Послание Мастеру или Песня старой души

Сожаления усталого странника

Мой Мастер, простите.

Простите сердечно!

Молю вас безумно.

Молю всей душою...

Ведь скоро, я скоро...

Так скоро я, Мастер, умру.

Век мой короток. Мне всего сорок семь,

И по меркам людей это только полжизни.

Но знаете, Мастер...

Но знаете, Мастер...

Жить осталось мне совсем ничего.

Годков восемь иль девять...

Ну десять от силы.

Пожалуй и все. Больше мне не дано.

Расстроен ли я?

Если честно... То, кажется, нет.

Совсем нет... Совсем... И по правде...

Я этому очень и очень, кажется, рад.

Только жаль, что пораньше

Я никак не могу просто взять и уйти.

Ох, простите, мой Мастер.

Вы... не слишком печальны?

Где-то там... по ту сторону Силы?

Знаю вас... Вы хотели, чтоб прожил я чуточку больше...

Или не чуточку, нет... До самого века!

Чтоб счастливым я был, чтобы в старости умер я тихо...

Да чтобы жизнь моя полна

Была впечатлений, заданий, эмоций и знаний...

Чтобы я ни о чем не жалел.

Но увы...

Ожиданий я ваших не смог оправдать.

Опять.

И опять.

Ну что ж, как всегда...

Но я к этому даже как-то привык.

Простите, мой Мастер.

Прошу вас, простите.

Больше я неджедай.

Больше я не боец.

Устал я сражаться.

Устал я бороться.

Я, увы, уже не тот генерал.

Да и Мастером был я слишком плохим...

Я устал... Как же сильно устал...

Ах, как больно мне...! Больно!

Ситх! Мое сердце опять..!

Прихватило... Так сильно...

О Сила! Так сильно...

И слабины вот этой у него сейчас не отнять.

Мое сердце слабо...

Даже слишком слабо.

Барахлит, барахлит...

И стонет ночами так часто...

Как старый и дряхлый,

Изношенный, ржавый...

Ненужный никем...

Как какой-то поломанный

И неправильный механизм.

Я устал, я устал...

Как же хочется спать...

Просто взять и уснуть на веки веков.

Но нельзя. Не могу. Мне сейчас, жаль, нельзя...

Нужно Люка дождаться...

Подождать, когда он подрастет.

Обучить путям Силы.

Рассказать про отца, про Судьбу...

И тогда, вот тогда

Я смогу наконец отдохнуть.

Я л-люблю вас, м-мой М-мастер.

Л-люблю вас так сильно...

Люблю вас я так, как любил бы о-отца...

Только жаль мне безумно,

Только жаль мне безумно,

Что о ч-чувствах своих

Я ни разу, ни сколько...

До смерти я вашей

Так ни разу и не сказал...

И постскриптум. Простите.

Прошу вас, п-простите.

Что понял уж поздно...

Даже слишком я поздно...

Что любили меня

Вы как сына.

Но знаю я это,

Но знаю я это

Жаль, что только сейчас.

И сердце моё уже не то, что прежде...

— Я устал, Мастер. Я так... так устал... — еле слышно шепнул Оби-Ван. Говорить громко и вслух он не решался: казалось, стыд сковал его горло в крепких металлических объятиях, а губы, треснутые поцелуями сухого, злого ветра и вовсе не желали пропускать какой-либо звук. Чувство вины, копившееся годами, заставило мужчину съёжиться и замереть, стискивая зубы почти до боли. Закрыв на минуту глаза, Кеноби охватил своё тело руками, словно пытаясь согреться от фантомного холода, и покачал головой. Он знал, что от этого холода никогда не избавиться: его ледяные касания сопровождали мужчину со дня смерти его дорогого учителя и с каждым трагическим событием становились только мощнее.

И если во время Войны Клонов был какой-то призрачный шанс избавиться от этого чудовища, то теперь после краха джедаев и Республики, Оби-Ван не верил, что в сердце его вновь вернется тепло.

— Моё сердце уже совсем не такое, что в молодости... — ещё тише заметил Кеноби. — Слабое такое стало... Потрепанное, изношенное, будто заплатками крытое... Чувствую, недолго мне осталось. — Мужчина знал, что если его не убьёт бывший ученик, так сердце его само остановится. Он думаю, что его несчастное сердце выдержит больше. Слишком уж часто оно болит... — Ах! — сильнее зажмурившись, он тут же схватился за грудь. Вспыхнувшая за секунду боль дезориентировала его и заставила пошатнуться. В висках отдалось какое-то странное чувство, будто в них кто-то пронзил сотню иголок, а к горлу подступила легкая тошнота.

Направив потоки Силы прямиком к сердцу, Оби-Ван постоял какое-то время на месте и облегчённо вздохнул. Сердце чуть успокоилось, дыхание нормализовалось, тошнота притупилась, а потом и вовсе исчезло, а боли в висках стали гораздо терпимее. Конечно, будь у него больше способностей к целительству, будь у него более глубокое понимание анатомических особенностей организма, результат получился бы гораздо лучше. Но на данном этапе его можно считать удовлетворительным.

Если бы так же легко можно было бы исцелить душу... Не полностью, нет, избавить её от всех трещин и кровавых ущелий было бы невозможно. Но хотя бы склеить... Хотя бы как-то собрать... Приглушить стоны и завывания до терпимого... Чтобы чувство стыда не оголяло нервы... Чтобы чувство вины не ощущалось столь обжигающим, как мнимое равнодушие учителя.

Учителя, которого Оби-Ван когда-то любил. Любил и до сих пор любит. Со всеми изъянами и шероховатостями души, принимая всегда как самого близкого человека, как самого дорогого друга и отца. Отца, на которого юный Кеноби когда-то пытался равняться.

— Ох, Оби-Ван... — где-то вокруг раздался голос. Знакомый голос... Такой знакомый и родной, что не распознать его было невозможно. Опасаясь верить в услышанное, Оби-Ван снова зажмурился, и ещё крепче чем раньше. Должно быть, он он слишком устал, помутнел рассудком. Этот голос не может принадлежать ему, этому родному человеку... Нет. Нет, нет, не может. Оби-Ван покачал головой и был решительно настроен избежать всяких слёз. Он не будет плакать. Ни за что. Только не из-за галлюцинаций.

— Мой падаван... — повторил голос, на этот раз более громко и настойчиво. Казалось, воздух стал гуще, плотнее, а в небесах взорвался фейерверк. В глубоком баритоне звучал хор из множества мощных оттенков от скорби и печали до щемящей нежности. Этот хор был концертом любви. Великой, безусловной, выстраданной любви. — Ты так страдаешь... Прости меня. Пожалуйста, прости меня.

В тот же миг Оби-Ван ощутил лёгкую прохладу ветра и, открыв глаза, едва не подпрыгнул на месте. Сердце застучало быстро-быстро, подгоняемое стремительными потоками крови, ладони вспотели. На плечо, казалось, опустилась чья-то рука: вроде большая, вроде тяжёлая, и в тоже время невесомая...

— Прости меня, мой драгоценный сын. Прости, что меня так долго не было рядом с тобой. Прости, что позволил одиночеству охватить твой разум. Больше я тебя не оставлю. Держись, Оби-Ван. Я знаю, ты сильный. Твой свет слишком ярок, чтобы погаснуть вот так, во мраке новой Империи...