— Уважаемый указатель-сан, — обратилась я к нему с лёгким поклоном. — Сообщите, пожалуйста, смогу ли я без проблем обогнуть залив по этим холмам?

Пауза. Ветер прошелестел по траве.

— Молчание — знак согласия, — я гордо прошла мимо. — Я бы поинтересовалась у вас насчёт моих мыслей об очевидных преимуществах сумасшествия, но вряд ли у вас есть соответствующие знания в области психологии роботов. Поэтому, прощайте.

Впереди, по линии электропередачи, уцелевшей на редкость хорошо, скакали чайки. Трое, белых, с чёрными пятнами на крыльях, как нашивки на военной форме. Одна взлетела, сделала круг, будто проверяя, нет ли у странной путницы еды, и, не найдя ничего, вернулась к остальным.

Морской ветер чуть трепал волосы, я начала изредка пританцовывать, неловко перебирая ступнями туда-сюда, так как я представляла себе танцы. Там, где путь был попроще, я бежала вприпрыжку, придерживая сапог рукой. Раны по-прежнему ныли, дыхание по-прежнему никуда не годилось, но жаловаться было как-то стыдно. Всё это было ерундой по сравнению с тем, как я себя чувствовала недавно. Паника отступила, тревожное сжатие в груди растаяло. Мир снова казался чуть-чуть моим.

Когда солнце стало медленно опускаться к горизонту, я начала подыскивать место для ночёвки. Это уже начало входить в привычку, я потихоньку приспосабливалась к жизни под открытым небом. Не то чтобы мне было тревожно, в этих краях всё ещё полно старых фундаментов, непонятных бетонных строений и просто вертикальных стен, обещающих укрытие от ветра. Иногда мне кажется, что именно бетон и тараканы будут последними, кто покинет этот мир.

Внизу, между холмами, в долинах, начинала сгущаться фиолетовая тень. Я шла довольно спокойно, и вдруг, когда небо стало совсем тёмно-розовым, прямо под водой залива начали загораться фонарные деревья. Они росли правильными линиями, обозначая бывшие улицы, кварталы, и, может быть, даже парковые дорожки. Если не знать о том, что это море, можно подумать, что внизу по-прежнему располагается какой-то городок, или несколько сросшихся деревень.

На вершине очередного холма я остановилась, опустила сапог на землю и сложила руки на груди, глядя вниз, почти не дыша. Это зрелище заставляло меня чувствовать что-то новое. Я не знаю, что именно. Ностальгию? Радость? Глупую тоску по жизни, которую я никогда не жила? Что-то вроде того.

Я стояла и смотрела, пока не заметила ещё один источник света, не фонарь. Где-то внизу, на суше, у обочины дорожного полотна, что извивалось, как высохшая змеиная кожа, что-то светилось белым и ровным светом. Точно не фонарь, что-то приземистое, правильной формы… Мой мозг немедленно выдал ответ: машина. Автомобиль. Настоящий, с водителем, живым человеком, у которого можно спросить дорогу, попросить подвезти. Или, хотя бы, просто услышать чей-то голос, увидеть кого-то рядом. Я вздрогнула, сердце начало колотиться, в животе появился тот самый тяжёлый, нервный комок, от которого становится неприятно жарко, и подрагивают пальцы.

Ноги сорвались с места и понесли меня вниз, даже не спрашивая разрешения. Я двигалась слишком быстро в подобных потёмках, нога подвернулась, я запнулась о корень, врезалась пальцами ног в выступающий камень, больно. Настолько больно, что в нормальной ситуации я бы села и долго раскачивалась на месте, с шумом пропуская воздух сквозь сжатые зубы. Но сейчас мне было всё равно, в голове болталась только одна мысль: не уезжай, пожалуйста, не исчезни, кто бы ты ни был.

Я бежала как могла, размахивая руками, шумно дыша, спотыкаясь и хватаясь за всё подряд. А потом перешла на шаг, увидев, что это всё-таки не машина. Это была автобусная остановка. Старая, облезлая, с крышей из гофрированного металла, проржавевшего кое-где до дыр. Рядом с ней торчало два широких металлических шкафа, целиком обвитые зелёной лозой. И они оба светились изнутри.

Автоматы с напитками.

Они были целые, и даже, каким-то неведомым образом, работающие. В нынешнем закатном мире многие вещи продолжали работать как будто сами по себе, и это давно перестало вызывать вопросы у кого-либо. Наверняка, много лет назад, люди задумывались над этим феноменом, и пытались его объяснить, но, со временем, всё забылось и стало не важным. Брошенные вещи просто работали, как тот кран с водой, как некоторые ржавые фонари уличного освещения, не подключенные ни к чему, и как эти автоматы с газировкой.

Я провела рукой по прохладному стеклу, убирая с него лозу — пальцы оставили след в пыли, но толстое стекло было целым. Внутри ровными рядами стояли алюминиевые банки: яркие, с картинками и надписями, даже чересчур аккуратные в своей одинаковости. Кофе, газировка, сок, чай… Конечно всё давно испортилось, но думать об этом совсем не хотелось.

Автоматы светились, как ворота какого-то волшебного храма. И это действительно был храм. Я стояла как паломник, не решаясь прикоснуться к такому чуду. Мне даже не хотелось ничего попробовать, я знала, что не почувствую вкус. Старик, как-то раз, поделился со мной банкой пива, это было приятное ощущение пузырьков газа на языке, но не более того. Мой организм не воспринимал кофеин и алкоголь, от сладости газировки толку тоже не будет. Я просто... Хотела остаться здесь, хоть немного посмотреть на яркий электрический свет. Мне казалось, что, если долго смотреть, можно вспомнить что-то, чего в моей жизни никогда не было.

В любом случае, у меня не водилось ни одной монеты, я даже ни разу не видела настоящих денег и не держала их в руках. Я наклонилась, посмотрела в щёлку для оплаты, потом зачем-то оглядела и ощупала себя, словно ища карманы, которых у меня нет, потом посмотрела обратно на монетоприёмник.

Я отошла в сторону и тяжело опустилась на скамейку под крышей остановки. Деревянные бруски сиденья давно лишились всей краски, потрескались и выгнулись, но всё равно оставались достаточно крепкими. Свет от автоматов падал на дорогу совсем рядом, вырезая тени из кустов и трещин асфальта. Я поджала ноги, обняла их руками, положила подбородок на колени. Банки в автоматах всё ещё стояли стройно, как нарисованные. Они были чище и опрятнее меня, я им даже немножко завидовала.

— Я тут подумала, — сказала я вдруг. — Если бы я была банкой напитка... Я бы точно хотела быть пресным ячменным чаем. Таким товаром для галочки, который никто не берёт, но который всё равно должен быть в ассортименте просто на случай, если кому-то не хватит денег на что-то получше. Я бы тихонько стояла на самой нижней полочке десятилетиями, видела бы как сменяются поколения более вкусных напитков, со временем стала бы кем-то вроде старейшины, меня бы все уважали и общались со мной по пустякам. Всегда была бы компания, и я была бы кому-то нужна.

На этих словах я хихикнула, глупо и тихонько. Как дура. Потом посмотрела вверх, небо совсем потемнело, волны с залива к вечеру стали шуметь громче, звёзды ещё не появились, хотя, скорее всего, рядом с ярким источником освещения они были не так заметны. Я выдохнула и провела ладонью по сиденью скамейки, сметая на землю чешуйки облупившейся краски. Здесь вполне можно лечь. Жестковато, но я могу и потерпеть, вполне возможно, что я больше не смогу поспать рядом с работающими электрическими лампами, послушать сквозь сон их тихое монотонное жужжание. Свет настоящего электричества казался защитным коконом, укрывающим от чудовищ и унылых мыслей.

Я попыталась вообразить какое-нибудь чудовище, но так и не смогла придумать ничего кроме гигантского муравья. Он гнался за мной по бесконечной пыльной дороге, крича о том, что вместе с моим домиком тайфун разрушил и его муравейник в потолке, а в муравейнике были все его родственники и друзья, вся его жизнь. Уже засыпая, я поняла, что он гонится за мной не потому что хочет меня съесть, а потому что ему одиноко.

***

На очередной день я снова двигалась примерно к северу. Залив со своим морским ветерком и специфическим запахом я обошла, и он остался позади, частью моего прошлого, как и метеостанция, как и Минами, и та мёртвая старушка, и даже автоматы с напитками, с которыми я долго прощалась как с близкими родственниками. Один из них я даже обняла на прощание, он очень мелко вибрировал от работы какого-то внутреннего механизма, дрожал почти незаметно, но я всё равно ощутила, что рядом есть кто-то живой.

Дорога, по которой я шла, удивительно хорошо сохранилась. Она была бетонной, плиты лежали почти ровно, кое-где даже осталась разметка, пусть и совсем мне непонятная. По обочинам дорогу обступали густые кустарники, нависали над ней, как будто пытались её обнять и съесть, но не решались перейти какую-то последнюю черту. Никаких уцелевших домов, никаких машин, даже брошенных, никаких людей. Крикливые чайки исчезли, здесь им делать было совсем нечего.

Я еле переставляла ноги, почти не глядя по сторонам. День тянулся медленно, воздух был влажный и тёплый, травы шуршали под порывами ветра, не приносящего прохлады, а мне было всё равно. Я просто двигалась и слушала, как в груди пощёлкивает что-то знакомое. За последние дни оно стало не таким звонким, как раньше, может, потихоньку чинится само собой, а может, становится ещё хуже.

На очередном перекрёстке я даже не подняла головы. Тело двигалось по инерции, а мысли сонно вертелись где-то между «что бы я съела, если бы могла съесть всё что угодно» и «интересно, можно ли приручить воробья». Я шагнула вперёд, и вдруг что-то мелькнуло в поле зрения. Я уже почти наступила на это, но, в последний момент, перескочила, как через узкую глубокую канаву. Только спустя шаг до меня дошло.

Остановившись, я постояла немного, потом сделала шаг назад и уставилась в землю. Это был след. Рельефный, подёрнутый пылью отпечаток покрышек мотоцикла или мопеда. Я наклонилась, потрогала его пальцами. Бортики по краям следа осыпались на бок, он был не то, чтобы свежий, но и не доисторический. Может, неделя, может, месяц, но точно не год и не десятилетие. Кто-то здесь ехал, по этой самой дороге.

Вся полуденная дрёма резко куда-то улетучилась. Выпрямившись, я медленно огляделась: дорога тянулась в обе стороны, ровная, пустая, всё ещё спокойная. Конечно, никаких мопедов, никаких посторонних шумов, ни даже запахов дыма или бензина. Только узкий след змеится по пылевым наносам, одинокий, иногда теряющийся на участках твёрдого чистого бетона, уходит за ближайшие повороты дороги справа и слева.

Интересно, можно ли определить направление по протектору, или по каким-нибудь другим деталям? Я нахмурилась, глядя на рисунок, потом пожала плечами сама себе. Конечно можно, но не в моём случае, я же не специалист по подобным штуковинам и занятиям. Ладно. Я опустилась на корточки и ещё раз провела пальцем по следу, как будто пытаясь каким-то сверхъестественным чувством добиться от него ответов.

«Восток или запад?» — спросила я мысленно, потом закрыла глаза и открыла разум, но так и не дождалась внятного ответа.

Что ж, когда действительно не знаешь какой вариант выбрать, можно довериться судьбе и случаю, то есть обыкновенной считалочке. Я вспомнила старый детский стишок, который когда-то услышала на радио. Он была глупым и не имел никакого смысла, но казался нужным заклинанием для ритуального общения с судьбой. Я показала пальцем сначала на восток, потом на запад и, одновременно с этим, начала: «кагомэ, кагомэ…»

На последнем слове палец оказался направлен на запад.

— Логично, — кивнула я, поднимаясь на ноги.

Чем дальше я продвигалась, тем сильнее дорога под ногами начинала меняться. То, что раньше было привычным, почти ровным шоссе, пускай пыльным и заросшим, но всё же узнаваемым, теперь всё чаще прерывалось целыми дюнами песка, торчащими корнями, вздыбленными бетонными плитами.

Я как могла старалась не терять след. Тот отпечаток в пыли, что так неожиданно появился в моей жизни, казался мне теперь чем-то вроде верёвочки в сказке. Не отпускай, не потеряй, а то заблудишься и окажешься снова совсем одна. Ну, или просто попадёшь в какую-нибудь западню. Я двигалась, вглядываясь в след даже чересчур пристально, убеждая саму себя: это не игра воображения, он всё ещё на месте, всё ещё рядом, я нашлась, и больше не потеряюсь.

Перекрёсток я заметила ещё издалека. На бетоне дороги заранее появились новые обозначения, впереди показался ржавый частокол из покосившихся дорожных знаков и указателей. Что-то сжалось внутри, чутьё подсказывало, что там что-то важное. Я подошла ближе и поняла, что не ошиблась.

Следов здесь было много.

Тот, за которым я шла, вливался в эти колёсные пересечения, как маленький ручей в широкую реку. Десятки отпечатков, перекрещивающих друг друга и почти исчезнувших. Следы были одинаковые, здесь часто ездил один и тот же вид транспорта, скорее всего какой-то небольшой мопед. Везде успела осесть пыль, отпечатки побило ливнем, местами подмыло ручейками, кое-где краешки стёрлись ветром. Но они были. Машины были. Люди здесь были. И не так уж давно. Я не одна.

Ветер чуть поднялся, и с обеих сторон до меня долетели раскатистые, глухие удары волн. Море шумело и слева и справа, как будто бы совсем рядом. Дорога, ведущая на запад, вела на клочок суши, вытянутый словно палец, указывающий в горизонт. Когда-то отсюда до моря было далековато, но, постепенно, оно подобралось настолько близко, что превратило это место в узкий полуостров. Я постаралась не думать о том, что будет, если следы приведут в обыкновенный тупик. Если всё это был чей-то туристический маршрут, и они просто поехали посмотреть на залив с какой-нибудь удобной площадки, расположенной на самом ноготочке этого «пальца». А потом вернулись и больше сюда не приедут.

Здешние места и в старые времена были немного на отшибе. По обочинам редко уже встречались уцелевшие запертые дома, странные бетонные конструкции, даже привычные ржавые сараи не пахли издалека машинным маслом. Только пустые фундаменты, могилы строений, оставшиеся в земле только потому, что бетону не довелось быть ценным возобновляемым ресурсом, в отличие от хорошего дерева и пластика. Кое-где у крылечек даже осталась тротуарная плитка, чуть видимая сквозь грязевые наносы и разросшуюся сорную траву. Кто-то когда-то потратил много времени и сил, выкладывая плитку правильным красивым узором, а потом она осталась здесь навсегда.

Шаг за шагом, дорога становилась всё менее заметной. Она не разрушалась, она исчезала. Тонкие грязевые наносы на её полотне сменялись целыми небольшими холмами, уже поросшими не то что травой, а деревьями. В какой-то момент я пошла по дороге словно по руслу пересохшего канала, который давно никто не чистил.

А потом… Потом я увидела это.

Прямо на поверхности одного из грязевых наносов, покрытого растрескавшейся коркой, был чёткий след колеса. И он был свежий.

Я снова почувствовала, как сердце делает странный скачок и замирает в прыжке, по телу растекается холодок, словно внутри меня распахнули окно. Это был не просто след — это был след поверх всего этого недавнего безумия. Поверх свежего песка, грязи, веток. Значит… Кто-то проезжал здесь уже после тайфуна.

Хотела бы я на радостях снова пойти быстрее, воодушевлённо вертя головой, как я делала в предыдущие дни, но избитые и сожженные дорогой голые ступни уже совсем никуда не годились, да и в целом торопиться у меня явно уже не получится. Когда я попыталась сходу перелезть через очередной песчаный нанос напрямик, не огибая его вслед за отпечатками шин, дыхание неожиданно сбилось, вместо знакомого упругого щелчка вдруг кольнуло под рёбрами так, что я вздрогнула от боли и едва не оступилась.

Я опустила сапог на землю, сделала несколько вдохов, поверхностных, мелких. Потом, на пробу, один поглубже, и сразу пожалела.

— Не спеши, — вслух выдохнула я, стараясь не цедить слова сквозь зубы, — летать и плавать этот мотоцикл не умеет. Если кто-то поедет по этому полуострову, мы обязательно встретимся, тут некуда свернуть. С одной стороны море. С другой — тоже море. А посередине только непроходимые заросли, дорога и я. Мы обязательно встретимся посреди пустынной дороги, один на один, глаза в глаза, а я опасно отведу руку за спину, будто там кое-что есть, и скажу: «кошелёк или жизнь!» — Я немного перевела дух, — А потом мы посмеёмся, будет весело. Иначе и быть не может.

Пейзаж не менялся. Камни, песок, бетон, трава, и редкие осколки прежней жизни: одичавшие маленькие поля, столбы с обвисшими проводами, дорожные указатели без единого клочка краски, не выдержавшие натиска времени и солёного ветра. Всё казалось одинаковым, но запах снова изменился. Морской воздух всё плотнее заполнял лёгкие, и чем дальше я шла, тем яснее он становился. Она становился точно таким же каким был на моей метеостанции.

Я уже подумывала остановиться прямо здесь и просто посидеть в траве, но тут впереди показалось нечто более подходящее. Низкое маленькое здание, отгородившееся от слона холма толстой оградой, будто отрезав от него квадратный ломоть. Сначала я решила, что это магазин, или очередное непонятное бетонное строение, какие в изобилии разбросаны по всей стране, но, когда подошла ближе, стало понятно: это маленькая заправка.

Она была старой еще в те времена, когда здесь ездили автомобили. Единственная бензиновая колонка оказалась очень тщательно законсервированной брезентом и сбитыми досками. Само здание заправки было заколочено фанерными щитами, добротно, намертво, по всем правилам, как в те времена, когда люди ещё ожидали что сюда кто-то когда-нибудь вернётся.

Я свернула с дороги, прошла ко входу, принюхиваясь к едва уловимому запаху топлива, и поняла, что он не заперт. Дверь была просто прижата коротким бруском, так чтобы её не раскрыло ветром и внутрь не нанесло мусора.

Сначала я не хотела туда идти. Всё-таки здание выглядело мёртвым, как раковина без улитки: серое, пустое, наверняка нагретое солнцем до состояния духовки. Но потом подумала: вдруг там есть что-то полезное? Может быть, карта на стене, или сообщение для путников. Я ведь не обыскиваю, я просто… Интересуюсь. Это совсем другое. К тому же, дверь явно не пытались запереть, владелец не хотел, чтобы от двери держались подальше. На действительно запертые двери я уже насмотрелась в городе.

— Простите за вторжение, — протянула я, убирая брусок. Дверь чуть скрипнула, и я заглянула внутрь. Там было темно, внутри не осталось никакого оборудования или имущества, только бетонные полы, голые стены и пыльная стойка, за которой наверняка стоял продавец бензина в униформе, с красивым бейджиком, и спрашивал: «Полный бак?».

Сейчас за стойкой была тень и тишина. И две двери позади.

Сначала я заглянула в левую, там оказалась подсобка, или, может быть, маленький склад. Комната тесная и пустая, как старый выброшенный холодильник. Ни коробок, ни полок, ни даже пауков, просто голые стены и потрескавшаяся кафельная плитка на полу.

Потом открыла вторую дверь, и, неожиданно для себя, расплылась в улыбке, в очередной раз почувствовав, как протестуют высохшие потрескавшиеся губы. Ничего, потерпите.

Это был туалет. Самый обычный, маленький, без бумаги, полотенца или зеркала, зато чистый, с простым унитазом и крошечной раковиной сбоку. Я посмотрела на это чудо цивилизации, прижала ладони к щекам и тихонько пискнула от восторга.

— Неужели... — прошептала я. — Ты всё ещё работаешь?

Сначала я осторожно шагнула к бачку. Наклонилась, приподняла крышку. Внутри было сухо, но я увидела, что вентиль на главной трубе перекрыт. Всё логично — экономия, или предосторожность. Я навалилась на него, он чуть заскрипел, но прокрутился. Секунда, и в трубе что-то хлюпнуло, потом пошёл ровный, негромкий шум. Бачок заполнялся.

Ох, вот такого я никак не ожидала. Настоящий, работающий туалет, откуда даже не забрали ценную сантехнику. Даже организму А7М3, по сути, мало отличающемуся от человеческого, туалет нужен довольно редко, а уж моему и подавно, всё устроено так что вода и пища усваиваются почти без остатка. Но, всё же, иногда, нужда появляется. Сейчас её особо не было, но я всё равно решила воспользоваться случаем и выполнить это как некий ритуал, доказательство того, что я ещё не совсем одичала.

В туалете было чуть прохладно, я повернулась к раковине, проверила кран. Он заскрипел, чуть плюнул воздухом, и тоже заработал. Тепловатая вода оказалась немного ржавой, текла скудно и неровно, но, всё равно, вызывала какую-то щемящую радость. Задвижка на двери закисла, я дёрнула чуть сильнее, и вот она, с характерным щелчком, встала на место.

Когда всё было закончено, я снова наполнила водой сапог до щиколотки, хотя проволока на ручке стала подозрительно мягкой. Надо бы потом поискать новую, или мне повезёт настолько что я найду настоящую сумку. Или рюкзак! Нет, это была уже роскошь, об этом не стоило даже мечтать.

Я вышла из туалета, устроилась на полу у прилавка, аккуратно подложив кусок занавески. Той самой, которой когда-то прикрывала себя. Сейчас это кусок ткани, на котором я сижу, а раньше был интерьерной деталью. Потом одеждой. Удивительно, как быстро меняется назначение вещей, когда их становится очень мало.

Спина упиралась в деревянный прилавок. Я вытянула ноги, сапог поставила рядом, глядя как свет из щелей в заколоченных фанерными щитами окнах падает на ровный пол.

Надо бы подкрепиться.

Я вытащила открытый мешочек с бобами. Он даже толком не опустел, его хватит ещё надолго, а ведь у меня был и второй, голодовка мне точно не грозит, только надо бы найти кусочек гипса или мела. Высыпала немного фасоли себе в ладонь, занялась мельничкой. Молоть было не очень удобно, механизм был предназначен для жареных кофейных зёрен, и тяжело справлялся с сушёными бобами, но я с ним совладала. Перемолотый порошок защекотал кожу на ладони. Я добавила туда немного воды из сапога, размешала прямо в ладошке, и проглотила, облизав напоследок палец.

В туалете я попила воды из крана, заодно прополоскав рот чтобы проглотить остатки порошка, затем, как могла, почистила зубы с помощью сухой травы и сломанной волокнистой палочки. Очень не хватало зеркала, мне хотелось хоть немного привести себя в порядок перед встречей с таинственным мотоциклистом, но чего не было того не было. Честно заработанным гребешком я тщательно расчесала волосы и подвязала их ленточкой, снова перекрыла воду на трубе и вернулась во внешний мир.

На этот раз, я не стала низко кланяться заправке или говорить ей «спасибо за вашу заботу» вслух. Мне очень хотелось, но, почему-то, стало стыдно что меня кто-то увидит за этим занятием, и решит, что я двинутая, и не захочет со мной разговаривать.

Я стояла на пыльной площадке у замотанной брезентом топливной колонки, вдыхая застарелый запах бензина и свежий — сухой травы, и вдруг заметила в воздухе, где-то в вышине, мимолётное движение. Что-то белое, текучее, как шёлковая ткань, подхваченная ветром. Я резко вскинула голову и ничего не увидела. Только пролетающие насекомые и облака, блеклые от послеобеденной жары. Я щурилась, оглядывала небо, но больше ничего не было.

Показалось.

Я пошла к обочине, окинула взглядом дорогу в обе стороны. Всё ещё пусто, но откуда-то пришло это ощущение, будто кто-то только что был рядом, очень близко, и смотрел на меня. Не со злом, не с угрозой, просто с интересом. Как если бы я была насекомым на стекле.

Плечи подёрнулись сами собой, но я лишь тихонько рассмеялась, продолжив свой путь по заросшей дороге.

— Ну что, — сказала я под нос. — Привидения, значит? Да ты в дикой местности и правда сходишь с ума, даже недели не прошло. Ещё не поздно научиться ловить рыбу зубами, бегать по воде и лазать по древесным ветвям.

Глава 2

Казалось бы, разумнее было остаться на заправке до следующего утра, всё-таки впервые за долгое время настоящая крыша над головой, вода, прохлада. Но вдруг я крепко засну, а тот, кто оставил след, проедет мимо и даже не замедлится, он ведь не поймёт на ходу что его здесь ждут. Даже если я напишу сообщение на стене камешком, как делала до этого, он может поехать ночью, по свету фары, и не заметить ничего. Второго шанса может не быть.

Поэтому я снова на дороге. По-прежнему несу на плече алюминиевую палку с сапогом, непроизвольно прижимая локоть к рёбрам, как можно плотнее. Внутри, всё ещё, время от времени, щёлкает, как будто там кто-то лениво ковыряет отвёрткой. Но я иду, немного злюсь, немного надеюсь.

Моря слева и справа уже не слышно, зато теперь его шум доносится откуда-то спереди. Видимо, полуостров в плане выглядит как овальный леденец на палочке, у которого кто-то уже отгрыз верхушку. Дорога, которую я нашла, по-прежнему бежит прямо, и, вдруг, заканчивается. Я долго стою, не веря собственным глазам, растерянно оглядываюсь, прикидывая не могла ли я где-то свернуть не туда. Нет, не могла, след вёл прямо к этому месту. Это что, всё? Так быстро? Я шла целый день… Ради тупика?

Но взгляд цепляется за нечто: еле заметную тропинку, уводящую от дороги вниз, в сторону обрыва, размытого наступающим морем. Вроде бы раньше это был подъезд к частному дому. Трава здесь не такая густая, а дальше даже недавно скошена, как будто кому-то всё ещё важно, чтобы было не только удобно пройти и проехать на мопеде, но и было просто красиво.

Тропинка ведёт меня сквозь колышущиеся заросли, и, вскоре, впереди показывается ухоженная приземистая крыша. Не целиком, только угол, торчащий над пригорком. Подойдя ближе, я поняла в чём дело: дом как будто сполз вниз по склону, висит на самом краю обрыва, прямо над морем, удерживаясь только за счёт основательного фундамента. Удивительно как он сохранился в относительной целости после такого тайфуна, хотя, может быть, тайфун и послужил причиной тому, что дом сейчас приветствует меня одним задранным вверх углом, сообщая: «я тебе очень рад, дикая путница, но если у тебя с собой нет подъемного крана и опытной строительной бригады, то лучше близко не подходи». На лужайке перед домом, в высохшей грязи, валялись разнообразные оторванные ветром доски, свежие, аккуратные, даже подкрашены. Кто-то здесь точно живёт, или жил совсем недавно.

Тихонько я пробралась по замусоренной тайфуном лужайке чуть вправо, мимо аккуратно подстриженных декоративных деревьев и поваленного на бок белого заборчика. Там раньше находились два небольших гаража из листового металла, сейчас они снесены ветром почти подчистую. Один выглядит как груда перекрученного металлического профиля, торчит один-единственный лист, качающийся на последних заклёпках. Другой просто обрушился сам в себя, под обломками осталась красная машина на давно спущенных колёсах, красивый родстер без крыши. Её напрочь закидало грязью и пучками вырванной с корнем травы, хотя заметно что и раньше ею никто не пользовался, в закатном мире легковые автомобили были как-то не в ходу. Но, несмотря ни на что, ветер не смог её унести, прямо как меня. Молодец, машинка, так держать.

Я подошла ближе к дому, осторожно, как кошка. Никогда не видела кошек, но, уверена, они ходят именно так. Не хочу напугать того, кто может быть внутри. Или… Слишком быстро обмануть саму себя, думая, что внутри кто-то есть.

Отпечатки покрышек вели именно сюда, они потерялись, а траве, но я вижу, что водитель уже после тайфуна оставлял мопед вот здесь. Кругом много чужих следов, одинаковых, человеческих, и довольно свежих. Неделя в одиночестве на свежем воздухе настолько обострила моё восприятие что я с лёгкостью нашла эти следы на грязи и траве, хотя раньше и не обратила бы на них никакого внимания.

— Простите, — говорю я вслух, не слишком громко. До меня, наконец, дошло, что втихую лазать по чужому двору неприлично. — Есть кто-нибудь?..

Ответа не было. Только шум моря у обрыва за домом. Где-то хрипло крикнула чайка.

Дом передо мной выкрашен в белый, но это тот белый, что бывает в старых запущенных местах: невыносимо выгоревший, вылизанный ветрами, с облупленными пятнами, как у пожилого альбатроса. Пахнет солью, влажной древесиной и чем-то затхлым.

Переднее крыльцо заметно накренилось, оно приподнялось над землёй, словно дом встал на цыпочки, чтобы заглянуть в пропасть. Но я всё равно осторожно опустила на землю палку с сапогом и взобралась на остатки крыльца, стараясь не пораниться о торчащие гвозди. Входная дверь открылась сразу после того, как я повернула ручку, никто её не запирал.

Но, внутри этот дом уже не совсем и дом. Он, скорее, похож на огромный деревянный ящик, который кто-то несколько раз пнул ногой и хорошенько проломил одну из стен. Всё, что можно было опрокинуть — опрокинуто. Пол покрыт песком, водорослями, клочьями чего-то раньше бывшего тканью. С противоположной стороны стену просто сорвало: её нет, она почти целиком исчезла. Сквозь проломы видно, как за сломанными балками перекатываются волны. Море шумит, и, с каждой накатывающей волной, планирует утащить дом за собой.

Сразу у двери на боку лежит мопед, раньше он стоял прямо, укрытый аккуратно сшитым брезентовым чехлом. Мопед желтый, на бензиновом ходу, но настолько чистый и ухоженный что я сразу поняла: это не на нём кто-то ездил, этот мопед не заводили уже очень давно. На нём не видно ни капельки масла, не чувствуется ни нотки запаха бензина, выхлопная труба даже немного блестит изнутри. Это не транспортное средство, это памятная вещь. Не он меня сюда привёл.

У меня начинает слегка кружиться голова, я всё еще не могу сообразить, что делать и как относиться к увиденному. Даже разрушение родной метеостанции не оставляло настолько подавляющего впечатления.

Чтобы не оступиться на накренившемся полу и кубарем не укатиться в море сквозь выломанную стену, я присела ниже и поползла в жилую комнату аккуратно, почти на четвереньках. Крепко схватилась руками за дверной косяк, заглянула внутрь, и тут же отпрянула. Даже не успев ничего подумать, даже не заботясь о том что могу потерять равновесие, я выбежала из дома, спрыгнула с крыльца и на твёрдой земле не придумала ничего лучше чем снова опуститься на корточки, обхватить ноги руками и уткнуться лицом в колени.

Там, в комнате, прямо на полу, под грудой обломков, кто-то лежит.

Я сидела, стараясь дышать ровно, но выходило не очень. С каждой секундой мысли расползаются всё шире, как пятно масла на воде, я пытаюсь сдержать это чувство, всё сильнее сжимая ноги руками, и всё сильнее вдавливая голову в колени. Это не сон, не галлюцинация, не игра света. Там кто-то лежит, настоящий человек. Я не знаю, я не успела разглядеть. Только силуэт, закатившееся в угол тело, частично занесённое досками и кусками мебели, словно его пытались спрятать или он сам спрятался.

Может, мне не стоило убегать. Может, мне вообще не стоило заходить. Но, я уже зашла, и уже увидела, а теперь я сижу, прилипшая к земле, и чувствую, как бешено колотится сердце.

Минут через пять я понемногу, осознанно, выдохнула. За это время не случилось ничего страшного, дом не обрушился окончательно, море не поднялось гигантскими волнами, никто не обругал меня за нарушение права на частную жизнь. Всё тихо, только я, ветер и обрыв внизу. И кто-то лежащий внутри дома.

Я расслабила руки, подняла голову, подождала пока в глазах пройдут цветные круги после того, как я их плотно зажмуривала. Внутри всё дрожит, и я сама не могу понять почему, ведь я уже видела мертвеца, ту бедную бабулю на дороге. В тот раз у меня не было никаких чувств кроме лёгкой грусти, а сейчас всё внутри просто клокочет от… Я не знаю от чего. Может быть, от того, что человек, лежащий там, умер совсем недавно? Может быть, если бы я поторопилась на пару дней, я бы ещё могла его спасти?

В любом случае надо двигаться, если я уж пришла сюда, если след меня привёл, и привела судьба, повелевающая детской считалочкой, то я не могу просто убежать и притвориться, что это не моё дело.

Дверь качается на петлях, открытая внутрь дома. Она не скрипит, только слегка постукивает о лежащий внутри мопед, будто говорит: «Ты уверена?»

Нет, не уверена. Замолчи, глупая дверь.

Я забралась на вздыбленное крыльцо и почти что поползла внутрь, на этот раз аккуратнее, прощупывая каждую доску, словно в поисках ловушек. Снова дверной косяк с выломанной ветром межкомнатной дверью, я прижимаюсь к нему лбом, как будто прошу у самого дома разрешения войти, потом осторожно выглядываю.

Она, я явно вижу, что это она, всё ещё там. Значит, не привиделось. Я прищурилась и вытянула шею, чтобы рассмотреть получше.

Среди обломков нога в слегка рваной брючине. Не гнилая, не иссохшая, а просто обычная человеческая нога, грязная, исцарапанная, но вполне целая. Чуть выше согнутая в локте рука, чуть поднятая вверх над полом. Она тоже оцарапана, но на вид цела. Я замечаю, что пальцы подрагивают, легко, едва заметно.

Ой. Ой-ёй.

Сердце на секунду перестаёт стучать. Значит, она… Живая…

Я на четвереньках, словно младенец, подползла ближе, стараясь не дышать слишком громко, будто боясь разбудить этого человека раньше времени. Я не стала приближаться вплотную, словно от моего веса дом может окончательно накрениться и обрушиться в море. Остановившись на расстоянии вытянутой руки, я медленно и осторожно потянулась, дотронувшись до пальцев.

Они тёплые. Двигаются легко, не закоченели. А7.

«Чт… Что? В каком смы…»

Коснувшись руки, я сразу поняла, что передо мной робот. Никогда раньше не трогала других роботов, только видела мельком, ещё перед тем, как меня увезли на метеостанцию, но сейчас, прикоснувшись, сразу узнала, что тут лежит кто-то серии А7. Я была в курсе как передаются данные напрямую между роботами, той самой, слегка спорной процедурой, но не знала, что простое прикосновение тоже что-то проясняет. Наверное, это А7М3, вряд ли подобная мне М5 находилась бы в таком месте…

Я снова выдыхаю, стараясь делать это очень медленно, чтобы от нахлынувших чувств не задрожать всем телом и снова не сорваться в это состояние похожее на ступор. Роботы живучие, поэтому она не погибла. Она попала почти в такую же ситуацию, как и я, но, видимо, ей не так повезло, и она не смогла выбраться самостоятельно.

— Эй... — сказала я, почти шёпотом. Потом чуть громче — Слышишь меня?

Её пальцы едва шевелятся, не быстрее и не медленнее.

Я подползла чуть ближе и начала понемногу разбирать обломки. Доски, поломанные стулья, выпавшие комодные ящики с одеждой и всякими мелочами. Я отодвинула в сторону ящик с какими-то платьями и непроизвольно задержала на них взгляд. Не в силах побороть искушения, я взяла одно в руки: лёгкое, небесно-голубое, такое красивое что у меня перехватило дыхание, я никогда не держала в руках настоящих платьев. Я поднесла его к лицу, прижалась к ткани обожжённой солнцем щекой, ощущая восхитительно мягкую, гладкую материю. В следующую секунду платье снова было в ящике, а я вернулась к аккуратному разбору завала, волевым усилием избавившись от мыслей о том, что на свете есть люди и роботы, которые могут носить такие чудеса каждый день.

У всех роботов цветные волосы, у неё, вот, зелёные. Лицо очень красивое, даже по меркам роботов, но какое-то грустное. Глаза основательно залепило грязью, губы приоткрыты и во рту тоже немного песка, а вот дыхания нет. Сначала я испугалась, но кожа была тёплой, значит она не мертва, наверное, М3 могут обходиться без воздуха гораздо дольше чем я. Это хорошо. Значит, я не опоздала.

— Эй... Просыпайся. Пожалуйста, — сказала я, уже чуть громче, низко наклонившись над её лицом. Она, конечно, не ответила. Только веки слегка дёргаются, как у человека, видящего плохой сон.

Внизу особенно сильно грохнула волна, разбиваясь о склон. Дом чуть вздрогнул, где-то на чердаке что-то осыпалось, и тут же с потолка, сквозь щели в досках, полетела мелкая пыль и песчинки.

Куски размякшего гипсокартона, ножка стола с куском столешницы, раскисшие от влаги книги с безнадёжно слипшимися страницами, я осторожно убирала всё в стороны, освобождая тело робота, и стараясь при этом сильно не шуметь. Эта странная привычка, осталась у меня с метеостанции: когда старик спал, шуметь было запрещено. Поначалу я любила покричать, пробуя голосовые связки, и не совсем понимала почему старик на меня ругался, только потом он объяснил, что тяжело засыпает и у него от громких звуков побаливает голова.

Откинувшись на спину, я позволила себе минутку отдохнуть, успокоить дыхание, чтобы боль у рёбер щёлкала не настолько сильно. Повертев головой, я заметила совсем рядом стакан с карандашами, из которого выпал маленький мелок для письма на доске. Я протянула руку, взяла его и откусила порядочный кусок, стараясь хорошенько прожевать перед тем, как проглотить. Организм давно хотел извести или мела, хорошо, что, наконец, он мне попался. Надеюсь, хозяйка или хозяин дома не будут против, я обязательно за него заплачу потом, или отработаю.

Я поддела плечом упавший стеллаж, приподняла, насколько смогла, и аккуратно освободила вторую ладонь девушки. Рука медленно распрямилась и легла на пол, пальцы чуть согнулись, и сразу начали подрагивать так же, как на другой ладони.

Поднять робота с пола мне не удаётся. Я неловко обхватила её руками, натужно закряхтела и… Нет, не выходит. Раньше я спокойно перемещала довольно серьезные грузы, помогала старику вытаскивать ящики из грузовика, а сейчас… Я даже не чувствую ничего неприятного, просто, в какой-то момент, всплывает ощущение: вот здесь заканчивается твоя грузоподъемность. Обидно.

— Ну, ладно, — сказала я, переводя дыхание. — Мы не гордые. Мы и ползком умеем. Как гусеничка.

Я вытащила её наружу волоком, просто тянула за руки, не заботясь о том, что одна из туфель соскочила с ноги и исчезла в пропасти. Только уже на крыльце пришлось изрядно повозиться, чтобы избежать торчащих гвоздей и аккуратно опустить её на землю. Ко всем этим активным перемещениям дом отнёсся с подозрением, он уже сильнее начал скрипеть, и, как мне показалось, даже слегка сдвинулся с места.

— Сейчас, сейчас, не нервничай, — я даже слегка погладила вертикальный столбик, когда-то удерживавший навес над входом, а сейчас нелепо торчащий в сторону, — Уже почти всё. Ты долго и славно сражался, все дома вокруг уже отдыхают, и ты отдохнёшь. Осталось совсем чуть-чуть.

Я оттащила свою новую знакомую в сторону, подальше от обрыва, под тень разросшихся кустов на краю дворика. Травка здесь была зелёная, мягкая и удобная, не чета противному сухому мисканту. Повернув девушку на бок, я, со всей возможной осторожностью, промыла ей глаза и рот водой из сапога. Воды осталось мало, но заправка с благословенным водопроводом была рядом, и я особо не беспокоилась.

Её белая блузка стала серо-коричневой от грязи, жакет разошелся по швам, брюки сохранились чуть лучше, хотя, кое-где, всё равно свисали лоскутами. В любом случае, всё это — ничто по сравнению с тем, как выглядела я сама, когда очнулась в канаве.

— Завидую тебе, сестрица. — я постаралась разместить девушку поудобнее, подложила ей под голову сапог, предварительно допив из него воду. — По-хорошему завидую. Ты даже в таком потрёпанном виде выглядишь так что тобой хочется любоваться, как произведением искусства.

Я протянула руку и, послюнявив палец, аккуратно стёрла с её лица грязный развод над левой бровью. Я сделала это машинально, даже не подумав о том, что грязь сейчас не главное, мне просто хотелось сделать её ещё красивее. Затем смахнула налипшую корку грязи с собственных весьма эклектичных шорт, стыдливо поправила сползающую повязку на груди, которая, за прошедшую неделю окончательно превратилась в унылую тряпку. Перевязь, закрывавшая рану на бедре, давно где-то потерялась, а та, что на животе, выглядела совсем уже не стерильно.

А ещё, я не знала, что делать. Здесь совсем небезопасно, место красивое, да, но дом готов в любой момент сорваться в море. Что если начнётся ливень? Или какой-нибудь шторм, даже совсем небольшой? Ветер и волны на таком побережье выглядят монументально, но они не друзья, в этом я уже хорошо убедилась.

В паре километров отсюда осталась та самая заправка. Там есть крыша, там есть вода, и, самое главное, там всё построено накрепко, из монолитного бетона, никакому тайфуну не получится разрушить. Никакому морю не получится подобраться близко и утащить в воду. Это единственный вариант.

Я села, скрестив ноги, и начала думать, поглаживая слегка натёртое палкой плечо. Поднять и нести её я не смогу, уже пробовала. Сил не прибавилось, и нельзя рассчитывать, что прибавится после отдыха, скорее, наоборот.

— Придётся импровизировать, — пожала я плечами и поднялась, — Где раздают грамоты самым заслуженным импровизаторам? К концу недели я точно такую заслужу.

Сначала я ещё раз обошла территорию вокруг дома, заглянула во все заросли, под смятые останки гаражей. Искала какую-нибудь тележку, или садовую тачку, или, хотя бы, санки. Но здесь ничего нет, только гнутое железо, оставленный на вечную стоянку родстер и завалы гаражного хлама в раскисших картонных коробках, сейчас бесполезного. Ну, и одичавшие травяные заросли, которые шуршат вокруг, будто глумятся: «Скоро мы и от дома избавимся, тогда никто не помешает нам царствовать на этом клочке суши».

Послушаю я как ты заговоришь, дерзкое растение, когда прибой размоет здесь всё и обрушит в море. Это будет довольно скоро.

Но ведь я робот, к тому же М5. Я должна быть сообразительной и стойкой. Я должна уметь решать технические задачи, правда?

На глаза попались длинные жерди, аккуратно сложенные у дома. Это, кажется, части старого разобранного забора, или какой-то летней времянки, они сухие и крепкие. В голове тут же возникла нужная идея, я взяла пару штук, подтащила туда, где лежит девушка, и прикинула: если скрепить вот так… И вот так… Набросать веток поперёк… Получится что-то вроде волокуши. Уже что-то.

Работала я чересчур медленно, просто потому что не привыкла мастерить что-то основательное. Сначала попробовала связать жерди бельевой верёвкой, потом нашла в траве старые ремешки от каких-то сумок, потом ещё немного тонкой проволоки. Всё это я пускаю в дело, узлы затягиваю буквально зубами, потому что пальцы уже не слушаются. Когда волокуша приобрела вид, отдалённо похожий на задуманный, я отошла в сторону и полюбовалась на результат работы. Конструкция выглядит отвратительно, но это моё детище, а к своим творениям всегда следует относиться лояльно, они ведь не виноваты, что стали такими, виновата только я и моё неумение.

— Ладно, отправляемся, — я аккуратно переложила робота на волокушу, — Пожалуйста, не высовывайтесь из окон. В конце путешествия вам, будут предложены прохладительные напитки из ржавого крана.

Она всё ещё лежит тихо, веки по-прежнему подрагивают, пальцы слегка сгибаются и разгибаются. Интересно, доверяет ли она мне? Или просто не в состоянии протестовать? Будет слегка обидно, если она, вдруг, проснётся там, на заправке, и стукнет меня по лбу, со словами: «какое ты право имела меня трогать, я там отдыхала, я так делаю каждый четверг». Ну нет, я опять думаю о какой-то непонятной ерунде, я не могу о ней не думать, так уж устроен характер.

Я приподняла переднюю часть своей изощрённой транспортной конструкции, ухватилась за две торчащие жерди, словно за рукоятки тележки, и потянула к тропинке, ведущей прочь от дома. Сначала я обрадовалась, тащить было довольно легко, однако, через пару десятков шагов, во мне будто что-то закончилось: глаза начал заливать пот, плечи заболели, руки сжимали оглобли всё слабее и слабее. В голове зашумело, а перед глазами поплыли тёмные пятна.

— Не-не, только не надо раскисать прямо сейчас… — шепчу я сама себе, стараясь не тормозить и не сбивать шаг, хоть и очень хочется на минутку всё бросить чтобы отдышаться и размять руки. Если я остановлюсь, то уже никуда ничего и никого не утащу. Даже себя саму.

В какой-то момент, чтобы отвлечься, я начала разговаривать с девушкой на волокуше. Спрашивать, удобно ли ей, не трясёт ли. Рассказывать, как здесь оказалась, как налетел неожиданно сильный тайфун и всё уничтожил, как жилось на метеостанции раньше, про вредных муравьёв в потолке. Потом перешла на песенки вслух, потом в уме, потом просто на осознанное размеренное дыхание — вдох, выдох, вдох, выдох. Пробовала согласовать дыхание с шагом, но не вышло, дышу я гораздо чаще чем двигаю ногами.

Палки волокуши с неприятным звуком скребут по дорожной пыли, заправка уже рядом, глаза заливает пот, растрепавшиеся волосы липнут к лицу, но я вижу её крышу над травяными зарослями, вижу старое обзорное зеркало на дороге за ней, она никуда не делась, остался последний рывок.

Я не позволила себе даже разжать пальцы, не то, чтобы лечь и отдохнуть. Пока все дела не закончены этого делать нельзя. Тело уже трещало, как старый электрический вентилятор: голова шла кругом, всё болело, особенно плечи и руки, будто я весь полуостров за собой тянула. Но я упрямо втащила девушку в здание заправки, вышла обратно на улицу, стараясь не шататься из стороны в сторону, и снова подняла свою импровизированную волокушу.

В зарослях у дороги я нарвала сноп соломы, столько, сколько смогла обвязать бельевой верёвкой, притащила всё внутрь, в угол, подальше от двери и окон. Там было прохладнее, не было паутины, и не так пыльно. Траву я распределила на полу, сделав из неё что-то вроде первобытного спального места, я начинаю всё лучше осваивать эти доисторические штуки. Голова у моей невольной спутницы всё ещё болталась как у старой шарнирной куклы, я скомкала пучок мягкой травы, перевязала тонкой проволокой от волокуши, и подложила ей под затылок, теперь она лежала почти удобно, я и сама бы тут прикорнула на часок. Или на сутки.

Потом я пошла в туалет, снова повернула задвижку на трубе, и из крана пошла вода. Всё так же неровно, всё такая же рыжеватая и тёплая, но по-прежнему дающая ощущение настоящей удобной цивилизации. Я смочила одну из своих старых тряпок, что почище, выжала её чуть-чуть, чтобы не стекало, и вернулась к девушке.

Аккуратно обтерла ей лоб, скулы, шею. На щеках и в ушах был пыльный налёт, а в уголке рта что-то вроде крупинок соли, может, высохшая слюна… Руки у неё были грязные, особенно ладони. Я чистила пальцы по одному, чуть дольше задержавшись на запястье, потому что на нём было много старой запекшейся крови, но никакого пореза под ней я не нашла, будто он сам затянулся без какого-либо следа. Словно у неё внутри встроен целый круглосуточный пункт первой помощи. Я с грустью прикоснулась к ране на собственном животе, она до сих пор понемножку кровила из-под выцветших повязок, и никак не хотела зарастать…

Когда всё стало более-менее чисто, я пошла снова к раковине, набрала в ладошку воды и вернулась. Осторожно приподняла своей подопечной голову и поднесла воду ко рту. Как и ожидалось, она не стала ничего пить сама, вместо этого я влила воду прямо ей в рот. Подождала немного, но вода по подбородку стекла обратно, и мне пришлось её снова уложить. Так я делала несколько раз, надеясь, что хоть часть попадёт внутрь, но ничего не получилось.

Тогда я просто села рядом и начала пристально смотреть, стараясь вспомнить хоть что-нибудь на подобный случай. Я не знала, как лечить таких роботов, можно ли её вообще вылечить. Не знала, нужно ли ей помогать, или я только мешаю. Но я сделала всё, что смогла придумать: уложила её в тени и безопасности, избавила от грязи, дала воду. Ну, попыталась дать. Я даже сделала ей подушку! Может, этого и не хватит, может, всё это бесполезно, может, есть что-то что сразу поставит её на ноги, какое-то хитрое слово, или где-то на ней есть какая-то точка, которую надо нажать… Но у меня не было об этом знаний.

Только когда тревога чуть отступила, а в голове всё стало почти тихо и неподвижно, я позволила себе лечь. Просто завалилась на спину, прямо на бетон, там, у стены, где было сухо и прохладно. Я даже не помню, как именно заснула, и какого цвета здесь потолок. Кажется, синий.

***

Я проснулась медленно, ещё не открывая глаз ощутив, что отдых закончен, и он, в общем-то оказался бесполезен. Я лежала на спине, как и легла до этого, раскинув руки в стороны. Подо мной был ровный бетон, холодный и оттого приятный, но хорошие новости на этом закончились.

Сначала я просто прислушивалась к себе: внутри всё гудело, будто во мне остался включённым какой-то старый прибор, работающий вхолостую. Мышцы дрожали даже в покое, лёгкие щёлкали на вдохе и выдохе, усталость не ушла, только равномерно растеклась по всем закоулкам организма. От сна остались обрывки образов и странное тепло в груди. Видимо, это было что-то хорошее. Я почти никогда не помнила свои сны.

Я разлепила глаза и сразу почувствовала, что изображение повело куда-то набок, как при головокружении. Понадобилось несколько минут для того, чтобы всё пришло в относительную норму. Потолок заправки был на месте, конечно, он никуда не делся. Всё было ровно так, как я оставила: серая стена, щели в фанере на окнах, немного света снаружи.

Повернула голову. Она, моя находка, моя гостья, моя тревога, всё так же лежала на убогом ложе из травы и старья. Рот чуть приоткрыт, пальцы подрагивают, зелёные волосы растрепались. Она не пошевелилась с тех пор, не начала дышать. Не ожила.

Я протянула руку, прикоснулась к её пальцам. Осторожно, будто боялась, что они окажутся холодными и окоченевшими. Пальцы были тёплыми. Не горячими, но и не мёртвыми, просто… Слегка живыми. Как будто у неё внутри всё ещё тлел какой-то тусклый, еле заметный огонёк, только всё никак не мог разгореться обратно.

Поднимаясь, я поморщилась, осторожно привела себя в вертикальное состояние, мучительно размышляя над тем, что мне предстоит сделать сегодня, и только тогда вспомнила: Сапог.

— Ах ты ж... — сказала я в голос. Беззлобно, но с мучительной обидой на саму себя, — Вот дурочка. Милый, полезный сапог, и палка, конечно. Вы мне так помогли, а я забыла о вас сразу же, как встретила кого-то другого.

Я оставила и палку, и свой верный сапог у того дома, на лужайке, а значит предстоящие дела уже не требуют обдумывания, мне нужно за ними вернуться, я не могу бросить своих первых и верных друзей, пусть даже это и старый хлам.

В туалете тоже было всё по-прежнему, я тщательно умылась, закрыла водяную задвижку на всякий случай, и вернулась к зеленоволосой девушке. Она всё ещё спала, если это можно было назвать сном. Ни звука, ни вздоха, лежала в полутьме, будто восковая статуя из музея. Смотрелось довольно жутко, сейчас я вполне понимала почему так испугалась, когда увидела её впервые под завалом. Мне хотелось сказать ей что-нибудь, мол, я здесь, всё в порядке, не бойся, но всё показалось каким-то не важным и лишним. Даже кланяться ей я не стала, мне вдруг пришло в голову что поклон означает прощание, а я не хотела прощаться.

Я вышла наружу. Небо заволокло серыми плотными облаками, безжалостными для солнца и заспанных бродячих роботов-дикарей. Ни возможности определить стороны света, ни намёка на время суток. Мог быть и полдень, и вечер, всё одинаково мрачно. Несмотря на пасмурную погоду, воздух был влажный, липкий, а застарелый запах бензина на заправке слегка усилился.

Дорога обратно к дому из-за усталости заняла непростительно много времени. Я, с некоторым удивлением, видела на ней собственные следы, никак не в силах привыкнуть к тому, что ходила по ней так часто, словно уже совсем обосновалась здесь. Это было новым и странным чувством, я пока не решила, как к нему относиться.

На тропинку я ступила уже слегка покачиваясь, как театральная кукла на ниточках. Дом никуда не делся, как и палка с сапогом, они ждали меня на том же месте, где я их и оставила. Я присела рядом, извлекла из сапога мою провизию, мельничку, вытряхнула какие-то песчинки и травинку. Немного посидела рядом, как будто восстанавливала с ним эмоциональный контакт, а, может быть, просто пыталась найти слова для извинений. С алюминиевой палкой всё было проще: она не высказывала претензий, просто лежала и терпеливо ждала, её характер был не таким крутым.

Дом поскрипывал рядом, видимо, прощаясь с новыми друзьями. Был штиль, море внизу почти не шумело, но он всё равно обречён, склон под ним скоро обрушится даже без воздействия на него прибоя. Пройдут ещё один-два дождика, и влага просочится в склон, разрушит последние очаги сопротивления твёрдой земли в нём.

Дни этого дома сочтены, а вот вещи внутри, возможно, ещё послужат. У меня, во время тайфуна, не было возможности ничего спасти, но сейчас я вполне смогу сохранить хоть что-то для этой девушки. Пожалуй, ради этого стоит ещё немного поработать, не обращая внимание на то, что творится внутри меня. Наверняка она бы сделала то же самое.

Я подошла ближе к крыльцу и заглянула внутрь. Всё было по-прежнему перекошено, только, вроде как, стало ещё страшнее. Потолок будто опустился на несколько сантиметров, чехол мопеда куда-то унесло, а гладкие металлические накладки корпуса на сквозняке покрылись мелкой пылью. Я влезла внутрь и начала вытаскивать во двор даже не то, что казалось полезным, а вообще всё что могла поднять и протолкнуть в дверной проём. Всё-таки, вещей в доме осталось не так уж и много чтобы выбирать.

Первым, конечно же, оказался мопед. Жёлтый и пузатый, старомодного дизайна, с лысыми от длительного использования покрышками. Он лежал у двери, словно караулил вход от посторонних. Я с натугой подняла его на колёса, протолкнула ко входу, и не придумала ничего лучше, чем просто выпихнуть наружу. Мопед с лязгом свалился с вздыбленного крыльца на землю, наверняка поцарапался, а может что-то внутри него даже сломалось, но у меня сейчас не было других вариантов по его спасению.

Потом были выдвижные ящики из комода и платяного шкафа, наполненные разной одеждой. Один, второй, третий, сколько же их тут… Какая-то ткань осталась нетронутой, даже пахла стиральным порошком, что-то слегка залило морской водой, что-то засыпало грязью, но ничего необратимого. Я методично вытаскивала всё это из дома, складывала во дворе в рядок, как будто это мой прилавок на ярмарке. Нашла немного уцелевшей посуды, кофейник, миленький радиоприёмник без батареек, веник... Сняла со стен картинки с разными нарисованными рыбками, видимо, хозяева этого дома любили рисовать рыбок. Почему-то мне даже в голову не приходило что хозяйкой могла быть та А7.

В стенном шкафу лежали свёрнутые футоны, я попыталась достать один, но не смогла, они оказались насквозь пропитаны водой и слишком тяжелы. Очень жаль, когда-то они были мягкие и пушистые, настоящий футон бы пригодился для моей подопечной на заправке, вместо соломенной постели.

Иногда сверху осыпалась пыль, иногда что-то падало совсем рядом, скатывалось по склону, и я замирала. Дом говорил, как и тогда, когда мой собственный начал рушиться. Я уже знала этот язык. Он шептал: «Ещё чуть-чуть продержусь. Но торопись.»

Я торопилась.

На улице понемногу становилось всё темнее, солнца по-прежнему не было видно, хотя приближение вечера ощущалось и без него. Я выглянула в окно — кучка спасённых вещей выросла, но не особо сильно. Многое в доме было слишком тяжёлым, слишком застрявшим или слишком испорченным. Самым разочаровывающим было то что я толком не нашла ничего что можно было бы назвать памятными вещами: ни дневников, ни уцелевших книг, ни записок или альбомов с фотографиями. Наверняка всё это где-то хранилось, но либо тайфун оказался внимательнее меня, либо я сама от усталости что-то пропустила. Конечно, я не заглядывала на чердак, потому что лестница туда была сломана, к тому же с чердачными люками меня связывают не совсем приятные воспоминания.

Я тщательно укрыла всё, что смогла вынести, в дело пошли простыни, занавески, небольшой ковёр с пола. Сверху прижала обломками досок, камнями, кусками кирпича. Надеюсь, в ближайшие недели не будет никаких штормов, которые смогут унести все эти пожитки. А ещё больше надеюсь, что эта девушка очнётся куда раньше, и сама разберётся с вещами своими, и своих хозяев.

Уже собираясь уходить, уже мысленно шагая назад к своему убежищу на заправке, я ещё раз оглядела дом, и взгляд зацепился за что-то в углу комнаты. Среди завала из обломков мебели и испорченных тряпок виднелся прямоугольный край. Я аккуратно подошла, нагнулась. Надо же, ящик… Выглядит как деревянный футляр для набора красок или чего-то подобного, без замка, но надёжно и тщательно обмотанный красивой плетёной верёвочкой. Я вытащила его с трудом, он оказался не очень тяжёлым, но, всё же, внутри что-то было, и это был явно не набор посуды для пикника.

Я взвесила ящик на руках, он был поцарапан, но не повреждён, внутрь вода тоже не попала. И, я не знала почему, мне казалось, что именно он лежал рядом с ней, когда всё рухнуло. Этот ящик не случайный домашний хлам, который стало жалко выбросить, он был важен. Она его прятала, сохраняла, держала рядом, может быть, до самого конца.

Крепко прижав ящик к груди, я, в последний раз, спрыгнула с крыльца, подняла палку с сапогом, и низко поклонилась умирающему дому. Дом не ответил ни единым скрипом или шорохом осыпающегося склона, скорее всего, мыслями он уже был там, в море, и ему не хотелось снова лишний раз думать о прежней жизни.

Из всех найденных вещей я взяла на заправку только ящик, кофейник и кружку с отбитой ручкой.

***

На заправку я вернулась ближе к вечеру, если это можно было назвать вечером. Из-за тяжёлых облаков всё вокруг выглядело серым и унылым, в такие дни лучше всего сидеть дома, занимаясь чем-нибудь полезным и отнимающим много времени, а не шастать босиком по полузаброшенным дорогам.

Заправка встретила меня тишиной, внутри ничего не изменилось. Девушка по-прежнему лежала неподвижно: та же поза, те же волосы, растрёпанные на соломенной подстилке, и всё та же неподвижная грудь, не поднимающаяся от дыхания. Я задержала на ней взгляд, как будто надеялась заметить, что она открыла глаза, двинула ногой, или хотя бы слегка повернула голову. Но нет.

В помещении оказалось совсем сумрачно, было бы неплохо сообразить какой-нибудь источник освещения, но фонаря у меня не было, а разводить открытый огонь на заправке запрещено правилами безопасности. Даже если заправка давно закрыта, а бензин испортился, всё равно правила нужно соблюдать.

Я наполнила кофейник водой из крана и поставила рядом с её изголовьем, вместе с кружкой. Решила, что так будет удобнее, ведь если… Ведь когда она проснётся, и захочет попить, всё уже будет под рукой. А если я в это время буду рядом, ей не нужно будет много объяснять, по этим вещам она сразу поймёт, что я не враг. Потом мы будем долго болтать обо всём что произошло с ней и со мной, она расскажет какого это — жить в настоящем доме с настоящим хозяином, а потом она наверняка подарит мне одно из платьев, может быть даже то, голубое.

Закрыв глаза, я улыбнулась под нос, приговаривая самой себе: «Ага, размечталась, платья чересчур красивые чтобы их дарить просто так, да и куда ты будешь подобные вещи надевать? Танцевать вальсы под луной с дырявым резиновым сапогом в обнимку?»

А потом я вышла наружу. Спать ещё не хотелось, а на улице было уже не жарко, оставалось достаточно света чтобы праздно пялиться по сторонам. Серый, унылый, но, всё же, день. К тому же, до жути хотелось посмотреть, что лежит в ящике. Конечно, я не собиралась ничего оттуда присваивать себе, но никто меня не осудит если я просто загляну.

Я присела у стены и поставила ящик на колени. Верёвочки, которыми он был перевязан, оказались даже чересчур крепкими, они немного врезались в деревянные грани, оставив в них небольшие канавки. Я потянула за узелок, он поддался легко, будто знал, что пришло время. Крышка открылась под лёгкий хруст песчинок в латунных петлях.

Внутри было странное. Непонятное. Почти игрушечное.

Сначала я увидела флюгер. У меня на станции было полно флюгеров и анемометров, но то были лаконичные утилитарные модели, служившие чётким научным целям, а этот был самодельный, из деревянной дощечки, в виде глупой рыбки. У рыбки был смешной пропеллер спереди, широкий треугольный хвост сзади, и нарисованная чешуя. Я взяла его в руки, он мне сразу понравился, наверное, в глубине души я всё же скучала по своей работе и многочисленному беспокойному хозяйству оборудования и приборов. Наверное, этот тоже должен был торчать на длинной палке и показывать, куда дует ветер, весело крутя своим пропеллером.

Затем я вытащила небольшую вывеску: «Open». Такую, какие бывают в магазинах или кафе. Я перевернула её, на обратной стороне было «Closed», конечно. Логично. Я покрутила табличку в руках, усмехнулась. Краску иногда подновляли, но она всё равно выгорела на солнце, значит табличка действительно использовалась, значит, где-то была дверь. Наверное, хозяин этой зеленоволосой держал магазин в ближайшей округе…

Я почти не удивилась, когда следом увидела табличку «café Alpha». Овальную, тоже слегка выцветшую, с надписью, аккуратно сделанной красивыми буквами. Правда, снова не по-японски. Я не знала, как именно прочитала эти слова, просто знала, что здесь написано. Странное название для кафе, но мне ли об этом судить.

Переложив всё это на землю рядом с собой, вытащила из ящика завёрнутый в полиэтилен журнал с кучей разноцветных закладок, его я даже не стала открывать, тоже отложила в сторону, оставлю на потом.

Фотоаппарат. Не плёночный и не цифровой, из тех, что появились уже под самый конец, и предназначались только для роботов. В описи оборудования станции значился такой же, но где он лежит я так и не выяснила, хотя за десятилетия узнала местонахождение каждого гвоздя в радиусе ста метров. Не хотелось думать, что его кто-то украл… Я приоткрыла шторку объектива, из-под которой взглянул настоящий глаз, такой же как у меня, только другого цвета. Стало слегка не по себе, поэтому я отложила прибор в угол ящика, представив, как она, та, что лежит внутри заправки, держит шнурок интерфейса во рту, нажимает кнопку. Кнопка была потёртой, краска на пластике совсем слезла, наверное, она любила снимать. Или просто хотела запомнить моменты из жизни... Или делала это для кого-то близкого.

Последним я вытащила пистолет.

Он заинтересовал меня меньше всего, у меня когда-то был почти такой же, у каждой девушки-робота когда-то имелся подобный. Не знаю от кого планировалось обороняться электропулями, в любом случае старик как-то раз предложил расстрелять весь их запас в ржавую железную бочку на отшибе, что мы с удовольствием и проделали, наслаждаясь снопами красивых искр. Но мой пистолет был промаслен и пах как-то неуютно, его не хотелось лишний раз держать в руках. Этот же наоборот: воронение на гранях выглядело потёртым, словно его мусолили в ладонях целыми вечерами, рассматривая, поглаживая, откладывая в сторонку на стол, и тут же придвигая обратно. Видимо, этот пистолет служил той же цели что и давно не двигавшийся желтый мопед из дома: это была памятная вещь, практическая ценность которой давно уступила место чему-то другому.

Я аккуратно сложила всё обратно в ящик и закрыла его, оставив себе только журнал с закладками. Завязывать обратно не стала, просто потому что не умела делать такие красивые и простые узелки, чтобы потом можно было открыть коробку не разрезая верёвочку. Вокруг становилось всё сумрачнее. Я посмотрела в сторону дороги, потом в открытую дверь, за которой была уже непроглядная темнота.

— Твоё, да? — тихо спросила я, глядя в проём. — Не потеряй больше.

Пробравшись в темноте почти наощупь, я оставила памятный ящик у изголовья соломенной постели, с другой стороны кофейника, сверху положила журнал чтобы заглянуть в него завтра, а сама вышла наружу, тихо прикрыв за собой дверь. Внутри было слишком тесно. Тесно не телу, а голове, будто бы самим мыслям. После всего, что я нашла в ящике, мне стало странно вот так находиться рядом с ней.

Не хотелось чувствовать себя лишней, но именно так я себя и чувствовала.

Заправочная колонка стояла там же, посреди ровной площадки перед заправкой, обмотанная пыльным, потрёпанным брезентом. Я опустилась рядом, привалилась спиной к её боку, и брезент мягко, почти дружелюбно принял мой вес. Сапог я прижала к себе, как старую и любимую мягкую игрушку. Он пах перегретой резиной, пылью и, кажется, чуть-чуть болотом. Алюминиевую палку я поставила сбоку, прислонила вертикально, как свёрнутое в походе знамя.

Сумерки сгущались, я просто смотрела прямо перед собой, в никуда, стараясь не думать о том, что я почувствовала. Не думать о зависти, это было гадкое ощущение, мне не хотелось завидовать ей — той, кто даже не в сознании, кто, может, никогда уже не очнётся. Но я всё равно завидовала.

Её дом, пусть и ныне разрушенный, стоял в красивом месте у моря, в стороне от дорог, но не совсем в глуши. Её вещи были рядом, возможно кто-то близкий заботливо собрал их и сказал: «Вот, смотри, это твоё». А у меня... Всё, что у меня было, я сама нашла на обочине жизни.

Справа, где-то над тёмными зарослями мисканта, промелькнула знакомая уже белая тень. Она снова была похожа на пучок белоснежных простыней, которые ветер унёс с сушилки, и настолько быстро скрылась из моего поля зрения что я даже не успела сфокусировать на ней взгляд. Можно было бы испугаться, ведь я точно что-то видела, но вместо этого я только обняла крепче сапог, а потом слегка вжалась в брезент за спиной. На нём было тепло, и это слегка успокаивало, хоть я и предпочитала прохладу.

Кругом совсем уже стало темно, где-то там, далеко, зажглись фонарные деревья, где-то тихонько жужжат автоматы с газировкой, а здесь, на отшибе страны, на маленьком полуострове, темно и тихо. Сидя неподвижно, я надеялась, что сон придёт быстро, ведь я снова устала за день так как не уставала ни разу в своей прошлой жизни, но он не пришёл. Я сидела, вглядывалась в темноту и молчала. Даже с собой не разговаривала, и не слушала что там ворчит сапог. Просто была, старалась не двигаться лишний раз, старательно пытаясь не начинать процедуру мысленного убеждения самой себя в том, что в моей жизни достаточно всего чтобы чувствовать себя полноценной.

В следующее мгновение одна простая мысль, одно воспоминание ударило в голову, за секунду прочистив её от всего остального.

— Дура, — выдохнула я в темноту.

Действительно идиотка. Был же второй мопед. Не тот жёлтый, что стоял внутри как предмет мебели, а другой, по следу которого я шла. След был свежий! След кого-то, кто побывал там недавно. Кто, возможно, и нашёл её раньше меня. Кто, может быть, даже пытался помочь.

Я обхватила голову и начала раскачиваться взад-вперёд, потом, не думая, зажала пряди волос кулаками и несколько раз дёрнула, наверное, сильнее чем следовало, потому что было больно, но, вместе с этим, стало немного легче думать.

Меня, вдруг, осенило второй раз за ночь. Фотокамера, а у неё интерфейсный кабель, который нужно совать в рот чтобы пользоваться прибором. Роботы ведь тоже могут связываться напрямую таким образом, чтобы передавать информацию, сообщения… А я... Я ведь тоже робот. Всегда была роботом, если не считать периодов сомнений, переосмыслений, а также одного инцидента с лапшой. Я могу попробовать подключиться напрямую, хоть это и неприлично делать без разрешения, но ситуация меня оправдывала.

— Гениально, светоч разума, — прошептала я себе, не в силах решить, то ли смеяться от того, что вообще сумела догадаться что делать дальше, то ли расстраиваться от того, что не сумела этого сделать сразу. — Просто замечательно.

Впрочем, такое бывает, не стоит расстраиваться. Например, когда ключи в руке, а ты их ищешь по всем комнатам. Или старик, когда злился что опять потерял очки, а они уже у него на лбу… Он был куда умнее меня, и всё равно забывал.

Вместе с этими мыслями ко мне, неожиданно, пришел сон, как будто мозги переключились в другой режим работы, который подразумевает саму возможность сна. Я почувствовала, что готова упасть без чувств прямо здесь, на грязном брезенте у колонки. Успела лишь неловко опуститься на бок и привычно подложить под голову верный сапог.

На следующее утро я не проснулась.

***

Лежала я на боку, щекой на резине сапога. Веки были будто залиты клеем, пришлось сначала приподнять брови, потом пошевелить лицом, и только потом я смогла кое-как открыть глаза. Рука, которую я увидела, казалась чужой, настолько она была сухая и пыльная. Я пошевелила пальцами, они, вроде как, двигались и не бунтовали, как тогда, во время тайфуна. Уже хорошо.

Всё вокруг явно изменилось. Не сильно, но достаточно, чтобы сразу заметить. Воздух был свежим, прохладным, пахло мокрыми растениями и морем. Пыль вокруг была тёмная, прибитая крупными дождевыми каплями. Сначала я решила, что дождь прошел этой ночью, а я слишком крепко уснула чтобы его заметить, но взгляд упал на ветки, которыми я закидывала волокушу поперёк, чтобы удобнее привезти сюда ту девушку. Я ведь оставила их у дверей заправки, не стала мусорить ими внутри, и тогда они были зелёные, с глянцевыми листьями. Сейчас листья на ветках стали жёлтыми и ломкими, местами уже осыпались.

Это значило только одно: дождь прошёл не этой ночью, точнее, не только этой. Он прошёл давно, а я лежала здесь… Тоже давно. Не меньше трёх-четырёх дней, а то и неделю.

Я резко села, слишком резко, и сразу пожалела об этом. В груди щёлкнуло, голова закружилась, и я машинально схватилась за палку, которая всё ещё стояла рядом. Спутанные волосы, полные нанесённого ветром мелкого мусора, отлипли от земли со слабым хрустом, как старая половая тряпка, забытая на швабре. Я скосила глаза: подо мной на земле и брезенте осталась сухая светлая проплешина. Глубокая царапина на бедре оказалась покрыта засохшей коркой, которую я не стала трогать, а рана на животе, под самодельной повязкой, выглядела по-прежнему страшно. Она всё это время помаленьку кровила, пропитав повязки насквозь и оставив на брезенте небольшое тёмное пятно. Нет, не затянулась ни на миллиметр, и я отчётливо осознала, что сама она, без квалифицированной помощи извне, уже никогда не исчезнет, также как не пропадёт и травма в лёгких, по-прежнему мешающая нормально дышать.

Слегка горько было осознавать, что моё тело хорошо переносило суровые испытания и лишения, которые бы быстро доконали любого человека, но коли уж оно получало серьёзную механическую травму, вылечить само себя оно уже не могло, если это не было переломом. Также как сломавшийся тостер не мог починиться, просто постояв пару дней в шкафу. А вот человек уже мог, и эта А7, которую я нашла, тоже могла, что меня здорово озадачило. Кстати, о ней…

К зданию заправки я пошла не сразу. Сначала, пошатываясь на негнущихся ногах, я сходила к дороге, внимательно вглядываясь в пыль, чтобы не пропустить любые, даже скрытые дождями следы, но чужих следов не было. Только две длинные борозды, оставленные волокушей, когда я привезла сюда ту девушку, а потом ходила в заросли за соломой для её постели.

Остановившись, и запустив пальцы в волосы, чтобы избавиться от мусора, я с удивлением нащупала там птичье перо и несколько клочков пуха. В другое время я бы порадовалась красивому перу, я любила птиц, а ещё больше любила перья, на станции в одном из журналов для записи барометрических тенденций, я тайком хранила небольшую коллекцию. Но сейчас мысли были заняты другим.

Заправка встретила всё той же слегка гулкой тишиной и всё тем же пещерным интерьером. Девушка лежала там, где я её оставила, снова ничего не изменилось. Даже уровень воды в кофейнике остался тем же, и я жадно осушила его, только сейчас осознав, как же дико хотелось пить.

Дневной свет пробивался в комнату туалета только через узкое окошко под самым потолком, но его всё равно было достаточно чтобы сносно ориентироваться. Умывшись, расчесав волосы гребешком и снова наполнив кофейник, я вернулась обратно, по пути взглянув на тёмное отражение в большом оконном стекле, заколоченном с внешней стороны фанерой. Глаза красные, щёки впалые, губы потрескавшиеся, а волосы и одежда такие, будто я два месяца дралась с кустами и в итоге проиграла.

— Ну привет, бывшая красотка, — слегка улыбнулась я, — здоровый сон — это явно не про нынешнюю тебя.

Я села на корточки рядом с девушкой, поставив кофейник с водой на место. В очередной раз дотронулась до её пальцев, которые всё ещё слегка двигались, непрерывно и бесцельно. Она всё ещё не дышала, всё еще была тёплой, всё еще не умирала, но и не жила.

За те дни, пока я валялась на боку у заправочной колонки и потихоньку превращалась в мумию, найденный в памятном ящике журнал успел покрыться тонкой пыльной плёнкой. Я сдула её, конечно же чихнула после этого, тут же съежившись и постояв пару минут неподвижно, чтобы переждать целую бурю гадких ощущений в груди. Потом оглянулась в поисках места посветлее. Снаружи окна были заколочены толстенной фанерой и досками, словно хозяин подготовил заправку к жесточайшему шторму, или к тому чтобы пережить сотню лет бесхозности. В некоторых местах на окнах остались щели, и в эти щели пробивался тусклый, мягкий свет. Я нашла самый яркий его лучик, присела под ним прямо на бетон, скрестила ноги и открыла журнал.

Это оказался старый дорожный атлас в мягком переплёте. Очень старый. Страницы кое-где пожелтели и покоробились от влаги, обложка на сгибах потрескалась, на первых листах остались какие-то каракули, как будто детский рисунок со странным изображением голой зубастой женщины. Разглядывая первые развороты с картами, я усмехнулась: береговые линии были изображены такими наивными, такими ложными. С сушей, которой давно уже нет, и мостами, ведущими в пустоту.

Я пролистала несколько страниц с нарастающим равнодушием, но затем атласу всё же удалось привлечь моё внимание: на некоторых листах начали появляться аккуратные пометки. Цветными карандашами и маркерами, пунктирными линиями, с подписями и обозначениями. Вдоль побережья южнее Йокогамы кто-то отметил новые очертания берегов, где уже затоплено, где размыто и грозит обрушиться. Где мостов больше нет, где поселения совершенно опустели. Кое-где были кружочки с вопросительными знаками, в основном перечеркнутые. Но большую часть обозначений составляли разного рода галочки, как будто человек побывал там лично и подтвердил увиденное. Скорее всего, так оно и было.

Медленно перелистывая страницы и стараясь не выронить закладки, я наткнулась на карту той области, где когда-то была моя метеостанция. Дорога шла вдоль побережья, я шагала по ней своими босыми ногами совсем недавно. Я провела пальцем дальше, там были пометки, всё менее уверенные: «высокая трава, дорога разрушена», «брода нет», «склон, объезд», «обрыв, разворот».

Когда взгляд нашёл тот мыс, где была моя метеостанция, сердце пропустило удар. На том месте не было ничего, просто пустой участок побережья, даже сама устаревшая карта, помнившая времена, когда человечество было в расцвете, ничего там не отмечала. Стало ясно — кто бы ни уточнял эти карты недавно, он не дошёл или не доехал до моего дома. Он не добрался даже до мёртвой старушки, иначе точно бы её похоронил. Ни маленькой пометки, ни знака вопроса, ни вездесущей уверенной галочки.

Медленно выдохнув, я покачала головой. Неизвестно почему он не добрался туда. Может погода опасно переменилась, может не увидел поворот в потёмках, может решил, что там ничего нет, и не стоит тратить бензин или заряд аккумулятора. Какая разница? Он прошёл мимо. Всего тысяча шестьсот метров от последней отметки, и он бы увидел старушку на дороге. Ещё пару километров, и он бы мог заметить указатель с поворотом на просёлок к мысу, или даже сам просёлок, он не настолько сильно зарос чтобы совсем потеряться. Увидел бы станцию, встретился бы со мной…

Но он меня не нашёл. Линия шоссе, ведущая мимо моей станции, в конце была размашисто перечёркнута, кто-то написал поверх: «пусто».

Я положила журнал на пол перед собой и уставилась в светлую щель между фанерой и оконной рамой. Подсознательно я ожидала прихода какого-нибудь горького разочарования, но, вместо этого, мне стало немного смешно.

— Ну и ладно, — прохрипела я вслух. — Меньше людей, значит меньше бардака. А то пришли бы на станцию, и давай там гулять, приборы трогать, порядок портить. Пришлось бы им чай готовить, а то и это, как его… Угощение...

Следующие страницы были уныло пустыми, ни пометок, ни закладок, только пёстрая реклама ресторанчиков у обочины, гостиниц с разными изобретательными вывесками, стоянок с видом на море и семейных кемпингов с обещанием лучшего рассвета в жизни. Всё это казалось не просто далёким, а будто из другого мира. Все эти места давно перестали существовать. Некоторые разрушило море, другие прибрало к рукам время, а от третьих после десятков тайфунов и цунами остались только бетонные фундаменты.

Я с усилием перелистнула целый пласт страниц, слипшихся от влаги в сплошной бумажный слой, и добралась до следующей закладки. Эта была самой толстой: картонная полоска с нарисованной фломастером рыбкой, затёртая почти до серости, много раз загнутая и починенная канцелярским скотчем. Когда я открыла страницу, в нос ударил слабый, но отчётливый запах машинного масла, все края страницы были покрыты отпечатками испачканных в нём пальцев. Видимо, мотор в дороге дал сбой, и таинственному картографу пришлось туго.

Страница была вся исписана от руки. Какие-то спешные заметки, зачёркнутые слова, цифры, даты, пометки синим и чёрным карандашами. Местами стрелки, треугольники, странные символы, похожие на то ли маршруты, то ли системы обозначений. Почерк был неразборчивый, комковатый, как будто раздраженный, я с трудом могла понять хоть что-то. Казалось, человек писал на коленке, под дождём, в совсем плохих условиях.

Но, словно результат всех этих лишений и разочарований, в верхней части страницы красовалась обведённая много раз точка. Рядом подпись: «последняя дорога на Йокогаму».

Я провела по ней пальцем. Слова были написаны гораздо аккуратнее остальных, словно человек очень хотел, чтобы это место не затерялось среди остального графического бардака. Мой взгляд забегал по остальным отметкам на этой странице, карта охватывала большую область к северо-востоку от заправки. Почти весь этот участок был исполосован значками: маршруты, маршруты, маршруты, всё исследовано. Все дороги и просёлки были либо перечёркнуты, либо подписаны как «затоплено», «обрыв», «заросло».

Все кроме одной. Почти незаметная просёлочная дорога вилась вдоль склонов невысоких гор, будто стесняясь своего существования на фоне благоустроенных собратьев. Наверное, в старые времена ей почти не пользовались, потому что внизу, на побережье, было полно асфальтированных шоссе, но она всё равно позволяла попасть на склоны гор тем, кому было нужно. Кто собирал там какие-нибудь растения или грибы, может быть, каштаны, может быть, посещал какие-нибудь святыни. А теперь сама эта дорога стала святыней, последней из последних.

Закрыв журнал, я прижала его к груди. Снова мысленно представила эту дорогу на карте, удостоверившись что хорошо её запомнила.

— Значит, нас здесь трое, — прошептала я. — Эта девушка, я сама, и тот, кто сейчас катается по округе. Трое это уже банда, хе-хе…

Я взглянула на потолок, потом снова на журнал.

«Последняя дорога на Йокогаму», да?

Очень пафосно, почти как название остросюжетного фильма. Если вдуматься, сухопутная дорога действительно может быть последней, но, даже если она исчезнет, попасть на северные острова всегда можно будет по морю, наверняка где-нибудь отыщется лодка. Хотя, в пути я ни разу не видела ни плывущих в море катеров, ни даже больших судов на горизонте. Видимо, здешние места совсем уже никого не интересуют.

Я положила журнал обратно в ящик, из которого, в свою очередь, извлекла всё ту же плетёную верёвочку, которой снова обмотала крышку, чтобы хозяева сразу поняли, что верёвочка на месте и не беспокоились. Может быть, эта верёвочка тоже была ценной памятной вещью.

Выпрямившись, я рассеянно огляделась, медленно прошлась по помещению туда-сюда, поправила солому на постели, выглянула наружу, вернулась обратно, сполоснула лицо в раковине... В голове роились какие-то обрывки дел, которые можно было бы сделать, но все они были, очевидно, надуманными и бессмысленными. Как назло, даже голода толком не чувствовалось. На самом деле я просто тянула время.

То, что нужно было сделать, находилось прямо здесь, на соломенной постели, и я этого не хотела. Это было слишком смущающе и слишком в новинку для меня, хотя последние недели для меня всё было в новинку, но это… Это уже совсем другой уровень.

Откладывать больше не имело смысла.

Процедура связи двух роботов была спорная, для кого-то даже интимная. Очень, очень неловкая. Не знаю, о чём думали наши создатели, возможно, просто хотели, чтобы мы запоминали эти моменты и не считали их какой-то рутиной. А может, кто-то был безнадёжным романтиком, любил старые фильмы или мангу с поцелуями. Кто ж теперь узнает…

Подумав немного, я всё же достала из сапога один из чистых лоскутов ткани, смочила его в воде и осторожно, не спеша, вытерла губы лежащей девушки. Не потому, что брезговала, а потому что её неподвижное лицо уже порядочно покрылось пылью, и я боялась, что связь будет барахлить.

— Прости, — выдохнула я едва слышно, сама не поняв, к кому именно обращаюсь, к ней или к себе. — Ну, поехали…

Я опустилась на колени, положила свои ладони на её ладони, и, закрыв глаза, осторожно коснулась своими губами её губ. Вопреки моим фантазиям, они оказались не то, что не мягкими, а даже слегка жёсткими. В голове промелькнула слегка нечестивая мысль о том, что я радуюсь тому, что её теперешнее странное состояние включает поддержание нормальной человеческой температуры тела. Целовать холодных коматозниц в мои жизненные планы уж точно не входило.

Контакт случился почти мгновенно. В голове что-то едва ощутимо сдвинулось, и в сознание хлынули образы, нечёткие, не как фотографии или изображения на экране, но, в то же время, неуловимо живые. Больше всего они походили на то, как работали мои собственные воспоминания, каким-то образом я знала, что что-то помню, и, попытавшись вспомнить, получала в мыслях нужный образ. Если же область её памяти была закрыта, я не могла вспомнить о чём там говорится, сколько бы ни пыталась.

Я никогда раньше не делала ничего подобного, но, к моему удивлению, всё оказалось просто. Будто я сидела дома в уютном кресле, и с удовольствием вспоминала детали недавнего путешествия. Какие-то всплывали в памяти сразу, какие-то не вспоминались совсем.

Открытых участков памяти оказалось катастрофически мало. Почти всё, что там было, являлось набором визуальных образов. Я представила их внимательнее — это были обыкновенные фотографии. Снимки, сделанные на ту самую фотокамеру из ящика, в разное время, из разных мест, с разными людьми и объектами. Я, конечно, не знала этих людей. И этих мест тоже не знала, кроме домика на обрыве, из которого я и вытащила владелицу этих воспоминаний. Его трудно было узнать, но я узнала, хотя разглядывать его подробно пока не стала.

На фото не оказалось ни одного слова, ни одной даты, ни намёка на персоналии. Ничего, что могло бы объяснить, кто она, откуда, и что с ней случилось. Я ждала, что за фотографиями появится хоть что-то ещё, какой-нибудь обрывок диалога, запах, записка. Но больше ничего не пришло, только фотографии.

Я отстранилась. В глазах ещё плавали всполохи картинок, как если бы я слишком долго смотрела на свет. Губы горели, я непроизвольно прижала к ним тыльную сторону ладони, стараясь не думать ни о чём этаком.

«Ну, вот и всё, процедура закончена, всем спасибо, и не вздумайте воображать себе ничего лишнего».

Встала, чувствуя, что колени дрожат. Щёки пылали, и я не могла понять, от чего сильнее, от смущения или от досады на то, что ничего дельного не прояснилось.

Я вышла наружу, слегка пошатываясь, и остановилась у заправочной колонки. Прохладный ветер ворошил грязные волосы, воздух показался освежающим, но легче не стало. Я просто стояла и пыталась успокоить дыхание, прогоняя из головы странное чувство, будто меня застали за чем-то слишком личным, и, в то же время, предательскую мысль о том, что процедура оказалась на удивление приятной.

Уставившись в землю, как будто там могло, внезапно, появиться решение всех моих проблем, я провела минут двадцать. Несмотря на то, что чувствовала я себя, вроде как, неплохо, мысли в голове разворачивались с какой-то раздражающей медлительностью. Конечно, причину этого приступа улиточности я знала, но задумываться об этом не хотелось, особенно, потому что и, кроме этого, было о чём подумать. Из двух ниточек, которые могли бы вывести меня из этого тупика, одна только что дружелюбно помахала ручкой и канула в небытие.

Осталась последняя.

Та самая горная дорога из журнала, куда, судя по всему, укатил неизвестный на своём мопеде, и непонятно почему не вернулся, ведь он точно видел, что произошло с этой зеленоволосой девушкой. А, может быть, он не вернулся, потому что у него было достаточно знаний об этой ситуации, и он, в отличие от меня, сразу понял, что ничего сделать уже никак нельзя…

Я ещё раз посмотрела на серый бетон здания заправки. Там, внутри, у стены, по-прежнему лежала робот, неподвижная и бездыханная, как напоминание о том, что все мои старания оказались тщетными. Я ещё раз перебрала в голове всё, что можно было сделать для неё. Список оказался удивительно коротким и уже полностью выполненным.

Пожалуй, кроме одного: теоретически, я могла бы перетащить сюда уцелевшие вещи из её дома, которые до сих пор были сложены аккуратной кучкой у въездной дорожки. На то что сам дом ещё держится надежд уже не было, но море ещё долго не доберётся до края забора и до вещей. Я бы сделала это, будь у меня всё время мира, и будь я в отличной форме, не в такой как сейчас, с галлюцинациями и в физическом состоянии мятой коробки из-под кофе, в которой хранят ненужные гвозди.

В принципе, просто оставить её здесь было бы не так уж и жестоко. Приложив пальцы к подбородку, я, зачем-то, огляделась, будто заново оценивая окружающую местность. Заправка стоит в центре полуострова, на скалистом основании, и волнам сюда не добраться. По крайней мере, в ближайшие лет сто, а, может быть, и вообще никогда.

Йокогама не шла у меня из головы. Это слишком большой город, чтобы быть полностью пустым, там точно найдутся люди, разбирающиеся во всех этих делах. Во всех делах в которых я сама ничего не понимала. У меня никогда не было иллюзий на этот счёт, я совсем недалёкая, и даже слегка туповатая, такой уж я получилась. Но в Йокогаме наверняка будет кто-то, кто умеет делать умное лицо и уверенно говорить: «я знаю, что делать», или «я знаю, к кому можно обратиться».

Я представила себе эту последнюю дорогу, неширокую, покрытую многолетней опавшей листвой, петляющую вдоль склонов, с которой открываются отличные виды на море и окрестности. Может, именно по ней сейчас и катит тот неизвестный, наслаждаясь жизнью и не подозревая, что я собираюсь идти следом.

— Ну что, — сказала я себе тихо, — раз мы всё равно умеем делать почти только глупости, пора начать новую.

***

Собираться в дорогу я начала с тем самым чувством, с каким обычно убирают дом перед тем, как уехать в отпуск. Всё равно ведь вернёшься и увидишь какой кругом бардак, но хочется оставить хотя бы видимость приличного жилья. На всякий случай, как будто сюда кто-то может заглянуть во время отсутствия хозяев. Какой-нибудь аварийный сантехник, или пожарные, или даже воры.

Я ещё раз тщательно протёрла открытые участки кожи зеленоволосой девушки-робота чистой мокрой тряпочкой. Она, как и всегда, никак не отреагировала, но я уже привыкла, ни на что не надеялась, но и не обижалась. Уложила ей руки поудобнее, так, чтобы для случайного прохожего выглядело, будто она вздремнула после обеда, а не лежит мёртвая. Не хотелось, чтобы кто-то, увидев её, испугался так же, как я.

Кофейник я, снова, осушила сама. Если честно, в голове даже промелькнула мысль: «ну, раз она всё равно не пьёт…», и тут же стало стыдно. Я налила в него свежей воды, поставила обратно, а кружку прополоскала и перевернула вверх дном, чтобы в неё не налетела пыль. Сапог тоже наполнила водой и проверила, что в нём по-прежнему удобно размещаются мои сокровища: пачки бобов и мельничка. Всё моё имущество помещалось в один ботинок, и от этого факта я почувствовала себя одновременно жалкой нищенкой и самым свободным роботом на планете.

Перекрыв воду и решив больше не смотреть на лежащую девушку, я вышла из заправки и плотно закрыла за собой дверь. Если когда-нибудь окажется, что это был последний раз, когда я её видела… Значит, так тому и быть.

Лёгкая дюралюминиевая палка легла на плечо привычно, там, где я её держала даже появился отполированный участок. Сапог повис на ней, слегка перекосившись, но в пределах нормы. Погода всё ещё стояла пасмурная, ветер был свежим, и лёгкая приятная прохлада на голой коже, которой у меня было куда больше, чем покрытой, словно подстёгивала побыстрее отправиться в путь. Вспоминать о путешествии пешком по отупляющей жаре было мучительно.

До перекрёстка я дошла удивительно быстро. Остановившись, бросила взгляд направо, туда, откуда пришла в первый раз. Ожидала, что вот сейчас накатит что-то вроде мелодраматичной сцены: грусть, сожаление, воспоминания. Но дорога, как назло, выглядела абсолютно обычной, серой, скучной и сильно запущенной. Идти туда не было ни малейшего желания, поэтому я слегка пожала плечами, мысленно извинилась перед своими несбывшимися драматическими надеждами и пошла прямо, вдоль переплетающихся как спутанные волосы застарелых следов покрышек.

Маршрут пролегал дальше по прибрежному шоссе, которое когда-то было широкой скоростной дорогой, а теперь больше напоминало бесконечную помойку. Асфальт, то и дело, исчезал под слоем песка, гниющих водорослей и какого-то подозрительного морского мусора, который, кажется нанесли сюда бессчётные цунами и тайфуны.

Сами собой возникали мысли, что идти пешком по такой береговой свалке даже удобнее, слежавшийся песок куда приятнее ощущался босыми ступнями чем твёрдый асфальт. Но, со временем, песка стало уже слишком много, опасно много, он полностью поглотил покрытие шоссе. Определить, что я всё ещё иду правильно, можно было только по истлевшим от ржавчины, как будто нарисованным акварелью, дорожным знакам и искривлённым фонарным столбам. Нигде не осталось ни клочка краски, уничтоженной солёным воздухом, на некоторых столбах висели оборванные провода, а один вообще лежал поперёк дороги, засиженный чайками до такой степени, что запах я почувствовала шагов с пятидесяти.

В одном месте пришлось перейти вброд, что было для меня в новинку. Тут когда-то была ровная низина, и, видимо, прилив загнал воду так далеко, что теперь она стояла по колено. Когда-нибудь, если океан продолжит подниматься так же, как сейчас, здесь будет пролив, и южная часть страны окончательно превратится в отдельный остров, или даже в архипелаг островов.

Я аккуратно вошла в тёплую воду, уровень которой едва доставал до колена и тут же остановилась, уставилась на неё в попытке побороть какую-то странную смесь любопытства и скуки. Внутреннее сражение закончилось победой любопытства, я нагнулась и зачерпнула в ладонь немного морской воды. На краю зрения снова промелькнула белая тень, но я даже не стала обращать внимание, я к ней уже привыкла.

Всю жизнь я провела на высоком мысу, в окружении моря. Но море всегда было как необщительный сосед. Ты знаешь где он живёт, знаешь, как он выглядит, но никогда не звонишь в его дверь, и не разговариваешь с ним. Море было где-то рядом, шумело за обрывами, но оно никогда не было «здесь». А теперь я мочила в нём ноги, оно пахло как-то кисло, а на вкус оказалось просто, хм, водой. Я знала, что люди её не пьют, даже на грани смерти от жажды, наверное, потому что она «очень-очень мерзкая». Но я-то вкуса не чувствую, так что мне невдомёк, где тут мерзость.

Переход вброд был не сложный, хотя, признаюсь, каждый шаг давался тяжелее, чем хотелось бы. Неделю назад я бы даже не заметила пройденное за нынешний день расстояние. Может, даже спела бы что-то себе под нос, или разговаривала бы с округой, в округе всегда есть с чем обсудить последние новости. А сейчас… Сейчас тело уже пару часов как вело со мной переговоры в стиле: «Давай ты ляжешь вон там, и больше не встанешь. Что? Отказываешься? Какая дерзость. Ну, тогда не вздумай болтать на ходу, иначе придётся через каждые десять шагов останавливаться и переводить дух. А, кстати, вот тебе ещё порция боли, чтобы не расслаблялась».

Вода плескалась о колени, каждый шаг отдавался в спине, боках, в том месте за рёбрами, где что-то, похоже, окончательно сломалось. Как назло, налетел крепкий ветерок, и с залива в затопленную долину стали набегать волны, не настолько высокие чтобы сбить с ног или намочить шорты, но достаточно неприятные чтобы мешать нормально идти. Когда вода, наконец, осталась позади и под ногами снова оказался твёрдый песок, я подумала, что, может, моё тело и не такое уж бесполезное. Но оно тут же доказало обратное, наградив меня дрожью в коленях и долгим, злым уколом боли в ране на животе.

Шоссе постепенно стало подниматься над уровнем моря, избавляясь от власти песка и гнилых водорослей. Вдалеке, прямо по курсу, уже виднелись невысокие лесистые горы. Где-то там должна была быть она, последняя ниточка.

К вечеру я добралась до перекрёстка, у которого начиналась та самая дорога в горы. Надо сказать, место выглядело почти прилично, по сравнению с теми высохшими пустошами, по которым я топала последние недели. Здесь не было закрывающей обзор высоченной сухой травы, не было вонючих гнилых водорослей, и уж точно не наблюдалось тех бесконечных куч неопределённого мелкого мусора, по которым я шла этим днём.

Запустение тут выдавал только сильно потрескавшийся асфальт, да дорожные указатели, которые наклонились все в одну сторону, видимо, во время тайфуна ветер дул здесь с одного и того же направления. На знаках ещё угадывались надписи белыми буквами, аккуратные, с стрелочками, будто и правда вели куда-то. Но я даже не вчитывалась в них, журнал с картами рассказал мне что все эти направления уже давно перестали быть местами куда стоит стремиться.

Издалека я заметила насыпь железной дороги и решила забраться на неё, просто чтобы глянуть, что там, с другой стороны, и просто так, для разнообразия. Оказалось, что рельсы покрыты толстой ржавчиной, причём ржавчина тут появилась задолго до того, как люди окончательно покинули эти места. Ржавчину тихо и незаметно нарастили долгие десятилетия, когда железкой перестали пользоваться: обслуживать такую сложную и огромную штуку как железная дорога стало некому, а людей, которых надо было куда-то регулярно и массово возить, стало слишком мало. Рельсы убегали вдаль, плавно изгибаясь вокруг горы, через равные промежутки проходя под ажурными металлическими конструкциями, на которых висели провода контактной сети.

Я присела на холодный рельс и провела по нему рукой. Крошки ржавчины остались на ладони, некоторые осыпались вниз. Где-то там, в затопленных депо, наверное, ещё стоят старые огромные электровозы. Или уже лежат на боку, гниют, как киты на берегу. Я мысленно пожелала им спокойного сна, всё-таки, они честно отработали своё время, тянули составы, гудели моторами, старались. Это не они виноваты в том, что вынуждены теперь ржаветь в душной, пропахшей отработанным машинным маслом темноте, пока вода поднимается всё выше.

К закату я, наконец, добралась до подножия горы. День отобрал столько сил, что я уже сама не понимала, что именно меня держит на ногах. Дорога здесь вдруг делала резкий поворот вправо и тут же карабкалась вверх, завиваясь в аккуратный живописный серпантин, как будто кто-то в прошлом решил: «Ну, давайте хоть как-то развлечём тех, кто сюда доберётся». Серпантин поднимался до середины склона, а дальше лениво вился вдоль склонов на северо-восток, как раз туда куда мне было нужно.

Мне хотелось идти дальше, остатки энтузиазма толкали вперёд, нашептывали о том, что пока солнце не ушло совсем, можно пройти ещё немного. Но, где-то в глубине головы, зашевелилось тихое, но уверенное: «Стоп. Сейчас нельзя». Это было не как усталость или боль, скорее, будто кто-то внутри меня знал наперёд, что лишний шаг обойдётся слишком дорого. Наверное, это была та самая интуиция, которая иногда бывает у людей, и, кажется, у собак.

В ту же секунду я ощутила голод, не очень сильный, но отчётливый. По всем канонам чувство голода никому не нравится, но в этот момент я приняла его с облегчением, ведь в последний раз я ела неделю назад, это даже по моим меркам очень давно. Настолько давно, что в голове уже начинали проноситься мысли о какой-то скрытой страшной травме, которая что-то там, внутри, блокирует. Но голод пришёл, и я ему обрадовалась, тут же начав вертеть головой в поисках убежища.

Дальше по шоссе торчала автобусная остановка, и я направилась к ней, втайне надеясь, что рядом тоже будут торговые автоматы. Автоматов не было, и крыши у остановки тоже не оказалось, зато скамейка была цела. Широкая, почти ровная, как специально сделанная для тех, кто уже не способен, на ночь глядя, добраться до более удобного ночлега.

Я опустилась на неё с тяжелым, но осторожным выдохом. Достала из сапога упаковку с бобами и свою верную ручную мельничку. Внутренности мельнички слегка пахли резиной от сапога, но не настолько чтобы беспокоиться. Я наполнила её бобами, привычно начала крутить ручку, но каждое движение отдавалось неожиданной слабостью, плечо ныло, рука будто налилась свинцом. Через пару минут я поймала себя на том, что сижу, уставившись в землю, и делаю вид, что перемалываю, хотя ручка почти не двигается. Я заставила себя продолжить, но тут мир покачнулся. Сначала слегка, как при головокружении, потом сильнее словно кто-то схватил землю за край и решил перевернуть, чтобы стряхнуть меня в пропасть вместе с нехитрыми пожитками.

***

Солнце определённо решило приготовить из моего лица поджаристую корочку. Жар бил так безжалостно, что даже сквозь закрытые веки перед глазами плавали красные всполохи, словно где-то в черепе работало аварийное освещение.

Я поняла, что полулежу на скамейке, спиной к раскалённому металлу задней стены остановки. Каким-то образом мне удалось усидеть прямо, только чуть откинувшись назад и даже не уронив подбородок на грудь. Погода за время моей отключки решила снова поменять стиль: теперь никакой приятной прохлады, никаких добрых пушистых облаков. Вернулась вязкая, удушливая жара, которая обволакивала меня целиком. Воздух стоял таким плотным, что, казалось, я дышу вчерашним, уже кем-то использованным.

Наверное, такая погода хорошо подходит для походов на пляж…

Сколько я так просидела сказать было невозможно. Мог быть день, могла быть и неделя. Медленно я выпрямилась, опираясь на руки, и уставилась перед собой: далеко впереди поблёскивал залив, а на обочине неподвижно торчала куча ржавого железа, когда-то гордо называвшаяся легковым автомобилем. Лоза оплела его так плотно, что казалось, будто растения были единственным что придаёт металлу форму корпуса машины, и, если бы не она, автомобиль бы давно превратился в облачко рыжих хлопьев и улетел в небо.

Это снова произошло. Я опять вырубилась известно почему и неизвестно на сколько. И, как и в прошлый раз, проснулась не отдохнувшей, не выспавшейся и уж точно не счастливой. Всё то же: боль в теле, ватная голова, и чувство голода, которое из лёгкого ненавязчивого напоминания превратилось в аварийную сирену.

Я начала шарить глазами вокруг, надеясь найти мельничку, мою единственную кухонную утварь. И вот она… Лежит внизу, под скамейкой. Сердце неприятно сжалось, а внутри что-то холодно щёлкнуло. Керамический корпус расколот на три неровные части. Когда я обмякла, она, видимо, выскользнула у меня из рук и стукнулась о твёрдый асфальт. Всё. Конец.

Вокруг, в пыли, читались вереницы из десятков отпечатков птичьих лап. Судя по характерным «галочкам», сюда наведалась банда чаек и устроила настоящий фуршет. Они сожрали всё: и перемолотые мной бобы, и те, что были в раскрытом пакете. От половины моего честно заработанного запаса пищи остались лишь воспоминания. Отпечатки лап были даже на мне, чайки сидели на бёдрах как на насесте, гадили тут же, и, наверняка, насмехались над моей беспомощностью. Правда, горох в закрытом пакете, который я хранила в сапоге, им не достался, видимо, до уровня вскрытия упаковки клювом эти белые пернатые разбойники ещё не доросли. Хоть что-то уцелело…

Потянувшись к сапогу, я достала оттуда последнюю пачку гороха. Сначала сделала из самого сапога глоток неприятно тёплой, затхлой воды. Потом аккуратно приоткрыла краешек пакета и вытряхнула на ладонь несколько горошин. Они весело перекатились между пальцев, будто знали, что это их звёздный час и вот-вот они смогут послужить тому, для чего росли и хранились. Я положила их в рот, уверенно сжала зубы, и поняла, что жую дробинки. Такие, мелкие, металлические, которыми охотники заряжают ружья. Горох никак не хотел превращаться во что-то съедобное, он был просто маленькими камнями, перекатывающимися по зубам.

Я снова и снова пыталась их разгрызть, будто надеялась, что вот на этот раз ну уж точно они сдадутся. Не сдались, не было даже намёка на мягкость и слабину. Это был горох, переживший всё на свете, и я начала подозревать, что его вырастили не на поле, а в секретной лаборатории. В конце концов я со злостью выплюнула горошины в сторону, они весело подпрыгнули на покосившемся асфальте и укатились в траву.

В кустах громко стрекотали насекомые, в небе с криками носились зловредные чайки, на выдохе изо рта раздавался лёгкий мелодичный хруст, а в голове расползалось что-то вязкое, как чёрная тина, в которую проваливаешься и не можешь выбраться. Злость, бессилие и обида медленно обволакивали внутренности и оставляли после себя холод, настолько мерзкий, что от него начали дрожать кончики пальцев. Чтобы не дать этому состоянию окончательно вырваться наружу, я поднялась и пошла вокруг остановки, глядя вокруг и под ноги в поисках двух плоских камней, хотела грубо размолоть горох, чтобы желудок усвоил хотя бы десятую часть. Воспользоваться примитивными орудиями труда как первобытный человек, только без верного племени, без романтики охоты на мамонтов, уютных костров и безопасных пещер.

Но где там, кроме мелких камешков ничего не было.

В какой-то момент я поняла, что сдерживать всё это уже не в силах. Снова повинуясь неосознанной привычке, я опустилась на корточки, обхватила ноги руками и уткнулась лицом в горячие колени, чуть липкие и грязные, спасибо чайкам, что проведали и оставили сувениры. Чтобы отвлечься, я схватила в кулак прядь волос на голове и начала дёргать. Сначала чуть-чуть, как будто проверяя, работает ли этот метод, а потом всё сильнее, пока боль не стала перекрывать мысли. Это сработало, но только на минуту или две. Потом в глазах появилось какое-то странное жжение.

Я заревела. Настоящими, тяжёлыми слезами, которые выжимает не ветер, не грязь в глазах и не взгляд на солнце, а что-то, что засело где-то глубоко внутри и внезапно решило выползти наружу. Слёзы текли по полной программе, выливая на щёки всё накопленное за… Ну, сколько там я жила? Я даже не знаю своего возраста.

Вместе со слезами пришли судорожные, неуклюжие всхлипы, от которых дёргался подбородок и морщился нос. А потом меня и вовсе прорвало. Я начала выть. Не тихо и благородно сопеть, как героини мелодрам, а завывать громко, некрасиво, так, что, будь здесь кто-то живой, он бы, наверное, решил, что неподалёку проказничает местный горный дух. И всё это было от бессильной обиды на всё сразу: на себя, на море, на чаек, на горох, на этот гаснущий мир, где даже нормальные камни, кажется, уехали в более населённые края.

Размазывать слёзы по щекам ладошками оказалось бесполезно, поэтому я быстро бросила это дело. Я даже не знала, что мой организм умеет выкидывать такие эмоциональные фокусы, но, как оказалось, умеет. А ещё умеет делать это в самой неподходящей обстановке: в пыли, на остановке без крыши, с волосами, в которых запутался мусор, в старой, пропотевшей пародии на одежду, которая уже начала расползаться по швам. И, разумеется, рядом со своим главным противником — пакетом гороха, который только что победил меня в честном бою.

Я сидела, уткнувшись лицом в колени, и всё это текло из меня само, без контроля, без сил на то, чтобы остановиться. В какой-то момент мне показалось, что даже чаек вокруг стало меньше, будто они великодушно решили дать мне немного личного пространства, потому что не каждый день встречаешь такую картину.

В какой-от момент внутри меня словно кто-то тихо шепнул: «Ну вот, всё, теперь будет чуть полегче». Слёзы иссякли сами, не потому что я взяла себя в руки, а потому что организм, видимо, решил, что на сегодня хватит расходовать воду попусту. Остались только редкие судорожные всхлипы, которые вырывались сами, и солёные разводы на лице, перемешанные с пылью, осевшей на коже за время моей отключки.

А ещё та самая пустота, которая приходит после долгого крика. Не утешение, не облегчение, а просто странная гулкая тишина внутри, когда ни о чём уже не хочется думать. Я просто уткнулась лицом в колени и сидела как можно неподвижнее до тех пор, пока не поняла, что ноги начали затекать.

Кое-как выпрямившись, я вдруг осознала, что в кулаке что-то есть. Подняв его на уровень глаз, я увидела клок собственных волос, которые, видимо, выдрала в приступе надежды перекрыть физической болью эмоциональную. Раньше я бы ужаснулась, и не столько, потому что выдранные с корнем волосы у роботов не растут сами по себе, а потому что моя психика явно настолько расшаталась что я стала проворачивать подобные трюки. Но сейчас в голове была пустота.

Грязно-голубые волосы из раскрытой ладони плавно упали куда-то вниз, я даже не стала следить за ними взглядом.

Подъём оказался не просто утомительным, он был каким-то издевательским. Та самая дорога, что снизу выглядела как элегантный серпантин, наверху внезапно проявила свой истинный характер: бесконечный уклон, каждый метр которого давался тяжелее предыдущего. Безусловно, на моторном транспорте это была бы просто увеселительная прогулка, но мои босые ступни можно было назвать моторным транспортом только отчасти.

Я переставляла ноги, как заведённая, и только иногда позволяла себе поднять голову, чтобы посмотреть на нависающий лес. Он шуршал, облепив склоны горы, разбрасывая вокруг разный древесный мусор. В отличие от дорог внизу, эта не задыхалась под песком и гнилыми водорослями. Здесь асфальт со стороны склона был скрыт под толстым ковром из листьев и веток. Горный лес уже очень давно взял дорогу в оборот и, судя по всему, собирался со временем превратить её в часть себя. Правда, асфальт здесь был положен на славу, и не поддавался разрушительному воздействию корней, поэтому лес решил просто похоронить его и высадить саженцы уже поверх всего остального. Он умеет ждать, прямо как море.

Справа, то и дело, открывались превосходные виды на залив и остатки долины внизу. Из воды торчали бетонные остовы зданий, кое-где просматривались ровные вереницы фонарных деревьев, отмечавших бывшие улицы, забытые даже людьми. Наверное, когда-то такие места считались «живописными». Может, путешественники останавливались здесь, чтобы сделать фото на фоне моря, или закурить и полюбоваться закатом. Я же шла и смотрела вперёд, потому что знала: если начну любоваться, то просто присяду на обочину и останусь там до тех пор, пока природа не закончит со мной всё то, что она начала ещё на мысу.

Голод напоминал о себе всё сильнее. Я уже мечтала о чём угодно, что можно было бы сунуть в рот и сносно разжевать. Даже кора на деревьях казалась потенциальным обедом, если бы я была чуть отчаяннее.

Когда я увидела каштановое дерево, внутри что-то дрогнуло, не надежда, нет, на неё я уже не рассчитывала, скорее, что-то вроде условного рефлекса. Я знала, что каштаны можно есть, и, если повезёт, можно наткнуться на целые плоды. Но под деревом лежала только кожура с острыми шипами, и вся она была пустая, вычищенная какими-то животными, которые даже не потрудились оставить мне пару штук в качестве благотворительности. Я бродила под деревом кругами, шуршала листьями, заглядывала в каждую ложбинку у корней, всё пусто.

Ничего не сказав, я просто пошла дальше.

К вечеру я наткнулась на большой камень у обочины. Асфальт рядом был относительно чистым, и я, недолго думая, опустилась на колени, высыпала горсть гороха прямо на дорогу и стала давить его камнем. Получившиеся крошки я сгребла ладонями и отправила в рот, даже не удосужившись хотя бы немного очистить от грязи. Они хрустели на зубах, но мне было всё равно, в любом случае желудок не усвоит и трети этого изысканного блюда. Я доела горох, облизала ладонь и поднялась.

Стемнело неожиданно быстро, я даже слегка удивилась такой перемене обстановки, стоя на краю дороги и оторопело глядя на неожиданно поднимающуюся луну. Только тогда до меня дошло что пока я сидела и давила горох камнем, я снова вырубилась и из моей жизни выпало несколько часов. Фонарные деревья давно засветились, и, вслед за ними, словно вдогонку, зажглось несколько невесть как уцелевших электрических фонарей на уже давно затопленных улицах. Я смотрела на это великолепие и понимала, что теперь даже не замечаю своих внезапных отключек. Мне казалось, что в гору я поднималась часов пять, но могли пройти и все пятьдесят, поэтому меня и мучал голод настолько сильно. Впрочем… Ну и ладно.

В любом случае мне предстояло найти место, где можно будет хотя бы сесть и переждать ночь. Не для того, чтобы отдохнуть, отдыхать мой организм разучился. Скорее, чтобы переждать. Это слово куда точнее описывало всё, что я делала в последние дни.

Ночью с залива подул прохладный ветер, и я, впервые за долгое время, почувствовала, что могу расслабиться. Я устроилась под первым попавшимся деревом у обочины. Не то чтобы оно было особенно удобным, они все были примерно одинаковы, и примерно под каждым можно было разместиться, толстый ковёр листвы был везде.

Я даже не пыталась прилечь. Лечь — значит дать телу возможность придумать ещё десяток способов напомнить, где что сломано и где что болит. Поэтому я просто села, прислонилась спиной к шершавому, облепленному муравьями стволу, и позволила векам медленно опуститься. Под самый конец звенящая пустота в голове медленно наполнилась мыслями о том, что, может быть, я проснусь уже через месяц, вся засыпанная листьями, как старая коряга. А, может, и вовсе проснусь уже зимой. Если проснусь вообще.

Мысль о том, что можно и не проснуться, не вызывала во мне ни страха, ни жалости к себе. Я не смогла удержаться на той хрупкой тростинке что не давала мне потерять дух от всего произошедшего после тайфуна и во время него. Я отчаялась, а вместе с отчаянием пришел и фатализм. Это было как прогноз погоды: «Вероятность осадков 60%, вероятность того, что вы не откроете глаза завтра утром, примерно столько же».

Перед тем как окончательно провалиться в дремоту, я прикинула правильно ли иду. Да, точно правильно. Здесь вообще некуда свернуть, дорога единственная, она плавно огибает гору и с неё никуда не деться. Слева вздымается поросший лесом склон, справа отвесный обрыв в затопленную долину, сплошь покрытую торчащими из воды ржавыми столбами электропередач и остатками строений.

Хотела, было, подумать о той зеленоволосой девушке на заправке. Как она там без меня? Может, очнулась, может, лежит так же, может, её уже кто-то нашёл… А кто? Но мысль куда-то исчезла, словно проскользнула сквозь пальцы и улетела в ту же сторону, куда ветер уносил листья. И я даже не стала её ловить, сил было жалко. Разве что, боковым зрением обратила внимание на белое привидение, снова мелькнувшее на краю видимости и умчавшееся куда-то вперёд, туда куда я направлялась.

Несмотря на дикую усталость, уснуть я так и не смогла.

Утро пришло без фанфар. Никаких красочных рассветов и нежных лучей сквозь листву, просто стало чуть светлее, и холод от земли начал медленно уходить, уступая место знакомой липкой духоте. Внизу заорали чайки, вверху застрекотали насекомые. Я поднялась, отряхнула с себя листья и мелкий мусор, глотнула воды и, не оглядываясь, пошла дальше. Скорее всего, следующей ночью я просто продолжу идти до тех пор, пока позволит видимость. Остановки, в моём случае, не прибавляют сил, они только делают путь дольше.

Дорога всё ещё лениво огибала склон лесистой горы. Я смотрела под ноги, следила, чтобы не попасть ступнёй в глубокую асфальтовую трещину или на недозревший колючий каштан, и старалась дышать размеренно неглубоко. В голове всё ещё зияла пустота, глухой колодец, в который если что-то и падает, то лишь глухо булькает где-то там, в затхлой темноте. Немногие мысли лениво переползали из одной стороны черепа в другую, как сонные ящерицы.

А дорога, тем временем, постепенно переставала быть дорогой. Сначала появились первые большие наносы из обломков, мелкие камни и ветки, смытые со склонов ливнями. Потом пошли настоящие завалы: стволы деревьев, сломанные, с корнями вырванные из земли, слипшиеся с комьями грязи и колючими ветками. Каждую такую баррикаду я преодолевала осторожно, медленно, проверяя, куда ставлю ногу. Если я по-глупости оступлюсь и получу перелом, тогда мне точно конец.

Пока я перелезала через очередную кучу древесины, в голову пришла мысль: всё это появилось уже после того, как неизвестный на мопеде проехал здесь. Иначе я бы увидела следы покрышек в ровной грязи, или, хотя бы, отпечатки подошв перед завалами.

К полудню я добралась до очередной стены из гниющих деревьев. Эта была крупнее остальных, и перелезть через неё оказалось делом нелёгким, почти подвигом. Я медленно забралась наверх, выдохнула…

Впереди дорога шла ещё метров пятьдесят, и заканчивалась. Не сворачивала в сторону, не скрывалась под сплошным слоем грязи и листьев. Здесь было хуже.

Я тупо смотрела вперёд, пытаясь понять, что со мной происходит. Почему вдруг стало трудно думать, почему руки дрожат. Жара глушила мысли, превращая их в ленивое месиво, но даже это месиво смогло сложить простую картину: сюда сошёл большой обвал. Или оползень. Или что-то вроде того.

Склон этой горы целиком сполз вниз, прихватив с собой всё, что было на нём и под ним: камни, землю, деревья. И не просто перемахнул через дорогу, как это иногда бывает. Он целиком снёс кусок дороги метров в двести, вместо асфальтированного уступа теперь был почти ровный, спечённый солнцем склон из грязи и камней, перемешанных с изломанными корягами. Последней дороги на Йокогаму больше не существует.

Я подошла к краю, посмотрела вниз, и в этот момент мои пальцы разжались сами собой. Сапог глухо стукнулся о растрескавшийся асфальт, вода из него вылилась тёмной лужицей, горох посыпался из раскрывшейся пачки, горошинки весело запрыгали по камням внизу. Алюминиевая палка со звоном упала рядом, отскочив пару раз.

До меня не сразу дошло, на что смотрю. Внизу, среди застывшей грязи и переломанных деревьев, что-то блеснуло, что-то инородное. Искорёженное заднее колесо и торчащее над ним крыло, выгоревшее от солнца и поцарапанное камнями, но всё ещё розовое.

Мопед.

И всё внутри меня стало очень тихим. Даже тише, чем обычно.

***

Я не двигалась и старалась даже не дышать лишний раз, будто боясь, что любое лишнее движение сотрёт из реальности крошечное пятно розового цвета внизу, среди серой спёкшейся грязи и щепок. Вокруг стояла тишина, даже шелест деревьев будто решил посмотреть, что я буду делать дальше.

Сквозь тягучее, сонное отупение, которое жило во мне с того нервного срыва у остановки, я мучительно пыталась понять почему тело вдруг отреагировало так остро.

И тут до меня дошло: я уже видела этот мопед. Не здесь, не внизу, а раньше, в одной из фотографий, которые оказались у меня в голове, когда я коснулась губами неподвижных губ того робота на заправке. Фотография тут же всплыла в памяти отчётливо, так реально, что я почти перестала понимать, где нахожусь: здесь, на горной дороге, или там, в запечатлённом моменте.

На снимке мы, вернее, не мы, а две девушки с мопедами. Одна, зеленоволосая, та самая, что сейчас неподвижно лежит на заправке в центре полуострова. Такая красивая, такая яркая, что мне подсознательно захотелось оказаться рядом с ней, просто смотреть на неё, не отрываясь до тех пор, пока глаза не высохнут. Другая — с розовыми волосами, в смешной полукруглой шапочке похожей на тарелку. У неё иная внешность, тоже красивая, но её красота другая. Она добрая, мягкая, без острых углов. Такое хочется описать словами «скромная» и «милая». Её мопед когда-то был другого цвета, точно нельзя сказать, но, кажется, более насыщенного. Теперь, после долгих лет под солнцем и солёными ветрами, он стал бледно-розовым. И именно этот мопед сейчас лежит там, внизу.

Я закрыла глаза, чтобы рассмотреть фото лучше.

Как и любой снимок, сделанный камерой для роботов, он не совсем плоский. Головой внутри него не повертишь, но, если чуть изменить угол взгляда, можно заглянуть за какой-то предмет, увидеть то, что обычно скрыто. Из-за этого такие снимки кажутся кусочками застывшей реальности.

И не только из-за этого. Фото на такую камеру хранит звуки и запахи. Лёгкий рокот двух мопедов, крик чайки где-то в стороне, тёплый запах сухой травы, вперемешку с выхлопом. Даже нотки душистого мыла от этих девушек.

Я стояла, закрыв глаза, и дышала воздухом чужой памяти, чужих воспоминаний. Эта вторая девушка тоже робот, тут даже сомнений нет: такие волосы у людей очень быстро вышли из моды, еще задолго до того, как я появилась на свет. И она очень, очень много значит для своей подруги. Это чувствуется во всём: в том, как та стоит рядом, чуть наклонив голову в её сторону, в невидимой ниточке между ними.

И у меня в голове всё, неожиданно, складывается.

Сверхтайфун. Не дежурный номерной летний тайфунчик, а неожиданно сильная, беспощадная стена воды, ураганного ветра и обломков, обрушившаяся на тот дом в конце полуострова, за заправкой. Никаких предупреждений, скорее всего, не было. А если и были — зеленоволосая их просто не услышала, у неё в радио нет батареек, я проверяла. Какое уж тут…. Она оказалась точно в той же ситуации что и я на своей метеостанции, только мой дом был куда сильнее укреплённым и подготовленным для таких ударов судьбы, но даже он сдался перед такой силой практически сразу.

Я представила её там, в том беленьком хрупком домике, когда всё началось. Когда она поняла, что этот тайфун не просто потреплет ставни на окнах, что он всерьёз пришёл стирать с лица земли то немногое из человеческих построек, что сохранилось в этой части островов. Она пыталась что-то спасать, что-то прятать, какие-то памятные и полезные вещи, еду, даже себя саму.

И, конечно, она получила какую-то травму. Во время тайфуна это проще простого, уж я-то знаю. Одно неудачное движение в сторону, и в тебя врезается летящий как метеор кусок крыши. Вот она и впала она в этот свой… Как это назвать… Спящий режим? Полукома? Лежит и не двигается, как будто мир вокруг просто выключили.

А та, с розовыми волосами… Она была там. Либо вместе с ней, либо где-то совсем рядом. Я вижу это в голове так ясно, что будто сама там стояла: как она осторожно укладывает подругу в комнате дома, который тогда всё еще стоял прямо, хоть и был уже обречён. Поправляет ей руки, чтобы лежали удобно, может, даже накрывает чем-то. А потом хватает свой мопед и едет за помощью. Наверное, она знала, куда нужно ехать. Наверное, у неё был план.

Только вот этот план кончился здесь, внизу, на склоне. Нет, конечно, не по её вине, никто не мог такое предугадать. Просто с горы сошёл оползень. Такие штуки случаются после дождей, они не спрашивают разрешения, они просто приходят и стирают всё, что попадётся на пути. Даже в старые времена, когда специальные службы отслеживали подобные вещи, всё равно случались трагедии, а уж сейчас…

Больше всего в этой истории меня злила её банальность. Не было никакой тайны исчезновения, никакой волшебной загадки, была только эта житейская, тупая очевидность. Всё произошло именно так, как и должно было произойти в таком месте и при такой погоде.

Я пристально смотрела на обломки внизу и отчётливо осознала: она не успела никуда уехать. Она бы не бросила мопед, а если бы и бросила, то давно бы дошла куда хотела пешком, и вернулась с помощью. Либо ушла назад к домику и подруге. Но она не ушла и не вернулась, она осталась здесь.

Она здесь.

Не где-то далеко, не в воспоминаниях и не на фотографиях, а прямо тут, подо мной, в этой грязной застывшей трясине. И, прежде чем мозг успел осознать, что происходит, тело уже сделало выбор за меня. Я качнулась вперёд, сорвалась с асфальтового уступа и быстро, почти вприпрыжку, побежала вниз, в сторону розового мопеда. Голые ступни сразу начали жаловаться на жизнь: острые камни, ветки, какие-то мелкие, но злые колючки. Но мне было всё равно. Сейчас казалось, что в мире есть только одно важное дело: добраться туда.

На полпути меня, наконец, догнало здравое соображение: этот оползень за прошедшие недели успел слежаться так, что его не расковыряешь даже очень упёртой парой рук. Я замерла, стиснула зубы, и, выругавшись про себя, полезла обратно наверх. Там, где валялась моя алюминиевая палка. Схватив её, я тут же подцепила поблизости здоровенный камень. Несколько ударов по кончику, и он расплющился в подобие кривого лопато-клинка. Не то чтобы удобного шанцевого инструмента, но лучше, чем ничего. С этим импровизированным орудием, больше всего похожим на нагинату для карликов, я снова бросилась вниз.

В этот раз я сразу заметила его. Ту самую белую штуку, похожую на пучок простыней, что уже не раз мелькала на краю зрения. Только сейчас оно не носилось по небу, оно просто замерло рядом с мопедом… И тихо растворилось в воздухе, за секунду до того, как я сфокусировала на нём взгляд. Мне даже некогда было удивляться. Я подскочила к мопеду и начала быстро копать вокруг. Земля оказалась сухой сверху, но в глубине плотной, каменистой. Моя палка-копалка входила с трудом, я падала на колени и широкими движениями выгребала комья руками, швыряя их в стороны.

Всё дневное отупение из головы словно ветром сдуло. Боль в животе? Неа. Боль в лёгких? Тоже нет. От них остались хрустящие звуки при дыхании, но я их почти не слышала, точнее, не обращала внимание.

Мопед определённо был потерян, окончательно и бесповоротно. Рама сломана пополам, колёса вывернуты, рулевая колонка выдрана и висела на каких-то трубках. Но я всё равно вытянула его из земли, заодно удивившись тому, что он оказался довольно лёгким, видимо, какая-то новая модель… В оставшейся после него яме было пусто.

Только я уже хотела сокрушённо выдохнуть, как, чуть сбоку, в плотной серо-коричневой массе, заметила крошечный краешек ткани.

Снова моё тело начало действовать ещё до того, как голова приняла решение. Я соскочила в яму и стала яростно рыть землю там, где торчал этот тканевый клочок. Он оказался краем дождевика, туго натянутого под толщей грязи. Словно путеводная нить, он уходил вглубь, и я, стараясь дышать поверхностно, продолжала втыкать палку в землю, методично, чуть наискось, чтобы не ткнуть туда, куда нельзя.

В локте, и сразу в плече, что-то громко щёлкнуло, всю левую часть тела словно ударило током. Я дёрнулась от неожиданности, разжала пальцы, но уже через секунду снова схватила палку и продолжила копать. Повязка на животе соскользнула на пояс, и сырая грязь сразу залепила рану, щедро добавив в неё глины и какой-то лиственной трухи. Я почувствовала, как тёплое и влажное перемешивается с холодным и грязным, но в голове это вызвало только короткую и совершенно идиотскую мысль: зато не будет кровить.

Час за часом земля сдавала свои позиции. Она была слежавшейся, тяжёлой, пропитанной влагой, но каждая новая отброшенная ладонями горсть говорила мне, что я на верном пути, я делаю всё правильно.

Когда я, наконец, добралась до робота, солнце уже опускалось, даже дно моей ямы оказалось в тени. Девушка была погребена оползнем лёжа на боку, с рукой, неестественно вывернутой за голову. Я медленно и аккуратно откапывала её, стараясь не зацепить ничего лишнего, а потом осторожно высвободила руку, сразу определив, что она напрочь переломана, но ничего, переломы у нас быстро заживают… В голове даже мысли не появилось о том, что она может быть уже не живая. Если я что-то и знала в этом мире наверняка, это то, что роботы живучие. А эта… Эта была подругой той зеленоволосой, а значит была лучшей из роботов.

Пальцы её оказались холодными после земляного плена, но я всё равно взялась за них, не колеблясь ни мгновения. И, в тот же миг, в голове мелькнула чёткая, как оттиск на металле, мысль: А7М3. В следующее мгновение тело девушки чуть дёрнулось. Я замерла, не в силах поверить глазам, а затем сразу поняла, что нужно делать: обтёрла её лицо, засунула ей пальцы в рот, так же как когда-то делала самой себе, и вычистила оттуда столько грязи сколько смогла. Тело робота снова дёрнулось, она судорожно фыркнула, рефлекторно прочищая нос, а затем задышала. Медленно, одной свободной ноздрёй, но она дышала.

Торжествующая улыбка расползлась по моему лицу сама собой, даже несмотря на саднящие потрескавшиеся губы.

Я откапывала её долго и осторожно, вся нижняя часть её тела была плотно прижата к короткому древесному стволу, который, видимо, и спас её от попадания в оползневую дробилку из острых камней и обломков веток, так что она отделалась только переломами.

В животе что-то провернулось, в пояснице закололо, словно туда незаметно вбили железнодорожный костыль, чтобы я всегда помнила, что живу. Но я даже не пыталась обратить на это внимание. У меня был перед глазами факт: она дышит, а всё остальное можно как-нибудь проигнорировать. Я потянула её за одежду, стараясь держать голову повыше, и выволокла на небольшой сухой участок. Там я, наконец, смогла рассмотреть свою новую подопечную получше. Рука, как я и думала, переломана напрочь, висит, как хвост у игрушечного ослика, и гнётся в самых неподходящих местах. Ноги тоже в хлам, но это всего лишь кости, у роботов они срастаются быстро и всегда правильно. Я уже мысленно прикидывала, что при хорошем раскладе она сможет сидеть уже через пару недель.

Сняв с неё остатки дождевика, я разорвала его на полосы, аккуратно примотала её руку к корпусу, а ноги стянула между собой. Узлы получались кривыми, но крепкими. Делала я всё это машинально, как будто руки помнили что-то, чего я сама никогда не учила. Медицины я не знала, но сейчас это было и неважно. Нужно было, чтобы ничего лишнего не болталось и не цеплялось.

Потом я попробовала тащить её вверх по склону, волоком, за подмышки, но склон оказался слишком неровным, предательски скользким во многих местах, слишком утыканным цепкими корнями и ветками, которые с радостью превращали мою задачу в издевательский аттракцион. Каждый метр давался с боем, и бой этот я явно проигрывала, поэтому я просто взвалила её себе на плечи.

Да, я. Та самая, что на пути сюда еле тащила собственные ноги. Медленно, как улитка, я поднималась, прощупывая ступнями надёжные углубления в склоне, чтобы не поскользнуться и не скатиться обратно. Когда мы добрались до края уцелевшего асфальта, я аккуратно приподняла свою ношу и взвалила наверх, стараясь не тревожить ноги. И только потом, когда мы уже были на твердом асфальте, я вдруг вспомнила, что совсем недавно, в куда лучшем состоянии, не смогла даже приподнять зеленоволосую. Но эта мысль промелькнула и тут же испарилась. Тогда я не смогла, и что с того? Сейчас смогла, значит, сейчас было важнее.

У меня просто не осталось времени и сил думать о таких мелочах.

Я проверила, что девушка лежит достаточно устойчиво, не скатится со склона, даже если решит во сне поудобнее повернуться на бочок. Потом вернулась к мопеду. Когда я его откапывала, заметила сверху большую дверку, скорее всего это был бардачок, или даже какой-нибудь вместительный кофр. В голове засела мысль: а вдруг там аптечка? Или еда? Или, хотя бы, бутылка воды, пусть даже годичной выдержки с запахом старого носка. Разумеется, мечта и реальность разминулись, даже не встретившись: внутри оказался просто свёрток плотной тёмной ткани. Я повертела находку в руках, присмотрелась — да, это чехол для мопеда. Наверное, хозяйка надевала его, когда оставляла своего железного пони ночевать на улице под дождём.

Не сказать, чтобы я сильно расстроилась. Конечно, у меня на секунду сжалось сердце, когда я поняла, что никакой аптечки нет, но… Я сейчас была на том этапе вымотанности, когда неудачи уже даже не вызывают эмоций. Просто констатация факта: нет аптечки, значит, нет. Чехол, так чехол. С ним тоже можно работать.

Вернувшись к лежащей девушке, я выбрала место под ближайшим деревом, там, где слой листвы был потолще, и подальше от края. Одну половинку чехла расстелила прямо на землю, аккуратно переложила на него девушку с асфальта, завернула края, как свёрток, так, чтобы ниже пояса получилась куколка. Почти игрушечная, если не знать, что внутри переломанные ноги, и что её дыхание медленное и тихое, как ветер в жаркий день.

Я постояла над ней какое-то время. Просто стояла, смотрела как её ноздри чуть подрагивают при дыхании, как её пальцы остаются неподвижными, в отличие от нашей общей знакомой. И этого хватало, чтобы я продолжала называть её живой. Она точно поправится.

Что касается меня самой, через пару минут я поняла, что больше не могу. Ни стоять, ни двигаться, ни даже дышать. Внутри, там, где весь сегодняшний день горел какой-то странный огонёк, дающий будто бы неограниченный запас сил, внезапно щёлкнул рубильник, и всё просто закончилось. И я уже знала, что если сейчас лягу, то встану очень нескоро. Скорее всего, никогда.

Поэтому, я решила не ждать. Нужно было сделать всё, что смогу, пока ещё держусь на ногах. Я пошла к верному сапогу, достала из него свои драгоценные трофеи: штанины от брюк, которые припрятала ещё со свалки в Минами. Сделала на концах узлы, превратив каждую в нечто вроде длинного мешка. Потом, шатаясь, начала собирать в них мелкие камни. Камней оказалось много, и я носила их до тех пор, пока не поняла, что даже с пустыми руками не смогу сделать больше десяти шагов. Тогда я высыпала добычу и начала выкладывать из камней большие, кривоватые, но отлично читаемые на фоне асфальта буквы: S O S.

Увидеть их можно было лишь с воздуха, вероятность того, что здесь будет кто-то пролетать стремилась к нулю, но других вариантов у меня не было, а что до вероятности как таковой… На одной из фотографий я видела зеленоволосую девушку-робота на фоне небольшого двухместного самолёта.

Закончив с хвостиком последней буквы «S», я какое-то время просто стояла, глядя вперёд, в никуда, будто пыталась внушить самой себе, что всё это не зря. Камни, которые я перетаскала, лежали ровно, складываясь в знак, который, может быть, кто-нибудь увидит. Я, пошатывалась, обходила свой шедевр то с одной стороны, то с другой, стараясь делать вид, что проверяю ровность букв. На самом деле я просто боялась присесть, потому что знала — если сяду, уже не встану. Ни о каком продолжении путешествия «дальше по дороге» речи не шло.

И вот, стою я тут, и чувствую, как в голове появляется мысль, настолько глупая и не к месту, что я даже чуть усмехнулась. Я подвела коллег. Тех самых, которых никогда не видела. Метеостанция, где я жила, уничтожена тайфуном, а я даже не добралась до офиса, чтобы передать хоть что-то, пусть даже не драгоценные данные, карту, или редкий прибор, а просто сообщение: «станции больше не существует». В серьёзных науках ведь так не принято, брать и исчезать без отчёта. Впрочем, записку я всё-таки оставить не забыла.

Я медленно повернулась на север. Примерно туда, где, если верить смутным воспоминаниям, когда-то был центральный офис Метеорологической службы. Пошатываясь, я сделала то, что должна. Глубокий поклон. Настолько глубокий, что меня едва не увело лицом вниз на асфальт. Выпрямляясь, я поняла, что повторить такой поклон я уже точно не смогу.

Головокружение пришло без предупреждения, тихо, мягко, но настойчиво. Я сжала зубы и сосредоточилась на заходящем солнце, словно оно могло удержать меня в вертикальном положении. И тут в голове всплыло фото, одно из тех, что были в памяти зеленоволосой. Я уже видела его раньше, но не заостряла на нём внимания, а сейчас что-то изменилось. На снимке была старая бетонная смотровая площадка. На фоне красовался закат, переливающийся оранжевыми и пурпурными слоями. Казалось, ничего особенного, фотографировать закаты начали с момента изобретения фотографии, и будут до тех пор, пока существуют фотоаппараты. Но я чуть сместила взгляд вниз и заметила новую деталь. Фотоаппарат был в правой руке, а в левой она держала кружку от термоса. Кружку с горячим напитком. И в этот момент меня пронзило странное чувство.

Кофе. Это был кофе. Конечно, я сразу это определила по характерному запаху, ведь нюхать я умею. Но, в ту же секунду, я почувствовала его вкус. Горький, чуть дымный, с тёплым, мягким послевкусием. И это было неправильно. Я физически не могла чувствовать вкусы, моё тело просто не имело такой функции. Для меня есть или пить всегда было чем-то механическим. Но сейчас… Я знала, каким был вкус кофе.

От этого открытия у меня перехватило дыхание, которого и так было не то, чтобы достаточно. Я стояла неподвижно, боясь даже моргнуть, чтобы это чувство не исчезло. И тогда я поняла, что по щеке скользит что-то тёплое и щекотное. Слезинка. Она была одна, такая незначительная по сравнению с недавним потоком рыданий там, внизу, на остановке, но сейчас её вполне хватило чтобы я снова впала в какое-то странное состояние. Но, на этот раз, оно было совсем другим, не тем от которого хочется избавиться, причиняя себе боль.

Я с трудом оторвалась от фотографии с кофе, как будто кто-то отнял у меня кружку прямо из рук. Внутри всё сопротивлялось, но я знала: если продолжу держаться за этот момент, он станет чем-то вроде якоря, и тогда я уже точно не двинусь с места. Вместо этого я заставила себя вызвать в голове другие фотографии, те, что были в памяти зеленоволосой.

Они шли друг за другом, в беспорядке, но с какой-то странной внутренней логикой. Фотографии, сделанные в разные годы, десятилетия. Люди менялись: кто-то старел, у кого-то вместо гладкого лица появлялись морщины, волосы седели. Другие, наоборот, превращались из нескладных подростков в молодых, полных сил взрослых. И были те, кто просто исчезал, как будто фотограф больше не встречал их на своём пути.

Старик на тракторе, за рулём так уверенно, будто управляет этим тарахтящим чудовищем с момента своего рождения. Заправка, ещё живая, с вывеской о продаже бензина и чисто вымытыми окнами. Прилавок, заваленный арбузами, которые казались просто гигантскими на фоне хлипкого деревянного столика. Двое детей, мальчик и девочка, играющие у берега, сняты издалека, чтобы не заметили. Наверное, стеснялись фотографироваться. Высокая пожилая женщина с добрыми глазами, держащая сигарету так, будто это было продолжение руки. Я почувствовала странную дрожь узнавания, будто встречала её когда-то… Хотя знала точно, что не встречала.

Я вынырнула из воспоминаний и сразу поняла, что с телом творится совсем неладное. Каждый шаг отдавался тупой болью где-то в глубине, суставы ходили ходуном. Казалось, ноги ещё двигаются только потому, что голова сохраняет вертикальное положение. Я не решалась ничего менять, вместо этого снова нырнув в фотографии, как в тёплую воду. И, вдруг, одно изображение выбило меня из этого сонного течения. Девушка с зелеными волосами сидит на низком каменном заборе и держит на коленях струнный музыкальный инструмент. Я не видела его в доме, скорее всего, его забрало море.

Но я всё равно услышала, как он звучит. Не так, как музыка из старых записей по радио, он звучал чисто, объёмно, с вибрацией, которая будто передаётся прямо в кости. Я услышала её игру и почувствовала прилив чего-то слишком большого для меня. И это чувство накрыло меня целиком, вытеснив всё остальное: боль, жар, тупое оцепенение. Что-то во мне откликнулось, как будто именно ради этого звука я шла всё это время.

Я поняла, что улыбаюсь. Сквозь треск в лёгких, сквозь дрожь в коленях, сквозь понимание, что моё тело уже давно перешло ту черту, откуда нет дороги назад. Я пошарила вокруг глазами, отыскала на земле вторую половинку чехла от мопеда, и быстро завернулась в него. В голове тут же возник образ: это не кусок прорезиненной технической ткани, а платье. Не просто платье, а то самое, голубое, из ящика в разрушенном доме. Которое я тогда не смогла удержать в руках слишком долго, потому что оно казалось мне чем-то слишком красивым, слишком далёким от меня. Музыка текла внутри, и вместе с ней пришло странное ощущение, что я могу его надеть. И я его надела, пусть даже только в своей фантазии.

Звуки струн этого инструмента, казалось, проникали в самые глубины, в такие места подсознания, о существовании которых я и не подозревала. В голове вспыхнуло совершенно дикое желание: не просто слушать, а двигаться под эту музыку. Танцевать.

Я представила, что двигаюсь элегантно, как женщины со старых снимков, где в кадре всегда находилось место для завитка волос, нитки жемчуга или изгиба руки в длинной белой перчатке. Как будто наяву почувствовала нежнейшую ткань воображаемого платья, что скользит по коже, словно лёгкое дуновение ветерка. И тут же представила: а вдруг рядом окажется тот мужчина с одной из фотографий? С внимательными глазами, чуть смущённой полуулыбкой. Я позволила себе вообразить, что он кладёт ладонь мне на талию. Как волнительно!

Фотографии снова и снова вспыхивали в памяти. Они сливались в один водоворот, в пёструю, головокружительную спираль. Словно это были не чужие снимки, а мои собственные воспоминания. Словно я знала всех этих людей всю жизнь. Я слышала их голоса, смеялась вместе с ними над шутками, которых не могла знать. Чувствовала их руки на своих плечах, как они обнимали меня, и обнимала их в ответ.

Каждый новый образ проскальзывал сквозь меня, но не исчезал бесследно, он оседал где-то глубоко, рядом с тем местом, где ещё недавно была пустота. Там, внутри, нарастал странный, неуклюжий свет, и я вдруг поняла: я больше не просто смотрю на фотографии. Я живу в них.

Сознание как будто раскололось, не в переносном смысле, а почти физически. Одна его половина всё ещё кружилась в ослепительном, захватывающем потоке чужих воспоминаний, таких ярких, что казалось будто они всегда были моими. Стоило только закрыть глаза, и я снова стояла среди людей, которых знала только по фотографиям, слышала их голоса, смех, шутливые споры, чувствовала запах хлеба, кофе или чужих волос. Это было странно и невыносимо сладко, как будто жизнь, наконец, решила показать, что я упустила всё это время. Другая же половина, цепляясь за реальность, медленно и с трудом поднимала веки, вытаскивая меня обратно в мир, где всё по-прежнему пахнет нестерпимым зноем, горячим асфальтом и сухой пылью, а солнце уже начинает клониться к горизонту.

Я обнаружила, что сижу на правом краю дороги, у самого обрыва. Асфальт под ладонями был горячим и шероховатым, как наждак. Я попыталась приподняться, но тело не отозвалось. Сил не осталось даже на то, чтобы просто сдвинуться в сторону. Ноги вытянулись сами собой, руки упали по бокам, ладонями вверх, я капитулировала и решила официально сообщить об этом небу.

Вокруг стояла странная тишина. Не та живая тишина, что иногда бывает в горах, где вдалеке шуршит листва или ветка скрипит под порывом ветра. Нет, глухая, звенящая, слишком плотная. И тогда я поняла: хрустов и хрипов больше нет, я перестала дышать. Совсем. Лёгкие, должно быть, просто сдались, решив, что хватит. Я вспомнила, как когда-то играла сама с собой в дурацкую игру, задерживая дыхание, чтобы проверить собственную выносливость. При обычной температуре это были десять минут. Я уже сидела примерно столько же, и это не требовало никаких усилий, даже нарастающего жара в груди не чувствовалось. Тело вырабатывало последние минуты на износ.

В ушах появился тонкий, ровный свист, как в наушнике радиостанции. Той, что была у меня когда-то, вокруг которой строилась вся моя жизнь. Звук тянулся, пока не оборвался, оставив меня в абсолютной тишине. Я больше ничего не слышала. Голова чуть наклонилась вперёд, тело стало податливым и мягким, как будто вес ушёл из него совсем, но падать я не собиралась. Похоже, так и останусь торчать прямо здесь, на краю.

Это ведь, даже, было к лучшему. Снизу, с воды, меня можно будет заметить, а значит, кто-то, рано или поздно, поднимется сюда. И, возможно, успеет к той девушке с розовыми волосами, которая сейчас лежит, завернутая в чехол от мопеда.

Я с трудом подняла голову к небу. Хотела, наверное, просто запомнить его таким, каким оно было. Высоким, обжигающе-синим, с лёгкой дымкой на горизонте. Я смотрела на него до тех пор, пока веки не закрылись сами, и позволила себе вернуться в воспоминания. На этот раз я не сопротивлялась. Там, внутри, меня ждали все те, чьи лица и голоса я успела полюбить, даже если знала их всего лишь через чужую камеру. И там, в темноте, я позволила себе упасть обратно в водоворот чужих жизней.

Теперь уже навсегда.

В последнее мгновение я успела заметить небольшой самолёт, не такой, как на одной из фотографий, но похожий. Он шёл по широкому, неторопливому полукругу прямо надо мной, солнце цеплялось за его отполированные крылья, пуская короткие блики.

Вот тебе и вероятности… Я всё-таки увидела самолёт, а с самолёта всё-таки увидели то, что осталось от меня, и наверняка подумали:

«Кто-то шёл, кто-то всё-таки был. Какое счастье!»

madHotaru

2025