пока ты ещё жив

Глава 1

Тобиас грустил. Его прежний мир рушился прямо сейчас, рассыпаясь старой мутной крошкой с потолка. Лепнина с лицами ангелов — их нежные лики потрескались от старости и сырости, а крылья затянула плесень. Они смотрели сверху уныло. Тобиасу хотелось плакать, но не получалось. Ком застрял в горле. Тяжело. Невыносимо тяжело, когда семидесятилетний домашний эльф в одночасье теряет всё.

Как жить дальше? Как?!

— Тобиас…

Голос хозяйки, старый, шершавый, магическим эхом разнёсся по минору. Её знак, её воля, её угасающий огонь жизни взывал к нему. И как он мог не послушаться? Как мог не повиноваться в последний-то раз?

Вспышка. Бесконечная спираль трансгрессии закрутила реальность, и вот Тобиас стоит у постели своей госпожи. Серебряные пряди рассыпались по взбитым перинам, алая бахрома украшала двуспальную кровать. В этой комнате было чище, чем в остальных. Здесь царила мягкая полутьма: портьеры на окнах сидели плотно, не пропуская ни света, ни мрака. Лишь бесчисленные свечи горели в канделябрах.

— Тобиас, ты здесь?

Её глаза не видели, их затянула белая поволока. Она могла бы излечиться от этого недуга с пугающей лёгкостью. Могла бы вспорхнуть с постели, будто ей двадцать, а не девяносто. Могла бы… но не стала. Она говорила, что дар магии в ней угасает. Но Тобиасу-то прекрасно было известно, что дело вовсе не в даре. Он силён как прежде, и адамантовое кольцо рода, в чернильном сиянии блеска, искажало пространство у её тонких, крючковатых пальцев.

— Госпожа, де Болейн… Генриетта… ты звала меня?

Его голос, словно натянутая струна, скрипнул в тишине покоев. Он не хотел, но не смог скрыть боли.

— Тобиас… — её хриплый голос стал на миг нежным, но почти тут же угас, и она заговорила иначе: властно, чётко, безутешно холодно. Она де Болейн до конца, и она не знала, что такое слабость. — Не смей ныть в моих покоях! Я позвала тебя, чтобы озвучить свою последнюю волю. Слушай меня, мой старый друг, и повинуйся, ибо больше приказов от меня не последует.

Боль в его душе смыло волной уважения. Перед этой женщиной он не имел права показывать свою грусть.

— Да, госпожа, — тихо прошептал он.

— ЗАТКНИСЬ! — её голос на миг оглушил. В ушах стоял протяжный писк. Но как только он начал угасать, госпожа продолжила. — С этого момента рода де Болейн больше нет. Я — последняя. Ни внуков, ни правнуков, ни детей, ни братьев, ни сестёр, ни отцов, ни матерей… Все пали. Кто от смертельных проклятий под ударами врагов и друзей, кто в бесконечных интригах, а кто от своих же рук… Нас больше нет, Тобиас. Я — последняя. И я ухожу. Но прошу тебя: забери моё кольцо.

— Госпожа, я…

— Заткнись, Тобиас, и слушай.

— Хорошо.

— Я больше не могу. Не вижу в этом смысла. Жизнь наскучила мне. А род изжил себя сам. Нет никого и ничего, за что я могла бы держаться. И это не оправдание, а факт. Мы те ещё ублюдки, Тобиас, но одного у нас не отнять… мы всегда делали то, что хотели, жили так, как хотели. И нам не за что просить прощения и каяться. Ты… мой слуга. Но я не хотела иметь в прислужниках жалкую, подавленную тварь. Я нашла тебя ещё маленьким эльфёнком, крошкой, воспитала не как равного, но способного держать голову. Ты мой слуга, но это вскоре закончится… Ты не похож на других эльфов, у тебя есть гордость и стать. Я хочу, чтобы ты прожил свою жизнь дальше… сам… красиво… Тобиас… слышишь… красиво…

Её голос угасал. В груди — хрип. Глаза закрывались сами собой. Лишь шёпот. А Тобиас превратился в слух. Он слышал не только её голос, но и как сердце старого друга, единственного его друга, затихает. Тук-тук-тук-тук.

— Забери… кольцо… забери… деньги… и сожги… здесь всё… пока оно… ещё… живо…

Хрип. Последний удар.

ТУК.

И Тишина. Пугающая. Поглощающая. Тишина.

И вдруг с потолка посыпалась лепнина. Свечи гасли одна за другой. Тобиас нежно взял её руку, поцеловал опухшее запястье. По его лицу катились слёзы. Он снял с её пальца адамантовое кольцо рода де Болейн. Кольцо пульсировало в его руке, отбрасывало по всему телу магический, всепоглощающий жар. Он надел его на свой палец, и печатка тут же подстроилась под размер. Чёрная дымка охватила эльфа, и он ощутил… силу… мощь… и упадок минора — его стон, вой его труб, треск стен и плач штукатурки. Ещё немного и минор последует за последней из рода. Ещё немного — и он умрёт. Но перед этим Тобиас сожжёт здесь всё. Во имя Генриетты.

Алая постель вспыхнула ярко-зелёным фосфоресцирующим пламенем. Оно пожрало пыльные простыни и альков в мгновение ока. Её тело… её труп осыпался пеплом за пару секунд. Ядовитый огненный цветок набирал силу, а кольцо на пальце Тобиаса пульсировало от чистейшей магии, от чистейшей ярости и печали.

Волшебники назвали бы это тёмной магией.

Но он был эльфом, и ему было известно, что у магии нет цвета. Она бескрайняя, не имеет границ, и значения ей придают лишь люди. Глупцы, не видящие дальше своего носа, подгоняющие всё под свои мерки.

Но какая разница? Огненный цветок распустился, его скрюченный бутон расправил лепестки и пожрал собой всю комнату.

Пространство вновь исказилось. И Тобиас стоял теперь во дворе. Он наблюдал, как клубы дыма затягивают небеса. Смотрел, как рушатся стены, как схлопывается крыша и без конца трескаются окна. И печали его не было конца, а одиночество в груди сжимало душу.

Новая вспышка трансгрессии, новая бесконечная петля. Выхлоп. Он упал на колени. Домашний эльф в элегантном смокинге с алым воротником сидел на коленях в невысокой траве. А перед ним зияла пропасть. Внизу, в ночном море, плескались холодные волны. Луна сияла, отбрасывая блёклый след. Влажный ветер покрывал его щёки морозными брызгами… Колюче, но не больно.

Как ему теперь научиться жить? Научиться жить одному?

Как-то ведь справляются с этим люди, верно?

Кто бы научил… Ведь кто-то наверняка способен.

Госпожа Генриетта частенько любила говорить:

— Если нет сил продолжать, лучше завалиться в кабак, чем без конца ныть и канючить о том, как жизнь плоха.

***

В тусклом кабаке, в полуподвальном помещении, среди разных магических тварей и людей, в прогорклом дыму, меж облезлых влажных стен, за деревянным столом на узкой лавке сидел Тобиас в элегантном чёрном смокинге. На его руке поблёскивал адамантовый перстень, слегка искажая пространство и привлекая хитрые взгляды многих сидящих и проходящих мимо существ.

Тобиас отпил из деревянной пинты ещё немного терпкого карамельного спраута. Тяжело выдохнул, не скрывая боли. Поправил на глазах очки — недавнее приобретение. Круглые, из серебряной магической стали с рядом рун, с фиолетовыми стёклами. Они были зачарованы, чтобы видеть при любом свете ясно и отчётливо, но нужны они ему были лишь для того, чтобы прятать глаза.

Не должны другие люди — да и другие существа — ощущать его печаль. В кабаке была немногочисленная стайка эльфов, пара кентавров, один столик занимали гоблины в аккуратных сюртуках. И людей многовато, самых разных.

Кто-то тихо переговаривался. В углу прямо в воздухе висела зачарованная лютня, и её струны мелодично, тихо, с лёгкой трелью извлекали приятный сердцу, весёленький проигрыш.

Тобиас сделал ещё пару глотков. Приятная сладость смешалась с горечью хмеля. Но на душе было всё так же тоскливо. Некому руку подать и не у кого просить помощи. Очевидно вдруг стало, что никто не подойдёт. Кому сдался в этом замызганном трактире в Косом переулке один, непохожий на других домашний эльф? Просто раб, что выбрался подышать свободой по дозволению хозяина, не более того…

И эти мысли душили. Они стояли стеной в его голове, через них не перепрыгнуть, не перебраться. Нужно было идти дальше, нужно эту стену обойти.

Но для этого нужно… нужно с кем-то всё же поговорить.

Чуть в стороне сидел юноша. Один за своим столиком, поодаль от других. Почти в самом углу. Одежда его была растрёпана, видно, что сильно изношена, но аккуратно залатана. Взгляд печальный, болезненный, как у раненой птицы, но безумно красивый. Глаза — как два чёрных омута, черты лица — благородные, даже миловидные, а чёрные отросшие пряди волос спадали на худые, острые плечи. Он пил медленно, точно так же, как Тобиас. Сидел один. Точно так же, как Тобиас. И когда домашний эльф смотрел на этого паренька, в его душе что-то отзывалось, мелодично и очень грустно. Как перебор струн. Протяжный, воющий звон: «Он на тебя похож, у вас схожая боль, поговори с ним, поговори…»

Тобиас встал — медленно, изящно. Взял свою пинту.

Плавной, с прямой спиной, но чуть шатающейся походкой он подошёл к столу юноши, остановился сбоку и слегка откашлялся, привлекая внимание:

— К вам можно, сэр?

Тёмные, слишком красивые для человека глаза уставились на него. Как два чёрных омута, как ночное море. Полные печали и боли.

— Извольте, но только без «сэр», прошу вас. Садитесь ко мне, я вовсе не против.

Тобиас кивнул, губы его тёмного, болотного цвета слегка изогнулись в улыбке. Он присел напротив. Чёрные глаза изучали его внимательно: с идеально причёсанной макушки, на фиолетовые стёкла очков, на смокинг, на кольцо… а потом вновь вернулись на фиолетовые линзы, на губы, замершие в полуулыбке.

— Вы… домашний эльф, сударь?

— Да. А вы не из этих мест?

— Как вы поняли?

— Вы не удивились тому, что домашний эльф позволил себе… впрочем, долго объяснять.

Тобиас отпил ещё немного своего горько-сладкого напитка.

Его собеседник тоскливо посмотрел в свой стакан. Там ещё что-то было, но пить он не стал, снова взглянул на Тобиаса.

— Я, наверное, кажусь вам дураком. Не здешний, странный… Не знаю, как здесь оказался. Помню, что много пил, всё хотел от себя как-то сбежать, из кабака в кабак… и вот я тут. А вы… как вас зовут?

— Тобиас. А вас?

— Давай на «ты», брат… Я Родион.

— И имя у тебя не здешнее.

— Да брось ты уже! Сам-то не больно на местных тянешь! Весь прилизанный с ног до головы, манеры свои выпячиваешь… Да будет тебе известно, что мне и так понятно: эльфы у вас тут вроде рабов. Кого ты пытаешься обмануть, сударь? Тобиас, да… Кто твой хозяин и зачем… зачем ты сел ко мне?!

Манера его речи менялась стремительно, как у больного в горячке. Лоб покрылся испариной. Пока он говорил, и эмоции его сменялись с лихорадочной быстротой, Тобиас не мог не обратить внимания на то, какое худое у собеседника лицо: скулы выпирали, шея — всё в косточках, ключицы торчали буграми. Но он всё равно оставался красив собой. И глаза его, пусть черны, пусть темны насквозь — такие глаза обычно только у предателя или соблазнителя… — но у него они были честными, насколько это возможно. Читалось это сразу, и сразу же не хотелось такому человеку врать. Хотелось отвечать честностью на честность, быть откровенным:

— Никто меня не подсылал. Я сам решил… Мне показалось, словно мы чем-то похожи.

— Я? С тобой? Да ты же прилизанный с ног до головы пижон! Как я, в своём тряпье, могу быть на тебя хоть сколько-нибудь похожим? Изволь, избавь меня от этого вра…

Тобиас снял очки. И Родион замолчал.

Потом потянулся к своему стакану, опрокинул содержимое в рот несколькими быстрыми, рваными глотками. Поставил обратно. Выдохнул. Зажмурился. Ещё раз посмотрел на Тобиаса, покачал головой.

— Нет, Тобиас… Прости… Боль. Я вижу. Не слепой, не идиот… Прости, если обидел. У тебя… кто-то близкий умер?

— Да. Старый друг.

— Давно?

— Этой ночью.

Из тёмного омута очень красивых глаз скатилась на липкую от жира и пота столешницу одинокая слеза.

— Мне очень жаль, Тобиас… Я угощу тебя. Мы слишком похожи в печали. И пусть Соня давно уже покинула меня, моё сердце всё так же дрожит нескончаемо от боли. Выпей вместе со мной, проведи со мной этот вечер. Давай скрасим своё жалкое существование в мире, что так несправедлив к добрым малым, бутылкой горькой, палёной водки!

Он поднял руку. Пузатый бородатый трактирщик чертыхнулся, подошёл, принял заказ. Спустя пару мгновений у столика материализовался маленький, зашуганный эльф в потрёпанном сюртучке. Он поставил на стол мутный прозрачный бутыль, опасливо поклонился и вдруг замер… Зрачки его расширились, глаза с ярко-жёлтой радужкой неотрывно смотрели на Тобиаса — на его идеальный костюм, осанку, на кольцо…

— Брат… Как…

— Всё хорошо, маленький, — Тобиас нежно улыбнулся, не удержался, провёл ладонью в бархатной белой перчатке по лысому, влажному от пота лбу эльфа. — Всё наладится…

— Ты… свободный?

— Да. И ты когда-нибудь будешь тоже. А теперь беги, маленький… пока тебя не спохватились.

Тот затравленно огляделся, кивнул, но прежде чем исчезнуть, в его подавленных глазах что-то блеснуло, и он ответил очень серьёзно:

— Когда-нибудь я стану таким же, как ты, сородич!

И исчез.

Родион рассмеялся.

— Да я смотрю, ты — вдохновитель малых сердец, похититель душ… Помни, что это большая ответственность, Тобиас! Наполеон тоже вёл за собой людей, таких же малых, и господ. Но когда стало худо, обычных тварюх, вроде этого эльфа или нас с тобой, он бросал в пекло, на штыки. За малыми шли господа, а после… он сам сбежал, как трус. За что и поплатился… Знаешь, я так ненавижу людей, что мнят себя выше остальных. Хотя раньше истово верил, что я один из них… что я — из этих господ, что право имею… Но посмотри на меня, Тобиас! Меня теперь от этого тошнит, от одного взгляда на себя в зеркало воротит. Если я право имею делать что угодно с другими, то выходит, я богом себя возомнил. Но бог он ведь… других спасает… не убивает… А я — просто тварь получается. Уже не дрожащая в страхе… а просто тварь.

Он откупорил бутыль, приложился прямо к горлышку. Жадно, горько, почти не дыша.

«Какой кошмар!» — подумал про себя Тобиас. Щёлкнул пальцами — и вместо мутной бутылки в руках у Родиона оказалась изящная склянка из синего стекла. Тот даже не успел удивиться и понять, что происходит, как глотнул содержимое. Его глаза на миг расширились. Он закашлялся беззвучно, скрючился. Пару мгновений не шевелился.

Затем оторвался от склянки, посмотрел на Тобиаса с яростью.

— Что ты наделал?! Я теперь трезв!

Тобиас встал из-за стола.

— Пойдём прогуляемся. Я так устал от этих прокуренных подвальных стен.

Родион, ошарашенный, не сдвинулся с места.

— Прогуляемся? Да ты никак с ума сошёл? Куда? А самое главное — зачем?!

— Я хочу выйти отсюда. Хочу ощутить себя свободным, понимаешь, Родион. Мне твоя компания приятна, и я хотел бы… чтобы ты пошёл со мной. Но неволить не стану, я и сам слишком долго был рабом, чтобы теперь других к чему-то принуждать.

Прошло несколько мгновений. Лютня играла в углу. Слышались негромкие голоса, лязг посуды, звон стекла.

Родион сглотнул. Тобиас надел обратно на глаза свои фиолетовые очки в серебряной оправе.

— Не уходи… Я с тобой. Сам не знаю, что значит быть свободным… я вечно в мыслях своих мрачных и чувствах. Не знаю, как тебе помочь. Но ощутить свободу тоже желаю… Если ты идёшь за ней, то возьми и меня с собой.

Тобиас кивнул. Они вышли на улицу. Косая аллея встретила их мрачными фигурами, пробегающими мимо. Тишиной и пустотой. Ночь, свет от фонарей был приглушён, и лёгкий туман стелился по земле.

Глава 2

— Знаешь, а я очень устал, — вдруг сказал Родион. — Я давно не спал и отдохнуть хочу.

— Понимаю, — ответил ему Тобиас и остановился. Они отошли не очень далеко от трактира, но он и сам ощущал, что отдых не помешает. — Что ты предлагаешь? Вернуться назад?

— Нет. Пусть мне и нравится ощущение кабака, но я хочу приходить туда в глубокой печали, чтобы душу не травить. А сейчас мне спокойно. Но спать очень хочется, и — удивительное дело — есть.

— И куда мы можем пойти в таком случае?

— Не знаю. Может, к тебе домой?

— Но нет у меня больше дома. Он сгорел прошлой ночью.

— Это печально, брат. Но… что же нам делать тогда?

— А к тебе?

— Так… у меня комнатушка крошечная. Плату не платил уже месяц, не думаю, что меня там ещё ждут… Не обессудь, я — жалкий человечишка.

Родион повесил голову. Плечи его ссутулились.

Тобиас смотрел на эту картину глубокой печали несколько мгновений, но ничего не сказал, снова зашагал по улице. Они давно уже вышли из Косого переулка, казалось бы… Но дома вокруг точно принадлежали волшебникам: они были очень старыми (хотя внешне этого не скажешь), маглы так не строили, кирпичную кладку так не вели, да и острых шпилей на крыши не устанавливали.

— И куда же ты идёшь? — спросил его Родион, догнав. — Никак в отель какой, али постоялый двор?

— Нет, что ты… Деньги есть, но многолюдство меня смущает. Все так косятся на эльфа, словно я прокажённый какой.

Родион помолчал. Закусил губу, спросил, не удержавшись:

— А не хочешь наряд свой поменять на чуть менее приметный? Там… рубаху какую, простые штаны…

— Тряпьё, хочешь сказать? Вроде твоего?

— Ну… — он чуть замялся, но ответил честно. — Да.

— Нет, увольте. Моя хозяйка перед смертью сказала прожить остаток жизни красиво. И я так и сделаю.

— Вот оно как… Хозяйка, говоришь… Почему ты её не ненавидишь?

— А должен?

— Ну, она ведь пленила тебя.

Тобиас ничего не ответил. У него кончились силы на разговор, а объяснять ничего не хотелось. Слишком сложная тема. Он и сам не мог до конца разобраться в клубке переплетённых чувств, что засел где-то в груди и иногда пульсировал и болел, вместо сердца.

***

Неспешно, почти бесцельно, они двигались по Косому переулку. Тобиас шёл впереди, его взгляд скользил по стёртой брусчатке, цеплялся за лица редких прохожих, терялся в туманной дымке ночи. Родион брел следом, его дыхание — тихое, плаксивое посвистывание — словно пыталось догнать уверенный, мерный шаг эльфа.

Тобиас искал. Он и сам не мог бы сформулировать что именно. Лишь ощущал глухой, настойчивый зов в груди, который игнорировал все разумные доводы. Он проходил мимо сияющих магических отелей, где золотое сияние люстр манило теплом, мимо шумных трактиров, из которых лились потоки света и запах жареного. Его тяжёлый кошелёк, полный звонких галлеонов, открывал бы многие из этих дверей — даже для домашнего эльфа в столь вызывающем смокинге. Он мог. Но не заходил.

Два часа блужданий. Два часа сырого тумана, липнувшего к лицу холодными каплями, и призрачного света фонарей, растушёвывавших тени.

Но вдруг кольцо на его пальце подало знак, ощущением тупой, тёплой пульсацией, будто в такт внезапно участившемуся сердцебиению. Адамантовый перстень, до этого лежавший на руке мёртвым, чужим грузом, вдруг ожил. От него вверх, по костяшкам пальцев, пробежала слабая, но отчётливая вибрация, похожая на зов.

Тобиас замедлил шаг, почти остановился, прислушиваясь к этому новому, странному ощущению. И повинуясь его беззвучному указанию, он свернул в немой, глухой тупик и замер.

Он ждал его мрачно и тихо. Особняк. Вернее… то что от него осталось.

Кривой, перекошенный набок остов, будто пьяный, застывший в падении. Крыша просела, зияя чёрными дырами. Фасад рассечен глубокими трещинами, словно морщинами на древнем лице. В проломах стен засела убогая, затхлая тьма. Окна скалятся острыми осколками стёкол. Сад и внутренний двор — настоящий лес. Буйный, дикий, непроходимый. Дорожки исчезли, их можно лишь вообразить под сплошной стеной колючего шиповника и буйных побегов.

Ржавая ограда с погнутыми пиками едва держалась. Калитка, сорванная с прогнивших петель, бессильно зияла проёмом — её уже нельзя было ни закрыть, ни открыть окончательно.

Жилище, достойное последнего из бродяг. Пристанище для призраков и сов.

Кольцо на пальце Тобиаса затихло, его пульсация сменилась глубоким, довольным теплом, словно артефакт обрёл наконец цель. Именно здесь, глядя на это царство запустения, Тобиас почувствовал странное, щемящее чувство.

Здесь он и будет жить. Свободно. Красиво. С шиком. Дом…

— Здесь?! — в голосе Родиона звенел скепсис, густо замешанный на усталости. Он обвёл взглядом утопающий во тьме и буйных зарослях остов усадьбы. — Ты выбрал это?

— Именно здесь… — голос Тобиаса был тих, но в нём звучала непоколебимая уверенность. На его губах играла лёгкая, почти что таинственная улыбка. — Это чудесное место! Разве ты не видишь?

— Честно говоря, нет. Вижу лишь груду камней и гнилого дерева.

Тобиас медленно обернулся. В тусклом, медовом свете одинокого уличного фонаря, пробивавшегося сквозь пелену тумана, на мгновение ярко блеснули фиолетовые линзы его очков.

— Как же так, Родион? Неужели ты до сих пор не понял? За обносками, за грязью и мусором часто скрывается нечто удивительно. Нечто… чудесное. Как и в тебе самом. Я ведь разглядел за шелухой твоей боли живую, настоящую душу. Истина проста: подлинное сияние всегда прячется в самых неожиданных местах.

— Чудесное, да-да, ты уже говорил, я усвоил! — Родион взмахнул рукой, указывая на груды битого кирпича, чернеющие провалы окон. — Но посмотри же! Тут ведь нет ничего! Лишь труп! Остов, сгнивший насквозь, лишь жёлтые кости торчат из земли…

— А я вижу в его глазах отсвет былого блеска, — мягко парировал Тобиас. — И желание жить. Он просто спит…

Родион лишь бессильно махнул рукой, сдаваясь под натиском этой непробиваемой веры.

Тобиас тихо рассмеялся.

— Ты не видишь. Не понимаешь. Что ж… Позволь же мне снова показать тебе красоту, которую ты отчаянно пытаешься не замечать.

— Да? — выдохнул Родион, уже почти без надежды. — Ну, покажи.

И Тобиас показал.

Магия домашних эльфов — явление особенное. Их дар, врождённый, как и у волшебников, но течёт иначе. Их чары редко бывают столь же грубо могущественны, как человеческие, зато в них заключена иная сила: безупречная точность, мгновенная скорость и… безмерная, нечеловеческая красота. Людям есть чему поучиться у эльфов, если бы только они захотели учиться…

Тобиас плавно вытянул руку вперёд, его пальцы в белой бархатной перчатке мягко провели по воздуху перед ржавой, скрюченной калиткой.

И воздух дрогнул.

Рыжая, бугристая ржавчина задрожала и стала опадать, как осенние листья, тихо и печально шурша на сырую землю. Вслед за этим от адамантового кольца пробежала волна — чёрное, бархатистое сияние. Пики ограды выпрямились, острия их засверкали холодной сталью. И воздух наполнился тихим, чистым звоном, влитым в металл ещё сто лет назад.

На глазах у изумлённого Родиона усадьба сбросила с себя лохмотья векового запустения. Ограда теперь выглядела так, будто её только что установили, смазали маслом и отполировали до зеркального блеска. Калитка, намертво приросшая к земле, вздохнула и плавно, почти бесшумно, распахнулась настежь, приглашая войти во двор.

Тобиас оглянулся через плечо, и в тусклом свете Родион увидел, как подмигивает один фиолетовый глаз в причудливой оправе.

— Пойдём за мной, мой друг, я покажу тебе… истинную красоту.

Родион глубже втянул в лёгкие холодный воздух.

— А что… что это было? — сорвалось у него с губ на выдохе, больше шёпотом, чем голосом.

Тобиас, уже сделавший первый шаг по тропинке, обернулся. Его улыбка стала шире, загадочней.

— Это, дорогой мой друг, лишь начало.

Глава 3

Они вошли во двор, и с каждым шагом Тобиаса мир вокруг обретал порядок.

Сад первым откликнулся на зов. Домашний эльф не махал палочкой и не произносил заклятий. Он лишь шёл, а его воля, усиленная глубоким, размеренным пульсом кольца, текла впереди него… и меняла всё.

Дикий шиповник, душивший тропинку колючими объятиями, замер, затем с тихим, похожим на вздох шелестом начал отползать, как живое существо, уступая дорогу. Его цепкие ветви сами собой сплетались в изящные арки, образуя тоннель, ведущий к дому. Деревья, растущие криво и беспорядочно, глухо заскрипели, будто просыпаясь от долгого сна. Их стволы выпрямлялись с неторопливым достоинством, а корни, огромные и узловатые, уходили глубже в землю, переставая расползаться по поверхности. Трава под их ногами меняла цвет с грязно-бурого на густой, бархатисто-изумрудный, ложась ровным, упругим ковром.

Сам дом встретил их молчанием, полным ожидания. Тобиас остановился перед ним, поднял голову.

— Смотри, — сказал он Родиону, и его голос зазвучал иначе — тише, но плотнее, наполнившись силой, идущей откуда-то из тьмы. — Этот особняк… просто забыл, кто он есть. Нужно напомнить.

Эльф занёс руку, ладонью к фасаду. На этот раз адамантовое кольцо вспыхнуло не черным, а глубоким вишнёвым светом, как тлеющий уголёк.

И стены дома дрогнули.

Трещины, подобные шрамам, начали стягиваться, как заживает старая рана: медленно, но неуклонно. Кирпичи, выпавшие из кладки, приподнялись с земли, очистились от вековой грязи и тихо, с лёгким стуком, вернулись на места. Облупившаяся штукатурка поднялась с земли клубом пыли и осела обратно на стены, затягивая кирпич матовым слоем.

Осколки битого стекла, валявшиеся в траве и на подоконниках, завибрировали, зазвенели тончайшим хрустальным перезвоном и взмыли в воздух. Они кружились, как стая светлячков, находили своих собратьев и сливались в единое целое. Щелчок — и вместо зияющих дыр в рамах блестят цельные, абсолютно прозрачные стёкла. В них отражается невысокая фигура, протягивающая к дому белую перчатку… затихающий огонёк кольца. И Родион позади, с открытым от удивления ртом.

Всё это заняло несколько минут. Ни гула, ни вспышек, лишь тихая симфония шелеста, скрипа, звона, стука — слитых в одно целое, почти что в мелодию.

Калитка за их спинами с лязгом захлопнулась сама собой, и последний звук уличного мира отсёкся.

Тобиас опустил руку. Свет кольца окончательно погас, и эльф повернулся к Родиону с улыбкой.

— Почти готово, мой друг… — сказал он тихо. — Но теперь наш дом слишком сладкая приманка для любопытных глаз… нужно чуть сгустить тени.

Прежде чем Родион успел что-либо спросить и закрыть наконец от удивления рот… Тобиас поднял руку с кольцом уже иным жестом — резким, почти что повелевающим. И адамантовый перстень вспыхнул заново. Глухой тьмой.

— Obscuro Perpetum… — прошептал Тобиас, и его шёпот катился вслед за волной мрака… чудовищно… словно не из этого мира.

Воздух задрожал и загудел низкочастотным, давящим на барабанные перепонки визгом. Это длилось всего три секунды. Затем полог тьмы схлопнулся в тончайшую, почти невидимую плёнку, дрогнул и стал прозрачным. Снаружи теперь снова был виден обычный, покосившийся, заброшенный дом и дикий сад — идеальная иллюзия.

Но в воздухе повисло ощущение. Тяжёлое, липкое, как после кошмара. Оно пахло озоном и чем-то горьким. Печально.

Родион отшатнулся, сердце его бешено колотилось в груди. Его собственная, дикая и больная магия, спавшая в глубине, взвыла в ответ — от ужаса и отторжения. Ему показалось, что на миг он ослеп и оглох, что его душа вот-вот будет выдавлена из тела.

— Что… что это было? — вырвалось у него хрипло. Он смотрел на Тобиаса широко раскрытыми глазами, в которых плескался чистый, немой страх. — Тобиас, ради всего святого… это же…

— Защита, — просто ответил эльф, опуская руку. На его лице не было ни тени сомнения или тревоги, лишь спокойная уверенность ремесленника, закончившего сложную работу. Он даже казался слегка удовлетворённым. — Никто не увидит нашего света. Никто не услышит наших голосов. Мы в безопасности. Теперь можно войти внутрь.

Он толкнул массивную дубовую дверь, и та поддалась без единого скрипа, словно ждала этого момента все последние годы.

Родион же застыл на пороге, буквально на границе того невидимого, но ощутимого барьера. Холодный пот стекал у него по лопаткам. Отступать было некуда.

Сглотнув ком в горле, он пересилил оцепенение и, почувствовал, как кожа на лице слегка заныла, словно от лёгкого статического электричества. Наконец он переступил зловещий, невидимый порог.

Внутри пахло старым деревом, воском и тишиной… с едва уловимым горьковатым послевкусием тёмной магии.

— Добро пожаловать, — прозвучал из темноты голос Тобиаса, мягкий и гостеприимный. — Добро пожаловать… домой!

***

— Время выбирать себе комнату, Родион.

Голос Тобиаса, непривычно гулкий в пустоте особняка, звучал гнетуще. Родион вздрогнул. Потом ему стало стыдно за собственный страх. За недоверие.

— Я постою с тобой ещё, — сказал Родион, и его собственный голос прозвучал хрипло. — Интересно, какую комнату выберешь ты.

— Оу, — уголки губ Тобиаса дрогнули, вытягиваясь в улыбку. — Я люблю простор. Надеюсь, ты не против, если я возьму себе главный зал.

— Конечно нет.

— Тогда пойдём. Думаю, искать его долго не придётся.

Так оно и вышло. Широкая дубовая дверь в конце коридора вела в сердце дома. Огромное пространство поглотило оба этажа, уходя ввысь ромбовидным куполом, который заканчивался острым, тёмным шпилем — точь-в-точь как в готическом соборе.

А воздух здесь был неподвижным, холодным и густым, как в склепе.

Едва они переступили порог, Тобиас поднял руку. Ни единого слова, лишь лёгкое движение пальцев, и пространство вокруг задрожало и потекло.

Родион снова почувствовал приступ жгучей зависти. Он сам не умел колдовать так… с заклинаниями, или силой воли. Его дар был неуправляемым чудовищем, спавшим на цепи его воли. Чтобы выпустить его, приходилось погружаться в пучину отчаяния, отдаваться ей без остатка, топить в ней собственное «я». И только тогда что-то происходило: часто грубо, хаотично, болезненно. А Тобиас творил спокойно. Холодный расчёт. Грация абсолютной уверенности. На это было приятно смотреть и одновременно с тем… Родион завидовал.

Красота, которая начала рождаться, была невообразимой.

«Эпарескье!» — прозвучал тихий, чёткий шёпот, и по стенам зала, словно по команде, вспыхнули десятки серебряных канделябров, каждый из которых самозабвенно загорелся мягким, живым пламенем. «Репаро!» — и хрустальные осколки, валявшиеся в углу, взмыли вверх, сливаясь и переливаясь, чтобы через мгновение превратиться в массивную люстру, что повисла на тяжёлой цепи прямо под шпилем купола, отбрасывая по стенам призрачные блики.

Воздух загудел под напором незримой силы. Мебель — лакированные консоли, кресла, обшитые кроваво-красным бархатом и тёмной кожей, массивный письменный стол, — проступала из темноты. Под ногами раскатились шкуры невиданных зверей с остекленевшими глазами из янтаря. Всё было безупречно, богато, стерильно… и до жути фальшиво. Идеализированная картинка роскоши, вырванная, должно быть, из памяти о покоях его покойной госпожи.

— Ну, как тебе? — спросил Тобиас, когда последняя волна магии улеглась. В его голосе слышалось ожидание восхищения, признания его искусства.

— М-м… — Родион замялся. Сказать правду? Обидеть. Солгать? Себя осквернить. Он выбрал третье, отступить:

— Ты не против, если моя комната будет на втором этаже?

— Пожалуйста, располагайся где удобно. Места много.

Родион лишь кивнул и направился к лестнице.

— Но постой, ты так и не ответил… — голос эльфа прозвучал с лёгкой, но явной укоризной.

— Да, ты прав. Не ответил, — бросил Родион через плечо и скрылся в тёмном пролёте.

С каждым шагом по скрипящим ступеням настроение его падало всё ниже. Он намеренно копался в себе, расковыривая старые струпья, выпуская на волю то, что так старался держать взаперти. Мысли гудели, как рой ос.

Я ТВАРЬ ДРОЖАЩАЯ…

Он остановился у одной из дверей, потянул за бронзовую ручку. Внутри была просторная, печально-красивая спальня: высокая двуспальная кровать, комоды, пять узких окон с ромбовидными переплётами. Чужая. Чистая. Мёртвая.

Его комната всегда была при нём. Её не нужно было искать, её нужно было лишь достать. Вырвать этот чёрный, вросший в душу нарост вместе с клочьями плоти и памяти.

Родион закрыл дверь.

ДА, ДА… Я ТВАРЬ ДРОЖАЩАЯ.

Он схватился за грудь, будто от физической боли. От резкого спазма его перекосило, согнуло пополам. По щекам потекли слёзы. Выхода не было. Потому что он…

ТВАРЬ…

Рядом с ним на полу, в пыли, материализовался огарок свечи на медном подсвечнике. Огонёк едва теплился, отбрасывая на стены гигантскую, корчащуюся тень самого Родиона. Он скулил, рыдая в голос, его тело тряслось от спазмов. Его дар — отражение его души — плакал и бился в истерике вместе с ним. Он рухнул на колени, вцепившись пальцами в волосы.

Я ПРОСТО ТВАРЬ. И ЖИТЬ Я БУДУ КАК ПОЛОЖЕНО ТВАРИ.

Реальность вздрогнула. Прекрасная дубовая дверь с изящной фурнитурой облезла, скукожилась. Вместо ручки появилась дыра и исцарапанная скважина. В его потной ладони оказался ржавый ключ. Родион, с трудом переводя дыхание, поднялся, вытер лицо рукавом. С третьей попытки, со скрежетом, ключ повернулся. Петли взвыли, как души в аду.

И предстало нутро.

Крошечная конура, больше похожая на гроб. Низкий, закопчённый потолок давил на темя. Облупившиеся, жирные на ощупь обои свисали клочьями. Узкий сундук вместо кровати. Ни одного окна. Только шаткий стул и крошечная тумбочка для свечного огарка. Воздух был спёртым, густым от пыли и отчаяния, пахнущим потом, страхом и дешёвой капустой.

Это была его комната. Его личная, вечная камера. И он только что вдавил её, как раковый метастаз, в тело едва ожившего дома.

Стены, стоило ему войти, тут же сомкнулись, спрессовав его, погрузив в привычное, удушающее болото безнадёги.

Родион прошёл к сундуку, тяжело опустился на него. Пустым, остекленевшим взглядом уставился в стену, пытаясь собрать шаткие мысли. Но его прервали. Не дали прийти в себя после безумной боли…

— Любопытненько… — прозвучал голос из дверного проёма.

Родион медленно повернул голову.

Тобиас стоит в полумраке коридора, его лицо невозмутимо. Фиолетовые линзы очков, отражают трепетный огонёк свечи.

— Знаешь, у меня всё внутри сжимается. Просто глядя на то, что ты делаешь с собой. А ведь мы знакомы всего день. Зачем, Родион? Зачем впускать эту… болезнь в дом, который только начал дышать? Это же похоже на проклятие. На медленное самоубийство.

Родион испустил тяжёлый, надсадный вздох.

— Я знаю, ты не поймёшь… Но я должен. Должен искупить.

В комнате висела тишина, густая и липкая, как гарь.

Глава 4

Молчание между ними затянулось, тяжёлое и непрозрачное, как вода в заброшенном колодце. Тобиас, казалось, впервые не находил слов. Его взгляд скользил по облезлым обоям, по скудному убожеству этой каморки, будто пытаясь разгадать чужую, болезненную логику. Наконец он просто покачал головой в смутном понимании, что зашёл на территорию, где его изящная магия и идеи о красоте бессильны.

— Пойдём, — сказал он наконец, голос его звучал приглушённо. — Здесь… слишком тесно. И слишком темно.

Родион, не поднимая глаз, покорно поднялся с сундука. Он чувствовал себя оголённым нервом, и каждый шаг по коридору давался с усилием… будто он оставлял за собой невидимый, липкий след своей тоски.

Они спустились по скрипучей лестнице обратно в холл, но Тобиас не повернул к своему новому «собору». Он двинулся глубже, в противоположный конец прихожей, где зияла арка, ведущая в просторную, почти квадратную гостиную.

Это была комната другого времени. Высокие стены, обитые потемневшими дубовыми панелями. Потолок с грубой, массивной балкой. И в дальнем конце камин из тёмного, почти чёрного камня, вытянувшийся вверх на три метра. Над его устьем, в тяжёлой раме из чернёного дерева, висит картина.

Большая и пустая. На холсте с фотографической точностью изображена та самая гостиная, в которой они стоят — тот же ракурс, те же панели, та же балка. Но из высокого окна на картине лился ровный, безжизненный солнечный свет. И нет никого. Ни единой живой души.

— Сердце дома, — тихо произнёс Тобиас, подходя к камину. Он замер перед холодной, засыпанной древним пеплом топкой. — Оно спит. Пора его разбудить.

Он поднял руку с кольцом. На этот раз движение было почти ритуальным, плавным. Он сосредоточил волю. Кончики его пальцев коснулись холодного камня.

«Инсендио».

Сначала ничего. Потом из глубин каменного чрева донёсся низкий, далёкий гул, будто просыпается вулкан. На дне топки, среди серого пепла, возникла единственная искра. Рубиновая. Густая, как кровь.

Искра дрогнула и разгорелась.

Огонь. Плотный, тяжёлый. Его язык цвета спелого граната, тёмно-красный, почти чёрный в глубине, и пронизан жилистыми, извивающимися нитями чистейшей тьмы. Эти чёрные жилки пульсируют внутри пламени, как ядовитые вены.

Что-то в комнате тут же изменилось.

Тусклый свет от люстры в холле будто стал ярче. Давящая тишина отступила. Тени на стенах ожили, затанцевали странный, замедленный танец. В воздухе запахло старым деревом, камнем, нагретым за день на солнце, и чем-то ещё… металлическим, сладковато-горьким.

И тут послышался голос. Отовсюду и ниоткуда сразу, как будто его нашёптывали сами стены, потолок, пол.

— Кто… здесь?

Голос был молодой, мужской. В нём не было угрозы. Только глубокая, изнуряющая пустота и смутное недоумение. Звучал он так, будто его обладатель только что проснулся после долгого, долгого сна и не мог понять, где он находится и с кем разговаривает.

Родион застыл, кровь отхлынула от его лица. Тобиас медленно отвёл руку от камина, его взгляд устремился на пустую картину.

— Вы не хозяева, — продолжил голос, задумчиво, словно припоминая. — Я бы узнал… Хозяев уже… нет. Давно. Но вы… что… вы обставили комнаты? Но зачем?

Взгляд Тобиаса встретился с взглядом Родиона. В фиолетовых линзах отражалось рубиновое пламя.

— Покажитесь, — мягко, но твёрдо сказал эльф. — Мы гости. Но гости, которые разожгли твой очаг.

Тень в луче света на картине обрела чёткость, и силуэт, стоявший у окна, плавно развернулся. Из небытия мазков материализовался юноша. Он был прекрасен в той мере, в какой может быть прекрасна печаль, воплотившаяся в человеческий облик. Его черты, проступавшие словно из утреннего тумана, были утончёнными и мягкими — высокий лоб, прямой нос, губы с лёгким, меланхоличным изгибом. Волосы, цвета тёмного шёлка, спадали на плечи мягкими волнами. Он был одет в простой, но безупречного покроя камзол из слоновой кости.

Но глаза… глаза пока оставались просто тёмными впадинами, бездонными и пустыми.

Его голос зазвучал снова, и теперь в нём можно было различить тембр: бархатный, тихий, с лёгкой хрустальной звонкостью, будто ветерок, задевающий тончайшее стекло. В его интонации чувствовалась изящная, почти автоматическая вежливость, манера человека, воспитанного в строжайших условностях, даже если от тех условностей остались лишь призрачные привычки:

— Прошу прощения за внезапность, — он слегка склонил голову, едва заметный, но безупречно учтивый жест. — Дом долго молчал. Его тишина стала моей тишиной. Ваше присутствие… подобно булыжнику, упавшему в стоячее озеро. Волны расходятся. Отголоски меня и разбудили.

Он сделал паузу, будто прислушиваясь к этим внутренним волнам. Его пальцы с тонкими, длинными фалангами слегка коснулись края нарисованного окна, так задумчиво и удивительно живо.

— Вы не хозяева, — повторил он, и в его тоне не было обвинения, лишь констатация печального и давно известного ему факта. — Их шаги отзвучали здесь десятилетия назад. Их смех испарился. Их тени растворились. Я остался хранителем пустоты. Но вы… — его безликий взгляд, казалось, скользнул с Тобиаса на Родиона и обратно, — вы принесли с собой нечто иное. Вы создали. Вы изменили комнаты… они теперь отзываются по-разному. Одна холодным эхом былого великолепия. Другая… — он слегка замялся, и в его бархатном голосе прозвучала нота искреннего, болезненного недоумения, — …другая стонет тихой, живой агонией. Это странно. Это ново.

Юноша отступил на шаг и свет, падающий из несуществующего окна, заиграл в его ненастоящих волосах, создав иллюзию сияния.

— Я Дориан, — представился он. — Душа этих стен. Эхо давно увядшей жизни. Я рад… или, полагаю, мне следует радоваться… что очаг снова дышит. Ваш огонь своеобразен. Он жжёт не так, как прежний. В нём есть привкус ядовитой горечи… Но теперь, когда представления совершены, позвольте же и мне спросить. Кто вы? И что вы намерены делать с этим тихим местом, которое я… стерегу?

Вопрос повис в воздухе, смешавшись с гулом странного огня и тяжёлым, сладковатым запахом пробудившейся магии. Дориан стоял в своей золотой клетке, прекрасный, вежливый и абсолютно, до мурашек, чуждый.

Тобиас медленно поднял руку. Чёрный адамантит кольца взвыл — негромко, но пронзительно, тонким, ледяным звуком, будто натянутая до предела струна где-то на грани реальности. На картине прекрасный юноша вздрогнул всем телом и схватился за грудь, его пальцы вцепились в тонкую ткань камзола.

— Я должен кое-что прояснить, мой друг… — голос Тобиаса не нёс в себе ни капли дружелюбия. Он был низким, гробовым, и тяжесть каждого слова ощущалась физически, как давление сошедшей с ума гравитации. — Я и мой товарищ… — эльф сделал отстранённый жест в сторону Родиона. Тот, встретив взгляд призрака, лишь молча кивнул, машинально дотронувшись до воображаемой шляпы. — Мы устали. Дорога была долгой, а день выматывающим до костей. Мы всего лишь два странника, ищущих пристанища.

— Понимаю, — тихо, почти беззвучно, отозвался юноша с портрета. Он разжал пальцы, когда Тобиас опустил руку, но в его глазах, наконец обретших цвет; бездонных, как озёрная гладь в сумерках, мелькнула тень боли. Лоб призрака покрылся лёгкой, неестественной испариной. Он достал из камзола платок из тончайшего батиста, промокнул лицо и с изящным, отточенным жестом убрал его обратно в петлицу. Затем сделал несколько невесомых шагов вперёд, оперся изящной кистью о нарисованную этажерку, и его взгляд, внимательный и печальный, скользнул от одного гостя к другому. — Но умоляю вас… не угрожайте мне более. Я не представляю для вас угрозы. Сила на вашей стороне. Агрессия и злоба… они мне чужды. Думаю, мы вполне можем найти способ сосуществовать в мире. Вы ведь гости… а я не управляющий и не сварливый хозяин. Я всего лишь… жилец. Только проживающий здесь несколько дольше, чем вы.

— А насколько дольше, позвольте уточнить? — учтиво, но с искрой внезапного, живого интереса спросил Родион.

— О, — Дориан позволил себе лёгкую, почти кокетливую улыбку. — Не сказать, что очень давно. Если позволите такую фривольность… как я могу подсчитать время, будучи частью картины? Часы и дни сливаются в единый, безразличный поток. Но я помню… помню бродяг, что находили здесь временный приют. Видел, как стены покрывались морщинами, а доски пола скрипели от старости. Помню день, когда меня принесли в этот дом, повесили вот здесь… И помню время до этого. Я висел в мастерской одного художника. А там… — он на мгновение замер, его прекрасное лицо омрачилось. — Там воспоминания туманны. И почему-то становится невыразимо грустно, когда пытаюсь в них всмотреться. Но, возвращаясь к вашему вопросу… нет, я не могу сказать точно. Мне лишь кажется, что прошла целая вечность.

— А болтать вы, господа, горазды, — сухо вставил Тобиас, его терпение было на исходе. — Но я, право, хотел бы уже вздремнуть. День и вправду выдался не из лёгких. Давайте разойдёмся по покоям и проведём вечер… каждый в своём уединении.

— Что ж… — портрет ответил улыбкой — ангельской, пронизанной такой бездонной грустью и тоской, что от неё сжималось сердце. Но ещё в ней была и покорность. — Желаю вам доброго отдыха, господа. Мне же идти некуда. Я… живу здесь.

Тобиас откланялся. Коротко. Холодно. Его шаги быстро затихли в темноте коридора. Родион же задержался. Его взгляд скользнул по гостиной, выхватывая резной стул с подушкой из зелёного бархата. Он пододвинул его поближе к камину, и сел. Безмолвие длилось несколько мгновений, пока Родион просто смотрел на рубиново-чёрное пламя.

— А как вы относитесь к теории, — начал он наконец, не глядя на портрет, — что все мы грешны и нуждаемся в искуплении?

Из картины донёсся звонкий, чистый смех, в котором, однако, слышалась не только ирония, но и давно забытая боль.

— О, сударь, вы не представляете, насколько этот вопрос… бередит мою душу, — прошептал Дориан, и его голос стал тише, интимнее. — И при этом пробуждает в сердце самый живой, самый острый интерес.

Их беседа началась. Сначала робко, с паузами, затем всё увереннее, пока слова не потекли рекой о вине и наказании, о вечности и мгновении, о красоте, которая может быть проклятием, и о боли, которая порой становится единственным доказательством жизни. Они говорили до тех пор, пока луна за высокими окнами не прошла половину своего пути по ночному небу. Голоса их, то тихие, то горячие, наполняли гостиную, смешиваясь с гудением странного огня.

Так продолжалось, пока из глубины дома, из комнаты «собора», не донёсся раздражённый, резкий звук — щелчок пальцев, полный бескомпромиссной воли. И на комнату, где сидел Родион и где висел портрет, опустился полог абсолютной, немой тишины. Звуки исчезли. Слова застряли в горле, не в силах преодолеть внезапную магическую преграду.

Похоже их болтовня мешала Тобиасу заснуть.

Глава 5

Утро после первой бессонной ночи начиналось с тишины густой, как кисель. Родион спустился в кухню, огромное подвальное помещение с потолком в виде свода. Печь стояла холодная, а медные котлы на стеллажах отражали его собственное, искажённое лицо. Он попытался разжечь огонь щелчком пальцев, как видел у Тобиаса. Искра вырвалась, жгучая и неконтролируемая, оставив чёрный след на камне очага и вонь палёных волос. Он проклял всё и принялся искать дрова.

Тобиас не появлялся. Его присутствие выдавало лишь лёгкое движение воздуха в коридорах — бесшумное, как скольжение тени. Иногда, поздно вечером, Родион, мучимый бессонницей, видел из щели своей двери, как эльф в идеальном смокинге проходит в свой «собор», неся под мышкой старую, кожаную книгу. Он не спал. Казалось, он вообще перестал нуждаться в сне.

Дом жил своей, призрачной жизнью. Пыль, изгнанная в первую ночь великого преображения, потихоньку возвращалась, ложась ровным, пепельным слоем на полированные поверхности. Она цеплялась к пальцам, и от неё оставался горьковатый привкус на языке, словно от пепла сожжённого пергамента. Воздух в гостиной, где вечно горел рубиново-чёрный огонь, стал тяжёлым и сладковатым, с лёгкими нотками разложения, как в мавзолее.

Родион пытался наладить подобие быта. Он нашёл в кладовой мешок с овсянкой и заварил безвкусную кашу. Ел её в своей конуре, при свете огарка, и каждый глоток давился комом в горле. Однажды он поставил тарелку с едой в гостиной, на столик у камина — молчаливое предложение Дориану разделить трапезу, пусть и иллюзорную.

— Благодарю за жест, — раздался мягкий голос с картины. Дориан стоял, прислонившись к нарисованному косяку, его взгляд был печален. — Но, боюсь, ваши дары здесь долго не задерживаются. Дом… голоден. И питается не овсянкой.

— Чем же? — хрипло спросил Родион, убирая тарелку.

— Настроениями. Намерениями. Тихими мыслями, которые вы оставляете на полу, как крошки, — Дориан повернул к нему своё прекрасное лицо. — Он впитывает ваше одиночество, Родион. И растёт на нём. Заметили, как тени стали… плотнее?

Родион заметил. И заметил он ещё кое-что. После того первого визита двух эльфов прошла неделя. Тишина за каменной оградой была обманчива.

Они приходили ночами. Не все сразу — по одному, по двое. Сначала стучали в калитку — тихо, робко, словно боялись, что их стук услышат не те. Потом, спустя дни, они просто появлялись в саду, внутри барьера, с тихим щелчком трансгрессии. Тобиас выходил к ним. Их разговоры доносились обрывками, уносимые ветром, но Родион, стоя у окна на втором этаже. И безбожно подсматривал.

Сначала эльфы сжимались в комок, почти падали на колени. Тобиас стоял прямо, руки за спиной, безупречный и холодный, как судья. Он говорил мало. Кивал. Задавал короткие, как уколы, вопросы: «Как доказать?», «Кто видел?», «Чем ответил?». Его ответы были словно инструкция. Слова, которые в устах домашнего эльфа звучали дико и революционно.

И коротышки уходили после этого с поднятой головой. В их потухших глазах зажигалась крошечная, колкая искра. Едва тлеющая надежда на что-то другое… на другую жизнь…

Однажды утром Родион нашёл на ступеньках крыльца первый «трофей». Крошечный, детский башмачок из грубой кожи, стоптанный на один бок. Внутри — засохшее коричневое пятно. Он взял его в руки, и холодок пробежал по коже.

Он отнёс башмак в гостиную и молча показал Дориану.

Тот на картине замер. Его изящные брови чуть приподнялись.

— О, — прошептал он. — Начинается. Они приносят ему то, что дорого… что для них имеет значение, а он это хранит, пока ни менее будет… словно это сокровище. Это очень опасные перемены, мой друг. Из страха и боли можно выплавить либо свободу, либо нечто куда более чудовищное. Я видел, как это происходит… в иных масштабах, но видел… однажды.

— Что мне делать? — спросил Родион, и его голос прозвучал беспомощно.

— Наблюдать, — мягко сказал Дориан. — И помнить, что любая революция пожирает своих детей в первую очередь. Особенно ту, что начинается в душах, изъеденных ненавистью.

Собрания стали регулярными. Раз в несколько дней, глубокой ночью, в саду, под сенью странно оживших деревьев, собиралась кучка теней. Их было уже восемь. Десять. Они сидели на корточках, образуя круг. В центре, на обломке мраморной колонны, стоял Тобиас. В его руке появилась трость — простая, чёрная, с набалдашником в виде ворона. Он водил её острым концом по земле, чертя только им видимые схемы.

Родион больше не прятался у окна. Он выходил в сад и стоял вдалеке, в тени громадного дуба, ставшего после преображения неестественно прямым и мрачным. Он слушал.

Порой коротышки рассказывали свои истории…

Они были одна чудовищнее другой. Эльфийку заставили вылизать раскалённый котёл за пересоленный суп. Старика-эльфа заперли в чулане с дементорами на «исправление» за разбитую вазу. Маленького Пипси… о Пипси говорили отдельно. Его хозяин, юный Малфой, практиковал на нём запрещённые заклятья, «чтобы рука набилась».

Тобиас слушал. Не перебивая. Его лицо в свете бледных, маггловских фонарей, которые он вывесил на ветвях («чтобы не привлекать внимания магическим светом»), было каменной маской. Только кольцо на его пальце временами пульсировало тусклым багровым светом, будто второе, неспящее сердце.

А потом он начинал неспешно спрашивать.

— Ты вылизывала котёл, — его голос резал тишину, холодный и точный. — Твоя магия инстинктивно защитила язык? Частично? Значит, твой дар сильнее, чем ты думаешь. Он хочет выжить. В следующий раз направь его не на защиту языка, а на охлаждение металла. За долю секунды до приказа. Сделай это мыслью. Они не отследят мысль.

— Тебя запирают с дементорами? — Он поворачивался к старику. — Дементоры питаются радостью. У тебя её нет. У тебя есть только боль. Дай им её. Выпусти наружу всю свою тоску, весь ужас. Направь на них поток своего отчаяния. Они объедятся и заболеют. Просто попробуй, тебе больше нечего терять.

Родион смотрел, слушал, и ему становилось плохо. Он видел, как искры в глазах эльфов разгорались в угольки. Как их сгорбленные спины напрягались от концентрации. Они учились. Учились ненавидеть с умом, расчётливо, эффективно.

После одного такого собрания, когда эльфы растворились в ночи, Родион не выдержал. Он шагнул из тени.

— Ты делаешь из них монстров, Тобиас!

Наряженный эльф медленно повернулся. В темноте его фиолетовые очки были слепыми пятнами.

— Я делаю из них выживших, Родион. Разницу чувствуешь? Они были скотом, который ведут на бойню. Я даю им зубы и когти. Чтобы они могли, наконец, укусить того, кто ведёт.

— А потом? — выдохнул Родион. — Когда они перекусают всех? Что будет с этими зубами и когтями? Куда они их направят?

Тобиас помолчал. Потом тихо, почти задумчиво сказал:

— Потом — будет потом. Сначала нужно дожить до «потом». А для этого нужно перестать быть жертвой. Любой ценой. Выжить понимаешь?!

Он развернулся и ушёл в дом, его трость отстукивала мерный такт по каменной дорожке. Родион остался один в сыром, тёмном саду. Воздух пах опавшими листьями, влажной землёй и чем-то ещё — едким, металлическим, как запах крови, ещё не пролитой, но уже предчувствуемой.

Он поднял глаза на дом. В одном из окон второго этажа, в его собственной комнате-гробу, горел огонёк свечи. Узкая щель окна светилась тусклым, больным жёлтым светом. Каморка звала его обратно, в знакомое, уютное болото собственного отчаяния. Туда, где не нужно было выбирать, где не нужно было смотреть в глаза чужой, зарождающейся ярости.

Но когда он вернулся внутрь и проходил мимо гостиной, он увидел Дориана. Призрак не смотрел в своё вечное окно. Он смотрел прямо на Родиона.

«Ты знаешь, чем это кончится. Ты уже проходил этот путь. И теперь смотришь, как другой ведёт по нему толпу».

Родион сжал кулаки и побрёл наверх. На лестнице он наткнулся на ещё одно подношение… Кто-то из эльфов принёс и бросил, как дань, обрывок дорогой, вышитой мантии. Ткань была прожжена. От неё пахло кровью и магией.

***

Быт превратился в ритуал, отравленный ожиданием. Родион просыпался от странных звуков: то ли скрип половиц, то ли тихий, похожий на плач шёпот в стенах. Дом «переваривал» ночные визиты. По утрам на полу в холле можно было найти пепел странного, фиолетового оттенка или лужицы маслянистой, чёрной жидкости, которая испарялась к полудню, оставляя после себя пятно въевшейся грусти.

Тобиас почти не покидал свой «собор». Оттуда доносился мерный, монотонный звук — он точил что-то. Нож? Кинжал? Или просто доводил до идеального блеска набалдашник своей трости? Раз в день он появлялся на кухне, чтобы заварить чай из горьких, тёмных трав, пахнущих полынью и железом. Он пил его стоя, у окна, глядя в сад, и его взгляд был устремлён куда-то далеко, в будущее, выстроенное из кошмаров его посетителей.

Родион пытался противостоять медленному отравлению. Он вымел всю пыль из своей конуры, пытаясь изгнать липкое чувство безнадёги. Он нашёл на заброшенной кухне завалявшийся чайник и несколько пакетиков старого, маггловского чая. Заваривал его и сидел с Дорианом в гостиной. Эти тихие часы стали для него отдушиной.

— Он ведёт учёт, — как-то сказал Родион, глядя на пламя. — Я видел. У него есть книга. Там имена, семьи, «провинности». И… отметки.

— Дневник судьи или палача… — тихо отозвался Дориан. Он стоял на картине, но сегодня его поза была менее небрежна, более сосредоточена. Солнечный свет из нарисованного окна падал на него, но не казался тёплым. — В своё время я тоже вёл нечто подобное. Только там были не преступления, а… наслаждения. Опыты. Грехи, если угодно. Каждая страница — шаг дальше от себя. Пока не остаётся только обложка, красивая и пустая, и бесконечные исписанные страницы, в которых нет и слова правды... Боюсь, ваш друг уже на середине пути.

— Он не мой друг, — хрипло сказал Родион. — Он… он стал чем-то вроде механизма. Кто-то или что-то завело эту пружину, и он работает: без устали, без сомнений.

— Самая опасная форма одержимости, — кивнул Дориан. — Когда человек убеждён, что служит не своей ярости, а Высшей Справедливости. Это снимает все ограничения. Я знал одного лорда… он тоже считал себя хирургом, вырезающим гниль из мира. В итоге он вырезал всё, включая собственную душу. От неё осталась лишь… эстетическая оболочка. Как у этой вазы. — Он жестом указал на изящную, но пустую вазу на камине.

***

На пятый день третьей недели в дом принесли Пипси.

Вторжение средь бела дня. Резкий, искажённый щелчок трансгрессии разорвал тишину холла, и маленькое, дымящееся тело рухнуло на паркет перед камином.

Родион, спускавшийся по лестнице, застыл. Запах горелого мяса и палёной шерсти ударил в нос. Пипси лежал, скрючившись, его одежда в лохмотьях, а на груди, сквозь дыру в ткани, зиял страшный, пузырящийся ожог. Эльфёнок хрипел, из его рта шла розовая пена.

Тобиас материализовался из ниоткуда. Он сместился в пространстве, оказавшись на коленях рядом с Пипси за одно мгновение. Его лицо не выражало ни ужаса, ни сострадания.

— Кто? — единственное слово повисло в воздухе, острое, как лезвие скальпеля.

— Ю-юный… господин М-малфой, — выдохнул Пипси, и в хрипе слышались слезы. — П-пудинг… я уронил… каплю масла… на его новую мантию…

— «Круциатус», — констатировал Тобиас, пальцы уже летали над ожогом, снимая боль, останавливая внутреннее кровотечение какой-то холодной, серебристой магией. — Неполной силы, и ещё что-то огненное… ты, видно, сам себя ошпарил… угодил в камин, или в печь…

За несколько минут Тобиас стабилизировал Пипси. Ожог покрылся тонкой, перламутровой плёнкой. Эльфёнок перестал хрипеть, его глаза, полные слёз и животного страха, уставились на Тобиаса.

Тогда Тобиас сделал нечто, отчего кровь Родиона окончательно застыла в жилах. Он наклонился к самому уху Пипси и заговорил тихим, ласковым, ужасающим шёпотом.

— Он обжёг тебя за каплю, Пипси. За каплю. Ты понимаешь абсурд? Он приравнял твою жизнь, твою боль — к пятну на ткани. — Его голос был мягок, как шёлк, и ядовит, как цикута. — А ты знаешь, что будет, если на его любимую, пахнущую дорогими духами мантию вылить не каплю, а целый котёл какого-нибудь кипящего варева… например пока он будет спать, а Пипси?

Пипси замер, его слезы остановились. Он слушал.

— Или… что будет, если в его утренний чай, который ты подаёшь, добавить не сахар, а пару капель яда акромантулов… От него на сутки немеет язык и пропадает голос. Он не сможет ни приказать, ни позвать. Он будет просто сидеть, открывая и закрывая рот, как рыба. И смотреть на тебя.

Тобиас предлагал Пипси превратить мучителя в жертву по тем же, абсурдным правилам, по которым всё это время эльфёнка заставляли страдать.

И Пипси… слушал. Его детское, изуродованное болью лицо медленно менялось. Страх отступал, вытесняясь чем-то новым, чудовищным и манящим. Он словно отчётливо видел это. Видел немого, беспомощного Малфоя. И ему… это явно понравилось.

— Но… но как? — прошептал он, и в его голосе слышался жадный интерес.

— Я научу, — так же тихо ответил Тобиас. — Мы всему научимся. И возьмём обратно свою свободу… и возьмём с процентами!

В ту ночь собрание было иным. Пипси, завёрнутый в чистую простыню, сидел в центре круга, как живое знамя. Тобиас провёл урок. Конкретный, технологичный.

Он принёс старую мантию (одну из принесённых «трофеев») и показал, как незаметно ослабить шов под мышкой, чтобы она порвалась в самый торжественный момент. Как подмешать в шампунь сок определённой травы, чтобы волосы начали выпадать клочьями. Как создать безвредный, но ужасно вонючий газ и запечатать его в любимой шкатулке хозяина.

Это была очень простая магия бытового террора. Мелкого, изматывающего, разрушающего не тело, а покой, уверенность, чувство превосходства.

Маленькое… но начало.

А Родион, стоял в своей тени, и смотрел на горящие глаза эльфов. Они ловили каждое слово. Они внимали. Это было словно становление культа. И Тобиас был их пророком.

Он смотрел на этого ряженного куртуазного эльфа, с горящими от ненависти и злости глазами… и видел того самого студента, который убедил себя, что имеет «право» переступить через жизнь старухи-процентщицы во имя высшей идеи. Ту же слепую убеждённость. Ту же готовность оправдать любой ужас «благими» целями. Тот же холод в груди, замещающий сомнения.

Его стошнило. Прямо там, в кусты. Тихо, судорожно. Он рухнул на колени, давясь кислотной горечью и собственным бессилием.

Родион остался один во дворе. Он поднял глаза на дом.

И почувствовал, как в кармане его потрёпанных брюк лежит что-то твёрдое и холодное. Он засунул руку и вытащил ржавый ключ от своей комнаты. Единственная вещь, которая всё ещё принадлежала только ему. Ключ от его личной тюрьмы.

Он сжал его в кулаке так, что металл впился в ладонь. Боль была острой, чистой, настоящей. Он ведь не может больше оставаться просто наблюдателем. Даже если он не знает, что делать. Даже если всё, что он может это ошибаться и каяться…

Глава 6

«Свобода не в том, чтоб не сдерживать себя, а в том, чтобы владеть собой.»

— Ф. М. Достоевский

Однажды случилось утро — тихое, пронзительное, будто вырезанное из стекла.

Родион проснулся в полной тишине, и с тревогой, что засела где-то внизу живота, холодным узлом. Не хотелось вставать. Было очень холодно. Даже под грязным, засаленным одеялом — и то холодно. А ведь он спал в рубахе и штанах, но теперь трясся, тело било мелкой дрожью, будто отзвук забытого кошмара. Тревога смешивалась с голодом и тягучей головной болью. Он откинул одеяло. Вскочил, и ноги обожгло об гладкие ледяные доски пола.

— Боже мой, — прошептал он, и голос прозвучал хрипло, чужим. — Что за день, что за утро, и что за адский холод?!

Он поспешно обмотал ноги тряпками, запихнул их в поношенные, худые сапоги. Накинул на тело рваный, весь в заплатках, кафтан. И опрометью двинулся вниз, по скрипучей, но широкой лестнице. К свету бордовому — туда, где должен был гореть камин.

Нет в этом мире ничего погожего, нет ничего более прекрасного, чем тепло. Но пламя Тобиаса, то самое, бордовое, с чёрными жилками, зажжённое в камине в их первый день в этом доме, — оно совсем не грело Родиона. Он стоял перед ним, протягивал руки, дрожал. Холодно было до ужаса. А согреться — не получалось. Он нахмурился, одна бровь взлетела вверх, и он с недоумением смотрел на огонь, будто впервые видел обман.

— Что с тобой не так, брат? Из чего тебя этот напомаженный эльфёнок сотворил, что ты, богоугодная сила, не способен теперь подарить мне и капельку тепла? Так ведь совсем не годится…

Родион поднял глаза над камином — на портрет Дориана. Тот казался неживым. Дориан тоже куда-то пропал: в комнате не было ни силуэта, ни прекрасного юноши — лишь пустая нарисованная комната.

Странно, — мелькнуло у Родиона.

Выходит, я в этом доме предоставлен сам себе. А вокруг все живут жизнь, пока я страдаю без конца об одном и том же. О проступке, который меня разрушил.

Я совершил однажды чудовищную вещь. Убил двух людей. И ради чего?... Тогда я жил чем-то, я, казалось бы, этого истово хотел. Но нет… Я ведь не хотел крови, не хотел насилия — я хотел иного. Болен я был тогда, очень болен, и совершил чудовищное, считая, что делаю бравое. Это меня сломило. Это же меня и отрезвило. Во мне так мало сейчас от человека, и душа, бедная, мечется без конца, не может согреться.

Родион огляделся в поисках хоть чего-нибудь, что можно накинуть на плечи. Плед, шаль, пальто… его собственное, драное, никак не находилось. А оставаться в этом доме больше не хотелось.

Это осознание пришло давно. Невозможно согреть душу там, где даже огонь не греет.

Он вышел. Двинулся к калитке. Под ногами оставались влажные следы. Плитка в саду покрылась капельками воды, и в воздухе пахло озоном — не то чтобы дождь собирался, но ветер был тёплый, предвесенний. Скоро придёт весна. Настоящая.

А сейчас… сейчас Родиону на улице показалось куда приятнее, чем в этом прекрасном, но вытягивающем из него силы, доме.

Может, поэтому Дориан спит. Отняли у него слишком много? Дом вобрал… Хм…

Мысль неприятно кольнула под лопатками.

Родион вернулся в гостиную. Попытался отодрать портрет от камина. Тот не хотел отлипать, но с неимоверным усилием, весь красный от напряжения, с треском рамки, Родион всё же смог отлепить холст от стены. На камине остались куски рамы и… неприятные разводы, влажные, алые, словно только что нанесённая рана.

Вот же ерунда, — подумал он. Больно ему, видите ли. А черпать силу из картины, из несчастного призрака, тебе совести хватило. Ну ничего… пострадай немного. Пойдёт впрок.

И вышел. Картину унёс с собой. На прощанье сплюнул три раза — на удачу, и этому отродью тьмы… непонятно, где у дома может быть харя, поэтому сплюнул просто в сторону.

Надо же… и Тобиас там остаётся.

Родион снова замер посреди сада.

Оставить домашнего эльфа… или уйти прямо так? Этот эльф, Тобиас, в последнее время возомнил себя пупком вселенной. И понятно, что он таким образом старается иного достичь… не крови и не жертв жаждет. За мотивацией Тобиаса стоит что-то иное, и его, наверно, можно оправдать — как я недавно оправдывал самого себя, стоя в гостиной. Ведь я убил. Но я был болен. Но права-то всё же не имел отнимать жизни — я не Бог. А Тобиас возомнил себя им. И раз так — пусть остаётся. Всё равно не послушает, всё равно будет стоять на своём. И что ещё пуще — может попробовать и меня остановить. А если я скажу, что против, что хочу уйти… а он болен… он ведь может и заставить. Он и правда болен сейчас.

А если болен — один оставаться ну никак не захочет. Это плохо. И нет во мне сейчас сил спасать несчастного эльфа. Совершенно. И не нравится он мне… слишком разные стали. Слишком о разном поём.

Значит, нужно уходить.

И медлить больше он не стал. Вышел за калитку. Двинулся по холодной улице. И тут — неожиданно стало тепло. Влажно, ветер дул порой в спину прохладный, но всё же гораздо теплее, чем в том доме. Здесь Родион ощутил свежий воздух, он чуть выдохнул наконец.

Картина под мышкой тоже, кажется, шевелилась слегка, пульсировала. Дориан ещё спал — недостаточно пока в него вливалось, чтобы собрать силы, очнуться, заговорить… но это лёгкое волнение в холсте, едва ощутимое тепло, что от него исходило… и Родион уже обрадовался. Его друг тут, никуда не делся. И это согревало куда лучше того бордового, мёртвого огня.

Свет не может содержать в себе мрак. Это две разных стихии. И если одно живёт в другом — рано или поздно оно его разрушит и пожрёт. И, кажется, именно это сейчас происходит с Тобиасом. Но… какая вообще теперь Раскольникову до этого разница?!

— Ха-ха… — тихо рассмеялся он под ритмичный гул своих шагов.

Шаг-шаг-шаг…

Скучаю по набережной…

Шаг-шаг-шаг…

Чайки и холодный ветер.

Шаг-шаг-шаг…

Неумолимый поток куда-то несёт. Вереница мостов. И вода в канале поёт.

Шаг…

И улица магического мира сменилась.

Набережная Петербурга. Холодное, бледное утро. Оно должно было проморозить Раскольникова насквозь. Но вместо этого он наконец улыбнулся — наконец ощутил внутри себя тепло. Настоящее. Живое.

Он всмотрелся вдаль, туда, где синяя вода уходит за горизонт. И солнце вставало — медленно, неторопливо, будто впервые.

И он встанет. Рано или поздно. Потому что всё в мире закономерно. И нужно куда-то дальше — всё же идти.

Конец.