Пока я жив

Глава 1

Орки… Почему это всегда должны быть орки?!

Цитата неизвестного комиссара, после 5 кампаний подряд против орочьего ВАААГХА

— Папаня! — низкий, гортанный голос моего помощника нарушил тишину моей каюты.

Огромная скала по имени Бах стояла в проходе и смотрела прямо мне в глаза.

— Папаня! Там т`ебя завут, гаварят прешло саабщение.

— Со-об-щение, дурень, и перестань называть меня папаней, я твой комиссар! — Огрины никогда не блистали своим интеллектом и остроумием, но иногда это простодушие могло добить неподготовленного комиссара.

— Так точно, папаня комиссар! — огромная скала ушла из прохода и громко утопала куда-то вдаль. Он когда-нибудь пробьёт в полу дырки. Я встал с кровати и надел свою комиссарскую форму. Ещё каких-то десять лет назад, будучи мальчишкой с мира храма в славных рядах кадетов схолы прогениума, я и подумать не мог, что мне вверят целый полк суровых гвардейцев и отделение огринов, которое прислали для доукомплектации. А один из огринов станет моим помощником, по причине «С тобой так спокойно, папаня». Но мне не на что жаловаться, я никогда не был душой компании и люди избегали нахождения со мной рядом. То ли у меня взгляд слишком суровый, то ли пахнет от меня чем-то, но всю мою жизнь люди меня сторонились.

Зайдя в комнату для собраний, я привычно приветствовал полковника Вауса и его заместителя майора Хелкуса. Они, с хорошо скрываемым отвращением, ответили мне тем же.

— Комиссар Роза, мы получили новый приказ, мы направляемся на Скайпрай, там случился прорыв орков и нас направляют для зачистки подульев от мелких орочьих банд.

Ну конечно. Кого ещё отправлять в замкнутые пространства, как не вольфенхольдских шахтёров. Их родной мир – одна сплошная шахта. С детства они живут в полуприсяде, готовые к камню, который вот-вот рухнет с потолка. Именно к ним меня приписали после схолы. С ними я прошёл боевое крещение – и с ними выжил.

Первая наша боевая задача проходила на мелкой аграрной планете, где тираниды собирались пожрать для начала всю кукурузу, а потом и самих обитателей планеты. Мой бравый полк прошёлся по ним огненным штормом, выжигая всё на своём пути. Смотря на то, как жучки лопаются от потоков огня, я понял о них самое главное – эти ребята конченые пироманьяки, но с ними я всегда буду в безопасности.

— Какие данные о планете и орках мы имеем на данный момент? — я опустился в жесткий стул, чувствуя, как ремень моей формы готов разрубить меня напополам. Ваус, как всегда, кривил губы, будто ему приходилось разговаривать не со мной, а с особенно мерзкой формой грибка.

— Скудные, комиссар, — Ваус развернул тусклый гололит.

— Скайпрай, промышленный мир, специализация – переработка рудных масс и сборка тяжёлых буровых установок. Город-улей Кларион-Вест пережил волну орочьих десантов. Основные массы противника сейчас в верхних этажах, но в подульях засели разрозненные банды быстрые, мелкие, мерзкие. Те, что любят вырывать людям ноги ради развлечения.

— Верхним и средним уровнями занимаются другие полки — майор Хелкус переключил гололит и на карте вспыхнуло несколько точек где-то в глубине улья.

— старые сборочные цеха, склады и жилые помещения, вот наша цель. Половина полка начнут зачистку трущоб и складов, там замечены небольшие стоянки орков, выжжем их до тла. Вторая половина будет направлена в старые сборочные цеха, там засекли необычную активность, Орки с кем-то воюют. Возможно, там остались мусорщики.

Хелкус щелкнул тумблером и гололит снова сменил картинку, бледно голубое изображение гигантских помещений навевало воспоминания о катакомбах под храмом моего родного мира.

— сборочный цех B-212, 213, 214. Последняя активность исходила оттуда. Вы и ваши огрины направятся туда и проведут разведку с зачисткой.

Огрины были страшной силой. Непробиваемые танки из плоти с минимумом интеллекта. Они не задавали вопросов и дрались с кем угодно. Главное – они не боялись меня. Для них я был кем-то вроде отца.

Их приписали к полку после одной из кампаний, когда нас серьёзно потрепали. До того я работал с огринами лишь пару раз ещё в схоле, сержантом на учениях. Они поразили меня простодушием и готовностью к бою.

Представьте себе пятилетнего ребёнка, которому вкололи дозу боевых наркотиков, а затем увеличьте его до трёх метров ростом – вот и огрин.

По моему приказу они рвали орков голыми руками и ломали шеи еретикам. И мне они нравились. Поэтому я без колебаний принял тридцать шесть огринов в полк. Полковник решил, что лучшего командира для них не найти. Я не возражал.

Когда я вышел из комнаты, Бах уже ждал меня в коридоре, подпрыгивая на месте как мальчишка перед раздачей сладостей. От каждого его приземления весь корабль был готов сменить своё направление.

— Папаня комиссар! Мы снова идём бить зелёных?

— Да, Бах. Снова идём бить зелёных. Подготовь свою походную сумку.

Огрин расплылся в широченной улыбке.

— Люблю, когда папаня ведёт нас в бой. — Я лишь глубоко вздохнул.

Огрины не привыкли собираться долго, потому через полчаса передо мной стояло 36 вооружённых до зубов тел, которые ждали, что я скажу им. В коридоре десантного отсека стало заметно теснее — потолок гудел от басовитого бормотания, бронепластины поскрипывали, а кто-то уже успел уронить ящик с патронами и теперь виновато пыхтел, пытаясь засунуть его обратно под лавку.

Бах стоял впереди, выпрямившись так, как только позволяла его шея. На груди у него висел криво пристёгнутый жетон, который он считал знаком особого доверия. На самом деле это была старая аквила, снятая с разбитого химерского люка, но спорить с огрином о символах Империума — занятие неблагодарное.

— Слушай сюда! — сказал я, повысив голос ровно настолько, чтобы не перейти на крик. Огрины не любили, когда на них кричали, но ещё меньше любили, когда говорили тихо. — Идём в большие цеха. Там зелёные. Мелкие. Быстрые. Стреляют, бегают, кусаются.

— Ломать? — тут же спросил кто-то с правого фланга.

— Ломать, — подтвердил я. — Но сначала смотреть. Не бежать вперёд, не орать, не стрелять во всё, что движется. Сначала — я. Потом — вы.

Несколько огринов переглянулись. Это был сложный приказ, почти философский. Бах нахмурился, сосредоточенно двигая губами, словно повторял слова про себя.

— Папаня первый, потом мы, — наконец уверенно сказал он. Огрины в округ утвердительно загудели.

— Молодцы — коротко ответил я, и это слово подействовало на них лучше любой проповеди.

Десантная баржа содрогнулась, когда магнитные замки отпустили её от борта корабля. Вибрация прошла по палубе, и один из огринов радостно хохотнул, решив, что это уже бой. Я пристегнул ремни и закрыл глаза на секунду. В такие моменты я всегда вспоминал схолу: холодные каменные коридоры, запах ладана и масла, бесконечные литании о долге и страхе. Тогда нам говорили, что комиссар – это символ, учитель и отец. Тот, кто удерживает людей от бегства и поднимает их дух на новые подвиги. Никто не говорил, что символом быть сложнее для существ, которые вообще не понимают, что такое страх или бегство.

Удар был жёстким. Баржа врезалась в посадочную площадку старого цеха, металл взвизгнул, где-то осыпалась ржавая крошка. Свет мигнул и погас, оставив нас в красном аварийном освещении. Воздух был тяжёлым, пах маслом, озоном и чем-то ещё кислым, живым.

— Зелёные тут? — шёпотом спросил Бах, наклоняясь ко мне так близко, что его дыхание ударило мне в висок.

Я кивнул и поднял лаз-пистолет.

— Работаем.

Ворота цеха открывались медленно, с протяжным стоном, будто сам улей не хотел пускать нас внутрь. За ними раскинулось гигантское помещение: ряды рельс, обрывки конвейеров, тени кранов, уходящих куда-то под потолок, которого не было видно. Где-то вдали мелькнуло движение, и тут же раздался визгливый орочий крик.

— Тихо — прошипел я, но было уже поздно.

Первый орк выскочил из-за груды ящиков, размахивая чем-то, что когда-то было резаком. Он успел заорать ровно один раз. Бах шагнул вперёд, схватил его за голову и с влажным хрустом ударил о металлическую балку. Тело упало, словно мешок с мясом.

На секунду стало тихо.

— Папаня — виновато сказал Бах. — Он первый начал.

Я закрыл глаза и выдохнул.

— Ладно. Теперь — ломать.

Цех взорвался звуками боя. Огрины ринулись вперёд, ревя от восторга, тяжёлые стаб-пулемёты загрохотали, разрывая тени вспышками света. Орки лезли со всех сторон: из люков, из вентиляционных шахт, из-под старых машин. Быстрые, злые, уверенные, что они здесь хозяева.

Они ошиблись.

Я двигался за огринами, добивая тех, кого они не успели разорвать, и отмечая про себя странную деталь: орки не просто нападали. Они отступали. Отходили к глубине цехов, будто загоняя нас куда-то.

Это мне не нравилось.

— Бах! — крикнул я. — Не гонись! Держи строй!

Огрин обернулся, тяжело дыша, лицо его было заляпано зелёной кровью, но глаза светились радостью.

— Папаня, — сказал он, — там ещё больше зелёных. И… — он замялся, подбирая слова, — они боятся.

Я почувствовал, как холод скользнул вдоль позвоночника.

— Покажешь — сказал я тихо.

И мы пошли дальше, вглубь цеха B-212, туда, где тени становились гуще, а стрельба – реже.

Мы шли дальше, и чем глубже уходили в цехи, тем меньше становилось звуков боя. Орки исчезли. Не отступили – именно исчезли, словно кто-то вымел их отсюда грубой, но аккуратной рукой. Стреляные гильзы попадались всё реже, следы крови обрывались внезапно, будто существа, которые их оставили, просто перестали существовать.

Цеха становились старше. Ниже. Потолки – выше, балки – толще, металл – темнее, словно впитавший в себя десятилетия вибраций, криков и смерти. Аварийное освещение работало через раз, и тени от огринов растягивались по полу, превращаясь в кривые, уродливые карикатуры на их владельцев.

— Папаня… — Бах шёл рядом, заметно тише, чем раньше. — Тут… неправильно.

Я чувствовал это и сам. Воздух был тяжёлым, словно насыщенным пылью, но пыль не оседала на коже. Она будто задерживалась в лёгких. Каждый вдох давался с усилием, и сердце билось слишком ровно – тревожный, искусственный ритм.

— Держать строй, — приказал я. — Смотреть под ноги. Не трогать ничего, что не приказывает трогать Империум.

Огрины кивнули. Без шуток. Без ухмылок.

Мы прошли насквозь в цех B-213.

Кроме парочки временных лагерей орков там не было ничего. Как будто орки взяли и исчезли в одну секунду, кладбищенский холод уже не просто бегал, а буквально носился по моей спине, а руки самостоятельно сжимали рукоять цепного меча.

Подойдя к воротам в следующий цех, мы обнаружили, что они были вырваны и теперь лежали на полу как щиты невероятных гигантов. Но удивило нас совсем не это.

Он был пуст.

Ни станков. Ни конвейеров. Ни следов демонтажа. Пространство будто вырезали из улья, оставив гладкие стены и пол, оплавленные до стеклянного блеска. В центре зала возвышался обелиск.

Он был правильной формы. До того чёрный, что скорее отсутствующий. Глаз скользил по нему, не находя за что зацепиться, а разум пытался дорисовать то, чего не видел. Поверхность была покрыта знаками, которые не светились и не двигались, но от которых начинала болеть голова. Вокруг него стояли кругом около дюжины людей, все они молились обелиску, стоя на коленях в жиже, которая раньше была, как я думаю, людьми.

Я понял, что мы опоздали.

— Назад, — сказал я. — Медленно. Не поворачиваясь спиной.

Обелиск отозвался.

Мир вокруг него дрогнул, словно реальность на мгновение вспомнила, что не обязана быть стабильной. Еретики подняли вверх руки и из них полилась черная как смола жидкость. Она лилась равномерно и скапливалась перед обелиском создавая чёрного цвета озеро. Из него вытекло нечто. Не шагнуло, не появилось, а именно вытекло, собирая себя из обрывков форм, изломанных конечностей и ртов, открывающихся в неправильных местах.

Демон.

Он медленно осматривал нас.

Огрины закричали.

Они стреляли, бежали, кидались вперёд, как учили их всю жизнь. Тяжёлые стаб-пулемёты рвали плоть, но та и не думала умирать. Она расползалась, смыкалась, текла обратно, словно сама реальность отказывалась признавать нанесённый урон.

Бах тут же отреагировал.

Он встал передо мной, заслоняя меня своим телом, как делал это всегда – инстинктивно, без приказа.

— ПАПАНЯ! — заорал он, и в его голосе впервые не было радости. — ЗАКРОЙ ГЛАЗА!

Волна энергии прошла по залу.

Огрин стоящий прямо перед тварью взорвался. Он стал лишь кучкой ошмётков раскиданными во все стороны. За ним последовали остальные. Один за другим. Кто-то успел сделать шаг. Кто-то поднять оружие. Кто-то позвать меня. Бах укрыл меня своим телом.

Тридцать шесть огринов погибли за несколько секунд.

Обелиск вспыхнул ослепляющим светом, и боль обрушилась на меня сразу и везде. Моя голова взорвалась от мыслей. Воспоминания вспарывали разум, одно за другим: схола, огонь, присяга, Бах, слово «папаня». Тварь прошла мимо меня. Я почувствовал, как что-то тянется ко мне, примеряясь, решая, стоит ли забирать и меня, неожиданно оно с отвращением отстранилось.

Потом – тьма.

Сознание возвращалось рывками.

Сначала холод. Потом свет, режущий глаза даже сквозь сомкнутые веки. Я попытался вдохнуть глубже и понял, что тело не слушается. Силовые фиксаторы держали меня надёжно, без боли, но с полным отсутствием выбора. Воздух был насыщен запахом благовоний, антисептика и машинного масла – запахами медицинских отсеков и тюрем, где разница между ними определяется лишь печатью на двери.

Когда я открыл глаза, надо мной стоял человек в чёрном.

Плащ был прост, без знаков различия, но знак Инквизиции на груди делала их ненужными. Его лицо было спокойным, как у того, кто привык иметь дело с последствиями, а не с сомнениями.

— Комиссар Гай Роза — произнёс он. — Вы пережили контакт с объектом варп-природы и связанной с ним демонической сущностью.

Я попытался пошевелиться. Фиксаторы не отреагировали.

— Подразделение огринов уничтожено полностью, — продолжил он ровным, почти протокольным тоном. — Полк признан боеспособно утраченным. Район локализован и подвергнут орбитальной очистке. Объект устранён. Все свидетельства ликвидированы.

Он говорил так, будто зачитывал список утрат, а не перечень жизней.

— Вы должны были погибнуть вместе с ними — добавил он после короткой паузы.

— Но этого не произошло.

Он сделал шаг ближе, и я почувствовал, как холод от его присутствия становится почти физическим.

— Это делает вас исключением. Свидетелем. И потенциально полезным.

Я с трудом сглотнул.

— Что… со мной будет?

Человек выпрямился.

— Это будет решено позже. Пока вы изолированы. Пока вы живы.

Фиксаторы разжались. Мне позволили сесть, но не встать. Это было не жестом доверия — лишь подтверждением того, что решение ещё не принято.

— Вам предоставят время — сказал он, уже отворачиваясь. — Используйте его разумно. Память – хрупкая вещь. Особенно после варпа.

Он ушёл, и двери камеры закрылись бесшумно, окончательно.

Я остался один.

С воспоминаниями.

С тишиной.

И с отчётливым пониманием, что, если я не зафиксирую произошедшее сейчас –позже мне могут не дать такой возможности.

Именно тогда я начал писать.