По следу Тихорецка: Свадьба в Тихорецке

Глава 1

Жанр: фанфик

Доп. жанр: городское фэнтези

Доп. жанр 2: романтическая фантастика

ПО СЛЕДУ ТИХОРЕЦКА

Часть 2: «Свадьба в Тихорецке»

Автор: SHADOW

Глава 1: «Призраки прошлого»

(Спустя полгода после поимки «Инженера» жизнь в Пилтовере и Зауне вошла в рутину. Вай и Кейтлин, используя свои связи в Совете и полиции, готовились к свадьбе, попутно окончательно заминая дело о «хекстековой аномалии», чтобы спасти карьеру Кейтлин. Портал «Ржавая дыра» в шахтах Зауна был стабилизирован Силой Димы и работал как часы, став их тайным убежищем.)

В тот вечер в Башне Света пахло не озоном и смазкой, а жареным мясом и земным вином, которое Дима контрабандой привез из Тихорецка. Они вчетвером сидели за массивным дубовым столом. Кейтлин что-то рассказывала Вай о поставщиках шелка для свадебного платья, Вай кивала, но её взгляд то и дело скользил по лицу Димы. Джинкс же, вопреки обыкновению, не ковыряла еду ножом, а просто смотрела на Диму через стол.

Когда Кейтлин вышла на балкон, чтобы ответить на вызов по рации, а Вай отошла к бару за новой бутылкой, Джинкс вдруг отложила вилку. Звук металла о фарфор прозвучал в тишине неожиданно громко.

Она подперла подбородок ладонью, и её вечно меняющиеся глаза — то безумные, то ясные — стали вдруг очень серьезными, почти детскими.

— Расскажи, — тихо попросила она.

Дима замер с куском стейка на вилке.

— Что именно, солнышко? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— Каким был Тихорецк, — она обвела пальцем контур стола, словно рисуя карту. — До того, как ты стал джедаем. До того, как нашел Заун. Когда ты просто... жил.

Вай замерла у бара с двумя бокалами в руках, внимательно прислушиваясь. Кейтлин на балконе тоже замолчала, обернувшись к стеклу.

Дима долго смотрел на неё. Раньше он избегал этого. Его прошлое было выжженной землей, на которой росли только сорняки боли. Но сейчас, глядя на Джинкс, он понял: она не просто его девушка. Она — его семья. А в семье не должно быть закрытых дверей и темных подвалов, куда нельзя заглянуть.

— Хорошо, — кивнул он, положив вилку. — Только учти, там не было хекстека. Там даже аэрокаров почти не было. Там были только пыль, жара и поезд «Ласточка».

Он откинулся на спинку стула, собираясь с мыслями, и впервые за долгое время позволил себе вспомнить запах акации, не чувствуя при этом запаха гари.

Глава 2: «Маршрутка номер пять»

(Дима согласился рассказать свою историю. В Башне Света, за семейным ужином, под взглядами Вай, Кейтлин и Джинкс, он впервые позволил себе открыть дверь в прошлое, которое так долго держал на замке. Он пообещал рассказать всё: о жизни в частном секторе, запахе акации и о том, как невыносимая боль заставила его спуститься в Заун.)

— В Тихорецке не было вертикальных улиц, — начал Дима, и его голос изменился, став ниже, с легким, едва уловимым южным акцентом, которого никто из них раньше не слышал. — Там всё было... плоским. И огромным.

Он прикрыл глаза, погружаясь в воспоминания.

— Мы жили в частном секторе. Старый саманный дом, который отец перекрыл железом. Летом, в июле, когда наступала настоящая жара, воздух густел и пах так, что его можно было резать ножом — это цвела белая акация. Запах стоял везде: на станции, в огороде, у реки.

Я помню, как отец учил меня варить уху. Не из магазинной рыбы. Мы вставали в четыре утра, еще в темноте, и шли к реке. Тишина была такой, что слышно было, как камыш шуршит. Мы сидели на старых, прогнивших мостках. Отец насаживал червя, а я просто держал удочку, боясь дышать. Клева могло и не быть, но это было неважно. Важно было то, что мы сидели рядом, и солнце вставало прямо из-за камышей.

Дима открыл глаза и посмотрел на Джинкс.

— У меня была собака. Рыжая дворняга по кличке Найда. Она не была обучена взрывать или защищать. Она просто любила бегать за палкой.

Он сделал глоток вина.

— А потом всё закончилось. Зимой. Лед на трассе. Фура, которая не смогла затормозить.

Он не стал описывать детали аварии — в этом не было нужды. Все они видели достаточно смертей, чтобы дорисовать картину самим. Он просто сжал кулак на столе так, что побелели костяшки.

— Когда их не стало, дом стал слишком большим. Но страшнее всего было небо. Там, в Пилтовере, вы смотрите наверх и видите трубы, аэрокары, другие башни. Там тесно. А там... — он махнул рукой куда-то в сторону воображаемого горизонта. — Там степь. Небо давит. Оно синее-синее, без единого облачка, и ты стоишь под ним как муравей. И эта пустота начала заполняться болью. Она звенела в ушах громче, чем ваши хекстек-генераторы.

Дима перевел дыхание.

— Я продал дом за бесценок. Оставил только старый фотоальбом. Я не знал, куда иду. Я просто сел в первую электричку, идущую на юг. Я ехал, пока не кончились деньги.

Я вышел на каком-то глухом полустанке. Вокруг была только степь и ржавая водонапорная башня. Я забрался туда, на самый верх, чтобы спрятаться от этого давящего неба. Я сидел там, пока не стемнело. И когда поднялся ветер, я услышал... гул. Не электрический. Глубокий, утробный, словно дышала сама земля. Я пошел на звук.

— Я не искал портал, — Дима посмотрел на Вай. — Я просто искал дыру, чтобы спрятаться. И я её нашел. Это была не сияющая арка. Это была трещина в бетоне старой насосной станции. Из неё тянуло холодом и озоном. Пахло Заунской химией.

— Я шагнул внутрь не потому, что был героем. Я шагнул, потому что мне было все равно, умру я или нет. — Он усмехнулся, глядя на Джинкс. — А внизу... внизу были трубы. Узкие, тесные, металлические. Они обнимали меня. Шум заводов, скрежет металла, вонь — это было отвратительно. Но это было тесно. В этих трубах не было того огромного, пустого неба. Я спрятался в них. И там, в темноте и грязи Зауна, я впервые за год смог уснуть, не видя во сне фары той фуры.

Глава 3: «Эхо в двух мирах»

(Дима закончил свой рассказ о детстве, смерти родителей и бегстве от давящего неба степей в тесные, безопасные трубы Зауна. Он рассказал, как нашел портал случайно, просто ища место, чтобы спрятаться от боли, и как вонь и шум Зауна стали для него спасением, потому что там не было пустоты.)

Тишина за столом повисла густая, тяжелая, как портовый туман. Никто не спешил нарушать её. Дима смотрел в свою тарелку, ожидая чего угодно: жалости, отвращения, лишних вопросов. Но он получил нечто иное.

Вай стояла у барной стойки, держа в руке так и не открытую бутылку вина. Её лицо было, как всегда, высечено из камня, плечи напряжены. Но Дима, привыкший читать людей, видел то, что скрывалось за этой броней. Она не жалела его. Вай уважала мертвых.

Она слушала историю не как трагедию, а как тактический отчет. Она поняла, почему Дима так отчаянно, до белых костяшек, цепляется за Джинкс. Он уже потерял семью один раз — внезапно, глупо, из-за льда на дороге. Его джедайская паранойя, его желание контролировать каждый вздох в Башне, его готовность убить за Джинкс — это не безумие. Это страх. Страх снова услышать, что «они не успели затормозить».

Вай медленно кивнула ему, едва заметно, и вернулась к столу, наливая вино молча. Это было её «Я поняла».

Кейтлин сидела с прямой спиной, сложив руки на коленях. В её глазах не было эмоций — только холодный, синий анализ.

Она слушала как офицер. Для неё история Димы была идеальным кейсом. Травма не сломала его, она выточила из него идеальный инструмент. Его эмпатия, его способность чувствовать чужую боль — это не слабость джедая, это его радар. Он закрывает собой Джинкс не потому, что он сильнее, а потому что он знает, каково это — когда мир рушится в один миг. Он идеальный защитник, потому что знает цену потери.

— Это объясняет, — тихо сказала Кейтлин, нарушая тишину, — почему твои щиты Силы всегда направлены наружу. Ты защищаешь других от того, что случилось с тобой. Это... эффективная тактика.

Но самой странной слушательницей была Джинкс.

Она не сидела с трагическим лицом. Она не гладила его по руке. Пока Дима говорил, она крутила в пальцах хлебную крошку, а её взгляд был расфокусирован.

Она не жалела его. Джинкс не понимала концепцию «жалости». Она впитывала детали, как губка. Запах акации. Вкус жареных семечек, о которых он упомянул вскользь. Желтый цвет старой маршрутки. Звук гудка поезда. Для неё это была не история о смерти. Это была история «Происхождения». Как в её комиксах: откуда взялся герой? Из чего он сделан? Теперь она знала, из чего сделан Дима — из пыли, горя и желания спрятаться в коробку.

Когда Дима замолчал, Джинкс подалась вперед. Она наклонилась через стол и взяла его ладонь своими — тонкими, перемазанными краской пальцами. Она не смотрела на него снизу вверх. Она смотрела прямо.

— Твой город, — сказала она ровно. В её голосе не было безумия, только глубокое, почти благоговейное уважение. — Я поняла. Тихорецк — это твой Заун. Только там вместо хекстека — пыль.

Она сжала его руку.

— Спасибо, что вылез из своей коробки, Дим. Иначе я бы так и сидела в своей.

Глава 4: «Игры в „Тихорецк“»

(Дима закончил рассказ о своем детстве, смерти родителей и бегстве в Заун. Реакция слушателей была разной: Вай увидела в нем страх потери, Кейтлин — идеальный тактический профиль джедая, а Джинкс восприняла историю как «происхождение» героя. Она впервые назвала Тихорецк «его городом» с уважением, поняв, из чего сделан её любимый.)

История Димы не стала тяжелой ношей, висящей между ними. Она стала фундаментом. Быт в Башне Света изменился.

Джинкс, переварив услышанное, начала «играть» в Тихорецк.

Это началось через неделю после ужина. Дима вышел на крышу проверить антенну и замер. На идеально чистом (по меркам Пилтовера) бетонном покрытии цветным мелом, украденным из какой-то детской в Нижнем городе, была нарисована сетка.

— Классики, — объявила Джинкс, прыгая на одной ноге. Порывистый ветер на крыше тут же растрепал её две тонкие синие косы, заставив массивную гайку, вплетенную в волосы, глухо звякнуть о металлическую трубку. Рваная челка упала на глаза, и Джинкс привычным, резким движением заправила её за ухо, оставляя на щеке след мазута. Она была в одном рабочем комбинезоне, забыв надеть броню. — Давай, Дим. Ты же должен уметь. Это же твоя игра.

Дима смотрел на её растрепанные косы, на сосредоточенное лицо и на меловую пыль на её кроссовках. Любой другой счел бы это безумием — прыгать в «классики» на крыше самой высокой башни Пилтовера. Но Дима снял свою тяжелую куртку, бросил её на парапет и встал на стартовую клетку.

— На левой ноге нельзя, — строго сказал он. — Травмируешь голеностоп, не сможешь уворачиваться от гранат.

Она показала ему язык, но послушно прыгала на правой.

В другой раз она ворвалась в его комнату, когда он медитировал.

— Рисуй, — она ткнула ему в грудь кисть, перепачканную синей краской.

— Джинкс, я не...

— Рисуй! — она развернула его лицом к пустой стене их спальни. — Ты рассказывал, что у вас там... как их... подсолнухи. Желтые. И небо. Рисуй мне небо, которое не давит.

И Дима рисовал. Он выводил на стене огромный, неровный желтый цветок, больше похожий на детское солнце, чем на растение. Джинкс сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела на это так, как смотрят на чудо.

Дима принимал эти игры. Он больше не пытался «лечить» её или направлять её энергию в русло конструирования. Он понял: её безумие, её хаос — это не болезнь. Это просто остановленное детство. В Зауне у неё не было времени прыгать в классики или рисовать на стенах, там нужно было выживать.

Теперь он давал ей то, чего у неё никогда не было. Он был её старшим братом, её отцом и её миром одновременно. Когда она уставала прыгать, она просто падала на его куртку на крыше, клала голову ему на колени. Ветер играл её косами, и тихий металлический звон трубок смешивался со стуком её сердца. Она жевала краденый леденец и смотрела на огни Пилтовера. И в эти моменты грохот «Фишбоун» за её спиной казался просто декорацией, а не симптомом распада личности. Она была просто девочкой. А он был просто мальчиком, который наконец-то смог защитить кого-то.

Глава 5: «Частный детектив Силой»

(Джинкс, переварив историю Димы, начала «играть» в Тихорецк: она заставляла его прыгать в классики на крыше и рисовать подсолнухи на стенах вместо схем гранат. Дима принял эти игры, поняв, что её безумие — это просто остановленное детство, и сейчас он дает ей то, чего у неё никогда не было: безопасное пространство для игр.)

Проблема пришла не с грохотом взрыва, а с тихим, ненавязчивым писком терминала оплаты.

Сбережения, которые Дима привез с собой из Зауна и которые они берегли на свадьбу, начали таять с пугающей скоростью. Тихорецкие семечки, земные сладости для Джинкс, замена сгоревших предохранителей в её гранатометах, аренда самой верхней, тихой секции в Башне Света, чтобы гул генераторов не сводил её с ума — всё это стоило кредитов. Вай, заметив его озабоченный взгляд над банковским планшетом, просто положила на стол тяжелый металлический жетон Энфорсера.

— Место в отряде, — сказала она. — Полное довольствие. Официальный статус. Я замолвлю слово перед Кейтлин, тебя даже не заставят носить эту уродливую синюю броню.

Дима посмотрел на жетон, потом на Вай. Он представил себя в строю, выполняющим приказы, патрулирующим трущобы по графику.

— Нет, — он мягко отодвинул жетон. — Я не могу быть винтиком, Вай. Сила... она не работает по расписанию. Я не могу чувствовать ложь по вторникам и пятницам с девяти до шести.

Вай не обиделась. Она лишь кивнула, забирая жетон. Она уважала чужие границы.

Решение пришло само собой, когда к ним в пентхаус постучался посыльный из Нижнего города. Мелкий торговец хекстеком умолял найти его сбежавшего ручного паука-ищейку, который украл мешок с редкими кристаллами. Энфорсеры бы просто расстреляли торговца, а сам паук их не интересовал.

— Агентство аномальных расследований, — сказал Дима, выводя неоновую вывеску над дверью своей части мастерской. — Дима. Джедай. Решаю проблемы, которые нельзя решить бластером.

Его бизнес-модель оказалась гениальной. Он работал на три города сразу:

1. В Пилтовере он стал кошмаром для коррумпированных чиновников и хекстек-воришек. Он не выбивал двери. Он заходил в комнату, клал руку на плечо подозреваемому и говорил: «Я знаю, что это вы. Я чувствую запах страха на ваших манжетах. Верните чертежи, и мы сделаем вид, что я просто ошибся дверью». Его метод «мягкого допроса» стал легендой в Совете.

2. В Зауне его боялись даже в Подгороде. Местные банды быстро поняли: если Дима пришел за долгом, лучше отдать деньги. Он не использовал Силу для удушения. Он использовал её, чтобы создать вокруг должника абсолютную, звенящую тишину и темноту, внушая животный ужас без единого выстрела.

3. В Тихорецке, куда он теперь мог ходить через портал как к себе домой, он стал местным Шерлоком Холмсом. Он искал пропавших собак (находя их по «эху» любви хозяев в Силе), выводил на чистую воду продавцов поддельного зерна и успокаивал местных пьяниц, просто заглядывая им в душу.

Его «Агентство» приносило доход. Не огромный, но честный. И когда Джинкс ввалилась в мастерскую, держа в руках странный, светящийся синим живой цветок, который она нашла в канализации Зауна, Дима лишь тяжело вздохнул, доставая кредитный чип.

— Ладно, — сказал он. — Купим для него горшок. Но это вычту из твоего бюджета на гранаты.

Глава 6: «Синема и семечки»

(Дима отказался от места в Энфорсерах, предложенного Вай, не желая быть винтиком системы. Вместо этого он открыл «Агентство аномальных расследований», став легендой трех городов: в Пилтовере он читал эмоции чиновников, в Зауне внушал ужас должникам без насилия, а в Тихорецке искал пропавших собак. Его честный заработок позволил закрыть дыру в бюджете и начать полноценную подготовку к свадьбе.)

Первый по-настоящему крупный гонорар пришел на чип Димы за дело о промышленном шпионаже в «Пилтовер Роботикс». Сумма была такой, что на неё можно было купить легкий аэрокар или полный комплект кастомной брони для Джинкс.

Но Дима потратил его иначе.

Через два дня Джинкс, ковырявшая очередную бомбу, почувствовала странный запах. Это был не озон и не смазка. Это был запах жареных семечек.

— Это что, крыса сдохла в карамели? — фыркнула она, принюхиваясь.

Дима стоял у входа в мастерскую. Рядом с ним на полу стоял огромный, старый тканевый мешок, из которого доносился этот ни с чем не сравнимый аромат.

— Это Тихорецк, — просто сказал он. — Настоящий. Жареные. С солью.

Джинкс замерла. Она медленно подошла, запустила руку в мешок, достала горсть и отправила в рот. Она жевала медленно, сосредоточенно, как сапер, обезвреживающий заряд. А потом её глаза — обычно мечущиеся, хаотичные — вдруг стали абсолютно ясными и влажными.

— Дим... — прошептала она, проглатывая. — Оно... оно пахнет летом.

Вечером они сидели на крыше Башни Света. Пилтовер внизу гудел, переливаясь неоном, но здесь, на их площадке, Дима создал оазис. Он достал из пространственного кармана (уже научился пользоваться Силой для хранения) два тяжелых стеклянных стакана.

— Газировка с сиропом, — пояснил он, наливая густую, темно-красную жидкость. — «Дюшес».

Джинкс болтала ногами в воздухе, с хрустом разгрызая семечки. Она не сплевывала шелуху вниз, на улицы Пилтовера — это было бы неуважением к городу. Дима научил её делать «фантик»: сворачивать шелуху в плотный комок и кидать в специальную банку.

— Смотри, — сказал Дима, настраивая свой голографический проектор.

Он не включил новости Пилтовера или боевик. Над крышей, прямо в воздухе, развернулось огромное, мерцающее изображение. Черно-белое, чуть подрагивающее, с характерным шумом старой пленки.

— «Бриллиантовая рука», — улыбнулся Дима. — Старый земной фильм.

Джинкс смотрела на приключения Семен Семеныча Горбункова, не отрываясь. Она не понимала половину шуток про советскую бюрократию, но она понимала другое. Она видела мир, где люди смеялись не от безумия, а от радости. Где самая большая проблема — это то, что гипс наложили не на ту руку.

Она положила голову Диме на плечо.

— У вас там было... хорошо, — тихо сказала она, выплевывая очередной комок шелухи в банку. — Даже если этот твой... Горбунков... постоянно падает.

— Было, — согласился Дима, свободной рукой обнимая её за плечи. — Теперь есть здесь.

Глава 7: «Футлярчик»

(Первый крупный гонорар Дима потратил не на броню, а на огромный мешок жареных семечек из Тихорецка и билеты на ночной сеанс. Они сидели на крыше Башни Света, ели семечки, сплевывая шелуху в банку, и смотрели старые советские фильмы через голографический проектор. Джинкс поняла, что мир Димы, даже без хекстека, был полон простых, теплых чудес.)

Работа «Агентства аномальных расследований» приносила стабильный доход. Счета оплачивались, репутация росла, и на чипе Димы скапливалась сумма, которой хватило бы на безбедную жизнь в Верхнем городе. Но Дима не копил на аэрокары. Он копил на детали.

Детали их будущего.

Теперь, возвращаясь домой, он редко приносил детали для «Фишбоун» или новые плазменные батареи.

— Это тебе, — сказал он однажды, протягивая Джинкс небольшую деревянную коробочку.

Внутри, на бархатной подкладке, лежала механическая музыкальная шкатулка. Земная, антикварная. Дима нашел её через портал в какой-то лавке старьевщика в Краснодаре. Когда Джинкс открыла крышку, полилась не хекстек-симфония, а простая, чуть скрипучая мелодия «Подмосковные вечера». Джинкс завороженно крутила ручку снова и снова, а её голубые дреды покачивались в такт.

В другой раз он принес не ящик с гранатами, а обычную стеклянную банку с жестяной крышкой.

— Сгущенка, — пояснил он, протягивая ей ложку. — Вареная. Два часа в кипятке.

Джинкс попробовала густую, карамельную массу, и её глаза закатились.

— Это лучше, чем Шиммер, — авторитетно заявила она, облизывая ложку. — От этого не чернеют зубы. Ну... наверное.

Но кульминацией стал визит в Верхний город. Дима попросил Кейтлин о помощи. Не как офицера, а как невесту Вай — у неё был безупречный вкус и доступ к закрытым торговым гильдиям.

Они спустились в мастерскую старого ювелира-пилтоверца, чьи работы носили только главы Совета. Кейтлин стояла у двери, скрестив руки, её темно-синие волосы падали на плечи мягкой волной, создавая идеальный контраст с мрачной атмосферой лавки.

— Мне нужно два, — сказал Дима ювелиру. — Но не из каталога.

Первое кольцо было выковано из темного, пористого металла, который добывали в самых глубоких шахтах Зауна. Он напоминал застывшую сажу, но в свете ламп отливал глубоким фиолетом.

— Для неё, — сказал Дима. — Чтобы она всегда носила частичку дома. Но без взрывов.

Ювелир лишь кивнул, работая микролазером.

Второе кольцо было из светлого, почти белого золота. Идеально гладкое снаружи. Но когда ювелир подцепил внутреннюю вставку пинцетом, Дима увидел, что полость внутри заполнена не камнем. Там, за прозрачным, пуленепробиваемым стеклом, был закатан крошечный, настоящий комок кубанского чернозема. Жирный, черный, живой.

— Для меня, — тихо сказал Дима. — Чтобы я помнил, откуда я. Чтобы ноги всегда твердо стояли на земле, даже если мы летим в облаках.

Через неделю Кейтлин принесла им бархатный футляр. Внутри, в специальных пазах, лежали два кольца. Одно — цвета ночи Зауна. Другое — цвета золота и земли.

Дима открыл его. Посмотрел на кольца. Посмотрел на футляр.

До свадьбы оставалось три дня.

Глава 8: «Предложение»

(Дима заказал у лучшего ювелира Пилтовера два уникальных кольца: одно из темного металла Зауна для Джинкс, и одно из светлого золота с инкрустацией из кубанского чернозема для себя. Через неделю Кейтлин принесла им бархатный футляр. Дима открыл его, посмотрел на кольца, а затем на футляр. До свадьбы оставалось три дня.)

Вместо того чтобы просто назначить дату, Дима потратил два дня на подготовку.

Этим вечером, когда Джинкс вернулась из мастерской, пахнущая порохом и озоном, привычный вид с крыши Башни Света изменился.

Пилтоверский неон никуда не исчез, но он стал фоном. Прямо перед ними, там, где обычно был пустой парапет, возникла голографическая проекция. Дима не стал экономить энергию. Он воссоздал тихорецкий перрон в мельчайших деталях: старые, выцветшие желто-зеленые скамейки, чугунные опоры крыши, и даже расписание поездов, где значилась «Ласточка» до Краснодара.

Но главным был запах.

Джинкс замерла на пороге, втягивая носом воздух. Это был не озон Пилтовера. Это был запах горячего битума, раскаленного на солнце железа рельсов и чего-то неуловимо-сладкого — акации. Дима стоял посреди этой иллюзии. Он не надел смокинг. На нем была простая черная рубашка и брюки, но его силуэт в свете «восходящего солнца» проекции казался высеченным из камня.

— Джинкс, — его голос прозвучал непривычно ровно, без привычных шутливых ноток. — Иди сюда.

Она подошла, её голубые дреды с вплетенными гайками чуть подрагивали. Она оглядывалась по сторонам, пытаясь понять, как он это сделал, но её взгляд всё время возвращался к нему.

Дима открыл бархатный футляр, который всё это время держал в руке. Достал кольцо — то самое, с черноземом. Опустился на одно колено прямо на бетон крыши.

Джинкс, которая всегда ерничала, которая могла рассмеяться на похоронах или взорвать банк от скуки, не издала ни звука. Она просто застыла. Её дыхание перехватило. Глаза, обычно мечущиеся в хаотичном танце, сфокусировались и стали огромными.

Она смотрела на кольцо. Потом на Диму.

И по её щекам, оставляя дорожки на грязных от сажи щеках, покатились слезы.

Это были не слезы безумия. Не слезы ярости или боли. Это были чистые, прозрачные капли абсолютного, детского счастья. Она видела не крышу Башни. Она видела, что он принес ей её дом.

— Ты... ты выйдешь за меня? — спросил Дима.

Она открыла рот, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался только тихий всхлип. Она так сильно закивала, что её дреды ударили по плечам.

Она сказала «Да».

Но в шуме ветра и гуле Пилтовера Дима не услышал звука. Он просто прочитал это по её губам.

Дима поднялся, надел кольцо на её тонкий палец — оно село идеально — и притянул её к себе. Она уткнулась лицом ему в грудь, вцепившись в рубашку так, словно боялась, что если отпустит, всё исчезнет.

— Я же говорил, — прошептал он ей в макушку, вдыхая запах её волос. — Теперь у нас есть своя дверь. Навсегда.

Глава 9: «Билеты на „Ласточку“»

(Дима сделал предложение на крыше Башни Света, воссоздав атмосферу тихорецкого перрона с помощью голограммы и запахов через Силу. Джинкс, которая обычно ерничала, замерла, и её глаза наполнились слезами не от безумия, а от счастья. Она сказала «Да» так тихо, что Диме пришлось читать это по её дрожащим губам.)

Утро после предложения встретило их запахом озона и звуком дождя, стучащего по стеклу Башни.

Подготовка к свадьбе в Пилтовере — это бюрократический ад. Вай и Кейтлин остались в городе. Вай лично курировала «зачистку» последних хвостов дела «Инженера», а Кейтлин оформляла разрешения на использование портала. Они обещали присоединиться позже.

— Три дня, — сказала Вай, скрестив руки на груди. — Если вы не появитесь, я отправлю за вами спецназ. И не надейся, что Джинкс сможет их взорвать, я её свяжу.

Дима лишь улыбнулся.

Они шагнули в портал.

Переход в Тихорецк больше не был похож на прыжок в ледяную воду. Дима стабилизировал его так, что они вышли на перрон вокзала «Краснодар-1» просто сделав шаг. Никакой тошноты, никакого звона в ушах. Только привычный гул поездов и жара.

Они не стали брать аэрокар. Зачем?

Кассирша в окошке с надписью «Касса №3» с удивлением посмотрела на странную парочку: парень в футуристичных очках и девушка с ярко-синими волосами, сплетенными в две тонкие косы, в которых поблескивали вплетенные трубки и массивная гайка. Её рваная челка была сдута назад порывами южного ветра. Но когда Дима положил на стойку обычные рубли, она просто выдала им два билета в плацкарт.

— Нижняя и верхняя полки, — буркнула она. — Туалет в конце вагона.

Они нашли свой вагон. Поднялись по железным ступенькам. Прошли по узкому коридору, пахнущему курицей, чаем из титана и дорожной пылью.

Когда поезд «Ласточка» дернулся и начал набирать ход, отстукивая монотонный ритм по рельсам, Джинкс прилипла к окну. Она смотрела на проплывающие мимо поля подсолнухов, на деревянные домики, на людей, которые махали поезду руками. Она не комментировала, не смеялась безумным смехом. Она просто смотрела.

Дима сидел напротив. Он не включал джедайское чутье, не сканировал мысли пассажиров. Он просто пил чай из граненого стакана в подстаканнике и смотрел на неё.

Вечером, когда стемнело и за окном замелькали только огоньки далеких станций, Джинкс свернулась калачиком на нижней полке. Она положила голову на колени Диме. Её дыхание стало ровным.

В Зауне она спала вполглаза, всегда готовая вскочить от звука упавшей гайки. В Пилтовере её мучили кошмары о сестре и бомбе на мосту.

Но здесь, под стук колес «Ласточки», вдыхая запах железной дороги, она впервые за много лет спала глубоко и спокойно. Она закинула руку ему на бедро, словно проверяя, что он рядом, и её дыхание выровнялось.

Дима сидел неподвижно почти три часа, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить её. Он смотрел в темноту за окном и понимал: он привез её домой. И впервые за всё это время он тоже чувствовал себя дома.

Глава 10: «Свадьба в Тихорецке»

(Дима и Джинкс ушли через портал в Тихорецк, оставив Вай и Кейтлин заниматься бюрократией в Пилтовере. Они ехали на поезде «Ласточка» как обычные влюбленные. Под мерный стук колес Джинкс впервые за много лет уснула на бедре Димы глубоким, спокойным сном, не просыпаясь от кошмаров.)

В Тихорецке не было золотых залов Пилтовера, голографических арок и распорядителей в строгих костюмах.

Церемония была тихой.

Они расписались в небольшом, чуть обшарпанном ЗАГСе на окраине. Вместо смокингов и пышных платьев — простые рубашки и джинсы. Дима надел то самое кольцо с черноземом, а на пальце Джинкс — рядом с её обычными кожаными браслетами — теперь блестело кольцо из темного заунского металла.

Регистратор, пожилая женщина с уставшими, но добрыми глазами, смотрела на них — странную пару из большого города — с легким удивлением, когда Джинкс нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, а её ярко-синие косы с вплетенными гайками качались в такт. Но когда Дима взял Джинкс за руку, в его взгляде было столько спокойной уверенности, что женщина просто улыбнулась и поставила печать.

— Совет вам да любовь, — сказала она, и это прозвучало весомее любых речей Советников Пилтовера.

Никакого банкета.

Дима снял тот самый старый дом в частном секторе, о котором рассказывал. Тот самый, с запахом акации.

Во дворе, под старым навесом из винограда, уже дымился мангал. Дима сам переворачивал шампуры с мясом, и запах жареного лука и угля смешивался с запахом цветущей липы.

Джинкс сидела на перевернутом ведре, болтая ногами и грызя спичку. Она смотрела, как Дима работает, и в её глазах не было безумия — только абсолютное, тихое обожание.

Когда начало темнеть, Дима вытащил на крыльцо старый, еще советский радиоприемник. Он покрутил ручку, сквозь треск помех пробилась какая-то старая, ритмичная мелодия.

Он протянул руку Джинкс.

— Потанцуем?

Она фыркнула, но вложила свою ладонь в его.

Они танцевали прямо на пыльной земле двора, под старым виноградом, под музыку из хрипящего радио. Джинкс положила голову ему на плечо, и её гайки в косах тихо позвякивали в такт шагам. Это не был вальс. Это было просто движение двух людей, которые наконец-то нашли место, где можно остановиться.

— Я люблю тебя, — прошептала она в его рубашку, и это прозвучало не как угроза, а как самая честная клятва в мире.

— Я знаю, — ответил он, вдыхая запах её волос, дыма и лета.

Глава 11: «Воздух свободы»

(Тихая церемония в ЗАГСе Тихорецка, простые рубашки вместо смокингов и шашлык во дворе под музыку старого радио вместо банкета. Джинкс и Дима танцевали на пыльной земле, и её синие косы с гайками тихо позвякивали в такт шагам. Это была не просто свадьба, а возвращение домой.)

Портал «Ржавая дыра» мерцнул, выпуская их в мастерскую Пилтовера. Здесь всё осталось по-прежнему: запах озона, разбросанные инструменты, недостроенный «Фишбоун» в углу. Но воздух изменился. Он стал густым, плотным, наэлектризованным ожиданием.

Вай и Кейтлин встретили их у входа в жилой блок Башни. Вай молча протянула Диме магнитную карту-ключ. На её каменном лице промелькнуло что-то похожее на теплую улыбку, когда она посмотрела на Джинкс, которая всё еще пахла дымом от мангала и счастьем.

— Пентхаус наверху, — голос Вай был непривычно тихим. — Мы перенастроили щиты. Никто не потревожит. Ни один дрон, ни один сигнал. Там только вы.

— Мы будем внизу, — добавила Кейтлин, заправляя привычным жестом темно-синюю прядь за ухо. — Дня три. Может, четыре. Не взорви Башню.

Дверь за ними закрылась с мягким шипением, отрезая их от всего мира.

Лифт вознес их на самый верх.

Квартира была огромной, пустой и светлой. Панорамное окно во всю стену открывало вид на ночной Пилтовер — бесконечное море неона, летающих машин и огней. Но они не смотрели в окно.

Дима подошел к ней. Он не произнес ни слова. Он просто снял с её шеи тяжелый кожаный ошейник с инструментами, отложив его в сторону. Затем его пальцы коснулись её щеки, стирая пятно сажи. Джинкс не ерничала. Она не пыталась вырвать ему руку. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах, подведенных темной краской, плескалось бездонное доверие.

Его пальцы начали расплетать её косы. Массивная гайка со звоном упала на металлический пол. Трубки-заколки посыпались следом. Её ярко-синие волосы тяжелой волной упали на плечи, и порывистый ветер с открытой террасы тут же подхватил рваную челку, бросив её на глаза. Она тряхнула головой, освобождаясь от прядей, и этот простой, дикий жест был прекраснее любого танца.

Их одежда падала на пол не рывками страсти, а медленно, словно сброшенная броня, которую больше не нужно носить. Его черная рубашка. Её кожаный корсет.

Здесь, в сердце Пилтовера, на вершине мира, не было ни Зауна, ни Тихорецка. Не было джедаев, не было безумия, не было прошлого. Были только двое.

Это не было похоже на их прошлые ночи — яростные, отчаянные, полные боли и попыток спрятаться друг в друге. Сейчас всё было иначе. Это была нежность, от которой перехватывало дыхание. Его ладони скользили по её спине, изучая каждый изгиб, каждый шрам, каждую татуировку, словно он видел её впервые. Она не кусалась и не царапалась — она выгибалась под его руками, как дикий зверь, который наконец-то позволил себя приручить, издавая тихие, гортанные звуки, совсем не похожие на её обычный смех.

Он входил в неё не как завоеватель, а как ключ, входящий в замок после долгих лет поисков. Медленно. Глубоко. Заполняя ту пустоту, которая жила в ней с самого детства в Зауне.

Джинкс вцепилась пальцами в его плечи, её ногти оставляли красные следы, но это была не агрессия. Это было «Не отпускай». Её глаза были открыты, и она смотрела прямо ему в зрачки, видя там не отблески безумия, а только себя.

Дима двигался в ней размеренно, каждый толчок был актом обладания, но обладания не телом — душой. Он шептал её имя, и это «Джинкс» звучало не как приговор, а как молитва.

Она кончила первой — не с криком, а с долгим, дрожащим выдохом, вцепившись в него так, что побелели костяшки. Её тело выгнулось дугой, и в этот момент абсолютной уязвимости она была прекраснее, чем когда-либо с гранатометом в руках.

Её спазм стал тем триггером, который толкнул его за грань. Он излился в неё глубоко, горячо, с глухим стоном, который, казалось, шел из самой глубины его тихорецкой души. Это не было просто окончанием акта. Это было осеменение. Сознательное, полное любви и принятия решение. Он оставлял часть себя внутри неё, зная, что создает нечто новое.

Они рухнули на прохладные простыни, сплетенные в единый узел, тяжело дыша. Порыв ветра с террасы снова бросил её синюю челку на лицо. Дима нежно, кончиками пальцев, убрал её ей за ухо.

Джинкс положила руку на свой живот, там, где сейчас пульсировало его тепло. Она не улыбалась. Она вообще не двигалась, просто лежала, впитывая этот момент.

— Мы сломали систему, — тихо сказала она, глядя в потолок.

— Мы её починили, — ответил он, целуя её в висок, где под кожей мерцал холодный металл импланта.

За окном шумел Пилтовер. Но здесь, в их постели, была абсолютная тишина. Свобода.

Глава 12: «Две полоски и тишина»

(Свадебная ночь в пентхаусе Башни Света. Это не было похоже на их прошлые ночи — яростные и отчаянные. Это была нежность, смешанная со страстью, и осознанное желание создать новую жизнь. Осеменение стало актом высшей любви и принятия, соединившим их души.)

Утро пробилось сквозь панорамные окна не ярким лучом, а мягким, жемчужным светом. Пилтовер просыпался медленно, его гул был похож на дыхание огромного зверя — далекий, убаюкивающий, безопасный.

Они лежали среди сбитых в мокрый жгут простыней. Уставшие до дрожи в мышцах, липкие от пота, пахнущие друг другом и абсолютным, первобытным счастьем.

Дима смотрел в потолок. Его широкая ладонь медленно, почти невесомо гладила Джинкс по спине, от лопаток до поясницы, выводя узоры между её татуировками. Кожа под его пальцами была горячей и чуть влажной. Она лежала у него на груди, перекинув через него ногу, положив подбородок прямо над сердцем. Она не спала. Она слушала, как оно бьется — ровно, сильно, для неё.

Её ярко-синие волосы, растрепанные после ночи, рассыпались по его коже темной, тяжелой волной. Массивная гайка, выпавшая из косы еще ночью, холодила его бок. Рваная челка прилипла ко лбу, и одна синяя прядь упала ей на глаз. Она не пыталась её убрать. Она просто моргала, глядя в никуда, и её дыхание было глубоким, как у человека, который впервые за много лет спит без кошмаров.

Они не говорили ни слова.

Обычно их тишина звенела напряжением, как натянутая струна. Это была тишина двух мин, готовых взорваться одновременно, тишина хаоса перед детонацией. Но сейчас это была тишина созидания. Тишина плодородной земли после дождя. Пустота, в которой вот-вот должно было прорасти семя.

Джинкс чуть пошевелилась. Её нога, перекинутая через него, напряглась. Она медленно, словно боясь спугнуть момент, оторвала голову от его груди. Её рука, лежавшая на его ребрах, переместилась ниже. Она положила свою узкую, испачканную машинным маслом ладонь на свой собственный плоский живот. Чуть ниже пупка. Пальцы другой руки всё так же мертвой хваткой сжимали его предплечье, ногти едва заметно впивались в кожу — привычка, рефлекс, но сейчас в этом не было угрозы, только якорь.

Она не улыбалась. Её лицо было серьезным, сосредоточенным, как когда она часами паяла сложную схему подрыва, высунув кончик языка. Но в её глазах, когда она подняла их на Диму, плескалось что-то, чего он никогда не видел за все эти годы. Не безумие. Не хаос. Не боль.

Там была бесконечность.

Дима опустил взгляд. Он посмотрел на её руку, лежащую на животе. Он видел эту ладонь, нажимающую на кнопку детонатора, видевшую схемы гранат. А сейчас она лежала на месте, где, возможно, уже зарождалась новая жизнь. Контраст был оглушительным.

Он накрыл её ладонь своей. Его рука была вдвое больше, грубая, покрытая шрамами от работы с металлом и Силой. Он просто прижал её пальцы к её коже, фиксируя этот момент.

— Я люблю тебя, — сказал он. Голос был хриплым, сорванным от стонов этой ночи. Он не смотрел ей в лицо. Он смотрел на их сплетенные руки. — Я люблю тебя так сильно, что мне больно.

Джинкс не ответила. Она не пошевелилась. Но по её щеке, оставляя чистую дорожку на грязной коже, скатилась одна-единственная слеза. Она упала на его грудь.

Это была не слеза боли. Это была капля переполнившего её океана.

Она положила свою вторую руку поверх его, сплетая их пальцы вместе на своем животе. И положила голову обратно ему на грудь, прямо над сердцем, которое, казалось, сейчас пробьет ребра.

Они лежали так долго. Мужчина, девушка и тишина между ними, в которой уже зарождался третий голос. Гул Пилтовера за окном стих, уступая место пению птиц, прилетевших из Зауна, и этому новому, микроскопическому биению, которое пока мог услышать только он — своим джедайским сердцем.

Глава 13: «Имя для будущего»

(Утро после свадебной ночи. Они лежат уставшие, потные и счастливые среди сбитых простыней. Джинкс кладет голову на грудь Димы и впервые кладет руку на свой живот. Они молчат, но это не неловкое молчание — это тишина созидания, в которой зарождается новая жизнь.)

Солнечный луч Пилтовера наконец-то пробился сквозь панорамное окно, пополз по кровати и добрался до их лиц. Дима пошевелился первым. Он посмотрел вниз. Джинкс всё еще спала, положив щеку на его грудь, но её рука больше не лежала на животе — она теперь покоилась на его боку, словно во сне она охраняла его так же, как он охранял её.

Он осторожно, чтобы не разбудить, переложил её голову на подушку и встал. Прошлепал босыми ногами к холодильнику. Достал банку сгущенки, которую привез из Тихорецка.

Когда он вернулся, Джинкс уже не спала. Она лежала на спине, закинув руки за голову, и смотрела в потолок. Её синие дреды разметались по белой простыне, как взрыв. Она повернула голову на звук, и её губы тронула та самая редкая, мягкая улыбка, которую он видел только в моменты абсолютного покоя.

— Если варить её два часа, — сказал Дима, открывая банку, — она станет как камень. Придется грызть.

— Я люблю грызть, — ответила она, принимая ложку.

Они ели сгущенку прямо из банки, передавая её друг другу. Это было странно интимно и по-домашнему.

Дима вытер липкую ложку о край простыни (за что получил легкий подзатыльник) и повернулся к ней. Он взял её свободную руку, переплел их пальцы. Её кожа всё еще пахла металлом и им.

— Я думал об этом, пока ты спала, — начал он, глядя на их руки. — Если будет девочка...

Джинкс напряглась. Она всегда напрягалась, когда речь заходила о её прошлом, о Вай.

— Я хочу назвать её Иша, — закончил Дима, не дав ей отстраниться. — В честь твоей сестры. Чтобы в ней была часть Зауна... и часть Земли. Чтобы она была такой же умной, как Вай, но... счастливой.

Джинкс долго молчала. Она не смотрела на него. Её палец начал медленно водить по его предплечью, обводя линии сложной татуировки, которую он набил еще в трущобах. Она словно считывала его историю.

Затем она улыбнулась. Той самой редкой, мягкой улыбкой.

— Иша, — повторила она шепотом. — Вай будет в ярости. Ей понравится.

Она замолчала снова. Её взгляд стал хитрым, в нем начали загораться знакомые озорные искорки.

— А если мальчик... — протянула она.

Дима напрягся. Он знал этот тон. Это был тон «Джинкс собирается что-то взорвать или придумать название для бомбы».

— Что?

— Ты столько лет всё решал за меня, — она повернулась на бок, подперев голову рукой. Её синие дреды упали на лицо. — Спасал меня. Вытаскивал меня. Называл меня. Сначала — «Паудер». Потом пытался называть «Джинкс». Ты даже имя моей собаки выбрал.

Она ткнула его пальцем в грудь.

— Пусть в этом будет только моё. Мое, понимаешь? Я не хочу, чтобы ты лез. Я сама придумаю имя. Я уже знаю, как назову.

Дима смотрел на неё. На её серьезное лицо, на синюю челку, на татуировку в виде сердца на щеке. Он видел перед собой не безумную преступницу, а женщину, которая наконец-то почувствовала почву под ногами и решила поставить там свой флаг.

— Хорошо, — кивнул он. — Я согласен. Это будет твой выбор.

Он наклонился и поцеловал её в лоб, туда, где под кожей мерцал холодный металл импланта.

— Только у меня одна просьба, — сказал он тихо. — Пожалуйста... пусть оно будет простым. Чтобы я не сломал язык, когда буду звать его ужинать. И легкозапоминающимся. Пожалуйста.

Джинкс фыркнула, ткнувшись носом ему в шею.

— Посмотрим на твое поведение, — пробормотала она, и её голос уже срывался в сон. — А теперь спи. Ты храпишь, когда устаешь. Как двигатель.

Глава 14: «Эпилог. Шёпот портала»

(Разговор об именах. Дима предлагает назвать девочку Ишей в честь сестры Джинкс, чтобы в ней соединились Заун и Земля. Джинкс заявляет, что имя для мальчика она выберет сама, не позволяя Диме вмешиваться. Он соглашается, целуя её в лоб и прося лишь об одном — чтобы имя было простым.)

Девять месяцев — это срок, за который в Пилтовере успевают свергнуть одного советника, достроить два шпиля на Башне Света и забыть о десятке мелких преступников. Но для Димы и Джинкс это было время абсолютной, звенящей тишины.

Вай и Кейтлин поженились. Их союз скрепили официально, и теперь Вай, железная леди Энфорсеров, иногда смущенно краснела, когда Кейтлин просто брала её за руку во время совещаний. Сейчас, в этот теплый вечер, они сидели в саду своего нового дома в Верхнем городе.

Но здесь, в мастерской под самой крышей Башни, пахло иначе. Озоном, остывающим металлом и чем-то неуловимо-сладким, молочным.

Дима и Джинкс тоже были женаты.

Они стояли посреди комнаты, которая за эти месяцы превратилась из логова безумного гения в детскую. На полу больше не валялись взрыватели — там лежали мягкие коврики. На стенах, там, где раньше были схемы «Фишбоун», теперь висели рисунки: неуклюжие, яркие, нарисованные детской рукой. Подсолнухи. Желтое солнце. И синяя маршрутка.

Джинкс не держала гранатомет.

На руках у неё, крепко прижатый к груди, спал мальчик.

Ему было девять месяцев. У него были её глаза — огромные, меняющие цвет от настроения, сейчас подернутые дымкой сна. Но волосы... волосы у него были темными, как у Димы, и мягкими, как пух. Он был удивительно спокойным ребенком. Возможно, потому что его мать, ходячая катастрофа, рядом с ним превращалась в саму нежность.

— Он опять улыбается во сне, — прошептала Джинкс. Её голос изменился за эти месяцы. Из него исчезла металлическая, истеричная нотка. Теперь он звучал низко, бархатисто, как мурлыканье крупного хищника.

Она покачнулась, инстинктивно качая сына. Её ярко-синие волосы, всё так же заплетенные в две тонкие косы, в которых больше не было гаек (только маленькие деревянные бусины, которые выточил Дима), качнулись в такт. На её лице не было безумия. Там была бесконечная, всепоглощающая любовь.

Дима подошел ближе. Он больше не носил тяжелые стимпанк-очки постоянно — зрение восстановилось, но привычка осталась, и сейчас очки висели на воротнике его простой рубашки. Он обнял Джинкс сзади, положив свой подбородок ей на макушку. Он смотрел на сына.

Девять месяцев назад они договорились об именах.

— Если девочка... — начал тогда Дима.

— Иша, — закончила Джинкс, не поднимая глаз от его татуировок. — Я помню.

Но родился мальчик.

Джинкс долго молчала, выбирая имя. Она не хотела ничего, связанного с оружием, взрывами или скоростью. Она хотела имя, которое означало бы «мир» или «свет».

— Мы назовем его Лео, — сказала она тогда, и её голос дрогнул. — Лев. Потому что он маленький, но уже рычит, когда голодный. И потому что... — она подняла взгляд на Диму. — Потому что ты мой лев. Ты защищаешь прайд.

Сейчас, стоя в мастерской, Дима крепче обнял её.

— Лео, — прошептал он, пробуя имя на вкус. — Лев.

Мальчик на руках у матери чуть нахмурил брови во сне и причмокнул губами.

В углу мастерской тихо, едва заметно гудело.

Стабилизированный портал «Ржавая дыра». Он больше не пугал. Из него не тянуло холодом или угрозой. Он пульсировал ровным, теплым светом, похожим на биение сердца. Он стал частью интерьера, как старый холодильник. Дима настроил его так, что он открывался беззвучно.

Дима смотрел на эту светящуюся арку.

Он ждал.

Он ждал, когда Лео подрастет. Когда сможет сделать свой первый шаг. Когда Дима сможет взять его за маленькую, пухлую руку, подвести к мерцающему краю и сказать:

— Смотри, малыш. Это дверь.

И шагнуть вместе с ним в подсолнухи Тихорецка. Показать ему, как пахнет настоящая земля и как гудят провода в шахтах Зауна. А потом вернуться домой, в Пилтовер, и показать ему, как строят башни до самых звезд.

Джинкс почувствовала, как напрягся Дима. Она повернула голову и потерлась щекой о его подбородок.

— Не сейчас, — прошептала она. — Дай ему поспать. Мы сходим к подсолнухам... на следующей неделе. Когда у него перестанут резаться зубы.

Дима усмехнулся в её синие волосы.

— Как скажешь, — прошептал он.

Он посмотрел на своего сына. На свою жену. На портал, ждущий в углу.

Это была не просто семья. Это был мост. И они только что заложили его самый прочный пролет.

Конец второй части.