После дуэли

Глава 1

Сон, как и все ее видения, был столь реальным, что казалось, еще шаг – и она встанет между дуэлянтами, поймает сердцем предназначенную для другого вспышку и наконец-то погрузится в спасительное бесчувствие. Но, как и прежде, понять из видения, что произошло, было невозможно. Мелькнули ветки, крест, земля бросилась в лицо, и Анна очнулась. Сердце болело и колотилось по-прежнему, ничего не подсказывая. Значит, придется просто-напросто пойти к тому, кому она еще может доверять, и расспросить его обо всем, если… Если он еще жив. Наверное, лучше начать с больницы. Она глянула за окно. Рассвет еле брезжил, было еще довольно рано. Не в силах ждать, Анна все же принялась одеваться, почти машинально, едва обращая внимания на то, что и как делает.

Из столовой доносились приглушенные голоса. Что ж, к лучшему, значит, стол уже накрыт, и она сможет выпить кофе. Она открыла дверь. Марья Тимофеевна смолкла на полуслове, глядя на дочь с испуганным ожиданием. Домна тут же захлопотала, взглядывая с жалостью. Как же раздражали ее ненужное сочувствие и вся эта суета. Анна почти вырвала у Домны чашку кофе, в несколько торопливых глотков одолела напиток и со стуком поставила блюдце на стол. Развернулась и ушла, не сказав ни слова.

На улице было довольно пустынно, и Анна вздохнула с облегчением. Меньше всего ей сейчас хотелось быть в центре внимания. Однако совсем избежать любопытных глаз не удалось. Редкие прохожие засматривались на нее, переглядывались и перешептывались у нее за спиной. Нет, им не удастся вывести ее из себя! Анна выпрямилась и продолжила путь с гордо вскинутой головой. В конце концов, общественное мнение никогда ее не волновало.

Переступив порог больницы, Анна вновь ощутила некую смуту вокруг себя: сестры милосердия смущенно отворачивались или опускали глаза, непривычно неряшливый доктор Милц мелькнул в конце коридора и пропал в своем кабинете. Она услышала, как щелкнул ключ в замке. Однако в палатах никого не было.

- Скажи-ка, любезная, а господин Клюев не заходил? – спросила она у одной из сестер.

- Они дома лечутся, - был ответ.

Это было отрадно слышать, но все же Анну не покидало беспокойство. И она поехала в хорошо знакомый дом.

Клюев встретил ее с обычной приветливостью, в которой, тем не менее, ощущался намек на удивление и тревогу. Анна едва обратила на это внимание, ее больше волновала его рука на перевязи.

- Как вы себя чувствуете?

- Пустяки, право, ничего серьезного, - поспешил заверить ее Андрей Петрович.

- Хотите, я поменяю вам повязку?

- Благодарю, я не позволю вам стать моей сиделкой.

Собравшись с силами, Анна произнесла:

- Благодарю вас, Андрей Петрович, за то, что вы, рискуя своей жизнью, защищали мою честь.

Глядя ей в глаза, Клюев произнес:

- Я только сделал то, что должен был. Хотя признаться, мне не приходилось раньше наносить смертельную рану.

Анне показалось, что она ослышалась. Перед мысленным взором замелькали выцветшие воспоминания, она покачнулась. Клюев бросился к ней.

- Как, вы не знали?!

Не помня себя и забыв об извозчике, Анна со всех ног бежала в больницу. Хотя торопиться было уже незачем. Все закончилось там, на лесной поляне. Куда она спешит, что хочет увидеть? И что это изменит? Но невыносимое желание что-то делать гнало ее вперед, только бы не думать о том, что произошло.

Кабинет доктора была по-прежнему заперт, но Анну это не остановило.

- Александр Францевич, это я, откройте, - она стучала и стучала, пока изнутри не послышались тяжелые шаги. Дверь распахнулась, и стало понятно, почему Милц удалился от мира: по всем признакам, он коротал здесь ночь в компании коньяка, который теперь не с кем было разделить.

Из уважения к даме доктор пытался держаться прямо и даже застегнул воротничок, но вылезшую щетину, красные глаза за криво сидящими очками и тяжкий дух потери скрыть никак не удалось. Анна еще никогда не видела его в таком состоянии.

- Прошу прощения, - с трудом произнес Милц. – Мы не могли бы поговорить в другой раз?

Но Анна не собиралась ждать. Ей нужно было высказаться прямо сейчас.

- Александр Францевич, почему вы ничего мне не сказали?!

Милц нахмурился.

- О чем, простите?

- О дуэли!

Доктор переступил с ноги на ногу, потер лоб.

- Яков Платонович просил меня хранить это в тайне. Он не хотел, чтобы ему помешали. Да ведь вы у Андрея Петровича могли спросить.

- Я даже о вызове не знала!

Доктор недоверчиво уставился на нее.

- Полноте, голубушка, да весь город судачил. Неужели вам ни Коробейников, ни даже Ребушинский не сказали?

- Представьте себе, нет, - резко ответила Анна, - я к пересудам не прислушиваюсь. Сегодня во сне видела, как они стрелялись!

Александр Францевич покачал головой.

- Так тому уж три дня.

- Что?! – у Анны закружилась голова. Не может быть! Смертельная рана была нанесена три дня назад! Почему же она ничего не видела и не чувствовала до сегодняшней ночи?! Она посмотрела на Милца.

Доктор отвернулся. Снял очки, помассировал глаза. Потом решительно вернул их на переносицу, вздохнул и сказал:

- Что ж, я полагаю, вы имеете право его видеть. Пойдемте.

Он переступил через порог, подведя черту под разговором, захлопнул дверь в кабинет и медленно зашагал в сторону прозекторской. Анна в смятении следовала за ним, борясь с дурнотой и жуткими картинами, против ее воли нахлынувшими в воображение. На полдороге Милц остановился и обернулся к ней.

- Я сделал все, что мог, Анна Викторовна. Но этого оказалось недостаточно. Прошу простить меня.

С этими словами он открыл запертую обычно отдельную палату для особо тяжелых больных. Анна едва успела перевести дух, и все равно ей пришлось схватиться за косяк, чтобы не упасть. Милц поддержал ее и осторожно подвел к кровати, на которой с забинтованной головой лежал тот, кому она была обязана своим позором.

Он был несомненно жив, даже в сознании. Грудь мерно вздымалась, глаза были открыты. Анна почувствовала, как унижение и стыд последних дней бросились в лицо и жарко прилили к щекам. А он даже не повернул к ней головы, глядя в потолок. Анне захотелось уйти. Что же, все выяснилось, Клюев ошибся, Штольман жив, чего же еще. Зря она так переволновалась. И тут заговорил доктор Милц.

- Яков Платонович, посмотрите-ка, кто к нам пришел! – подойдя поближе к больному, с надеждой повторил:

- Посмотрите же!

Штольман послушно повернул голову, равнодушно скользнул глазами по Анне. И ничего не сказал. Глянул на Милца. И вновь уставился в потолок. Александр Францевич снова стянул очки и принялся протирать их. Анна ничего не понимала.

- Видите ли, Анна Викторовна… Яков Платонович был ранен в голову. Я сделал трепанацию, извлек пулю, однако мозг еще так мало изучен… Последствия предсказать было невозможно. Сегодня он очнулся. Но не пришел в себя.

- Что вы хотите этим сказать?!

- Он слышит нас, но… Потерял дар речи, способность к волевым решениям… Возможно, пострадала память…

- И это… необратимо? – не поверила Анна.

- Боюсь, что необратимо.

Анна сидела за своим рабочим столом и все повторяла про себя разговор с Милцем, словно пытаясь найти ошибку в своих вопросах или его ответах.

«Возможно, при хорошем уходе… Но, насколько мне известно, Яков Платоныч капиталов не нажил, можно рассчитывать только на казенный.

- А разве жена? – ненавистное слово тошнотворно обожгло горло.

- Так ведь она невменяема, лечится в клинике доктора Ланге. Очевидно, на свои средства. Более ничего не знаю».

Очередное известие оказало на Анну столь оглушительное действие, что она вдруг ощутила себя не живым человеком, а персонажем английского романа. Извинившись перед доктором, она скрылась за дверью своего кабинета, чтобы привести в порядок свои чувства и мысли. И вот уже целую вечность безуспешно пыталась это сделать.

Все эти дни, сидя взаперти, она то впадала в беспросветное отчаяние, ощущала то болезненное недоумение, то тяжкий стыд обманутого доверия. Думая о том, что он сделал, она совсем не думала о нем и его чувствах. Как это случилось? Как вышло, что она даже не почувствовала его близкой смерти и его отсутствия?! Значит ли это, что любовь ушла, или ее вовсе не было?

Конечно, Анна заметила, как он изменился. С момента своего возвращения Штольман вызывал у неё лишь горечь, желание уязвить его, унизить. Словно не о нем она так неотвязно думала много лет, мечтая лишь о том, чтобы быть рядом. Это был и он, и не он. Никогда раньше Штольман не смотрел на неё такими больными глазами, безропотно принимая обидные речи и ещё более обидные поступки. Но его покорность лишь раздражала. Тогда впервые Анна задумалась о том, любит ли она его до сих пор. Испугалась, заставила себя вспомнить, уверила себя, что любит. И после его объяснения толкала себя к нему, пробуя и отодвигая границы, говоря себе - это же то, чего ты хотела, бери же, ну. Но что-то было не так. Что-то мешало, и радость не была искренней, и близость потеряла остроту. Быть может, он был нужен ей прежним - резким, саркастичным, властным, ни в чем с ней не соглашающимся. И честным. Ведь этот, такой послушный и во всем ей угождающий, так обманул ее.

Анна закрыла глаза и глухо застонала. Что же делать? Как ей быть теперь, когда он болен по-настоящему? И так же женат. Не бросаться же ей на шею чужому мужу? Пусть кто-нибудь другой возьмет на себя уход за ним!

Внезапно ей стало холодно. Анна увидела ухоженный, но мрачный парк и две фигуры на скамейке, мужскую и женскую. Он был равнодушен и нем. Она тряслась, то ли от холода, то ли от страха, но тоже не говорила ни слова. Серые глаза источали вязкий туман, который клубился между ними, сглаживал жесткие черты лица, окутывал распущенные волосы и плотной вуалью ложился на душу. Вдруг в поле зрения появился доктор Ланге и что-то сказал. Они медленно поднялись и покорно последовали за ним в безнадежность, прикованные друг к другу и к нему своим безмыслием и безмолвием.

Задыхаясь, Анна изо всех сил рванулась из этого видения. Только не это, нет! Она готова была простить что угодно, лишь бы не допустить подобного. Но едва она пришла в себя, как ее снова накрыло.

Марья Тимофеевна стоит за ее спиной, говоря ее отражению: «Анечка, он тебе не пара». Анна качает головой, но мать уже протягивает ей руку из Зазеркалья: «Пойдём, ты сама все увидишь». Она ведёт дочь сквозь ее и чужие воспоминания и Анна видит ночной поцелуй в пролётке и тут же своё лицо в его руках, «мы танцевали с вами?»; раздетая, она бьется в его руках, а он отправляет ее домой с городовым; она блуждает по лесу, а он просит у князя деньги. Но видения оказывают обратное действие – Анна блаженно улыбается, и ныряет туда, в прошлое, где он насмешничает, опекает, ревнует и спасает. Он делает признание, и она прижимает его к сердцу, которое, как и сейчас, готово выскочить из груди. Но мать распахивает перед ней дверь в бесконечный коридор, по которому он ползет, оставляя за собой кровавый след, - в самый страшный ее кошмар. В ее отчаяние, ужас, безумие, страстное желание быть с ним, неутолимое тогда и неутоленное до сих пор. «Это все, что дала тебе любовь к нему», - неслышно говорит Марья Тимофеевна. – «Страдание и боль. Не зря ты боишься его теперь. Ведь вы и теперь не можете быть вместе». И тогда Анна отталкивает мать и бросается в коридор воспоминаний, чтобы сделать то, что должна – быть рядом, остановить кровь, утишить боль, вылечить. Имея теперь на это полное право.

… Анна открыла глаза и вытерла совершенно мокрое от слез лицо. Она по-прежнему пока не знала, что будет делать дальше. Зато знала, что никогда прежде не испытывала такой свободы. Не скованное страхом чувство было столь мощным и полным, что все мелкое и наносное осыпалось, как пепел с феникса. Оказывается, все так просто. Нельзя давать смерти ни единого лишнего шанса. Этот шанс нужнее любви.

В дверь постучали. Сестра милосердия с постным лицом заглянула в кабинет и сказала, что «доктор Скрябин оперируют, просили Анну Викторовну больных принимать, а то доктор Милц ушли по нездоровью».

- Александр Францевич заболел? – машинально переспросила Анна.

- Так с устатку, должно, уж третий день от больного не отходят, - сообщила сестра, потупив глаза.

- Ступай, - велела Анна сухо.

- А больные?

- Будут – отправляй ко мне.

Остаток дня прошел в хлопотах, не оставлявших ни сил, ни времени на раздумья. И только к вечеру Анна позволила себе обратиться мыслями к Штольману. Что же теперь делать? Сердце требовало, чтобы она отринула сомнения и взяла бы на себя заботу о нем. Любовь велит прощать и жертвовать собой ради любимого. Так она всегда считала. Но душа противилась решению сердца. Душа не могла принять ложь. Не так был страшен сам брак, на который его могли вынудить. Хотя трудно было представить причины, вынудившие Штольмана жениться на ком бы то ни было. В голову лезли всякие глупости, вроде избавления от эшафота, спасения чести женщины в обмен на свободу или признания ребенка, одинаково невозможные и напыщенные. Одно Анна знала точно - брака по любви быть не могло. В его любви она была так же уверена, как и в том, что ее зовут Анна. Но ложь! Он не сказал ей о браке, когда они были наедине, обещал приходить, как жених, говорил маме слова, которые можно было истолковать только, как предложение! Неужели он совсем не доверяет ей? Не думает, что она может понять и простить? Неужели думал, что правда никогда не всплывет? Ее Штольман не был ни глупцом, ни трусом. Что же с ним сделали эти годы?!

Анна тяжело вздохнула и прижала руки к горящим щекам. Гнев, обида - недопустимая роскошь, когда речь идет о больном. Тем более для врача. Решено – она будет лечить его здесь, в больнице. В конце концов, Милц может ошибаться, и еще не все потеряно. Она обратится к французским профессорам, петербургским специалистам, духам, в конце концов, и попробует вернуть ему волю, память и разум. Здесь, в больнице, она может и должна быть рядом, есть у него жена или нет. А когда или если Штольман придет в себя, можно будет привести душу и сердце в согласие.

Незаметно наступила ночь, но Анна все сидела за своим столом, бессмысленно глядя в медицинский атлас. Она перебрала все имеющиеся справочники и не нашла ничего, что могло бы ей помочь. Речь, память, волевые решения…И доктор Милц был так удручен, с его опытом и познаниями… Сомнения закрались в душу и привели с собой страх. А что если ей не удастся его вылечить?

Легкий скрип привлек внимание Анны. Она подняла глаза от книги и увидела, что напротив нее в старинном кресле-качалке сидит седовласая дама. Анна вздрогнула от неожиданности – гостья появилась без предупреждения. Ни порыва ветра, ни предчувствия, ни зова, предваряющих появление призрака. Впрочем, для призрака дама выглядела чересчур настоящей: живые, недобро прищуренные голубые глаза, тонкие, плотно сжатые губы, прорисованные тенями морщины; хищно взблескивающее пенсне, платье из синего бархата с белым воротничком, оттеняющим высокую прическу; руки, скрытые кружевными перчатками, впились в лакированные подлокотники кресла темного дерева. Видно даже каждую царапинку и фигурные гвоздики на полозьях.

- Кто вы? – прошептала Анна.

Дама раскрыла плоскую коробку, лежавшую у нее на коленях, достала длинный мундштук, вставила в него сигарету и неторопливо раскурила, не сводя с Анны глаз. Непривычный замысловатый запах вскружил голову.

- Не нашла волшебного средства? – вдруг спросила дама. Голос у нее был под стать внешности – низкий, насмешливый, никакого старушечьего дребезжания.

Анна, как завороженная, покачала головой.

- Не с того начала, - сказала дама веско. – Медицина не поможет.

- Отчего вы так уверены?!

Дама кольнула ее взглядом. Помолчала, затягиваясь. Со вкусом выпустила дым и, наконец, ответила:

- Ему нужно лечить душу, а не тело. Врачи мало в этом смыслят.

Анна оскорбилась. Может, она знает немного, но ведь есть Бехтерев, Крепелин, Фрейд, в конце концов! Собеседница словно услышала ее мысли и саркастически усмехнулась.

- Он не душевнобольной. У него просто болит душа.

Анне не раз случалось сетовать на то, что ее видения трудно понять. Но сегодняшнее превзошло всех прочих, несмотря на дар речи, а может быть, именно из-за него. Меж тем дама продолжала, щурясь на дым:

- Не ожидала, что ты снова струсишь, Анна.

Анна задохнулась от возмущения.

- Боюсь, я вас не понимаю, мадам, - сказала она холодно.

- Сейчас поймешь, - зловеще пообещала та. – Если не отвернешься, по обыкновению. Ты ведь ухитрилась отвернуть даже дар, который пять лет назад помог тебе узнать о дуэли заранее, а не через три дня после нее.

- Нет!!

- Если душу не слушать, она перестает говорить. Не зря ты не почувствовала, что он в опасности, что он был при смерти, что он и сейчас ни жив, ни мертв. Во сне ты видела огонь и падение, и к кому ты кинулась в первую очередь? – на морщинистом лице мелькнула кривая, не по-старчески белозубая усмешка. – К тому, кто стрелял ему в живот!

Анна вскочила.

- Уходите!

Дама и бровью не повела.

- Я слишком долго ни во что не вмешивалась. Но теперь тебе придется меня выслушать. Ибо от этого зависит его, да и твое будущее.

Анна застыла, не в силах двинуться с места. Дама стряхнула пепел с сигареты, качнулась туда-сюда, не сводя с девушки глаз.

- Вот и сейчас ты лелеешь свои обиды, которые кажутся тебе непереносимыми, - она насмешливо подняла брови в ответ на протестующий жест. – Вместо того, чтобы просто пойти к нему, ты зарылась в атласы и ищешь логическое решение. А ведь материалистом всегда был он. С тех пор, как он вернулся, ты боялась быть с ним, верить ему, любить, как прежде, самозабвенно. Ты боялась, что вернется та боль. Но ведь теперь твое сердце свободно от страха. Что же мешает душе?

Кровь бросилась Анне в лицо.

- Что же, я должна бегать за ним?! Ухаживать за женатым, как оказалось, человеком!

- А что, гордыня держит? Или репутация, которая тебя никогда не заботила? Или родители, не мешавшие тебе раньше, а теперь и подавно? Разве не мать позволила тебе жить, как душа пожелает? Верно, душа не желает быть с ним!

- Неправда! Я даже не знаю теперь, любит ли он меня!

- Не лукавь. Его чувство ни с чем не спутаешь. Ты не желала его замечать. Ты безоговорочно верила всему дурному о нем, кто бы тебе это ни говорил, но ни разу не спросила его самого, как все было на самом деле.

- У меня не было возможности!

- Была. Но ты не захотела ею воспользоваться. Предпочла мимолетные радости пугающим тебя объяснениям.

- Он сам должен был сказать!

- Страх мешает и ему, но он боится не страданий.

- Я тоже страдала!

- Девчонка! Что ты знаешь о страданиях! Ведь у тебя оставалась надежда, что он жив. И этого довольно, чтобы не погибнуть самой.

- Надежда есть всегда!

- Нет.

Дама не сделала ни единого движения, но пол ушел из-под ног Анны. Она ощутила мучительное головокружение, зажмурилась, а когда открыла глаза, осознала себя… на кладбище. Тягостно пасмурный день заштриховал мелким дождем съежившиеся от холода кусты и группу людей в черном. Анна стояла чуть поодаль, очевидно, давно, шуба и шапка пропитались влагой. Пахло мокрой землей и безысходностью. Она сделала шаг вперед, и в глаза бросилось то, чего она не хотела замечать: разверстая могила и уходящий в нее гроб. Он опускался медленно, безвозвратно унося с собой душевные раны и ложь, память о поцелуях, несбывшихся детей и случившуюся измену, его и ее вину и невозможное теперь счастье. Не поправить, не вернуть, не вылечить. Осталась лишь любовь, отныне навсегда перечеркнутая крестом, на котором стояло его имя.

Бежать, просить, взывать к небесам! Сделать хоть что-нибудь! Порыв взметнулся и рассеялся бессильно. Ледяная тяжесть легла на душу, и, не в силах вынести ее, Анна рухнула в стылую слякоть. Свет померк.

Кабинет вернулся не сразу, но вот Анна вновь сидит за своим столом, а напротив нее седовласая дама с жестким взглядом.

- Прошу вас, - взмолилась Анна, задыхаясь, - я больше… не вынесу…

- Ты не увидела этого сегодня утром. А должна была. Смерть – конец всему, в том числе и надежде. И это еще может случиться. Все еще может произойти, сумасшедший дом, инвалидность, смерть. И жизнь.

- Что вы от меня хотите?

- Решай. Все определяет твой выбор. Ведь тогда, пять лет назад, только ваша любовь спасла его. Судьба испытывает вас снова. Думай о нем, не о себе. Будь готова простить. Решай достойно.

- Неужели нам не довольно испытаний! – в отчаянии воскликнула Анна.

Тонкие губы дамы впервые тронула именно улыбка. Она слегка пожала плечами.

- Быть может, простое безыскусное чувство, короткая страсть или многолетняя сердечная склонность никогда и не подвергаются подобному. Любовь же, подобная вашей, встречается так редко, что в нее перестали верить. Она способна творить чудеса. Она вдохновляет талант, покоряет самые заскорузлые души и утешает тех, кто так в этом нуждается. Она дарит жизнь. Вот и спрашивается с нее больше.

Анна зажмурилась, прогоняя слезы, а когда открыла глаза, в комнате никого уже не было.

Все ушли, даже видения. Анна осталась одна, совершенно опустошенная пережитым. Но это не была звенящая пустота бессилия. Скорее, непрестанный отлив, словно душа собирала силы для чего-то небывалого. Страшась происходящего и не в силах ждать в неподвижности, Анна встала.

Палата, где находился Штольман, была недалеко, но путь занял целую вечность. Кружилась голова, дрожали руки, бешено стучало сердце. Что произойдет, когда она его увидит? Что почувствует? Что сможет сделать? Вот и дверь. Она осторожно толкнула ее, та отворилась без скрипа.

В слабом свете ночника трудно было различить лицо, и все-таки Анна поняла, что глаза Штольмана закрыты, и вздохнула с некоторым облегчением. Она не чувствовала себя готовой встретить его взгляд. Подойдя поближе, придвинула к его постели стул, села, вглядываясь в его лицо. Он не метался, не бредил, как когда-то. Спокойный, даже равнодушный, неподвижный. Словно… словно… Ужас снова горячо хлестнул Анну, и она схватила Штольмана за руку. Теплое прикосновение ее успокоило, но… Пальцы даже не дрогнули в ответ. Расслабленный, вялый, будто и не он. И Анна впервые вдруг ясно представила не жизнь без него, а их общее будущее. Утро, она улыбается ему навстречу и говорит, говорит… за двоих. Рассказывает о том, что видела нынче утром, какова погода, и как они пойдут гулять. Солнечный день, они сидят на веранде, она придвигает к нему чашку чая, он послушно пьет. Молча смотрит мимо. Вечер, они гуляют по саду. Она ведет его за руку. От него не исходит ни радости, ни признательности, ни даже довольства. Она взывает к его душе, но отклика нет. У меня никогда не будет семьи, поняла Анна. Детей. Будут слезы матери, страдания отца, сочувствие дяди, осуждение окружающих. Вечное служение первой любви, которая больше не будет взаимной. Анна содрогнулась, но не выпустила его руки.

- Я виновата перед тобой, - сказала она негромко, не отрывая взгляда от его пальцев. – А виноват ли ты, и насколько, мне теперь не узнать, ведь я так ни о чем тебя и не спросила. Ты не из тех, кто легко говорит о чувствах, о тяжком и стыдном, но ты не мог бы долго мне сопротивляться, если бы я по-настоящему хотела узнать. А я и не хотела. Я не желала замечать, что ты болен, что память о прошлом тебя не отпустила, что у тебя тяжело на сердце. Мне было страшно возвращаться в тот залитый кровью коридор и делить с тобой твои страдания, мне хватало своих. Прости.

Он вдруг тяжело вздохнул, и Анна вскинулась, но он по-прежнему казался спящим.

- Случилось невозможное. То, чего не должно было произойти. Но ты все-таки жив. И я больше тебя не оставлю. Не из-за… не для того, чтобы не допустить того будущего, которое открылось мне сегодня. Не поэтому. Не потому, что ты нуждаешься во мне, а потому, что я в тебе нуждаюсь. Я буду любить тебя, как мужа, как ребенка, как… не знаю, какой гранью повернется любовь, но я все равно буду любить. Я не стану вспоминать о том, как все было, представлять, как все могло бы быть. Я буду радоваться каждому дню, что мы вместе, вот и все.

Анна подняла, наконец, глаза и продолжила, чувствуя теперь прилив душевных сил, волну, способную снести все случившееся и освободить место для новой жизни.

- Я не знаю, слышишь ли ты меня, понимаешь ли, но все равно хочу сказать тебе это. Жить только вместе, иначе никак. Любовь – моя вера, на нее уповаю.

Время вышло. Волна достигла пика и обрушилась. Штольман открыл глаза.

Трудно осознать, где сон, где явь, когда перед мысленным взором неожиданно вспыхивают яркие картины из прошлого, причудливо чередуясь, сочетаясь и перемешиваясь.

…Это не со мной. Кровь, боль, холод не реальны. Всего этого нет. Есть только она. Только она настоящая, я чувствую, как она касается моей руки. Анна…

…Что-то происходит вокруг, но это не имеет значения. Не стоит внимания. Этого нет в действительности. Ничего нет, кроме нее, - глаза, улыбка, наивная вера. Ничего больше и не нужно…

…Неожиданно. У вас руки замерзли. Вы уж берегите себя. Вы не волнуйтесь так, все там будем. Я ошибка, понимаете? Наконец мы с вами вдвоем. Драгоценная моя Анна Викторовна…

…«Нина, ты сошла с ума!» - и осекся. Действительно – безумные глаза, дрожащие руки, навязчивая идея о невозможном браке… Неделя после вынесения приговора не прошла для нее даром. «Передай моему сыну титул и состояние». Новая дичь, кому, как не ей, знать, что это просто неосуществимо. «Нина, я прошу тебя». «Но ведь ты свободен!». Да – не в тюрьме. И нет – связан словом, пусть даже это слово он дал только себе. Но отказать в последней просьбе… когда она настолько не в себе… «Я все устрою». Ряженые. Жених, невеста, священник и наскоро состряпанная метрическая книга – театр для одной зрительницы, и она даже не замечает, насколько груба подделка. А может, и замечает, но закрывает глаза на все огрехи действа в спасительном самообмане. Вот она, вот он, вот крест и кольца, все остальное – мелочи, главный обряд происходит в ее душе. Как же она спокойна и счастлива, словно смирилась со своей участью. А ему остается тяжкое чувство вины за этот обман, и все, что он может сделать, - разыскать ее ребенка и устроить его судьбу. Если, конечно, он существует.

… «как нельзя кстати. Я делаю все, что могу, она будет лечиться в лучшей частной клинике, вы сможете навещать ее. Ради нее, храните молчание, не предпринимайте ничего, связанного с браком. Всего несколько месяцев, и она будет спасена, так или иначе». В очередной раз бросить свою судьбу ей под ноги?! Держать в неведении Анну?! Словно услышав его мысли, высокопоставленный собеседник вдруг добавляет: «Простите ей то, в чем она виновата перед вами. Дайте ей шанс».

…Так близка и так недоступна. Родная и незнакомая, жестокая, капризная, но все равно – единственно реальная. Быть рядом, чего бы это ни стоило. Выжидать, беречь и терпеть. Заново привыкать друг к другу. Ведь не быть вместе - значит не жить.

… Рассказать о Нине немыслимо. Поймет ли? Примет ли? Раньше одного упоминания о Нине было довольно для разрыва. Нет, стоит переждать, установившееся равновесие так хрупко. И так близок Клюев, черт бы его побрал. Тем более что обещанные месяцы на исходе. Все чаще думается – была ли Нина безумна? Был ли брак частью какого-то плана? Внутренний голос подсказывает, что его использовали. А впрочем, все равно. Будь что будет, он не станет больше ждать.

…Ее глаза. Непонимание, боль, холод. Холодно настолько, что все вокруг вымерзло. Бесполезно объяснять. И слушать не станет. Она безоговорочно верит всему дурному, что говорят о нем, а правда слишком невероятна. Вызов Клюева во спасение. Почему бы не облегчить его задачу. Жить больше незачем.

Штольман открыл глаза, и картины исчезли. Появился беленый потолок больницы и странное ощущение мимолетного тепла или свежего дуновения, отогнавшего больные мысли. Что это было, чувство, слово или чье-то присутствие? Нет сил думать. Ни сил, ни желания. Хочется пить, но рука не поднимается налить себе воды. Он облизнул пересохшие губы, вздохнул. Вдруг, словно по волшебству, перед ним появился полный стакан. Штольман с трудом приподнялся на локте, дрожа от слабости, и принялся пить, не обращая внимания на смутное движение за спиной. Когда же боль вынудила его снова лечь, оказалось, что подушка взбита и перевернута прохладной стороной вверх, а стакан исчез так же незаметно, как появился. Он снова прикрыл глаза, пережидая приступ.

Анна перевела дыхание. Почему-то встречаться с ним взглядом не хотелось. Впервые сделанное ею признание было, скорее, обетом, и теперь казалось излишне торжественным, хотя она не отказалась бы ни от единого слова. И все-таки было как-то неловко. Она поднялась и вышла, подумав, что надо бы послать к нему санитара на случай, если ему хочется не только пить. Назойливое воспоминание царапало душу. Ну да, да! Она хотела его унизить, когда сказала об утке и нужде в тот раз. Она помнила вспыхнувшее раздражение, в котором, как в пожаре, сгорели вернувшаяся было нежность, поцелуй украдкой и горячее сочувствие. После Парижа она часто ощущала уколы раздражения, вызывавшие зуд, подобно комариным укусам, и не отказывала себе в удовольствии расчесывать их резкими ответами и даже грубостью. В присутствии Штольмана это происходило постоянно. То, что он говорил и делал, раздражало Анну так, что ей хотелось шокировать его, задеть побольнее, заставить страдать, и всякий раз, когда это удавалось, она испытывала мстительное наслаждение. И никогда потом ей не было совестно. Напротив, это воспаленное место ее души горело и пульсировало, и только его унижение могло на время утишить зуд. Странно, что теперь все прошло, как рукой сняло, хотя еще входя в палату вместе с Милцем, она ощутила очередную вспышку. Выходит, дело было в ней самой? Ведь этой ночью изменилась сама Анна, не Штольман.

На этом месте размышлений Анне пришли в голову и другие ее колкости, гримасы и обидные поступки, и ей все-таки стало стыдно за себя, но как-то отстраненно. Как если бы она выросла и со стыдом вспоминала свои детские бесчинства, вызванные глупостью, самодовольством и эгоизмом отрочества, причинявшие страдания окружающим, но прощенные ими.

- Анна Викторовна! – пресловутый санитар спешил к ней. – У больного этого кровь пошла, повязку бы сменить.

- Иду, - кивнула Анна и поспешила обратно, испытывая непреодолимое желание сделать что-то полезное.

…Анна сняла промокшую повязку. И хотя она, казалось, привыкла к травмам любого вида, при виде его раны ей стало нехорошо. Только сейчас она полностью осознала, насколько близок он был к смерти. «Не зря ты Андрея Петровича благодарила, приличий ради», - она узнала этот низкий голос, оказавшийся внутренним, - «сделал все, что мог». Затряслись не только руки, но и губы. «Прекрати истерику», - безжалостно велел голос, - «делом займись». Анна прикрыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула. А потом занялась кровотечением и повязкой, ни на что больше не отвлекаясь.

Наконец, все нужное было сделано. Анна прикрыла больного одеялом, промокнула покрытый испариной лоб и вновь напоила его. Поставила стакан на тумбочку и села на стул у кровати.

…Она осталась. Не исчезла, не ушла, бросив напоследок нечто обидное. Принесла облегчение телу, а не только душе. Что это, веление долга? А может, еще не все потеряно? Надежда, слабая и неуверенная, робко подняла голову из казавшегося остывшим пепла.

Анна поймала на себе напряженный взгляд светлых глаз.

- Яков Платоныч, вам что-нибудь нужно? – решилась она на вопрос. В конце концов, может, она не вполне поняла Милца, и Штольман в состоянии как-то ответить? Кивнуть или моргнуть? Он смотрел пристально, но словно не на нее, а внутрь себя. И когда она отчаялась понять происходящее, его губы вдруг разомкнулись, и она услышала:

- Анна Викторовна, я виноват перед вами больше, чем вы считаете, но не в том, о чем вы думаете.

Говорить было трудно, как никогда. Слова цеплялись за мысли, чувства, друг за друга, не желая безвозвратно покидать безопасное убежище и придавать определенность зыбкой реальности. Вязкую пелену безразличия приходилось прорывать, прилагая почти физические усилия. Но он должен сказать ей, вопреки надежде. И проститься с обеими. Решение принято.

Штольман вздохнул, собираясь с силами. Сказать нужно не много. Использовать слова Ланге, исказить истину полуправдой, дать Анне самой додумать остальное. Единственное, что он может себе позволить, - объяснить, что сердечной измены не было. Небольшое, но утешение.

Она же в этот момент не способна была вымолвить ни слова. Штольман, обретший дар речи, лишил оного Анну. Ее внутренний мир напоминал теперь тесный кабинет, хозяйка которого мечется, роняя ноты, книги, вазы и слезы, теряя рассудок и опору под ногами, а ее попытки схватиться за что-то кажущееся незыблемым рушат все вокруг, усугубляя хаос. Теплая радость вытесняла леденящее сомнение, освобождая место смутным подозрениям, горячее ликование мешалось с холодным недоумением – голова шла кругом от урагана эмоций невиданной силы.

- Анна, я был… я вел себя преступно по отношению к вам. Я женился, выполняя последнюю волю приговоренной к смерти. И не предполагал, что ее помилуют, - как тяжело дается ему эта ложь. Приходится выставлять себя безответственным слюнтяем из дамских романов, но делать нечего. – От переживаний она сошла с ума, и теперь брак не расторгнуть. Но я хочу, чтобы вы знали, - я люблю только вас.

Сказав все это, Штольман ослабел настолько, что прикрыл глаза. Смотреть ей в лицо и видеть свой окончательный приговор было выше его сил. В комнате стало так тихо, что он услышал, как участилось дыхание Анны, и вдруг:

- По-твоему, ты поступил по чести?

Это было невероятно – низкий голос, произносившие немецкие слова с особым выговором, смолк много лет назад, он не мог звучать здесь и сейчас! Яков почувствовал, как его бьет озноб.

- Не открывай глаз, - велела та, чьи резкие черты и светлые глаза появились перед его мысленным взором так явственно, как если бы она действительно вернулась в этот мир.

- Не смущай ни себя, ни девочку.

- Mutti?

- Если бы ты знал, как я благодарна нашей посреднице. Наконец-то я могу высказать тебе все, что думаю о твоем поведении.

Как хорошо знаком ему был этот наставительный тон, всегда вызывавший в нем желание протестовать!

- Ты простил и пожалел фрейлину, но забыл свой долг перед той, которую когда-то лишил девичьей чести! И сейчас делаешь все, чтобы избежать исполнения этого долга! Как ты мог поступить так непорядочно? Уж если ты позволил себе коснуться ее до брака, будь добр сделать все, чтобы вернуть ей честное имя!

Кровь ударила Якову в голову, раны болезненно запульсировали. О да, фрау Штольман всегда была излишне прямолинейна, тем более если речь шла о чести. Ее любимое слово, которым была приправлена каждая фраза! Он раскрыл было рот, но мать в его воображении погрозила ему мундштуком.

- Не спорь, у нас мало времени! Ответь мне коротко и внятно, как я люблю. Лучше мысленно. Почему ты не пошел к ее родителям по возвращении?

- Я дал слово не предпринимать ничего в этом отношении.

- Кому? Этой своей фрейлине?

- Нет, ее покровителю. Как якобы муж, я смог перевести ее в частную клинику. Я согласился играть эту роль несколько месяцев, не больше.

- А что будет потом, тебя не интересует?

- Нет.

- Сын, ты всегда вел себя, как глупец, когда речь шла об этой женщине. Ты ввязался в темную историю, которая может иметь для тебя последствия, ради той, которая была причиной твоих несчастий! И не можешь выполнить свои обязательства по отношению к другой.

Ответа не требовалось, да Яков и не собирался развивать эту тему. Очень хотелось глянуть украдкой, однако он понимал, что увидит только Анну. К тому же умозрительная фрау Штольман не покидала его сознания, хотя он не прикладывал к этому никаких усилий, и совершенно естественно, как настоящий собеседник, то держала его взглядом, то отворачивалась, то качалась в кресле и затягивалась сигаретой.

- Ну хорошо, давши слово, держись. Как же ты мог в таком случае столь неприлично вести себя с девочкой, не будучи ее женихом? Что значит это «не мог не придти»?!

Яков предпочел бы не отвечать на этот вопрос, но знал, что мать не успокоится, пока не получит ответа.

- Она ждала от меня именно этого.

- Ах, только поэтому! Не потому, что тебе не терпелось? – хриплый саркастический смешок был больше похож на кашель. – Хоть бы и так. Если женщина ведет себя, как безмозглый ребенок, это еще не повод потакать ее и, тем более, своим хотениям! Что бы она тебе ни позволяла, ты должен блюсти ее честь и тем самым свою собственную! Неужели ты так боялся ее потерять, что забыл азбучные истины?!

Яков тяжело вздохнул. Все так. Он виноват, оправдываться бессмысленно. Да и фрау Штольман, начав его отчитывать, не собиралась давать ему такой возможности.

- Ты ведь не хам, не разночинец, ты дворянин! Подобная распущенность свойственна простонародью, но благородному мужу дан разум и власть над животными желаниями. Сдержанность и учтивость! – Фрау Штольман села на любимого конька. Сколько раз она повторяла эти сентенции! Помнится, сдержанность давалась Якову особенно трудно.

- Кстати, о разночинцах. – Ни малейшего шанса отвлечься. - Почему ты позволяешь этому мальчишке обращаться с тобой столь неуважительно? Он младше тебя по чину, должности и возрасту!

- Я благодарен ему за то, что он был другом Анне Викторовне в то время, когда меня рядом не было.

- Хамство следует пресекать! Тебе стоило хотя бы раз осадить этого негодяя, как он того заслуживает, ради его же блага. А ты потакаешь ему, и он уверовал в свою вседозволенность. Если он станет законченным мерзавцем, это будет и на твоей совести!

Яков застонал. На мать это не произвело ни малейшего впечатления.

- Вот-вот, сначала распущенность, потом слабость, этак ты рыдать начнешь в три ручья, как девица на выданье! Изволь взять себя в руки и вспомнить о том, что ты мужчина, дворянин и Штольман! Что это ты нес перед тем, как я заговорила с тобой? Для чего уверял ее в истинности своего брака?

Как жаль, что невозможно отвести взгляд или взяться за манжету!

- В тот день, когда мне передали привет от жены, я узнал, что наш союз обречет Анну на… неволю. Она потеряет свободу выбора. Мы будем приговорены друг к другу.

Фрау Штольман прищурилась.

- Дело только в этом?

Яков сцепил руки в замок. Грудь содрогалась от тяжелых ударов сердца, дышать было трудно.

- Если бы не я, ей ничто бы не угрожало. И если меня не станет в ее жизни, ее оставят в покое.

- Не станет, - повторила фрау Штольман с несколько иной интонацией. – Не станет. И что же, это единственный выход? Чтобы тебя не стало?

- Самый надежный, - неохотно ответил он.

- Свобода, - произнесла она задумчиво, почти мечтательно. – Свобода думать, чувствовать, выбирать. Мы с отцом казались прочим попирателями устоев, когда предоставляли ее тебе. Я никогда не понимала, как это ты со своим свободолюбием выбрал государеву службу. Отец жалел, что не запретил тебе. Я нет. Ты был волен в своем выборе, но и отвечать должен был за все сам. Отчего же ей ты не дал такой возможности?

- Она не представляет последствий, - с усилием ответил Яков, – а когда все поймет, будет поздно.

- Расскажи ей все, ничего не утаивая, пусть представит. Не отказывай ей в уме. Хотя, если ты будешь объясняться, как обычно, может и не понять, - ироническая усмешка на миг озарила ее лицо.

- Нет, - упрямо сказал он, - я не буду обременять ее этим знанием.

Фрау Штольман гневно нахмурилась.

- Так ты окончательно решил отогнать ее от себя и уйти из жизни так или иначе? Решил оставить ее наслаждаться полной свободой, которая за пять лет твоего отсутствия не стала ей так же дорога, как тебе?

Яков стиснул зубы, по скулам заходили желваки.

- Так вот. И думать не смей об этом! Это будет самая большая глупость из всех, которые ты сотворил за свою жизнь. Попробуй только присоединиться к нам раньше времени, и мы с отцом выставим тебя в потустороннюю жизнь, чтобы ты являлся своей спиритке каждую ночь, чтобы она задавала тебе жару на этом свете, а мы на том!

- Как вы можете шутить этим, - не выдержал Яков.

- Какие уж тут шутки! Встряхнись, наконец, стань самим собою. Прекрати таскаться за ней и ловить от нее пощечины, сделай то, что должен! Возьми за руку, отведи в церковь и сделай ее членом нашей семьи. Обожай, воспитывай, не давай спуску и люби так, чтобы вы оба до конца дней своих не мыслили себя друг без друга. Как мы с твоим отцом.

Яков кивнул, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не уронить себя в глазах матери окончательно и бесповоротно. Последнее, что он видел, - ее непривычно взволнованное лицо, блестящие от непролитых слез глаза и знак благословения.

Тишина снизошла и на реальный, и на потусторонний мир, но не на душу Штольмана. Он не открывал глаз, надеясь привести в порядок хотя бы мысли, прежде чем вернется к Анне, как вдруг заподозрил неладное. Анна молчала. Она была здесь, он слышал ее дыхание, на этот раз не учащенное, а мерное, и ничего больше. Что это могло значить? Густые и длинные ресницы позволяли взглянуть украдкой, что он и сделал, но почти сразу же удивленно распахнул глаза: она сидела на полу, прислонившись головой к краю кровати в какой-то пяди от его руки и спала, то ли утомленная переживаниями и предутренним часом, то ли погруженная последним духом в сон, а не обморок.

Штольман смотрел не отрываясь, мучительно размышляя о том, как же поступить. Слова матери разбередили старые сомнения и породили новые, вернули его на, казалось бы, пройденный перекресток решений. О том, была ли встреча c Mutti игрой его фантазии или чем-то иным, он не думал, сосредоточившись лишь на сказанном. С момента своего возвращения он поступал так всегда, чтобы не загонять себя в лабиринт версий, теорий и загадок, не имеющих логического обоснования: извлекал из потустороннего послания рациональное зерно и использовал его в практических целях. Из всего, что он услышал, главным было требование открыть Анне всю правду и принимать решение не вместо нее, а вместе с ней. Это было ново. Лет с пятнадцати жизненно важный выбор Яков Штольман всегда делал сам, ни у кого не спрашиваясь. Собирал сведения, тщательно обдумывал, взвешивал последствия. Никогда не торопился, потому что отвечать потом за все тоже приходилось самому. Зато и ни винить, ни благодарить, кроме себя, было некого. Этому учили его родители, и Яков был благодарен им за свою независимость, которую всегда лелеял и упрямо оберегал. И не заметил, как независимость превратилась в одиночество. С уходом родителей он больше ни с кем не делил свою жизнь и вроде бы не нуждался в этом. С приходом Анны все изменилось.

Штольман вздохнул. Не зря он так долго противился очевидному, отстранял ее, тянул время. Анна была тем решением, просчитать которое было нельзя. И сама она, и чувство, которое она вызывала, были непредсказуемы. Ее было так много, что она переполняла его жизнь с избытком, захлестывала с головой, лишала почвы под ногами, и прежде строгий характер бунтовал против подобного вторжения. И вместе с тем, страстная сторона его натуры все чаще брала верх, наслаждаясь непривычной свободой в словах и поступках. Как все это волновало, захватывало, обжигало душу! Как никогда раньше. И никогда больше.

Это чувство возникло внезапно и предсказуемо, уходило и возвращалось, как волны прибоя, набирало и теряло силу, менялось и оставалось прежним. И все-таки теперь оно было другим. Любовь обрела новую мощь и власть, превратилась в опасную стихию, управлять которой можно, лишь подчиняясь ей. Наверное, это возможно только вдвоем.

Впрочем, Штольман не думал обо всем этом именно так, испытывая чувства, но не облекая их в словесную форму. Он знал лишь, что любит Анну, и что ее благополучие ему важнее всего на свете. Конечно, следовало избегать с ней встреч с самого начала, раз уж ему нельзя было предлагать ей брак. Но это оказалось выше его сил. Ну да, он решал за неё. Это право мужчины - брать на себя и решение, и ответственность за него. Но впервые в жизни он боялся любого исхода, порвет ли она с ним навсегда или не покинет его, несмотря ни на что. Ведь если она останется с ним из сочувствия, это будет ничем не лучше разлуки. «А если она останется, потому что любит?», - спросил внутренний голос, удивительно похожий на материнский. «Как можно в этом увериться?» - «Никак. Просто верь».

Анна вздохнула во сне, губы приоткрылись. И мысли улетучились. Он смотрел на ее беззащитно обнаженное, не облаченное в эмоции лицо, на растрепавшуюся прическу, еле сдерживаемую одинокой шпилькой, неизвестно как уцелевшей в перипетиях бессонной ночи. Пальцы зудели от желания коснуться ее. И когда Анна, как нарочно, повернулась боком и уперлась в край кровати лбом, Штольман не выдержал. Он осторожно протянул руку и легко вынул шпильку. Освобожденные кудряшки радостно устремились кто куда, как школьники после уроков, но Яков успел накрыть их ладонью, не дав расплескаться. Пальцы блаженствовали в пушистых кольцах, волнах и завитках, ласково перебирали все это богатство. И закостеневшая от боли душа согревалась в краткой передышке вне времени и событий.

Но вот она подняла голову, и Штольман поспешно убрал руку. Анна проснулась и почти бессознательным жестом поправила волосы. Растерянно осмотрелась, осознала себя на полу. Смутилась, неловко поднялась на ноги. И наткнулась на его взгляд.

Яков и Анна смотрели друг на друга. Их взоры осязаемо соприкасались, переплетались, скрещивались. Вопросы трепетали на кончиках ресниц, но каждый ответный взмах не развеивал, а множил их. Она недоумевала, он был непроницаем. Она возмущалась, он излучал вину. Она упрекала, он соглашался. Тишина, насыщенная тайной и упрямством, затаила дыхание. Наконец, Штольман закрыл глаза, окончательно отказавшись объясняться.

Ах, так, Яков Платоныч. Ну погодите. Времена, когда она поворачивалась спиной к его секретам, остались за порогом этой палаты.

- Я вижу, вы слишком утомлены, чтобы беседовать со мной, - сказала Анна, усаживаясь на стул рядом с его кроватью. - К тому же я не уверена, все ли у вас всё-таки в порядке с памятью. Зато я хорошо помню, что вы мне сказали. И мне этого недостаточно. Пожалуй, мне следует расспросить доктора Ланге, даже если мне придётся для этого ехать в Петербург.

Черт возьми! Только не это! Штольман глянул сердито, предостерегающе и в то же время встревоженно. Анна ответила голубоглазо и независимо. Штольман сжал челюсти. Начав говорить, он должен будет сказать все. Но если он промолчит, кто знает, в какую авантюру она ввяжется и чем это закончится для них обоих! Наверное, лучше, чтобы она узнала все именно от него.

- Анна Викторовна, - начал он медленно и трудно, - я солгал вам… не однажды. О браке. О себе. О Крутине.

В дверь постучали, сначала тихо, потом настойчиво.

На пороге показался доктор Милц, выглядевший почти парадно для такого раннего часа. Штольман воспользовался паузой и прикрыл глаза.

- Прошу прощения, Анна Викторовна, не могли бы вы уделить мне минуту внимания?

Анна с досадой встала и вышла, надеясь, что Александр Францевич не задержит ее надолго.

- Голубушка, я хочу принести вам свои извинения за вчерашнее.

Анна смотрела вопросительно. Ей еще не доводилось видеть доктора в таком смятении.

- Видите ли, я вчера, будучи несколько не в себе, позволил себе лишнее… В смысле, преувеличил… Но только из лучших побуждений, ради излечения Яков Платоныча!

- Александр Францевич, о чем это вы?

- Простите меня ради бога, солгал я вам вчера насчет пули и трепанации! Сам не знаю, как это вышло, видно, коньяк… то есть устал! Я действительно долго оперировал Яков Платоныча, а он, очнувшись, не реагировал… не отвечал…

- Погодите. Так раны в голову не было? Но у него повязка?

- Ударился о камень при падении. Кодекс запрещает стрелять в голову. Да вы ведь видели, наверное, он в живот ранен.

- Видела, - ответила Анна, начиная понимать, что Клюев вряд ли стрелял дважды.

Милц вытащил из кармана платок и начал нервно протирать запотевшие очки.

- Казалось, удар не был слишком сильным… Но мозг, вы же понимаете… Трудно сказать, насколько серьезным оказалось повреждение. И я подумал, если кто и может вернуть Яков Платоныча к жизни, то только вы.

Анна слушала доктора, не веря своим ушам. Щеки полыхнули горячечным румянцем.

- Так вы меня обманули? Использовали?!

Александр Францевич кое-как нацепил очки и принялся промокать лысину, чувствуя себя крайне неловко.

- Анна Викторовна, простите великодушно! В трезвом, то есть здравом уме, мне бы такое и в голову не пришло! Я уж, знаете ли, и так пробовал, и сяк, а Яков Платонович все молчит, в потолок смотрит, даже не понять, слышит ли. Знакомых перебрал, к кому обратиться. И вдруг вы приходите. Я и подумал – спасительница!

Анна потерла виски. В голове не укладывалось, что Милц мог так поступить. С другой стороны, Штольман действительно пришел в себя. А знал ли он? Нет, вряд ли.

- А почему же вы не сказали мне обо всем прямо?

Доктор смутился еще больше. Не в его характере было давать оценки и выносить суждения, тем более вмешиваться в чужую личную жизнь. И все же назвался груздем – полезай в кузов. Придется продолжить так же откровенно, как и начал.

- Видите ли… простите мне эту вольность… Я глубоко симпатизирую и вам, и Яков Платонычу. И понимаю ваши чувства при известии о неведомой жене. Однако он был между жизнью и смертью. Он мой пациент, мой долг спасать его всеми силами. И я взял на себя смелость… Вы уж простите, Анна Викторовна, но я подумал, что если сложность положения не преувеличить, вы не захотите ему помочь. Ведь вы и Андрей Петровича не пытались отговорить от дуэли, и к самому Яков Платонычу за три дня не заглянули.

У Анны в голове зашумело. Так манипулировать ею!И вновь вмешался внутренний голос: «А ведь Милц прав, если б не его ложь, ты прошла бы мимо Якова, даже не взглянув в его сторону». Анна подняла голову и посмотрела Александру Францевичу в лицо. Доктор был так удручен и красен, так униженно мялся перед нею, что ей стало неловко и жаль его. Конечно, он действовал не лучшим образом, но все-таки из лучших побуждений.

- Надо признать, Александр Францевич, - начала она сухо, - я никак не могла представить, что вы поступите подобным образом. Это оскорбительно для меня, да и вас недостойно.

Бедный доктор застыл, словно в ожидании приговора.

- Но вы оказались правы, и ваше лечение подействовало. Яков Платонович пришел в себя и заговорил. И с памятью, если не ошибаюсь, все в порядке.

Милц испустил вздох облегчения, услышав, что его неблаговидный поступок все-таки не был бесполезным, и с надеждой посмотрел на Анну.

- Так что я на вас не сержусь, - и она обеими руками сжала его большую, горячую от волнения руку.

- Мир? – спросил Александр Францевич.

- Мир, - согласилась Анна. – А теперь, если позволите, я вернусь к Якову Платоновичу. Я бы хотела побыть с ним еще немного.

- Разумеется, голубушка, - торопливо разрешил Милц, поглядывая в сторону своего кабинета.

Анна вернулась в палату Штольмана и прикрыла за собой дверь. Села на тот же стул и сказала с печальным изумлением:

- Вот и доктор, оказывается, обманул меня!

Штольман вопросительно поднял брови.

- Он сказал мне, что вы потеряли память и речь, - пояснила Анна, - чтобы заманить меня к вам.

Штольман отвернулся.

- Иначе бы вы не пришли? – спросил он глухо.

Анна растерялась, не зная, что сказать. Невольно она оказалась в том положении, когда правда губительна, а неправда неприемлема. Пришла бы она, зная, что он ранен, но жив? Наверное, нет. Не в том состоянии, в котором она навещала Клюева. А теперь вчерашний визит к Андрею Петровичу кажется ей ошибкой. Что-то сдвинулось в ней в эту ночь, она словно повзрослела и видит все иначе. Не потому ли, что она так ясно почувствовала и прожила его смерть, что поняла - для нее ничего хуже и быть не может? Что ни брак, ни репутация, ни ложь, ничто не имеет значения, когда человека может не стать навсегда? Когда ничего нельзя поправить?

- Я пришла, - медленно ответила она, - потому что я поняла, насколько нуждаюсь в вас. Жизнь не дорога мне, если вас в ней не будет. И если мы можем быть вместе хоть как-то, быть посему.

Яков повернул голову и посмотрел ей в глаза. Вот и разгадка, подумал он ошеломленно, вот и ответ на вопрос, надо ли ей знать всю правду. Что ж, пусть между нами не будет недосказанности.

- Анна, - начал он и запнулся, не зная, как начать или продолжить брошенную какое-то время назад фразу. Слово «ложь» так навязло на зубах, что он сказал иначе:

- Не было никакого брака. Никакого тюремного заключения. И никакого Крутина.

В который раз за этот вечер почва ушла из-под ног Анны.

- Как не было? - переспросила она растерянно.

Штольман облизнул пересохшие губы. Спохватившись, Анна подала ему стакан воды. Яков Платонович осушил его долгими глотками и вернул, кивнув в знак благодарности.

Продолжил:

- Настоящего венчания не было. Была инсценировка для обезумевшей женщины, которой был вынесен смертный приговор.

С трудом шевеля ставшими вдруг непослушными губами, Анна еле слышно сказала:

- Нежинская.

Штольман кивнул, не глядя на нее.

- Она попросила свидания со мной. Умоляла жениться на ней, чтобы передать состояние ее незаконному сыну.

- Сыну? - Анна подумала, что ослышалась. Штольман сцепил пальцы.

- Горячечный бред. Если бы у нее был ребенок, даже незаконный, он был бы всем обеспечен сразу после рождения. Зная Нину… - он осекся, - ну словом, только помутненный рассудок мог нарисовать подобное положение и подобный выход из него. Но она… это было ее последнее желание. Отказаться было так же невозможно, как выполнить его.

- Боже мой, - Анна была потрясена. - Какой жестокий выбор!

- Я сделал все, что мог: устроил для неё спектакль. Актер, переодетый тюремным священником, «обвенчал» нас. Она приняла все за чистую монету. Пришлось получать нужные разрешения, но мне помогли.

- Так вы все-таки не женаты?

- Нет, - его взгляд на мгновение стал ощутимо жестким. – Анна Викторовна, неужели вы думаете, что я посмел бы уединяться с вами, будучи в действительности связан брачными узами?

- Но ведь вы скрывали всю эту историю, - сказала Анна с некоторым вызовом.

- Потому что к вам это не имеет никакого отношения, - резко ответил Штольман. – В отличие от настоящего брака.

Анна вспыхнула.

- Почему же тогда вы не могли сказать мне слова, которых, по-вашему, я от вас жду? Почему приняли вызов, ведь достаточно было опровергнуть слова Ланге?

Штольман разом потерял запал.

- Тому были иные причины, не связанные с Нежинской, - и надолго замолчал, собираясь с силами. Ему, привыкшему задавать вопросы и выслушивать признания, собственная исповедь стоила неимоверных трудов. Анна не торопила его. Ей тоже нужно было время, чтобы освоиться с тем, что она только что узнала.

Короткая передышка пошла на пользу обоим. Штольман продолжил рассказ, начав издалека.

- В Петербурге я какое-то время находился в больнице, а когда выздоровел, ждал суда в своей петербургской квартире, не имея права покидать город.

- Почему же вы не написали мне о том, что живы? - перебила его Анна.

- Не хотел привлекать к вам внимание следователей, – ответил Штольман. – Ведь моя переписка перлюстрировалась. Вы и так чудом избежали привлечения к суду.

- О чем вы говорите, Яков Платоныч?!

- Синяя тетрадь, которая была у вас и исчезла. Инженер, у которого вы были незадолго до его гибели. У него тоже пропали важные бумаги. Ваше близкое знакомство с князем, знание английского языка…

- Но это… это… - у Анны не было слов.

- Этого было вполне достаточно для того, чтобы начать дознание в отношении вас.

- Но тогда почему?

- Могу с определенной долей уверенности предположить, что вас оберегал полковник Варфоломеев, - с непонятной горечью сказал Штольман. – Жаль, что я понял это слишком поздно.

Невольно Анне припомнилась последняя встреча с полковником. Она пришла к нему просить о помощи, он был любезен, но ничего не обещал. Выразил сочувствие в связи с потерей дара, посоветовал ждать известий от Якова, не предпринимая ничего самой, и все. Оберегал?!

- Приговор Нежинской был вынесен, но следствие еще не было закончено. Мне вменяли в вину попустительство. Ведь я так и «не нашёл» Элис, не арестовал Нину, хотя, строго говоря, оснований для их ареста не было. Признаться, я рассчитывал на полное оправдание, улики были косвенными. Тем более что Нежинской было даровано помилование. Вскоре после мнимого венчания меня пригласил покровитель Нины и попросил… продолжить спектакль, уже не только для Нины.

«В конце концов, от вас многого не потребуется, я все устрою. Всего-навсего продолжать играть эту роль для нее и для окружающих в течение нескольких месяцев. От вас нигде не будут требовать документального подтверждения брака. С вашей помощью мы переведем ее в частную лечебницу, ведь в тюремной больнице она погибнет так же скоро, как если бы приговор был приведен в исполнение. А так она будет спасена.

- Боюсь, я не совсем понимаю, к чему мое участие, если можно обойтись без выписки из метрической книги.

- Условное соблюдение формальностей. Облегчение душевных страданий пациентки. Наконец, вы можете способствовать ее излечению.

- Но несколько месяцев?

- О решении суда не беспокойтесь. Против вас нет прямых доказательств, так что вы вполне сможете навещать Нежинскую хоть год».

- Я дал согласие. Нежинская оказалась в лечебнице Ланге, я приходил к ней. За день до суда у меня состоялся еще один разговор.

«Яков Платонович, хочу поблагодарить вас за уважение к моей просьбе. Доктор Ланге утверждает, что ваше присутствие благотворно действует на Нежинскую, она даже беседует с вами?

- Да, это так.

- У меня к вам просьба деликатного свойства. Мне бы хотелось, чтобы вы направляли эти беседы, так сказать, в нужное русло.

На этот раз Штольману не пришлось ничего уточнять. Ну конечно, вот для чего все и затевалось. Вот откуда взялось неожиданное покровительство и вот для чего нужно его участие. Очевидно, Ланге наблюдал за их встречами и заметил, что Нина впадает в некую эйфорию и говорит без умолку. Умело выстроенный разговор может стать кладезем информации.

Черт возьми! Очень хотелось высказать все, что он думает об этой дурно пахнущей истории, но Штольман ограничился коротким:

- Честь имею, господин полковник».

- Так это был?

Штольман кивнул.

- Полковник Варфоломеев.

Сложные и несколько неожиданные чувства одолевали Анну. Облегчение от того, что Штольман всё-таки не женат. Возмущение цинизмом Варфоломеева. Полная растерянность в отношении Нины - ни однозначно сочувствовать, ни воспринимать ее судьбу, как справедливое возмездие, не удавалось. И смутное, все нарастающее ощущение надвигающейся катастрофы. Она уже хотела задать вопрос, но Штольман ее опередил. Глядя в сторону, он сказал:

- Суд признал меня виновным в пособничестве шпионам и приговорил к лишению прав состояния и ссылке в каторжные работы. Меня увезли прямо из зала суда.

Слёзы полились из глаз вдруг, словно помимо ее воли, не столько из-за слов, которые были страшны сами по себе, сколько из-за тона, каким они были сказаны. Словно она разделила на миг ту смертную тоску, которую он испытал, лишившись какой-либо надежды на свободу, любовь и самую жизнь, а не то существование, на которое обрекал его приговор.

В комнате воцарилось молчание. Анна пыталась справиться с чувствами, Штольман - отогнать воспоминания. Ему проще было подтвердить ее догадку о тюрьме, чем выкладывать всю правду о тех годах, когда жизнь ему спасало только полное пренебрежение к ней. Во избежание дальнейших расспросов он продолжил рассказ.

- Не думаю, что мой приговор был местью Варфоломеева. Скорее всего, он просто не стал вмешиваться в ход процесса. А процесс был пристрастным, у меня не было недостатка в недоброжелателях.

- Но почему вы не написали мне… оттуда, где вы оказались?

Как не хотелось ему отвечать на этот вопрос! Мысленно он много раз принимался за письмо. То прощался с ней навсегда, ничего не объясняя. То говорил, что должен уехать далеко и надолго. И всякий раз рука не поднималась уверять ее в своей нелюбви, ведь как ещё она могла истолковать подобное послание? Правду писать было никак нельзя, ради неё самой. Но стоит ли объяснять это? «Стоит», подтвердил внутренний голос. Штольман взялся за запястье, за неимением манжеты, и постарался ответить как можно более прямо и просто.

- Я боялся вашей самоотверженности. Зная вас, был уверен, что вы бросите отчий дом и приедете ко мне.

- Опять все ради моей безопасности?! – гнев снова превратил ее в ту юную защитницу униженных и оскорбленных, которая была так уверена в своей неуязвимости.

Штольман молча смотрел на неё. Как он и полагал, Анна и представить себе не могла ни каторгу, ни беспросветность его положения. Все же он попытался привести основные аргументы.

- Вы не смогли бы даже видеться со мной. Там, где я находился, ссыльные жили в бараках и работали по 11 часов в день. Пожениться мы смогли бы только через три года. Жить вместе – возможно, никогда. Я не мог обречь вас на подобное.

- Вы считаете, безуспешные поиски лучше? Или пять лет в ожидании и неизвестности?!

- Лучше, чем, как вы говорите, жестокий выбор, - упрямо сказал Штольман. – Вы не простили бы себе, если бы отказались от меня. А если бы последовали за мной, у вас не было бы ни специальности, ни Парижа, ни даже меня. Я избавил вас от подобной дилеммы.

- Простите, но благодарить вас за это я не стану!

- А я и не жду благодарности!

И взгляды вновь скрестились, сыпля искрами. Возмущение бросало вызов мужскому превосходству, упрек парировался уверенностью в правоте, но ни совести, ни сожалению не удавалось нанести укол. Когда Анна воспользовалась запрещённым приемом - метнула молнию, Штольман неожиданно побледнел и опустил оружие, то есть закрыл глаза, и короткой схватке пришел конец. Анна опомнилась и какое-то время хлопотала над его раной. Убедившись, что боль отступила, она направилась к двери, решив отложить разговоры на потом, но была остановлена его словами.

- Анна Викторовна. История, которую я рассказал вам в ту злосчастную ночь, не соответствует истине, хотя даже мне далеко не сразу удалось это понять. Я не был оправдан.

С упавшим сердцем Анна повернулась, сделала несколько шагов и присела на край его постели. Спросила сквозь звон в ушах:

- Что это значит?

Штольман продолжил, не глядя на неё.

- Я был в больнице, когда пришёл запрос из Петербурга. Меня второпях подлечили и отправили в Охранное Отделение. А там, как я уже говорил, сообщили о Крутине, о том, что он охотится за вами, и что поскольку я прекрасно знаю и вас, и Затонск, меня хотят использовать для его поимки. В обмен на определённые послабления. Но ни прощение, ни восстановление в правах мне не обещали. Поэтому мне нечего было предложить вам по прибытии. Все то же положение жены ссыльно-каторжного без титула, состояния и будущего.

- Не хотите ли вы сказать, что от вас потребовали найти Крутина и вернуться на каторгу?!

Утвердительное молчание было ей ответом.

- Но этого не может быть! – в кои-то веки Анна попыталась апеллировать к логике. – Разве вас отпустили бы вот так? А вдруг бы вы сбежали?

- Зная, что вы в опасности? Кроме того, где, как не в полиции, я под постоянным неофициальным надзором сослуживцев. Случись мне исчезнуть, не уведомив Трегубова, тут же поднялась бы тревога.

- Я все-таки не понимаю! Ведь я же вас уже ни о чем не спрашивала! Почему вы вдруг начали рассказывать, да еще… не то, что было на самом деле?

Штольман сказал только то, что мог оформить в слова:

- В тот день я узнал, что мне было даровано помилование.

Утро того дня, когда Мария Тимофеевна столь неожиданно оказалась в участке, для Якова Платоновича началось с пакета от доктора Милца - с некоторых пор часть корреспонденции Штольмана приходила на домашний адрес Александра Францевича. Одно письмо требовало расшифровки, оно же оказалось самым интересным. Штольман обдумывал его содержание по пути в участок.

Освоившись с новым положением после возвращения в Затонск, Яков Платонович начал собственное негласное расследование, не поставив о нем в известность ни полицию, ни Охранное Отделение. Он хотел выяснить истинную цель его «командировки». Задание изначально показалось ему подозрительным, уж слишком много дыр было в предложенной ему истории.

Во-первых, само расследование. Если преступления были совершены в Петербурге, его следовало начать именно оттуда. Ознакомиться с делами, а не с газетными вырезками, понять, есть ли между ними другие точки соприкосновения, кроме Крутина. Понять, как именно жандармы вышли на Крутина и застали его настолько врасплох, что он бросил жертву и бежал. Поработать с Полиной, возможно, она помнит больше, чем ей кажется. Возможно также, что ее воспоминания не больше, чем внушение. Ведь вряд ли Крутин оставил бы в живых свидетеля, знавшего о его планах, как бы ни торопился, успел бы полоснуть ножом по шее. Значит, либо не знал об осведомленности Полины, либо специально "подбросил" ее полиции.

Во-вторых, почему именно Штольман? Коробейников лучше знаком с Затонском, можно было бы доверить расследование ему. Или, если он совсем потерял хватку, хотя бы ввести его в курс дела и поручить помогать Штольману, а не ставить палки в колёса. Если поимка Крутина - дело государственной важности, не стоит держать в неведении местного начальника сыска, ведь он, самое малое, должен знать всех, кто недавно прибыл в город. Кроме того, Коробейников наверняка в курсе всех новостей, он общителен и мог бы заметить подозрительное раньше Штольмана.

В-третьих, сам Крутин. Ни разу за весь свой многолетний опыт Яков Платонович не встречал преступника, совершающего преступления ради преступлений, хаотично, в разных кругах общества и разными способами. Каким образом рабочие, офицеры и мать семейства могли быть связаны с гипнотизером? Откуда это стало известно? Никто не видел лица Крутина. А существует ли он?

В-четвертых, если цель Крутина - Анна... Думая об этом, Штольман приходил в бешенство. Ее хотят использовать в качестве наживки, а он даже не может постоянно находится рядом! Ведь для этого потребуется откровенный разговор, а лучше обручение. Но первое ему запретили жандармы, второе - он сам. Значит, придется действовать, исходя из обстоятельств.

Итак, Штольман пришел тогда к заключению, что наверняка сказать можно только одно: преступления в Затонске продолжаются, и для их расследования нужен именно он. Все остальное оставалось под сомнением.

Логично было бы предположить, что жандармы каким-то образом получили сведения о папке, о которой знали лишь ныне покойный князь, Нина, он сам и Варфоломеев. И Анна, конечно. В таком случае, можно было бы разыграть эту карту и попытаться сорвать куш. Однако здесь требовался искусный блеф, ведь смертельно опасное оружие и участие Анны должны были остаться в тайне.

Штольман начал с того, что телефонировал в Петербург человеку, которому мог доверять, и попросил его приехать в Затонск. Он никогда не обращался за помощью к этому старому другу семьи, не желая обременять его, но теперь ставки были высоки, как никогда. Встреча состоялась, и Штольман получил необходимую поддержку, оплаченную дорогой ценой полной откровенности. Павел Андреевич был в курсе всех столичных дел, обладал определенным влиянием и бесценным опытом. Он сразу сообщил важные сведения, направившие расследование по другому направлению: Варфоломеев скончался несколько месяцев назад, Нина - тому уже три года. Штольман попросил его разузнать кое-что и условился, что обмениваться почтой они будут либо через Милца, либо через личного курьера Павла Андреевича, а некоторые послания даже будут шифроваться.

Когда Затонск, как и пять лет назад, накрыла волна преступлений, Штольман не сделал напрашивающийся вывод, и не связал их безоговорочно ни со своим прибытием, ни с появлением Крутина. Ведь многие из них уходили корнями в прошлое или даже были совершены несколько лет назад: убитые Варенькой хозяева дома, доктор Глебов, крестьянка, ставшая мумией... Штольман посылал в Петербург письмо за письмом и строил версии на основании полученных ответов. Он также внимательно ознакомился с архивом сыска. Последние пять лет не были совсем уж спокойными. Не было заведенных дел об убийстве, но самоубийства были, и не одно. Чутье подсказывало Яков Платонычу, что в недалеком будущем им придется-таки вернуться к недавнему недорасследованному прошлому, небрежно заметенному под архивный ковер с пометкой "суицид". Что ж вы так, Антон Андреич?

Наблюдая за Коробейниковым во время общей работы, Штольман недоумевал еще больше. Прежде неглупый и быстро все схватывающий сыщик превратился в хамоватого и глуповатого увальня, окончательного испорченного своей минимальной властью. Однако Якова Платоныча удивляло не это, а смена ипостасей начальника сыска. Его бросало то в жар азарта, то в холод равнодушия. Он был то изысканно вежлив, быстр и сообразителен, а то грубил всем подряд, тормозил расследование и ленился. То рьяно отстаивал честь Анны, а то пропускал мимо глаз и ушей ее растущую снисходительность к Якову Платонычу. Джекил и Хайд затонского управления все больше напоминал Штольману реального прототипа - Уильяма Броди, который днем вел благочестивую жизнь члена городского совета, а по ночам разбойничал на улицах Эдинбурга. И вот в письме подтверждалось то, что Яков Платонович с уверенностью предполагал и ранее: Коробейников состоял на жаловании в Охранном отделении.

Что же с этим делать? Точнее, как этим воспользоваться? Вот вопрос, который и был предметом размышлений Штольмана. Но обдумать его как следует ему не дали. Рядом, откуда ни возьмись, появился Серый Человек. Так Штольман про себя называл куратора из Охранного Отделения, который приезжал из Петербурга с инструкциями. На этот раз он приехал с новостью, которую изложил прямо на ходу, и исчез, не дав расспросить его поподробнее:

- Из Петербурга просили передать, что вам было даровано высочайшее помилование с восстановлением в правах. Подробности и бумаги будут позже.

И все мысли о Коробейникове вылетели из головы.

Всего Штольман рассказывать не стал, сейчас это было неважно. Он сказал только:

- Курьер сообщил мне о том, что меня помиловали, на словах.

И ничего об эйфории, которая охватила его тогда. Ничего о чувствах. Правда, вряд ли он мог бы связно описать их. Все, что он помнил, - звенящая пустота в голове, и только эхом – Анна, Анна, Анна…

Возвращаясь в Затонск, Штольман твердо решил держаться от Анны подальше, раз уж он ничего не может ей предложить, и оберегать ее на расстоянии. Он позволил себе лишь письмо, полуизвинение, полупризнание, в котором пытался сказать, как много она для него значила все эти годы. Но, увидев ее, Штольман уже ничего не мог с собой поделать. Он нуждался в ней. Потребность быть с ней рядом была непреоборимой, почти болезненной. Быть рядом любой ценой, просто любоваться ею, слышать ее голос. Анна сильно изменилась, странным образом она стала не взрослее, а словно бы младше, и порой вела себя, как бунтующая и обидчивая гимназистка. Иногда это забавляло, и он с трудом удерживался от улыбки, видя, как она старается его уязвить, так по-детски это выглядело. Но чаще он опасался, что сказанное или сделанное им приведёт к его отлучению, а потому старался во всем потакать ей. Это удавалось далеко не всегда. Анну раздражали даже самые невинные его речи. Поэтому объяснение следовало хорошо продумать. Но в тот день карточный домик затонского бытия пал под напором новостей, и люди и события посыпались, сменяя друг друга, с ошеломляющей скоростью. Марья Тимофеевна в участке, потрепанная, но пытающаяся сохранить достоинство. Ярость Виктора Ивановича, вызванная появлением Штольмана, и быстро сменившая направление. Пламя убийственной страсти, безвозвратно испепеляющее счастливое семейное прошлое. И Анна, страдающая, как ребенок, на глазах у которого некогда любящий отец жестоко ударил обманутую жену в солнечное сплетение любви и веры.

Невозможно было оставить Анну одну в таком состоянии. Штольман не помнил, как очутился рядом, о чем говорил с ней сквозь грохот в ушах. Как тяжело было дышать воздухом, загустевшим от ее отчаяния и его тревоги. Как хотелось помочь, облегчить, хотя бы прикрыть ее от сердечной боли. Или разделить ее боль, а лучше взять на себя. Наверное, ему это удалось, потому что на следующий день Анна держалась так доверительно, как еще ни разу с момента его возвращения в Затонск. Вот почему Штольман решил рассказать ей все, что было можно, и кое-что из того, что было нельзя.

Главное, конечно, Крутин. Тогда Штольман еще не исключал возможности его существования, поэтому Анну следовало предупредить об опасности, ведь «предупрежден, значит, вооружен». Возможно, она была бы осторожнее, если бы знала, что за ней охотятся. К сожалению, изначально предсказать реакцию новой Анны было сложно. Она вполне могла не поверить Штольману и решить, что все его предостережения продиктованы желанием произвести на нее впечатление. А позже объяснить их себе ревностью Штольмана к Клюеву.И тогда вместо того, чтобы беречься, она бы стала рисковать напоказ, назло ему. Только поэтому Штольман не рассказал Анне о Крутине сразу. И только когда в их отношениях наметилось робкое потепление, он решил предостеречь ее, пройдя по краешку правды.

Он рассказал Анне о Крутине, а свою несвободу и недавнее освобождение представил в более выгодном свете: заменил позорную каторгу более романтичной, как ему казалось, тюрьмой, а помилование - полным оправданием. Когда же Анна спросила его о Нине, он умолчал о мнимом браке, чтобы избежать обид, упреков и лишних расспросов. Как показали последующие события, это был верный выбор.

Анна вернула ему свое расположение и позволяла и себе, и ему больше, чем когда бы то ни было. Она стала игрива, как счастливая малышка, ставшая хозяйкой большого пса, - ей хотелось дурачиться, теребить его, играть с ним. Это возмущало его сдержанность и почему-то заставляло ощущать разницу в возрасте. Требовалось делать над собой усилие, чтобы отмахнуться от подобных мыслей и дать себе возможность наслаждаться свободой во всех отношениях. Впрочем, ее близость так пьянила, что вскоре Штольман совершенно потерял голову. Где-то на задворках сознания мелькала мысль о том, что следует сделать официальное предложение, однако старшим Мироновым было не до этого, самой же Анне помолвка словно бы и не была нужна. И Штольман, как мальчишка, впервые за много лет беспечно радовался жизни, ни о чем не думая. О чем теперь очень сожалел, ибо за подобное мужское легкомыслие расплачиваются обычно женщины.

В настоящее его вернул голос Анны.

- Яков Платоныч!

Штольман посмотрел на нее. Для человека, который за одну ночь не раз переходил от отчаяния к надежде и наоборот, Анна держалась неплохо. И все же эти переходы не прошли для нее бесследно – даже хорошая новость вызывала мучительное опасение, что это лишь прелюдия к очередной трагедии.

- Правильно ли я поняла, - начала она медленно, стараясь унять дрожь, - что брак с Ниной был представлением, призванным ее утешить? – Штольман кивнул. – А полковник решил воспользоваться ее состоянием и вашим благородством в своих целях? – еще один кивок. – Вы отказались, и он не выступил в суде в вашу защиту, не заявил, что вы действовали по его распоряжению. Поэтому вас признали виновным в пособничестве и сослали… в каторжные работы.

Ее заминка сказала Штольману больше, чем любые слова. Ему подумалось, что он был прав, скрывая от нее истину. Пусть даже в глазах Анны, в отличие от общества, каторга не покрывала его несмываемым позором, все равно ей трудно было представить его не благородным узником совести, а грязным каторжанином. Он стиснул зубы. Однако последующие ее слова показали, как он ошибался в своих предположениях.

- Конечно, теперь говорить об этом поздно, но, если бы вы сообщили мне о своем приговоре сразу, я смогла бы переубедить господина Варфоломеева и помочь вам получить не помилование, а оправдание. Мне больно думать о том, как вы страдали, когда спасение было так возможно.

Штольман вопросительно наклонил голову и поднял брови.

- Я бы согласилась выполнить его просьбу в обмен на вашу свободу.

Черты лица Штольмана заострились, желваки заиграли на скулах.

- Стать личным медиумом императорской семьи?

- Вы знаете?! Откуда?

- Эта самая долгая и самая… нелегкая часть того, что я собираюсь вам рассказать, - с усилием ответил Яков Платонович.

Анна содрогнулась. Что он собирается рассказать? Что может быть тяжелее того, что она уже услышала?! Не думая, она взяла его руку в свои, желая поддержать и одновременно ища поддержки. Штольман бережно сжал пальцы, мечтая ни о чем не думать и не говорить, наслаждаясь ее теплом и прикосновением, - той материальностью чувств, о которой она когда-то и не подозревала.

Они молчали какое-то время, не желая без нужды нарушать драгоценную тишину.

- В Петербурге, - неожиданно сказала Анна, - я заходила к полковнику Варфоломееву и просила его помочь мне найти вас. Он повторил тогда своё предложение, но я отказалась.

- Понимаю, - серьезно ответил Штольман. - Вы никогда не любили обращаться к духам по требованию, тем более за деньги, почести или положение в обществе.

- Вы действительно понимаете, - согласилась Анна. - Я просто чувствую, что есть вопросы, которые нельзя задавать. И то, чего нельзя делать. Взывать к мёртвым на потеху живым. На тех немногих сеансах, в которых я соглашалась участвовать, ко мне приходили совсем не те духи, к которым я обращалась.

- Неужели полковник предлагал вам именно это? Сеансы?

- Нет, он просил выполнять его поручения, служить высочайшей фамилии. Я сослалась на пропавший дар. Но если бы я знала, что вы живы…

Штольман вопросительно поднял бровь.

- Я бы пустилась во все тяжкие.

- Неужели солгали бы? – впервые в его голосе появился намек на прежний сарказм.

- Представьте себе! – с вызовом бросила она. – Да я бы на преступление пошла ради родного человека!

Сердце дрогнуло и пропустило удар. Никогда, ни разу, ни пять лет назад, ни теперь Анна не говорила ему о своей любви. Штольман всегда ценил поступки выше слов, но как, оказывается, хотелось услышать из ее уст, что он ей дорог. Родной – так ожидаемо и все же неожиданно. Он сделал движение, чтобы поднести к губам ее руки и прильнуть к ним, но рана внезапно отозвалась резкой болью. Он облился холодным потом, пальцы мгновенно заледенели. Спустя несколько мучительных мгновений приступ прошел, Штольман пришел в себя и вдруг обнаружил, что Анна склонилась к нему, держит теперь уже обе его руки в своих и согревает его своим дыханием. Она подняла на него глаза, и он почувствовал движение ее губ – она улыбалась.

Стало не просто тепло – жарко. Полыхнули щеки и уши. Сердце зачастило. Штольман вдруг остро ощутил, что колено сидящей на его постели Анны касается его бедра.

- Вам лучше, Яков Платоныч? – спросила она с известным лукавством.

- Да, благодарю вас, - ответ дался с трудом.

- У вас горло пересохло, вам нужно попить, - и, к его сожалению и некоторому облегчению, она выпустила его руки, встала и налила ему стакан воды, который он осушил в три глотка. После чего вернулась на прежнее место, но села, не касаясь его. Штольман глубоко вздохнул, собираясь с мыслями.

- Мы говорили о предложении полковника Варфоломеева, - напомнила Анна.

- Да помню я, - досадуя, ответил Штольман. Он еще раз вздохнул и начал говорить:

- Прибыв в Затонск, я затеял собственное дознание. Я хотел понять, чего в действительности добивается шеф Охранного Отделения. Работая над версией о Крутине, я втайне от жандармов наводил справки в Петербурге. Я предполагал, что дело, возможно, в папке Брауна. Но из тех, кто знал о ней, в живых остались только вы и я.

- Значит ли это…, - перебила его Анна и смолкла, не смея продолжать.

- Да. Полковник и Нина мертвы. Варфоломеев скончался незадолго до моей отправки в Затонск. Я предположил, что всплыли какие-то его записи о папке. Как мне удалось выяснить, в бумагах полковника действительно были упоминания о Затонске, но что именно там говорилось, осталось неизвестным. Предположим, речь шла именно о работах Брауна. Я бы, то есть если бы я вел следствие, в таком случае допросил оставшихся в живых свидетелей.

- То есть вас и меня.

- Да. Но этого не произошло. Далее, я намеренно взял у вас папку на глазах у филеров, которые постоянно следовали за мной, чтобы они видели – у вас ее больше нет. Они могли бы сразу же отобрать ее у меня, однако не сделали даже попытки. Возможно, к лучшему, я пошел бы на все, чтобы не отдать ее. Я сжег папку, как только понял, что за ней не охотятся.

- Что же такое в ней было?

- Вы так и не заглянули? – Штольман был удивлен. Он был уверен, что она не могла не сунуть в папку нос. Неужели он совсем не знает Анну?

- Признаться, заглянула, - подтвердила Анна без особого, впрочем, смущения, - но ничего не поняла.

- Немудрено. Разобраться в бумагах мог бы лишь химик, да и то не всякий. Но дело не только в этом. В ней было то, что удалось достать Нине, а она, как сорока, тащила все, что подворачивалось под руку: черновики, письма, расчеты. Я успел просмотреть – там не было дневника или каких-то более или менее полных описаний изобретения, ведь пропажу таких серьезных документов Браун не мог бы не заметить. В папке были лишь разрозненные листки.

- Получается, папка не представляла собой никакой ценности?

- Ну это как посмотреть. Для продавца ее ценность была несомненной, для покупателя – сомнительной.

- Боюсь, я не вполне поняла вас.

- По неведению или намеренно князь и Нина могли бы выдавать сведения, заключенные в папке, за полное описание нового вида оружия. Я тоже мог бы сыграть на этом и потребовать свободу в обмен на папку. Она дорога, как товар. Но тот, кто приобретает папку, вряд ли может знать наверняка, насколько полезной она окажется для собственно создания оружия. Ведь, насколько мне удалось выяснить, исследования Брауна не были завершены, а эксперименты не увенчались успехом. То есть покупатель получает отрывочные и бессвязные бумаги о незаконченной работе.

- Для чего вы уничтожили папку, если она не представляла особой опасности?

Штольман криво успехнулся.

- Я не хотел рисковать. Там все равно могло оказаться нечто нужное для специалиста. Подсказка, стимул, толчок. Если бы я все-таки воспользовался папкой в своих целях, я бы передал жандармам сфабрикованные документы. Можно было бы оставить пару настоящих и подделать остальные. Но не пришлось. Меня отправили в Затонск не за этим. Папка никому не нужна.

- Но Крутин… Вы сказали, что его не было, но выходит, вас сюда прислали все-таки из-за него? – Анна напряженно обдумывала сказанное.

- В истории Крутина многое мне сразу же показалось подозрительным, однако у меня не было достаточно данных для полноценного анализа. Зато впоследствии появилось достаточно фактов по преступлениям. И постепенно они начали складываться в определенную картину.

Анна почему-то заволновалась, желая услышать продолжение и боясь его.

- Я заметил, что многие из преступлений произошли много лет назад. Например, убийство доктора Глебова, мумифицированной крестьянки, предшественников купца Овчинникова, убитых Варенькой, смерть жены Петра Ивановича. Почему-то все эти прошлые дела вдруг именно сейчас вышли на свет и получили продолжение. Далее, были преступления, причины которых давно назрели, и достаточно было подтолкнуть в нужном направлении, чтобы они совершились. Например, трагедия в семье Филимоновых или Лужина со своим гаданием. Наконец, в деле Доницетти выяснились обстоятельства, не попавшие в рапорт. Например, то, что он появился в городе не случайно, а по, так сказать, приглашению.

- Разве это не доказывает, что за всем стоит Крутин? Вы говорили, он многих лечил гипнозом и таким образом проникал в личные тайны. В нужное время он воспользовался этим знанием, чтобы… чтобы…

- Вот именно. Для чего? Для чего Крутину ворошить преступность в Затонске? И еще. Что же получается, у Крутина лечилась чуть ли не половина Затонска?! Причем такие разные люди, как портной или его дочь, египтолог, безумная девушка и горничная?

- Действительно, странно, особенно если учесть, как люди боятся лечиться. Ведь даже к нам в больницу приходят только тогда, когда становится совсем плохо. А душевные болезни и вовсе скрывают, - подхватила Анна.

- Мне нужно было получить полную картину преступлений, совершенных Крутиным в Петербурге, и все, что удалось узнать о нем и о его жизни. Однако, сколько я ни запрашивал официальные источники, мне так и не предоставили дел, по которым проходил Крутин. Потому что их не существовало.

- Как не существовало?! – в который раз голова Анны пошла кругом.

- Мне показали, но не отдали газетные заметки. К счастью, я запомнил названия и даты некоторых статей и попросил кое-кого расспросить газетчиков. Как выяснилось, ничего подобного в Петербурге не происходило. Автора статей найти не удалось, что само по себе о многом говорит.

- А Полина? Ведь она знала Крутина лично!

- Смотрите, что получается. О Крутине мне известно только со слов шефа Охранного Отделения и Полины. И что известно? Что это гипнотизер, заставляющий людей совершать преступления без определенной цели. Никто не видел его лица, но лечиться к нему ходят многие, включая членов царской фамилии. Императорская охрана не проверяет этого человека, а если проверяет, не передает эти сведения жандармам, даже когда выясняется, что Крутин преступник. Мне поручили найти его, но не дали никакой информации о нем. Как это возможно?

- Действительно, неправдоподобно, - Анна была поражена.

- Далее, по словам Полины, Крутину нужны вы, Анна Викторовна, и он из Петербурга он приезжает в Затонск. Однако за несколько месяцев не было ни одной попытки похитить вас или причинить вам вред иным образом. Только двое вновь прибывших попытались сблизиться с вами, по работе или...

- Опять вы со своей ревностью, Яков Платоныч, - вспылила Анна. – Что же, предложение мне может сделать только преступник, которому я нужна для тайных целей?! А насчет Ивана Евгеньевича – это просто глупо!

- Неужели? Вы часто доверяете тем, кто этого не заслуживает, взять хотя бы того же Доницетти.

- Но это же совсем другое дело!

Штольман не нашелся что сказать на такой аргумент и продолжил:

- Итак, у меня нет ни документов, ни свидетельств очевидцев, подтверждающих существование Крутина (Полина не в счет), ни доказательств его интереса к вам. Зато есть письмо, подтверждающее, что убийства, совершенные Крутиным в Петербурге, - миф.

- А вы доверяете своему помощнику? – тут же спросила Анна. Штольман сделал вид, что не заметил шпильки, и ответил:

- Полностью. Это старый друг семьи, он в отставке, но сохранил полезные знакомства и многое узнает из первых рук, хотя и неофициально. С его помощью я пришел к заключению, что Крутин – дымовая завеса, скрывающая то, что происходит в Затонске на самом деле. И вернулся к вопросу: почему все-таки именно я? И почему здесь начинают убивать как раз тогда, когда я возвращаюсь?

- Я бы на вашем месте решила, что дело во мне. Именно мое появление пробуждает зло, и кто-то специально прислал меня в тихое место, чтобы проверить, так ли это.

- Анна Викторовна, вы полны романтики. До сих пор мои приезды имели обратную связь с преступностью: там, где я появляюсь, преступники оказываются под замком. Я материалист, и единственная мистика, в которую я верю, связана с вами.

Анну пробрала дрожь от тона, каким он это сказал, и от внезапной догадки.

- Не хотите же вы сказать, что…

- Да. С моим возвращением вернулись не только преступления, но и ваш дар.

Анна затрясла головой.

- Не может быть! Это совпадение. Ведь у меня были видения и до вас!

Штольман чуть пожал левым плечом, не осмеливаясь на большее.

- Я последний в череде тех, кто хоть что-то понимает в вашем даре. Но если я правильно помню, вы перестали видеть духов, когда… когда мы расстались. А тогда, у тела баронессы, вам явилась покойная генеральша. Впервые за пять лет.

- Подождите, - Анна отчаянно пыталась собраться с мыслями. – Ведь все началось еще в детстве.

- И как это было? Так же часто, регулярно и даже по вашему желанию?

- Нет, но…

- А за эти пять лет?

- Нет, но…

Вещий сон, вдруг вспомнила она. Был сон, предварявший его первый приезд. И второй. А после них – словно открыли дверь, в которую начали захаживать званые и незваные гости. Дверь, которая захлопнулась, когда Яков исчез. Неужели есть какая-то связь?

Как с листа, Штольман читал ее размышления со всеми знаками препинания, и когда вопросительные сменились восклицательными, понял, что незримое вскоре станет слышимым.

- Боюсь, что вы правы, - упавшим голосом сказала Анна. – Мой дар связан с вашим присутствием в моей жизни. Вы его усиливаете. Без вас он проявляется редко и непредсказуемо. Но когда вы рядом… пусть даже я об этом не знаю… он властвует надо мной. Но кто мог понять это? И как?

Штольман поднял на нее тяжелый от боли взгляд.

- Полковник Варфоломеев. И я тому виной.

- Нет!

- Я писал ему о том, как вы помогаете мне. Он поверил в ваши способности и пожелал представить вас императрице, которая любит все мистическое.

Анна пока не могла понять, в чем же он так сильно виноват. Да, Варфоломеев говорил с ней о службе на благо государства, она отказалась. В чем же дело? Ведь ничего непоправимого не произошло? Отвечая ее мыслям, Штольман сказал:

- Полковник писал о вас в своем дневнике. Там есть и версия о связи вашего дара со мной. И с преступлениями. Это было незадолго до его смерти.

- И что же? – все еще не понимала Анна.

- Эти записи оказались в Охранном Отделении.

Анне хотелось задать сразу восемь вопросов, а лучше восемнадцать, но она решила ограничиться тремя:

- Как вам стало известно о дневнике полковника и о том, что он попал в Охранном Отделение? Чем нам это грозит? И какова связь моего дара с преступлениями?

Штольман начал с самого простого.

- О записях полковника Варфоломеева я узнал совсем недавно. Вскоре после ареста Доницетти в неких бумагах я обнаружил адресованное мне письмо. Полковник написал его незадолго до смерти.

Штольман помнил каждое слово, написанное нетвердым, но вполне узнаваемым почерком.

«Уважаемый Яков Платонович,

состояние мое ухудшается с каждым днем, и уже нельзя верить докторам, обещающим выздоровление. Посему считаю своим долгом обратиться к Вам с этим письмом, пока еще есть время. Причины мои сугубо практические. Я хочу по возможности исправить то зло, что причинил Вам, не рассчитывая на отпущение грехов, ибо предательство мое прощения не заслуживает.

Я всегда верил, что в действиях своих не преследую личных интересов, а забочусь лишь о благоденствии монаршей фамилии. Высокая цель оправдывала в моих глазах подчас не самые благородные средства, но лишь теперь, когда будущее мое предопределено, я в ином свете вижу Ваши и свои поступки, и то, что казалось мне преступным чистоплюйством, расцениваю теперь, как движение истинно благородной души, а собственное бездействие - как неоправданную жестокость.

Желая помочь Вам, я отправил прошение на высочайшее имя с подробными разъяснениями и мольбой о полном Вашем оправдании и восстановлении в правах, ибо вменить Вам в вину можно лишь то, что Вы согласились помогать мне, веря, что действуете на пользу Отечеству.

Я отправлю Государю отдельное письмо, где излагаю свои соображения по поводу дара госпожи Мироновой. Здесь надобно сказать, что прозрения Анны Викторовны более важны и реальны, чем мы в состоянии осознать, и таинственным образом связаны с Вами. Мне пришло это в голову лишь недавно, хотя я наблюдаю за ней долгие годы, предлагал место при дворе и отвожу ей в своем дневнике особое место. Вы так много для нее значите, что Ваше отсутствие лишает Анну Викторовну даже присущих ей качеств и некоторым образом меняет ее личность. На пороге вечности я могу позволить себе быть нескромным и откровенно сказать вам, что вы созданы друг для друга, и в разлуке ни Вы, ни она никогда не будете жить полной жизнью, тогда как вместе вы способны на то, что недоступно никому из ныне живущих.

Если это письмо нашло Вас, стало быть, прошение мое было принято благосклонно, и Вы уже на свободе. Мне остаётся лишь заверить Вас в том, что я глубоко сожалею о своём вмешательстве в вашу судьбу, но ещё более - о том, что не принял в Вас участия впоследствии. Желаю Вам и Анне Викторовне всяческого благополучия.

Остаюсь искренне Ваш,

начальник Собственной Его Императорского Величества охраны

полковник Варфоломеев".

Пересказанное слово в слово письмо вызвало у Анны совсем не те чувства, что у Штольмана. Яков Платонович простил полковника тем охотнее, что тот не рассчитывал на прощение. Раскаяние и попытка как-то изменить содеянное, по его мнению, многое искупали, тем более что ходатайство было успешным. Анне же нестерпимо хотелось вызвать дух Варфоломеева, высказать ему все, что она думает о его роли в судьбе Якова, и вытрясти из него все его догадки, о которых теперь почему-то осведомлены господа жандармы, но не она сама. Словно угадав ее мысли, Штольман сказал:

- Скорее всего, полковник пришел к заключению, что ваши способности проявляются более явно, когда вам кажется, что я нуждаюсь в вашей помощи в расследовании преступлений.

- Мне кажется?!

- Ну да. Вне зависимости от того, так ли это в действительности.

Анна совсем было собралась устроить Штольману разнос, как в старые добрые времена, но не успела, потому что он торопливо добавил:

- Очевидно, записи полковника, возможно, и не отправленное государю письмо попали в руки жандармов. Они предпочли действовать по-своему и устроить все так, чтобы ваш дар вернулся.

Анна заволновалась.

- Вы хотите сказать, что все наоборот?

Штольман смотрел вопросительно, побуждая ее высказаться яснее. Анна сосредоточилась:

- Я не зло… убийства происходят не потому, что я вижу мертвых. Наоборот, духи приходят ко мне потому, что люди гибнут и хотят, чтобы я помогла найти виновных?

Штольман кивнул, еле удержавшись, чтобы не сказать «я давно вам об этом говорю».

- Как вы это поняли?

- Я пришел к этому выводу с другой стороны, так сказать. Полковник в своих рассуждениях исходил от вашего умения видеть духов. А я – от цели моего пребывания в Затонске. Я установил, что шеф жандармов солгал мне об убийствах в Петербурге. Если бы Крутин действительно существовал, и мне нужно было его поймать, во лжи не было бы смысла. Значит, я нужен не для поимки Крутина. И не для того, чтобы найти папку. Если бы преступления начались до моего прибытия, я бы еще мог предположить, что нужен для расследования, потому что местные полицейские не справляются. И то это маловероятно, я не лучший сыщик империи. Остается только одно – наша с вами незримая связь, Анна Викторовна. В Затонске намеренно нагнетается преступная обстановка, чтобы воссоздать события пятилетней давности, когда каждая смерть приводила к проявлению вашего дара. К сожалению, именно эта версия нашла подтверждение.

Анна помертвела. Все-таки всему причиной она? И если раньше все происходило само собой, теперь людей убивали для того, чтобы вернуть ее дар?! Мир сошел с ума. Сошел с ума. Сошел с ума…

И снова Штольман словно понял, о чем она думает, и заговорил горячо и страстно:

- Анна, не смейте считать всему причиной себя! Если вы понадобились кому-то настолько, что этот человек готов убивать ради вас, вашей вины в этом нет!

Она не слушала, тряслась в горестном ознобе, изнемогая от мыслей о том, чего могло не случиться, если бы не ее дар. Нельзя было дать ей захлебнуться этими переживаниями. Превозмогая боль, Яков потянулся к ней, взял за руку и привлек ее к себе. Бережно прижал мокрое от слез лицо к левому плечу. Правой рукой осторожно начал гладить ее по голове, успокаивая. Сомкнулся вокруг нее живой и теплой крепостной стеной, самой надежной в мире защитой. И впервые за долгое время в его объятьях Анна вдруг почувствовала себя… дома. Все окружившее ее, руки, плечи, голос, запах, было столь родным, знакомым и нужным, что мир постепенно перестал содрогаться. Анна прерывисто вздохнула, слыша, как тяжело ходит его сердце. Или это было ее собственное? Сейчас она уже не была вполне уверена, где начинается он и где заканчивается она. Это ощущение острого ножа в правом боку – его или ее? Кто так тяжело дышит, он или она? Да так ли это важно, ведь теперь их жизнь – одна на двоих. Как и любовь.

Однако Штольман был далек от умиротворения. Не закончить рассказ было нельзя, но довести его до конца означало, что Анна, возможно, навсегда отвернется от него.

Анна была там, где Яков всегда хотел ее видеть, - у самого его сердца. Пусть подольше остается на своем месте, а он будет на своем – между нею и ее горестями. Он позволил себе прильнуть щекой к пушистым волосам, коснуться губами тонких колечек, подышать ею. Как хотелось ему всегда беречь ее от всех мыслимых напастей, а пуще всего – от самой себя. И как не хотелось ранить ее дальнейшими откровениями.

Как сказать ей о том, что он сразу заподозрил неладное, хотя и гнал от себя подсказанные чутьем дурные мысли. Как деликатно растолковать, что заподозрил наличие у предполагаемого Крутина сообщника в Затонске, а то и родни, ведь тот должен был как-то узнать о способностях Анны. Как, не задев ее чувств, объяснить, что в поисках необычных преступлений он тщательно изучил архив управления и пришел к неожиданным выводам.

Кажется, ставшая мумией крестьянка натолкнула Штольмана на мысль проверить не только преступления, но и то, насколько в действительности благополучным был Затонск и его окрестности последние пять лет. Список пропавших по губернии, врученный Милцу, был внушительным. А если взять лишь город и слободку, возможно, близлежащие деревни и подсчитать самоубийства? А также смерти, признанные несчастной случайностью?

Результаты ошеломляли. Подозрительных смертей было ненамного меньше, чем пять лет назад, но их не считали криминальными, возможно, потому, что расследование часто было поверхностным. Небрежный осмотр места происшествия, медицинское заключение нередко неполное, опрос одного-двух свидетелей из числа тех, кто подвернулся под руку, и заключение готово. Довольно необычно и для Милца, и для Коробейников, и даже для Трегубова. Итак, странное нашлось, но связано ли это с Крутиным, и если да, то как?

Первая версия - сообщник - рассматривалась вплоть до того момента, когда Штольман узнал, что петербургских убийств не было. И конечно, полицейский в этой роли был бы крайне полезен, тем более коренной житель Затонска, знающий подноготную всех и вся, в курсе всех новостей, сплетен и фамильных скелетов, со знакомствами в преступном мире и осведомлённый о способностях Анны Викторовны. Как ни крути, Коробейников подходил по всем статьям. Но у Якова Платоновича имелось серьёзное возражение. Он хорошо знал Антона Андреича именно в ту пору, когда пора юношества уже ушла в прошлое, пусть и не далекое, а будущий характер уже отчётливо проглядывает сквозь молодость. Полтора года совместной службы оказались непростыми. На глазах у Штольмана дознаватель стал сыщиком, достойно прошёл огонь, отнявший чужую жизнь, топкое болото выбора между верностью и предательством, медные трубы успеха. Испытания приблизили душевную зрелость. Пять лет назад Яков Платонович оставил Коробейникова не мальчиком, но мужем. И этот муж был человеком достойным.

Штольман не был сентиментален, и личные симпатии не мешали ему оценивать людей объективно, за единственным исключением. О достоинствах и недостатках Коробейникова он тоже судил беспристрастно, по делам, а не по словам. Бережное отношение к Анне Викторовне было в характере Антона Андреича. Холодная встреча и ревность - тоже. Но подлость, халатность, прямое нарушение закона - нет. Нужно было искать другое объяснение. Возможно, шантаж? Но чем ему могли угрожать?

Когда стало ясно, что Охранное отделение преследует в Затонске свои интересы, и что Коробейников, по свидетельству петербургского знакомца, сотрудничает с жандармами, мысли Штольмана обрели новое направление. Теперь участие бывшего дознавателя в заговоре не казалось невозможным. Преступления, совершенные на службе, приобретали статус законности и совершались во благо, а потому не беспокоили бы совесть Коробейникова. И все-таки его наверняка поймали на какой-то крючок. Что это могло быть?

Ответ нашелся в тот день, когда Штольману удалось отправить Коробейникова в Новгород. У Антона Андреича наступило очередное временное просветление, он подрастерял свою агрессию и готов был работать. Ну а пока он занимался делом, Штольман без зазрения совести наведался к нему домой.

Он совершенно спокойно возился на крыльце средь бела дня, перебирая отмычки, которые со стороны вполне могли сойти за ключи. Никому и в голову не пришло бы, что судебный следователь входит к начальнику сыскного отделения без разрешения. Впрочем, улица была пустынна, соседи, очевидно, мирно дремали.

Яков Платоныч закрыл за собой дверь и осмотрелся. С первого взгляда было видно, что комната не предназначалась для жилья. Это был оборонный оплот для ночного отдыха. Укрепления от незваных (а может, и званых) гостей начинались от порога – визитер упирался в круглый кухонный стол, коварно окруженный стульями. Попытка обойти его справа грозила грохотом гардероба, слева была чревата осыпью особо ценных предметов с последующим дребезжанием и раскатыванием. Непосредственно за столом находилась упиравшаяся в него спинкой кровать, вставая с которой, только многоопытный Коробейников мог бы миновать велосипед справа или стул у бюро – слева. Яков Платоныч скептически поднял брови и покачал головой. Оставив у порога котелок, трость и сюртук из соображений безопасности, он вспомнил молодость и хотел было проскользнуть под столом на шпагате, но вовремя передумал, - его сноровки хватило на то, чтобы обойти все препятствия бесшумно и добраться до бюро. Здесь он снял слепок со всех ключей на небольшой связке, отметил названия на пузырьках с порошками и занялся корреспонденцией. Первое же письмо заставило его прикусить губу. Не зря он сюда забрался.

Два часа пролетели незаметно. Пора было уходить. Внезапно в дверь постучали. Раз, другой, третий. Штольман замер.

- Антон Андреич, - проблеял женский голос, - убираться у вас аль нет?

Штольман безмолвствовал. Обладательница голоса вновь постучала, судя по звукам, потерлась о дверь, потом подергала за ручку. Поняв, что заперто, шаркающе удалилась. Штольман выполнил все упражнения по отходу и последовал ее примеру. Так он стал обладателем улик, подтверждающих роль Коробейникова в этой истории, и полным объяснением его участия. Но это его совершенно не радовало…

Вернувшись в настоящее, Яков Платонович обнаружил, что Анна мягко отстраняется от него и вопросительно заглядывает в глаза.

- Анна Викторовна, - быстро сказал он, пока сомнения не одолели вновь, - если позволите, я процитирую вам по памяти две короткие записки. Позже я смогу показать их вам – они хранятся в надежном месте. Но когда вы ознакомитесь с ними, вам многое станет ясно. Первая была написана, как я позже понял, мнимым Доницетти. У него характерный почерк и манера писать «Я» с заглавной буквы. Итак:

«Прошу Вас заранее передать моему помощнику полное досье. Включите туда и следователя, Я должен знать о нем все. Помните, что в случае неудачи Вы обещали вступиться и за мою помощницу».

- Значит, у Доницетти в городе был сообщник. Кому же было адресовано письмо? – спросила Анна.

- Прежде чем я отвечу на ваш вопрос, Анна Викторовна, позвольте мне процитировать другое письмо, изъятое у адресата. Оно написано им самим.

«Действую согласно инструкции: поднял все старые дела. При необходимости отправлю их на доследование. Однако прежде буду ждать проявлений дара АВ. По каждому делу будет отправлен подробнейший рапорт. Начальник Затонского сыскного отделения Коробейников А.А.».

Анна изо всех сил замотала головой и зажала уши. Слезы брызнули из глаз, но гнев их высушил.

- Я не верю, не верю! То, что вы говорите, чудовищно!

Штольман смотрел на нее с состраданием, не пытаясь привести доводы в пользу сказанного или напомнить, что он может показать ей эти записки. Он и сам долго не хотел верить подспудному чувству, которое нашептывало ему невозможное. Однако дальнейшее расследование помогло ему если не простить, то понять действия Коробейникова и их причины. Даже пожалеть его.

Как это может быть? Как это вообще может быть?! Антон Андреич, верный друг и вечный воздыхатель, которого Анна знала, как облупленного. Или не знала?! Кому верить?! Она испытывала ужас, как человек, вдруг увидевший в улыбке домашнего пса кровавый оскал людоеда, и ненавидела в этот момент Штольмана, который в очередной раз сотряс самую основу ее существования. Правда это или нет, все равно ее мир никогда не будет прежним. И виноват в этом снова он.

Штольман молчал. Что бы он сейчас ни сказал, все будет лишним. Помочь Анне он ничем не мог. Себе тем более. Может статься, она поверит правде, но не простит ее Штольману. Впрочем, Коробейникова тоже вряд ли простит. Особенно если узнает остальную часть истории.

…Штольман успел ознакомиться не только с корреспонденцией Антона Андреича, но и с его дневником. Личным записям Яков Платоныч уделил основное внимание, и именно они показали ему, откуда взялся хаос, царивший теперь в поведении, душе и жизни Коробейникова. Конечно же, из событий пятилетней давности, когда исчезновение прежнего начальника и назначение нового привели Антона Андреича в полное смятение.

«Тягостное неспокойствие по-прежнему мучит меня, в вину Я.П. верить не могу, но и объяснений происшедшему не нахожу».

«Должность не радует. На душе моей так же пусто и осиротело, как и во всем Сыскном Отделении».

«А.В. Как хотел бы я, чтобы моя любовь хоть немного поддержала вас в вашем горе, ибо не тот одинок, кто не познал любви, а тот, кто имел ее и потерял».

«Тоска все более меня удручает, и уж не могу найти утешения в службе, все уныло и серо, и мысли разбредаются в разные стороны, не слушаясь пастушьего посоха разума».

Хандра так влияла на Антона Андреича, что дневник он стал вести неряшливо, пропуская даты и забывая регулярно прибегать к этому верному средству дисциплины мыслей и чувств.

Затем записи снова стали более аккуратными: Коробейников обратился к Милцу, тот выписал ему лечение, которое, очевидно, помогло.

«Сколь радостно вновь почувствовать ясность в мыслях и утешение в сердце, великая вещь медицинская наука. Diagnosis bona – curatio bona, А.Ф. поставил правильный диагноз и выписал нужное средство!».

Пролистывая странички, Штольман понял, что через какое-то время Коробейников опять упал духом - Анна уехала в Петербург, и ему вновь потребовалось чудесное лекарство. Оно помогло - Антон Андреич прекрасно себя чувствовал, стал красноречив, глубок и успешен в делах. Он даже начал писать литературный труд на латыни, но ему не всегда хватало вдохновения. Порошок помогал и тут, и неудивительно, что прибегать к нему хотелось все чаще. Но вот странность - лекарства теперь хватало ненадолго. Судя по дневнику, за взрывами энергии следовал упадок сил. Коробейников все чаще впадал в меланхолию, болел, и тогда расследования вел из рук вон плохо. И ещё одно. Несмотря на относительную дешевизну средства, траты Антон Андреича неуклонно росли. То, о чем уже догадывался Штольман, обнаружилось ближе к концу – дьявольский соблазн в виде большой контрабандной партии нужного средства. В дневнике не говорилось об этом напрямую, но все и так было понятно – большую часть Антон Андреич «конфисковал» для собственных нужд. Итог был закономерен:

«Кто раз оступился, тому больше не будет ни удачи, ни веры. Глуп же я был, думая, что никто не узнает о моем падении, и вот уж пришли по мою душу стражи преисподней и требуют ответа».

На этом чтение пришлось прервать, но и этого было немало. Теперь было ясно, как Коробейников стал нештатным сотрудником Охранного. Однако до полной картины было далеко. Штольман не вполне понимал пока, какова была роль его бывшего подчиненного в заговоре вокруг Анны. Он узнал это в ту ночь, когда начальник сыскного находился на попечении Александра Францевича, уже приняв противоядие.

Убедившись, что Коробейников в безопасности, Штольман решился сделать ещё один шаг к разгадке. Он вернулся в управление с дубликатами ключей, сделанными по слепкам из квартиры Коробейникова, и вскрыл его служебный сейф.

Вспоминать об этом было тяжело. Прошлое Коробейникова и его преданность Анне были достойны сочувствия и уважения, и Штольман был снисходителен ко всем выкрутасам бывшего подчиненного, напоминая себе, что в бедах Антона Андреича есть и толика его вины. Однако обнаруженные в сейфе бумаги заставили Якова Платоныча изменить свое мнение. Он никак не ожидал столь глубокого потрясения.

Здесь было то самое письмо Варфоломеева. Записи и черновые рапорты по всем расследованным делам. И наконец, указ о помиловании, который Штольману только еще обещали вручить. Указ и письмо Яков Платоныч просмотрел мельком и забрал недрогнувшей рукой, как адресованные, а значит, и принадлежащие ему, а рапорты изучил на месте. Они были очень подробными, составленными специально для Охранного отделения. Некоторые начинались очень издалека. Например, дело об убийстве вдовы Глебовой открывалось описанием исчезновения доктора Глебова, его обнаружения и признания смерти естественной, с циничной пометкой «проводить расследование счел нецелесообразным ввиду маловероятности злого умысла». Это подтверждало предположения Штольмана о том, что Коробейников многое смахивал в архив не глядя. Но худшее было впереди. В каждом рапорте перечислялись все его, Штольмана, действия. И во всех деталях живописались видения Анны Викторовны.

Десять дел. Десять рапортов. И в каждом – наблюдения, возмутительные детали, выводы о связи между способностями девицы Мироновой и ее отношениями со следователем Штольманом! Коробейникову в ту ночь повезло дважды – будь он в пределах досягаемости Яков Платоныча, «великой радости» ему было бы не избежать. Не кипящее бешенство, а ледяная ненависть обожгла душу до такой степени, что чуть вовсе не выжгла. Так вот, значит, как все было: Варфоломеев, искупая грехи перед смертью, добился его помилования, но ему об этом не сообщили. Охранка отправила Штольмана в Затонск, чтобы, играя его чувствами и чувствами Анны, воскресить ее видения и пользоваться ими в расследованиях. Его держали на коротком поводке возвращения на каторгу, до поры до времени не давая приблизиться к Анне – горло свело судорогой – и спустили с поводка, убедившись, что успешнее всего Яков и Анна действуют вместе. Чертов Коробейников участвовал во всем этом, следил, доносил, даже помешивал огонь старых дел, чтобы им было, на чем упражняться!

Штольману пришлось оставить тогда изучение рапортов и бродить всю ночь до рассвета, чтобы успокоиться и хоть сколько-то убедительно сыграть на следующий день веру в Крутина и дружелюбное отношение к коллеге. Ему это удавалось вплоть до того момента, когда он смог подробно изучить указ, письмо и отчет о последнем деле, в котором Коробейников был якобы жертвой…

Когда прошло первое потрясение, почти детские злость и отрицание сменились раскаянием и жаждой найти хоть какое-то оправдание Антону Андреичу. Ведь не может быть, чтобы он сам, по доброй воле, согласился быть втянутым в хоровод убийств! А вдруг Крутин все-таки существует? И гипнозом вынудил Коробейникова действовать вопреки совести! Не в силах придумать ничего иного, Анна обратилась к Штольману:

- Скажите, ведь его заставили? - прозвучавшая в голосе мольба тоже была полуребяческой, но она несказанно обрадовала Якова. В ней он услышал прежнюю Анну, которая всегда думала о людях лучше, чем они того заслуживают, и даже убедившись в их преступной натуре, стараласьнайти им оправдание. Но главное облегчение он испытал, поняв, что она по-прежнему на его стороне. Слишком свежи были воспоминания о том, как она дарила своим доверием Коробейникова, Клюева, да кого угодно, только не его. И хотя этой ночью чудесным образом вернулась та сильнаяи отважная натура, в которую барышня Миронова превратилась пять лет назад, он все-таки боялся, что капризная и инфантильная дама, какой она была с момента его возвращения, не ушла далеко, и не захочет не только слышать, но даже и слушать его, лишь бы сохранить свой мирок в привычном виде.

- Не знаю, утешит ли это вас, Анна Викторовна, но, конечно же, он сам ничего не совершал. Он лишь ворошил прошлое, и то лишь тогда, когда в этом была необходимость. И все-таки именно Коробейников следил за вами и за мной и писал доклады в Охранное отделение, хотя, возможно, не совсем в здравом уме и трезвой памяти.

- Что вы хотите этим сказать?!

- Он пристрастился к неким порошкам и не способен долго обходиться без них. А они не так безобидны, как кажутся, если верить новым «Спискам ядовитых и сильнодействующих веществ». И серьезным образом повлияли на его характер.

Анна хотела возразить, но непрошенные воспоминания не дали ей этого сделать. Она и сама заметила перемену в поведении Антона Андреича, его неожиданную игривость, фамильярность и неприятную настойчивость в общении с ней, однако уговаривала себя тем, что ей могло и показаться.

- Что же это за порошки и почему Александр Францевич ничего о них не знает?

Штольману не хотелось дискредитировать Милца, и он ответил сдержанно:

- Их давно и повсеместно используют в лекарственных целях, а о вреде стало известно лишь недавно. Я бы тоже ничего не заподозрил, если бы не видел, какие порошки он принимает. В моей практике уже был случай, связанный с маниакальной привязанностью к этим препаратам.

- Но его же срочно нужно лечить!

- Я не врач, Анна Викторовна, - не выдержав, резко ответил Штольман, - и был к нему достаточно снисходителен, памятуя о том, что он был вашим другом. Но чем больше я узнавал о роли, которую Коробейников сыграл в моей... нашей истории, тем меньше склонен был ему сочувствовать. Он не только исполнял инструкции Охранного отделения, но и действовал, исходя из личных соображений и пристрастий. Например, он скрывал от меня письмо Варфоломеева и указ о помиловании даже после того, как получил распоряжение отдать их мне.

- Откуда вам это известно?

- От него самого.

Тут Штольман снова надолго замолчал и не выдержала уже Анна.

- Вот что, Яков Платонович, я знаю о том, как опасна может быть правда. И про собаку, которую лучше не будить. Но прошу вас, не пытайтесь больше спасти меня недоговоренностью. Для меня, да и для вас она убийственна. Откройтесь мне, вместе мы наверняка что-нибудь придумаем.

Яков смотрел на Анну. Вместе. Как дорого ему это слово, и как неожиданно сильно отозвалось оно в его сердце. Привыкнув рассчитывать на себя, он ни от кого не ждал ни помощи, ни защиты в жизненных обстоятельствах, тем более от нее. «Вместе» означало быть на равных, не просто спасать ее из беды, беречь от бедности и лечить от болезней, но и позволять ей делать все это для него. Это значило не поклоняться ей, с восторгом выполняя капризы, не обеспечивать-обустраивать-создавать условия, а созидать, действовать, принимать решения вдвоем и так же отвечать за них. Вместе. Давать волю чувствам и словам и знать, что ответное движение души будет столь же искренним и взаимным. Доверять и доверяться. Это было ново и, как все новое, пугало, пусть даже Яков никогда не был трусом. Холодок необратимости заставил его поежиться – открыться теперь и навсегда? Внезапно порыв успокоительного тепла развеял его сомнения – откликаясь на его чувства, Анна протянула ему руку, чтобы поддержать и успокоить. И он припал к ней всей душой, безмолвно соглашаясь принять грядущее.

Им было так хорошо и покойно в эти минуты, что говорить о прошлом не хотелось, как не хотелось с залитой солнцем опушки уходить в сырую темень леса, пахнущую болотом. Но вот беда – без этого разговора будущее терялось в холодном тумане. И Штольман в очередной раз сделал над собой усилие.

- При первом знакомстве с сейфом Коробейникова я забрал принадлежащие себе документы и ознакомился с его рапортами. А при втором – нашел инструкции.

Некоторая рассеянность, которой отличался юный Коробейников, теперь превратилась в вопиющую небрежность: он не только оставлял важные документы где попало в своей квартире, но и не проверял содержимое сейфа, а потому не заметил исчезновение указа и письма. Будучи уверенным, что ему и на этот раз все сойдет с рук, Штольман сделал еще одну ревизию тайной переписки Коробейникова. Это было в тот день, когда Анна увела Антона спасать Софью. Штольман хотел поискать письма от кураторов Охранного отделения, из которых можно было бы хотя бы приблизительно понять, какого результата они ожидают от этой эпопеи. И наткнулся на короткое поручение испытать дар Анны в критических обстоятельствах, когда нужно действовать неотложно, а также подробный отчет Коробейникова о том, как он этого добился. За чтением этого документа и застал его автор.

- Что вам понадобилось за моим столом? - резко бросил Коробейников и, увидев, что именно рассматривает Штольман, сначала побелел, потом налился краской. Но тому было море по колено. Слишком вывело его из себя последнее задание и его исполнение.

- Да вы, Антон Андреич, оказывается, затейник! И актёр, каких мало. Вам бы Мольера исполнять в столичных театрах, сорвали бы овацию.

- Мольера? - опешил Коробейников.

- Ну да. "Мнимого больного". Так сыграли, что и Милц поверил, не только мы с Анной Викторовной!

- Я не... это была не игра! - начальник сыскного никак не мог нащупать почву под ногами.

- Ну разумеется, все было всерьез. Вот инструкция, черным по белому: "Создать положение, при котором надобно действовать неотложно, раскрывать одно за другим два, а то и три преступления в ограниченный срок", - Штольман потряс нужной бумагой и швырнул ее на стол. Подхваченная его яростью, она скользнула к самому краю и, не удержавшись, спланировала на пол. Собеседники невольно проводили ее глазами.

- Неплохо придумано - сыграть на наших чувствах, заставить бегать по всему городу, пока вы отдыхаете от трудов праведных! И сообщник нашелся. Чего проще, с вашими-то связями в преступном мире Затонска. И воры, и нищие, оказывается, и гипнотизеры-убийцы к вашим услугам! Вот только неужто совсем не жаль было невиновных? И Анну Викторовну не жаль?

- Как вы смеете!

- Думаю, что людей вы этих заранее наметили. Чем-то они вам не угодили. Указали на них сообщнику, поручили загипнотизировать, словом, дирижировали издалека, чтобы не быть замешанным. В больницу пристроились. Каким же образом отравление симулировали, неужели просто порошков не принимали?

Коробейников никогда не отличался терпением. Вывести его из себя было совсем не трудно.

- Да! Да, я проделывал все это! – взорвался он. - Я придумал, как и Луку, и Лидию, и Митрофанова разом наказать! Давно за их, с позволения сказать, семейкой наблюдаю. От Пафнутия я услышал историю его приемного сына, а уж кто его родители, сам узнал, по сходству в лице с братом Лидии, с которым я был дружен. А там уж и до отца рукой подать, давно про него слухи ходят, да вот жалоб нет, ухватить не за что!

- А Лука чем провинился?

- Что ж думаете, ангел безгрешный? И ворует, и девок бесчестит, скольких к бабке-повитухе послал, не счесть!

- С каких это пор вы, Коробейников, заняли место Фемиды российской? Не вы ли столько лет упускали и отпускали злоумышленников? С чего вдруг такое рвение?

- Что вы можете в этом понимать!

- Да уж, мне не понять! Якшаться с преступниками, подвергать Анну Викторовну опасности, доносить о каждом нашем шаге? Я был о вас лучшего мнения.

- Не вам судить! Не вы ли попустительствовали Нежинской? Из ваших уст я узнал о ее шпионстве, так отчего же, вместо того чтобы искать улики, вы любезничали с нею! Да и Анну Викторовну походя совратили! Заслужили вы свою каторгу сполна! И не видать бы вам прощения, кабы не просили за вас!

Штольман неуловимым движением перемахнул через стол и оказался опасно близко к Антону, но Коробейников успел выхватить револьвер и наставить его на следователя.

- Не подходите! – выдохнул он. – Видит бог, я старался быть к вам дружелюбным, но артист из меня никакой, тут вы неправы. Не прощу вам никогда, что вы обесчестили Анну Викторовну в ту ночь, не зная, что будет с вами завтра!

Вдруг Коробейников икнул и подавился словами. Впрочем, ничего неожиданного в этом не было: нормальная реакция на удар левой под дых. Правой рукой Яков Платоныч отобрал у него револьвер и оттолкнул от себя. Коробейников повалился на стул, силясь вдохнуть. Штольман отошел от него, пряча револьвер во внутренний карман, и проговорил тяжело и медленно:

- Я никому не позволю говорить так ни о ней, ни о себе. Хоть трижды другу!

Повисло молчание. Бледный Антон отдышался, но не делал попыток отобрать оружие. Он словно обвис на стуле, обхватив голову руками.

- Я люблю ее, - сказал он глухо, - знаю, что не ровня ей, и всегда лишь любовался издали, почитая ее, как даму сердца, и смиряясь с ее выбором. Только тогда и осмелился предложить ей руку и сердце, когда понял, что вы не вернетесь больше, а она, бедняжка, так нуждалась в дружеском участии! Когда она уехала, я тосковал безмерно, и все равно был рад тому, что она вдали от Затонска, и ничто не напоминает ей об утрате. Когда вернулась - все, все готов был сделать, чтобы устроить ее судьбу: служить охранке, способствовать преступлениям, вас терпеть с собой рядом! Вы достойны ее еще меньше, чем я, но ежели для ее счастья надобно, чтобы вы были при ней, я расстараюсь из всех сил. Лучшее недостаточно хорошо для нее.

- Вы бредите?

- Я человек конченный, ясность мысли то и дело покидает меня, - он говорил теперь лихорадочно быстро, не остановить, - но очевидного не заметить не могу: ее дар при вас крепнет и умножается, без вас не проявляется вовсе. Когда вы при ней, ей нет равных, как медиуму. И не Охранное отделение, а государыня императрица, да и наследник с женою захотят держать ее при себе для бережения царской фамилии. Мне жаль, конечно, что тень ее благополучия падет и на вас, вы ничего этого не заслуживаете, но пусть. Лишь бы она была счастлива.

…Штольман избавил Анну от подробностей, но все равно услышанное глубоко взволновало ее. Как больно было слышать о падении Антона Андреича! И все же она не могла не жалеть его.

- А как же Полина? – вдруг спохватилась Анна. – Вы говорите, что Коробейников питает чувства ко мне, оттого и служил Охранному отделению не за страх, а за совесть. Выходит, ее он не любит, их помолвка - обман?

Штольман покачал головой.

- Они объявили о помолвке для отвода глаз. У Полины в этой истории своя, особая роль.

Полина появилась в участке, как по волшебству, в разгар объяснений с Коробейниковым. С одного взгляда оценила мизансцену, сделав правильные выводы об открытом сейфе и бумагах на столе, и неощутимо преобразилась. Осанка и взгляд исполнились достоинства, вкрадчивость уступила место уверенной силе. Властным жестом она отослала Коробейникова из кабинета, затем уселась на его место и сказала:

- Присаживайтесь, Яков Платоныч. Нам давно пора поговорить.

Штольман уже успел вернуть себе присутствие духа и даже привычную иронию. Он вернулся за стол Коробейникова, основательно за ним устроился и поощрительно кивнул Полине – слушаю вас. Еле заметная улыбка скользнула по ее тонким губам.

- Что ж, я вижу, мы понимаем друг друга. Я знала, что вы во всем разберетесь со временем, но не ожидала, что так скоро. Карты на стол?

Штольман развел сложенные полусферой кончики пальцев в приглашающем жесте – слово вам, Пелагея Ивановна, - но та атаковала вопросом:

- Спрашивайте, Яков Платоныч. Что бы вы хотели узнать?

- Рассказывайте с самого начала, а я, с вашего позволения, буду уточнять по мере надобности, - не поддался на ее уловку Штольман. Ему не хотелось давать ей понять, что именно он знает, а о чем только догадывается.

Полина очаровательно улыбнулась, соглашаясь, так и быть, играть по его правилам, и начала издалека:

- Поскольку вы уже ознакомились с содержимым этого сейфа, вы знаете, что полковник Варфоломеев отправил государю императору прошение, в котором упоминалось о ваших заслугах. Там говорилось и о даре госпожи Мироновой, а также о вашем вероятном влиянии на него. Его величество удовлетворил прошение и поручил Охранному отделению изучить данный феномен, предоставив определенную свободу действий.

Против воли Штольман почувствовал, что закипает. Полковник зашел слишком далеко, стараясь искупить свой грех, как он мог упоминать об Анне в связи с ним! По-видимому, именно его следует благодарить за то, что чувства, которые Яков Платоныч почитал интимными и оберегал от вынесения на публику, вдруг стали обсуждаться совершенно посторонними людьми. Штольман не выносил подобной бесцеремонности. Его коробило всякий раз, когда тот же Коробейников, Трегубов, даже Виктор Иванович упоминали о его любви, обязательствах, даже о той ночи в гостинице. А уж видеть это в официальных отчетах! Штольман заерзал на стуле, дернул шеей. Нет, так нельзя. Не время. Усилием воли он заставил себя не думать об этом и вернулся к тому, о чем говорила Полина:

- Записи полковника тоже были переданы в отделение. Они подтверждали, что дар госпожи Мироновой некоторым образом связан с вами. Было решено вернуть вас в Затонск и восстановить статус-кво пятилетней давности.

- Письмо Варфоломеева и указ о помиловании вы от меня скрыли, чтобы не нарушать чистоту эксперимента. Я должен был думать, что за какими-то из этих преступлений стоит неведомый безумный гипнотизер, который убивает ради собственного удовольствия, охотится за Анной Викторовной и все никак не может ее заполучить. Благодарю за столь высокую оценку моих умственных способностей, - не удержался Штольман.

Полина сочувственно покивала.

- Понимаю, шито белыми нитками. Но какое-то время нам удавалось вас обмануть. Вы усердно действовали в нужном направлении и ни о чем не подозревали.

Штольман не стал ее разочаровывать.

- Коробейников вытаскивал из архива старые дела и разными способами побуждал убийц совершать новые преступления. А вы следили за ним и, где нужно, помогали гипнозом.

Полина презрительно скривила губы.

- Коробейников не настолько умен. Все, на что он способен, - сообщать мне о подозрительных смертях, которые ему лень было расследовать, как положено, и о семейных неурядицах, которые могли плохо кончиться для кого-то из членов семьи.

- Значит, преступления планировали вы.

- Это было так увлекательно, - Полина полузакрыла глаза и мечтательно улыбнулась. - Ворошить скелеты в шкафу, дергать персонажей за ниточки, заставлять их делать нужные ходы... Волнующее занятие, мне даже не всегда приходилось прибегать к гипнозу. Взять Овчинникова - достаточно было намекнуть ему, что духи погубили его предшественников, и он тут же побежал к Анне. А уж дурочку на него натравить и вовсе ничего не стоило - лишь сказать, что "хозяин плохой, женщин обижает"... Главное, конечно, - знать подноготную, тут Коробейников незаменим. У нас не было ни одной осечки. Даже жаль, что и в Затонске, как и везде, совершаются обычные преступления, и наши услуги требовались далеко не в каждом случае, который вы так успешно расследовали с Анной Викторовной. К примеру, столь топорное убийство генеральши могло прийти в голову только горничной.

- Но ведь вы поняли, что дар вернулся. Для чего понадобилось такое количество смертей?

- Нужно же было убедиться, что Анна Викторовна видит духов в любых обстоятельствах - в ссоре с вами, в спокойное время, в спешке, в момент опасности... Венценосной фамилии могут служить лишь избранные! Для успешной службы госпоже Мироновой будут созданы все условия, и наше дело - установить, какие условия ей требуются. Например, союз с вами - одно из них, - и Полина послала ему самую очаровательную улыбку.

Штольман вскочил со стула и перегнулся через стол.

- А почему вы решили, что госпожа Миронова пожелает служить на ваших условиях? Не говоря уже обо мне? - сдавленным от ярости голосом спросил он.

Полина удивленно подняла брови и склонила голову к плечу.

- Кто же в здравом уме откажется от придворной должности и желанного брака? Вам, Яков Платонович, и вовсе ничего не потребуется делать. Всего лишь быть мужем при удивительной жене. Взгляните на Коробейникова - он с ума сходит от зависти к вам и вашей участи.

- Вот только Анна Викторовна не из породы болонок, а меня не прельщает карьера альфонса, в отличие от Коробейникова. И место при дворе, оплаченное ценой крови, не нужно ни ей, ни мне!

Глаза Полины опасно сверкнули, белые зубы обнажились в хищной усмешке. Она неторопливо встала, обошла вокруг стола и оказалась рядом со Штольманом, так близко, что он ощутил исходящее от нее тепло.

- Но ведь вы не захотите причинить вреда ей, - вкрадчиво шепнула она ему на ухо, - а она - вам. Ставки слишком высоки - Мироновой под силу обеспечить безопасность императорской фамилии. Охранное отделение не может позволить подобному таланту пропасть в провинциальной глуши.

- А если их величества в подробностях узнают о том, какими методами выверялся дар спирита? Вряд ли их посвятили во все детали? - Штольман уперся тяжелым взглядом прямо в колдовские, словно бы мерцающие зрачки, не боясь их власти.

Полина негромко рассмеялась.

- Советую вам вспомнить участь баронессы - ей тоже приходила в голову подобная мысль. Несмотря на все свои особенности, Анна Викторовна не бессмертна. Если она забудет о своем долге перед монархией, никто не станет беречь ее жизнь.

Штольмана прошиб холодный пот. Никогда еще он не был близок к тому, чтобы поднять руку на женщину, - руки зудели от желания свернуть Полине шею. Видимо, она почувствовала исходящую от него угрозу и отодвинулась подальше.

- Итак, между нами все предельно ясно, господин Штольман. Оставайтесь при своей даме сердца и уговорите ее поступить так, как должно. Этим вы, как нельзя лучше, обеспечите ее безопасность.

Она прошествовала к двери и, уходя, обернулась напоследок, чтобы выпустить парфянскую стрелу:

- А за свою строптивость будете наказаны. Ждите, - она кивнула на прощание и еще раз белозубо улыбнулась, острым кончиком языка коснувшись верхней губы, - словно на секунду обнажив жало.

Анна слушала Штольмана не перебивая. Лицо ее было бледным, но не от страданий, а от чувств, которые ей редко доводилось испытывать. Впрочем, одно из них было знакомо ей даже слишком хорошо – чувство потери. Однако прежде Анне не доводилось терять именно друзей. Она не так-то легко разочаровывалась в людях. Ей было свойственно искать и находить оправдания чужим промахам. Вот и теперь она пыталась оправдать Антона Андреича, которого всегда считала милым, честным, самоотверженным, но, в глубине души, недалеким. И разве она не была права, ведь только скудоумием можно было объяснить его мечты о лучшей жизни для Анны. Как он мог, проведя столько лет рядом с ней, не понять, что слава, почести и богатство не стоят для нее на первом месте в перечне того, что необходимо для счастья. Возможно, по причине же ограниченного ума Коробейников не понимал всей меры своей вины в преступлениях, ведь сам он ничего не совершал, лишь предоставлял сведения, которыми Полина распоряжалась по своему усмотрению. Но его доносительство оправдать не удавалось. Представляя себе доклады, в которых скрупулезно препарировались чувства ее и Якова, ее видения и участие в следствии, Анна осознавала, что никогда не сможет взглянуть на Коробейникова по-прежнему.

Что касается Полины, о ней Анна предпочла бы не думать, потому что малейшая мысль перехватывала дух и застилала глаза красной пеленой, требовала совершить нечто ужасное, чтобы заставить мнимую подругу искупить все зло, причиненное ею с таким удовольствием, ее циничную ложь и двуличность. И конечно же, угрозу Якову. Кстати, об угрозе. Анна посмотрела Якову в лицо.

- Наказание, которое обещала вам Полина, - это слова доктора Ланге?

Штольман кивнул и отвернулся. Невольно перед мысленным взором каждого из них возникла ненавистная картина того теплого осеннего вечера, когда Анна стояла рядом с Яковом, у всех на глазах держа его под руку, не зная, как мучительно он ищет выход из положения, когда столичный доктор, наслаждаясь, бросил: «Яков Платонович, вам привет от вашей супруги». И на маленький дворик упала судьбоносная тишина, в которой замерло время, перестали биться сердца, и лишь отзвук мыслей нарушал звон в ушах.

«Кушайте обещанное, Яков Платоныч. Ну скажите же ей, что жены никакой нет, и получите заслуженную пощечину. Долго, ох, долго будете объясняться, и поделом вам».

«Негодяй, мерзавец, так он еще и женат! Если б я только знал, сразу раскрыл бы Анне Викторовне глаза! Что он сделал с ее честью!».

«Вот это поворот! Теперь хлопот не оберемся, быть скандалу. Только бы не дуэль!».

«Что же вы так, профессор, вот так при всех Яков Платоныча позорите. Он порядочный человек, как бы вам от него не досталось».

«Подлец! Я всегда знал, что он обманет ее. Я вызову его здесь и сейчас, и избавлю Петра Ивановича от необходимости выбирать между любовью племянницы и долгом чести».

«Яков! Скажи, что это неправда! Яков! Почему ты молчишь?! Неужели…».

«Прощайте, драгоценная моя Анна Викторовна».

Все произошло как нельзя кстати, и вот уже она убегает от него не оборачиваясь, ему не придется самому обманывать ее. И вызов приоткрывает дверь к последнему средству загнанных в ловушку, путь к той свободе, которую никто не властен отобрать, в тот мир, где никто не сможет помешать ему сопровождать ее вечно, пусть даже она будет отныне лишена возможности видеть его. Все сделано как должно, без дара ее оставят в покое. Она не будет слишком тосковать, если сочтет его предателем. Все верно, все так. Но как же больно.

…Как больно терять веру, тем более окончательно. Теперь уже нет надежды на любовь, что спасла ее в ночь предательства отца. Тогда она могла утешаться тем, что если один из двух самых важных в ее жизни мужчин изменил, другой остался верен себе и ей, поможет, поддержит, подставит плечи под рухнувшее небо. Теперь не осталось никого. И жить больше незачем…

Анна прикрыла глаза, сгоняя слезы воспоминаний, уносящие последние осколки разбитого зеркала мнимой измены, которые, оказывается, не до конца покинули ее сердце.

- Ты хотел спасти меня, но чуть не погубил, - сказала она глухо. – Я снова перестала быть собой, как тогда, когда ты исчез. Неволя, смерть, жизнь – все потеряло значение, и любовь ушла. Да, да! Если ты хотел именно этого – тебе это удалось. Слава богу, Александру Францевичу удалось заманить меня сюда, и все, что произошло этой ночью, вернуло все на свои места, хотя и не сразу.

Анна перевела дыхание.

- Ты все понял правильно. Я не могу и не хочу пользоваться даром по заказу, тем более под угрозой, какое бы там ни имелось в виду благо. Да и благо каждый понимает по-своему. Но тебе не пришло в голову, что без тебя мне не нужна никакая свобода, да и сама жизнь неинтересна.

Штольман не сводил с нее тяжелого от эмоций взгляда, в котором немыслимым образом сочетались уверенность в своей правоте и сожаление, тоска и страсть, отчаяние и надежда.

- Твое главное и вечное заблуждение в том, что ты не доверяешь моей силе. Ты берешь все на себя, по мужскому обыкновению, бережешь меня от бремени выбора. Напрасно. Я не дитя, не нужно меня опекать. И боготворить меня тоже не стоит. Взгляни на меня, как на равную. Вдвоем мы сможем справиться с кем угодно.

Они вздохнули одновременно, и это слитное дыхание словно скрепило их единство, освобождая от горечи пережитого. Анна снова взяла Штольмана за руки.

- Мне тоже нужно многое тебе рассказать. О том, чему я раньше не придавала значения, а теперь поняла, что это может быть важно.

Прежде чем приступить к рассказу, Анна задала мучивший ее вопрос.

- Вы хотели разрубить гордиев узел положения, в котором мы оказались, ценой своей жизни. Почему же вы не подумали предложить мне побег? Мы бы тайно обвенчались, возможно, инсценировали бы свою смерть…

- Мы постоянно под наблюдением, нам сложно было бы ускользнуть от него вдвоем, и уж тем более обвенчаться, приготовить все нужно для побега, убедительно изобразить собственную гибель. К слову, я знал о слежке, но оценил, насколько жестко нас контролируют, только когда Клюев промахнулся.

Анна смотрела непонимающе.

- Ему ничего не стоило убить меня, он прекрасный стрелок, - пояснил Штольман. – Но, видимо, его убедили не делать этого. Мне даже не дали умереть от раны. Хотя, конечно, я все-таки нашел бы способ.

- Я не желаю об этом слушать! – и такая боль прозвучала в ее голосе, что Яков Платоныч не стал развивать эту тему. - Я больше не хочу и не могу жить без вас.

- Я не видел иного выхода. Даже если бы побег удался, чем лучше жизнь преследуемых беглецов придворной неволи? Я не мог предложить вам подобное.

Анна вновь взяла его руки в свои.

- Выслушайте меня, и вы поймете, что выход есть. Но придется начать с того момента, когда я приехала в Париж.

Она сосредоточилась и продолжила:

- Во время учебы меня начали мучать мигрени, и почему-то по воскресеньям. Всю неделю я прекрасно себя чувствовала, но выходных ждала с ужасом. Я даже не представляла, что так бывает: невозможно было ни пить, ни есть, ни думать, приходилось запираться в своей комнате с закрытыми ставнями и просто ждать, чтобы отпустило. К кому я только не обращалась, все было напрасно. Я смирилась с тем, что это неизлечимо. Наталья Павловна, бывшая в Париже проездом из Ниццы, настояла на том, чтобы я пошла к целительнице. Якобы мадам Розетт творит чудеса. Я подумала, что терять мне нечего, и согласилась.

Анна на минуту задумалась. Странно, она и думать забыла об этом визите, а теперь, по мере того, как она говорила о нем, в памяти всплывали все новые детали.

…В полутемной гостиной сильно пахло мускусом. Ничего особенного не было в лице женщины, сидящей напротив, ни крючковатого носа, ни клыков, ни седых косм, но от одного взгляда на нее пробирала дрожь. Черты лица правильные, но такие неуловимые, что слов для описания не подобрать. Бесплотная фигура, очертания которой терялись в цветастой шали. Бесформенные волосы. Глаза, такие черные, что зрачков не различить, смотрят пристально и бесстрастно. Тонкие пальцы перебирают опаловые четки. Равномерные щелчки и взблескивание камней действуют усыпляюще. В мадам Розетт была некая притягательная жуть, словно в зияющем провале, в который хочется прыгнуть, чтобы разбиться. Или обрести крылья.

Анна уже давно рассказала о своих мигренях, а хозяйка все молчала. Кофе в маленькой отливающей перламутром чашке давно остыл, она не сделала ни глотка. Наконец, когда Анна уже начала жалеть, что поддалась на уговоры баронессы, мадам вдруг уронила равнодушно:

- Это твой дар просится на свободу.

- Я потеряла дар, - возразила Анна, не задумываясь о том, откуда мадам Розетт знает о ее способностях.

- Ты его заперла. Боишься, что он покажет тебе смерть твоего мужчины.

- Как я могла это сделать, если я ничего об этом не знаю?

- Разве ты всегда понимаешь, что и как делаешь, и почему?

Анна не нашлась, что ответить. Мадам снова заговорила.

- Если мама запретит дочери видеть духов, послушная девочка перестанет их видеть. Замкнет на ключ ту дверь, через которую они приходят. Правда, перестанет быть пай-девочкой. Взрослая женщина станет и вовсе неприятной особой, - глаза мадам блеснули. - Запертый дар не даст покоя.

Анна почувствовала волнение и почему-то глухую тоску.

- Получается, если я снова буду видеть духов, головные боли прекратятся?

Мадам чуть наклонила голову.

- А ты хочешь их видеть?

Анна вдруг поняла, что не может однозначно ответить на этот вопрос. Мадам понимающе кивнула.

- Труднее понять, чего ты хочешь на самом деле, чем добиться этого.

- Больше всего я хочу найти его, - вырвалось у Анны.

- В глубине души ты знаешь, что с ним, но не хочешь принимать это знание. Боишься.

- Неправда!

- Тебе дано больше, чем ты думаешь, но ты не умеешь с этим управляться.

У Анны закружилась голова.

- Помогите мне избавиться от мигреней, если можете. Я отказываюсь говорить с вами об остальном.

Мадам пожала плечами.

- Пообещай дару, что выпустишь его, когда придёт время.

- Но как?!

- Обмани себя ритуалом. Встань перед зеркалом. Зажги свечу. Трижды опиши свечой круг и скажи: "Спи, пока не пришёл твой час".

- И все?!

- Представь воскресенье без мигрени. Солнечное утро дышит свежестью тебе в лицо. Ноги горят от того, что ты быстро идёшь по парку. Ты слышишь птиц, шелест листьев и негромкий разговор. Голова ясна. На душе покойно. Жизнь прекрасна.

- Всего лишь представить? Да нет, ничего не получится. Если бы все было так просто... и при чем тут дар...

Она бормотала, не в силах ни остановиться, ни поверить. Мадам Розетт отложила четки и залпом выпила холодный кофе. Анна поняла, что визит окончен, и ушла не прощаясь.

...Штольман терпеливо слушал, не выказывая ни скепсиса, ни сомнений. Волнуясь все больше, Анна продолжала:

- Я всё-таки поступила так, как она мне советовала. И все прошло. Я старалась не думать об этом впоследствии. Но теперь... мне кажется, я понимаю, что она имела в виду. Обмануть себя. Убедить. И измениться.

Анна стиснула его руку, видя, что он уже понял, к чему она клонит.

- Я откажусь от дара. Так, чтобы он ушел навсегда, явно и безвозвратно. Без него, как вы верно заметили, меня оставят в покое. И вас, потому что вы ничего не сможете сделать.

- Никогда, - запротестовал Штольман, - я не позволю тебе жертвовать… тем, что для тебя так дорого. Нельзя… - закончить не удалось, маленькая рука властно легла на его губы.

- Дайте мне договорить. Я смогу жить без дара, без вас – нет.

Его дыхание обжигало ей пальцы, она с трудом сохраняла связность мысли.

- Лишь об одном прошу вас. Если я снова стану... неприятной особой... будьте снисходительны... и, возможно...

Он не дал ей закончить. Он перехватил ее руку своей, прижал ее ладонь к своему лицу, разомкнул губы, заставив ее вспыхнуть, и поцеловал, наконец, так горячо и нежно, как давно хотелось. За окном теплился бледный зимний день. Ночь после дуэли наконец-то закончилась.

Уже темнело, когда Анна отворила дверь книжного магазина. Единственный посетитель сидел напротив хозяйки за небольшим столиком, поедая принесенные конфеты. Завидев гостью, он конфузливо прикрыл ладонью рот и привстал в полупоклоне. Анна едва кивнула в ответ.

- Анна, - Полина была непритворно рада. – Ты так давно у меня не была, проходи же. Налить тебе чаю?

Коробейников услужливо предложил гостье стул. Анна присела на краешек, держась очень прямо. Она была бледна, черное лишь подчеркивало изможденность ее лица.

- Ты выглядишь усталой. Как там Яков Платонович? Я слышала, все разъяснилось? Эта глупая шутка заезжего доктора?

- Все действительно разъяснилось, - глухо сказала Анна. Коробейников с беспокойством переводил взгляд с одной женщины на другую.

- Ты меня пугаешь, - сказала Полина, - что-то случилось?

- Случилось, - подтвердила Анна, оттягивая воротник. Ее бледность усилилась.

- Прошу вас, Антон Андреевич, приоткройте окно хотя бы на палец. Здесь душно, - Коробейников поспешил выполнить ее просьбу, все более тревожась.

- Как удачно, что я застала здесь вас обоих, - без какого-либо выражения, почти механически проговорила Анна. – Я хотела поговорить с вами.

- Да что же происходит?! – не выдержав, крикнул Коробейников.

- Яков Платонович сегодня скончался в больнице от гангрены.

Полина и Антон переглянулись.

- Этого не может быть, - сказала Полина почти по инерции.

- Мы с доктором Милцем скрывали его болезнь от всех и ухаживали за ним сами, поэтому ваши соглядатаи ничего не знали.

- Какие соглядатаи, о чем вы, - громко запротестовал Коробейников. Полина не спешила протестовать, пристально вглядываясь в собеседницу. Выражение ее глаз из внимательного стало жестким, а там и жестоким.

- Он все сказал тебе, - бросила она резко.

- Все, - ответила Анна, и брошенный ею ответный взгляд исполнился такой ярости, какую невозможно было подозревать в знакомой всем барышне Мироновой.

Полина усмехнулась, оскалив мелкие белоснежные зубы.

- И ты, конечно, возмутилась нашими методами.

- К черту методы! – ругательство в ее устах прозвучало как залп, ранивший покачнувшегося Коробейникова в самое сердце. Анна вскочила и нависла над Полиной.

- Ты виновата в его смерти! – это было сказано с таким напряжением, что на тоненькой белой шее вздулись голубые жилки.

- Я-а?! – Полина несколько принужденно рассмеялась.

- Твои эксперименты… гипноз… наказание! Я знаю все!

- Ну если ты знаешь все, то должна понимать, что я лишь исполнитель.

- Вдохновенный исполнитель, надо сказать! Все эти несчастные… Надежда, Анфиса, Екатерина, Лука… Всех не перечислишь. Ты хочешь сказать, что каждый раз получала повеление свыше?!

- Ты так говоришь, словно я убивала их самолично. Да я не имела отношения к половине этих убийств! Это ваша недоработка, дорогие затонские сыщики. Сколько лет полоумная Варя убивала на ваших глазах, и ни многоумный Милц ничего не заподозрил, ни опытный Коробейников, - презрительный взгляд в сторону Антона, - ничего не предпринял.

- Сколько бы ты ни пыталась отрицать свою ответственность, ничего не выйдет!

- Неужели? – Полина насмешливо прищурилась. – И перед кем же я буду отвечать?

- Перед собственным начальством! – бросила Анна, бледная, как полотно, тяжело дыша от гнева.

- Мое начальство осведомлено о моих успехах.

- А о провалах? Это ты виновата в том, что Ланге сказал о несуществующей жене. Ты допустила дуэль и смертельную рану. Значит, по твоей вине я потеряла и Якова, и дар, теперь уже безвозвратно! – крик души, брошенный камнем в лицо Полины, разбил ее маску вдребезги. Пылающие глаза, оскаленные зубы, скрюченные пальцы – перед Анной и Антоном стояла настоящая гарпия.

- Ты лжешь! Этого не может быть!

- Ты раздувала людские ошибки до размера греха, ты из каждого сделала преступника из одного лишь садического сладострастия! Ты играла людьми, как куклами, и вот чем все кончилось!

- Нет! Нет!!

- Ты играла с нашими жизнями, а проиграла свою, ведь тебе не простят подобного фиаско! И поделом тебе, гнусная предательница! – страстная ненависть в голосе Анны окончательно лишила Полину самообладания. Она выхватила из прически острую булавку и бросилась к Анне, забыв о Коробейникове. Зря. Антон Андреич не колебался ни секунды. Он перехватил Аникееву и выкрутил ей руки. Она взвыла и яростно забилась, пытаясь освободиться, но он не ослабил хватку. Даже когда она обмякла и осела на пол, продолжал держать ее изо всех сил.

- Анна Викторовна, голубушка, дайте мне что-нибудь, чем бы я мог ее связать. Вот хоть подвязку со шторы.

Но Анна не спешила выполнить его просьбу. Дрожа, она вновь присела на краешек стула и заглянула в лицо Полины.

- Антон Андреич, она мертва.

- Не может быть, она притворяется! – Коробейников потряс ставшее тяжелым тело.

- У нее на лице царапина. Видно, в пылу борьбы она поранилась отравленной булавкой, которой хотела убить меня.

Коробейников перевернул Пелагею и убедился в том, что Анна права. Он разжал руки и брезгливо отступил от трупа. И увидел, что в комнате есть кто-то еще.

Живой и почти здоровый Яков Платоныч, по обыкновению, пришел на помощь барышне Мироновой, войдя в окно, а не в дверь, но Коробейников в кои-то веки оказался проворнее.

- Вы! Но как вы… И Анна Викторовна… Выходит, все это неправда?!

Не отвечая, Штольман разыскал чистую чашку, налил в нее остывшего чаю и подал Анне. Та благодарно прильнула к ней и мелкими глотками выпила до дна. Потом схватила его руку и прижалась к ней лицом. Штольман успокаивающе погладил ее по голове свободной рукой.

Коробейников наблюдал за всем этим с выпученными глазами, в выражении которых изумление и недоверие постепенно сменялись негодованием.

- Что все это значит?!

Штольман хотел было заговорить, но Анна остановила его.

- Антон Андреич, я сказала правду – я все знаю и о вашем задании, и о вашей роли, и о вашем недуге.

Краска медленно залила лицо Коробейникова, а потом отхлынула, оставив после себя смертельную бледность, так что даже губы посинели. Анна поднялась, выпустила руку Якова и подошла к бывшему другу.

- Вы долго были близким мне человеком, Антон Андреич, и я готова простить вам зло, которое вы причинили мне, думая, что действуете мне во благо. Но в том, что Затонск вдруг погряз в преступлениях, есть и ваша вина, и вот этого я забыть не могу. Как бы то ни было, я не судья вам. В память о нашей дружбе я хочу помочь вам преодолеть ваш недуг. Вы будете лечиться в лучших европейских клиниках, это все, что я могу для вас сделать, и я это сделаю, как бы вы ни поступили впоследствии.

Коробейников по-прежнему молчал, не в силах вымолвить ни слова.

- Теперь мы расстаемся, - Анна тяжело вздохнула. – Я хочу, чтобы вы знали, - я не собираюсь торговать своим даром, тем более зная, какой ценой была оплачена его проверка. Так и напишите в своих отчетах.

- А лучше напишите, что дар пропал безвозвратно, - впервые разомкнул уста Штольман. – Если, конечно, вы не задались целью погубить нас. Вы же видите, ни Анна Викторовна, ни я не стремимся к дворцовой жизни.

Коробейников по инерции нахмурился, но сил на гнев не хватило. Впервые за все это время он по-иному увидел и Штольмана, и свою любовь, и самое себя. Анна вышла не прощаясь, Яков Платоныч последовал за нею. И только тогда Антон позволил себе рухнуть на стул, закрыть лицо руками и выплакать свою тоску и раскаяние.

…Обряд венчания подходил к концу. Бледность и смятение невесты были заметны даже сквозь фату, впрочем, их можно было счесть вполне приличествующими моменту, так же, как и волнение жениха, чья и без того завидная стать стала от напряжения безупречной.

Присутствующие тоже испытывали сильные, хотя и несколько неожиданные чувства. Милц волновался, как на собственном бракосочетании. Трегубов от всей души одобрял законность и порядок происходящего. А Вера Матвеевна просто откровенно радовалась за свою бывшую подопечную.

Наконец, новобрачные с образами в руках сошли с солеи. Анна обернулась к Якову и подала ему руку. Он откинул фату, и маленькую церковь наполнили свет и покой, какими дышало теперь лицо Анны. Их отсвет лег на чеканные черты лица ее мужа, смягчив их предвосхищением счастья. Вдвоем они вышли из церкви в настоящее, не скованное более никакими обещаниями, и направились в будущее, принадлежащее теперь лишь им двоим.

…Другая ночь царит над новобрачными, иная, но та же, что тысячи лет осеняет всех поющих сердцем вечную песнь о любви.

…Подобна волне возлюбленная моя, и глаза ее – морская лазурь, благословленная солнцем.

Кудри ее струятся, как золотое руно, напоенное розовой водою.

Живот твой отливает перламутром, а ноги словно пенный след на морской глади.

Нет прекраснее тебя, возлюбленная моя.

Мой возлюбленный будто корабль, и грудь его, как парус.

Как скала, его мощный стан, а шея подобна могучей сосне.

Дай же мне обнять тебя своей страстью.

Ибо нет прекраснее тебя, возлюбленный мой.