Письма в прошлое

Сакура

Бешенство отняло у Харуно Сакуры язык. К тридцати годам давно пора привыкнуть к человеческой наглости, но есть вещи, которые с возрастом не то что не проходят, а усугубляются. У Сакуры это была излишняя впечатлительность. Она инстинктивно-враждебно замахнулась кулаком над обжимающейся парочкой. Медсестра даже не успела спрятаться — только любовно прижать папку с документами к груди и зажмуриться. Ремонт первого этажа Сакуре пришлось оплачивать самостоятельно. Цунаде-шишо, узнав об очередной выходке бывшей ученицы, пьяно икнула: «Это моя крошка». Хокаге-сама, он же Какаши-сэнсей, обреченно закатил глаза.

***

Поскольку Сакуру некому целовать, она истязает свои губы самостоятельно. Ей тяжело не слизывать вишневую помаду. Она не привыкла к ощущению макияжа на своем бледном от работы в кабинете лице. Ино делает круг, осматривая подругу и одобрительно кивая, как модный эксперт на каком-нибудь ток-шоу.

— Тебе идёт, — наконец, выносит вердикт она. — Тебе всегда стоит носить мою одежду.

— Было бы перед кем шествовать в твоих экстравагантных платьях.

— Щеголяй перед собой. Разве тебя не радует собственная красота?

Сакура так устает, что давно перестала замечать собственную красоту — обычно у нее даже нет времени, чтобы накраситься, не то что примерять красивые шмотки и выбирать. Да, наличие свободного времени — это в первую очередь наличие выбора, а у Сакуры этого нет. Говорят, она хорошо выглядит для своих лет, но Сакура знает, что может еще лучше, и это знание ее гнетет.

— Ну, я пошла, — Сакура с беспокойством смотрит в зеркало в последний раз и одергивает подол платья, — а не коротковато ли? Мне ведь уже не восемнадцать.

— А что, хотеть быть красивой законно только в восемнадцать? — фыркнула Ино и подтолкнула подругу к выходу. — Давай-давай, иди уже. Довольно отговорок. Оторвись по полной, я верю в тебя.

Сакура горестно вздохнула, но плечи распрямила. Оторваться по полной в двадцать восемь гораздо сложнее, чем в восемнадцать.

***

Сакура хранила бессмысленную верность Саске до двадцати одного года. Она писала ему длинные нудные письма, в которых Ино с укором замечала такие пафосно-восторженные строчки, как: «Кто я для тебя?» и «У меня неистовый голод по общению с тобой», а ещё «Жизнь без тебя кажется мне не жизнью, а прозябанием». Даже мама, прочитав одну из таких элегий, стукнула дочку по макушке свернутой газетой, пробурчав: «Прозябание, как же. Я тебя что, для Саске сутки рожала? Нет уж, милочка, ты стала уважаемой другими куноичи — так научись уважать себя». Сакура парировала: «Так я уважаю себя тем, что сохраняю верность своей первой любви. Где ты ещё такую девушку, как я, найдешь, а, мам?» «И вправду, — не оставалась в долгу Мебуки, — такую дуру больше нигде не сыщешь».

Сакура обиженно поджимала губы и уходила. В двадцать один не то чтобы в ее голове прояснилось от осознания: Саске за ней не придет. Все прозаично: роскошная свадьба Ино и Сая прогремела на всю Коноху. Сакура напилась до беспамятства и переспала со старым знакомым из Суны. Не то чтобы не понравилось, но было как-то щекотно. Он так тяжело дышал, усердно вбиваясь в нее, словно выполнял чрезвычайно сложное физическое упражнение. Сакура зажимала рот рукой, чтобы не прыснуть, но в кульминационный момент не сдержалась и расхохоталась до коликов в животе. Знакомый не расстроился и поржал вместе с ней. Правда, в его смехе с каждой секундой удлинялась тень уязвленного самолюбия.

Вот такой первый половой опыт. Отнюдь не самый плохой, по заверениям Ино. Ей-то, бедняжке, пришлось объяснять Саю до свадьбы что, зачем, как и почему. Зато ее страдания окупились брачной ночью, которая вознесла ее на вершину блаженства. Впрочем, зная о привычке подруги к хвастовству, Сакура не сомневалась, что выбранные ею выражения были несколько преувеличены. И все-таки у Ино был искренне преданный ей муж. Вскоре робкая Хината стала опорой своего обожаемого Наруто, Темари властно взяла ленивого гения за шкирку и потащила к алтарю. Одна Сакура с Тен-Тен остались в девках. Но с развенчанием иллюзий о совместной жизни с Саске Сакура не похоронила мечту стать матерью и женой. Она соблазняла многих своей незаурядной внешностью, наивностью, открытостью сердца и, конечно, далеко идущей вперед нее славой. Круто же прийти в бар с друзьями и начать с козырей вкрадчивым интригующим полушепотом: «Знаете Харуно Сакуру? Да, ту самую ученицу Пятой. Так вот, я ее имел. Нет, не гоню. Слушайте подробности…»

Однако делать предложение руки и сердца Сакуре никто не спешил, а она была слишком капризной, чтобы проявлять инициативу в плане договоров, разделения обязанностей… Втайне Сакура считала себя призом. Она не сомневалась, что на смертном одре ее любовники будут вспоминать не ораву внуков и дряхлую жену, а ее, талантливую ученицу санина. «В кишках как будто что-то шевелится, и с этим уже, походу, ничё не поделаешь… Зато я ебал Харуно Сакуру… Жизнь прожита не зря».

***

Так или иначе, секса Сакуре хватало по горло. Но это шло вразрез с ее планами. Она хотела построить надежные долгосрочные отношения. И давно бы сделала это, если бы ей попалась брошюрка в духе жёлтой прессы: «Как влюбить в себя парня за три дня? Несколько эффективных приемов от столичных кокеток…»

Ино небрежно дергала бровью: «Настоящей женщине потребуется одна ночь, а не три дня». Сакура возмущенно толкала ее в бок: «Ты такая циничная». Подруга неизменно расплывалась в обманчиво-ласковой улыбке: «Все лучше, чем быть такой сентиментальной дурой, как ты».

К двадцати восьми Сакура почти смирилась со своим вынужденным одиночеством и даже завела породистую белую кошку. Но вальяжная пушистая сука ластилась только к мужикам. Выяснялось это самым нелепым образом. Сакура назвала кошку Бакой из-за того, что питомица, дождавшись ночи, драла мебель или залезала под одеяло хозяйки и царапала ее чувствительные ступни. Сакура взвизгивала, материла Баку и будила соседа снизу. Однажды он не выдержал и постучал в ее квартиру. Грозный такой, бородатый, кустистые брови уперлись в переносицу. Переступает без спроса порог и отчитывает, как девчонку. Ее, героиню войны, ученицу Пятой Хокаге, самую сильную куноичи страны Огня, главу госпиталя и вообще… у нее айкью сто семьдесят пять, съели?! Но разве до званий в три часа ночи, когда спать не дают? Сакура пытается обороняться, но сосед как-то ловко затыкает ее — и получается, что она только беспомощно хватает ртом воздух и периодически зевает.

Наконец, виновница торжества осторожно вылезает из-под стола и начинает тереться о соседские ноги. Мужик не растерялся — продолжал ворчать, но уже как-то неохотно, будто исполняя служебный долг… а по лицу волнами растекалось умиротворение. Сакура ни разу за два месяца знакомства с Бакой не видела, чтобы та ластилась к ней или заходящей выпить чай Ино. Даже обаятельная Хината вызывала у кошки шипение. Оказывается, дело было в поле…

Любимчиком Баки был Наруто. Она бросалась к нему на руки с энергичностью пса. Наруто как-то козырнул на Сакуру, гладя кошку за ухом: «Сакура-чан, а, может, мы ее к себе возьмем, а? Вы ж все равно не ладите. И ты несчастна, и она…» Обычно кроткая Хината неожиданно упорно опротестовала это предложение: «Было бы неплохо, если бы чудеса твоей удивительной эмпатии распространялись не только на животных, но и на семью. Это с тобой и Боруто она будет милой, а обо мне и дочери ты, балда, подумал?» «Упс…» — пропищал Наруто. Зато Ино выступила с таким же предложением: «А че, у нас кроме меня, в семье девок больше нет. Но я-то за себя постоять могу. Отдай мне эту сучку — я ее так перевоспитаю, что она у меня по струнке ходить будет. Ты когда-нибудь видела, чтобы кошки не под влиянием дзюцу танцевали танго? Так вот, она у меня не только танго, но и чечетку отплясывать будет, как миленькая…»

Бака, грациозно облизывающая лапки во время этого разговора, словно все поняла. Покорно поджала длинные треугольные уши, впервые с мурчанием устроилась на коленях Сакуры. Сердце хозяйки дрогнуло. Она пожалела неугодную сожительницу и отказалась от заманчивого предложения Ино. Подруга цокнула: «Ой, не парься, Бака-сучка, на хер ты мне не сдалась. Ты, Сакура, слишком добренькая. Потому тебя замуж никто и не берет. С тобой поразвлекаться весело, а потом — поскандалишь, но все ведь простишь, скука смертная…»

Сакура огрызнулась и забыла об этом разговоре. А потом в ее жизни появился Сёта.

***

Сёта был не шиноби, а обычным гражданским. Он проходил практику в госпитале в качестве медбрата и бегал по утрам. Отец его был ювелиром, и он должен унаследовать его лавку после женитьбы. Отец поторапливал сына обзавестись потомством по двум причинам: он давно хотел отойти от дел и понянчиться с внуками на пенсии. Сёта придерживался мнения, что в двадцать четыре года ещё можно погулять. Они с Сакурой столкнулись, что странно, не в госпитале, а в парке, во время утренней пробежки. Сакура принимала тяжелые роды у старородящей куноичи из клана Яманака. По правде говоря, если бы Ино не попросила за двоюродную тетку, то Сакура бы и не подумала помогать — акушерство не по ее части. Измотанная чужими родами, она по приходе домой завалилась в постель, но сон не шел, и она решила вылить раздражение в физическую активность в виде пробежки.

Они с Сёта не смотрели по сторонам и влетели прямо навстречу друг другу. Столкнулись лбами, тридцать раз извинялись, потом долго смеялись… Сёта вызвался угостить мороженым. Сакура не стала отказываться. Он спросил: «Какое ваше любимое?» Она, раскрасневшаяся от смущения, скромно заправила прядь за ухо и потупила взор: «Клубничное». «Как я и думал! — воскликнул обрадованный Сёта. — Под цвет ваших волос. Такое же нежное. А мое — фисташковое. Под цвет ваших глаз…»

Стоит ли говорить, что Сакура растаяла, как-то самое мороженое под июльским солнцем? Да и мороженое они не ели — кусали губы друг друга до самого вечера. Таким образом утром незнакомцы расстались задушевными друзьями вечером, ещё не успевшими, но явно желавшими разделить друг с другом постель, бюджет, детей… По крайней мере, так придумала себе Сакура.

Сёта отличался от прошлых любовников Сакуры тем, что у него не было задней мысли. Он двигался по жизни легко и уверенно, не робел перед шиноби, ничто его не задевало: ни сальные взгляды «Ишь какой, урвал себе фигуристую красотку, знаменитость!», ни комплексы Сакуры, ни проверки Мебуки на его благонадежность…

Все остальные мужчины Сакуры имели заднюю мысль и не одну. Их волновало, что она сильнее, умнее, известнее. Уже получила общественное признание. Они хотели быть мужчинами в романтических отношениях, но она была мужчиной больше, чем многие из них. Сёта не удостаивал себя такими раздумьями, хотя при этом язык не повернулся бы назвать его глупым. Они с Сакурой любили поваляться в постели и провалиться в мир бесцельной философской задумчивости. Сакура спрашивала в такие мгновения:

— А можно ли думать без мыслей?

— Мне кажется, что не только можно, но и нужно… — лениво отвечал Сёта, целовал ее в лоб, и потом они занимались любовью.

Сакура строила далеко идущие планы. Она вообще любила прогнозировать — это уменьшало ее тревожность. Только вот в планы Сёта, если они у него были, она не вписывалась. Сакура недооценила влияние доброжелательного усатого старичка на Сёта. Как-то он вызвал сына на серьезный разговор после закрытия лавки и без церемоний объявил:

«Она куноичи, она тебе не по зубам».

«Что значит — не по зубам? — удивился Сёта. — Она уже у моих ног».

«Не у твоих. Ты руку на нее никогда поднять не сможешь. У нее друзья — верхушка деревни. Захочет — задушит тебя, и дело замнут. Думаешь, ее посадят? Военные деревни — опора каждой страны. Им шиноби важны. Мы же просто расходный материал. Есть мы, нет нас — без разницы. Так что выбирайся из этих, так называемых, отношений. Скажи, что это была игра, развлечение, поспорил с друзьями. Выдумай что-нибудь, но от девки избавься. Мы люди скромные. Она тебе только навредит. Есть у нее враги — лавку ограбят, тебя похитят, выкуп потребуют. Небезопасно связываться с высшими мира сего».

С такой позиции Сёта никогда не смотрел на их с Сакурой близость. Ночью ему приснился кошмар: так же, как Сакура вспахивает поля своей нечеловеческой силой, она размозжила ему черепушку, потому что он бросил вонючие носки на спинке стула, чем вызвал ее праведный гнев… Да, пусть шиноби живут с шиноби. Нечего им связываться с гражданскими.

Потом папа рассказал об их предках: три поколения назад наложница Даймё страны Воды, известная своим безупречным вкусом, влюбилась в шиноби-посла из страны Огня и понесла от него дитя. В равной с умом степенью она отличалась беспощадной к себе и другим принципиальностью. Не переносившая ложь, она не стала притворяться, что ребенок от Даймё и не спровоцировала выкидыш. Даймё пощадил ее и не стал казнить — только изгнал из страны. Не потерявшая достоинства и богатства наложница отправилась в страну Огня, чтобы отыскать любимого, но выяснилось, что у него есть жена и двое детей… чудесные девочки, с таким же оленьими карими глазами, как у отца.

Наложница обосновалась в небольшом дворце рядом с буддийским храмом, родила сына и обучила его ювелирному ремеслу. Уже после смерти матери он открыл свой ювелирный бизнес и прославился на всю страну. Кто именно был его отцом, он так и не узнал, но тупую ненависть к шиноби, перенятую от горячо любимой матушки, сохранил и передал своим потомкам…

Во время слушания этой истории Сёта как-то в один момент повзрослел. С него слетела шелуха незрелости и желание нагуляться. Он взял бразды правления лавкой в свои руки, порвал с Сакурой, остепенился, и у него родились две чудесные девочки-близняшки с оленьими карими глазами…

***

«Воображение — главный союзник страсти, — утешала Ино, гладя всхлипывающую Сакуру по волосам. — Прежде всего нужно нейтрализовать воображение».

А Сакура и вправду много фантазировала. Видя счастливое семейство на прогулке в парке, на рынке или в больнице она пряталась за углом, складывала печати по применению дзюцу невидимости почти с такой же скоростью, как копирующий ниндзя — адреналин подстегивал… Сёта был единственным мужчиной, от которого она не только могла, но и хотела понести. Бросив ее, он растоптал ее последние, стардевные мечты о браке. Ино, обремененная второй беременностью, приобрела какую-то размеренность, женскую степенность и подарила холостячке подруге половину гардероба. Сакура уверенно щеголяла в откровенных платьях, ловила восхищенные взгляды, но не получала удовольствия. Ну да, она красивая, привлекает мужчин, с ней хотят переспать. А толку-то от этого внимания, если замуж никто не зовет?

***

Уныние и тоска точили ее мозг червем, пожирающим спелую мякоть яблока. Тогда Сакура решила устроить генеральную уборку. Полтора года назад, после кончины Баки (кошка умерла в целомудренной старости) она купила небольшой двухэтажный домик с балконом и чердаком. На чердак она не заходила с самого переезда. Там было сыро и пыльно. Поднимаясь по скрипучей лестнице, Сакура уже зажала нос пальцами, как прищепкой, чтобы не расчихаться. Она выбросила кучу хлама, среди которого нашла ничем не примечательную деревянную коробку неизвестного происхождения. Раньше ее здесь точно не было — уж в этом Сакура могла поклясться. На вид коробка самая примитивная, но чем-то манящая к себе. Внутри оказалась записка: «Почта. Доставим ваши письма кому угодно из прошлого».

«Нет, ну это совсем нелепость какая-то, — развела руками Сакура, — дети, может, подбросили, или от старых хозяев осталась? Но как я могла ее не приметить, да и как чужие дети могли проникнуть на мой чердак? А даже если проникли, зачем им такой фигней страдать? Крыша едет на фоне одиночества, что ли…»

Коробку Сакура оставила — какое ребячество! — но благополучно про нее забыла.

***

Все хорошее даётся нам недёшево. Вот и Сакура, чтобы прививка против надежд, связанных с Сёта, подействовала, утонула в трудоголизме, шопинге, клубах, и со временем боль в области сердца если не унялась окончательно, то, во всяком случае, реже давала о себе знать. Когда любят — стараются понять, даже оправдать, если нужно, но Сёта не объяснился с ней — это мучило ее до сих пор, а вломиться в чужую семью и спросить напрямую она не решалась. Сёта и его супруга наверняка ее пошлют — кареглазые девчонки, повторяя за родителями, высунут языки, визгливо протянут «пошла воооон!», а, может, даже покажут средние пальчики под одобрительные кивки старших.

В начале весны Сакура надела розовую юбку, желтый топ с завязывающимися лямками и бодро зашагала в единственную конохскую библиотеку. Она положила локти на стол и взмолилась:

— Подскажите, пожалуйста, что интересного я могу прочесть?

Библиотекарша, явно раздраженная общим вопросом, цокнула.

— Девушка, все зависит от ваших предпочтений. Детективы, мистика, романтика, психология…

— Что-нибудь новое и пользующееся спросом, — перебила Сакура.

Библиотекарша деловито поправила дужку очков и молча отправилась в дальний зал. Вернулась с увесистым томом какой-то, наверное, научной монографии.

— Пожалуйста, посмотрите, устроит ли вас.

Сакура взглянула на обложку и ахнула — герб Учиха. Название книги: «Психологическое исследование психопатического расстройства личности Мадара Учиха». Фотовспышкой промелькнули в голове воспоминания о кровавой бани на поле боя в тот единственный раз, когда Сакура встретила грозного воина прошлого. Она выхватила книгу из рук библиотекарши со страхом, что книга растает.

— Вы книги раньше брали? Если нет, сейчас будем карточку заводить…

***

После работы Сакура устраивалась с горьким, не разбавленным молоком кофе на диване и неспешно перелистывала страницы объемного труда. Разумеется, заниматься оправданием неуравновешенного идеалиста с манией величия она не собиралась, но ей было любопытно, что такого особенного можно сказать о Мадаре Учиха на тысячу пятьсот страниц в новое время, кроме того, что он сошел с ума. Автор родом из столицы Огня, приближенный к Даймё чиновник и, что редко бывает, к тому же ученый. Он не видел Мадару таким, каким видела его Сакура и остальные шиноби — внушающим трепет и ужас. Легко было восхищаться Мадарой со слов других. Неудивительно, что эта книга вызвала резонанс в интеллигентном обществе и всколыхнула вечно новые-старые разговоры об эстетике преступления, мрачном очаровании зла, ценности человеческой жизни… Сочувствие автора к описываемому персонажу было очевидно.

Сакура уже давно закрыла книгу и позволила мыслям бесплодно бродить в пространстве. Неожиданно она вспомнила про коробку и подумала: Мадара Учиха, в сущности, историческая личность. Почему бы не настрочить ему письмецо?

Сделав задуманное, Сакура со спокойным сердцем легла спать. А утром через неделю обнаружила ответ на кухонном столе.

Кому: Харуно Сакуре.

От кого: Учиха Мадары.

Пора ли Сакуре обследоваться у психиатра?

Письма

«Поверите ли вы мне, если я скажу вам, что мое одиночество достигло таких глубин, что я пишу письмо мертвому человеку? (человеку ли — под знаком вопроса)

Итак, обо всем по порядку. Папа называет одиночество признаком зрелости, а я поражением. Представляете, Мадара-сан, ублюдочныйтыскотсан насколько низко я пала, раз жалуюсь на личную жизнь, вернее, ее отсутствие, собственному отцу? Нет, вы не подумайте: у нас с папой замечательные отношения, но я всегда стеснялась рассказывать ему о каких-то женских штучках. Почему-то я думала (и до сих пор этот стереотип крепок в моей голове), что влюбленность относится к «женским штучкам», хотя у чувств, как и у черт характера, нет пола. Полезно быть храброй девочке. Нет ничего унизительного в нежности мужчины.

Но папа… это островок спокойствия. Мама у меня взбалмошная, темпераментная, а папа — оплот уединения. Мне хотелось быть сильной при нем, чтобы не расстраивать его. Ни один на свете отец, любящий дочь, не должен узнать, что его принцесса не нашла своего принца и тихонько подвывает в ванной от щемящего в груди чувства одиночества и страха смерти. Интересно, что со мной не так? Даже моя кошка умерла. Причина всему — моя впечатлительность. Я так легко верю злу и так просто отказываюсь от добра. Возможно, мне стоит думать дважды, а лучше трижды, прежде чем влюбляться. Подружки в один голос твердят, особенно Ино: ты лучше этого Сёта во сто крат. И, конечно, они правы. Но как же упоительно уничижение. Нет способа унизиться проще, чем сравнивать себя с объектом воздыхания в его пользу. Я ирьенин. Я офигеть какой способный ирьенин. Но иронично: при всех моих талантах я не могу спасти себя.

Подруга уже не одалживает, а дарит мне половину своего гардероба. Шмотки у неё — шёлк, кружева и много вырезов. Раньше я стеснялась глубокого выреза на декольте из-за плоской груди, но теперь мне стало все равно. Было время, когда я флиртовала со всеми подряд, старалась произвести хорошее впечатление в постели, но горе-любовники сбегали на утро — никто не захотел узреть меня в свадебном кимоно. Помню, я подцепила в баре какого-то страстного парня из АНБУ. У него был выходной и, кажется, я лишила его девственности. Что он АНБУ, я узнала, конечно, позже. Спустя два года его доставили в реанимацию. Он узнал меня, поблагодарил за спасенную (но я бы сказала — продленную, ведь все мы, в конце концов, окажемся на той стороне) жизнь, после выписки пришёл с цветами и конфетами. Цветы я выбросила, конфеты съела с коллегами. Я спросила его: «Это все очень хорошо, но детей ты от меня не хочешь?» Парень стушевался, даже будто по-кошачьи поджал уши и сдавленно ответил: «Нет». Я послала его на три весёлых буквы и проглотила комок рыданий.

Незаконченная мысль — это я. Будь я цельной личностью, то мужчины не сбегали бы от меня. Я вычитала у какой-то писательницы, что выбирают только личности, а девушками-пустышками пользуются в своих интересах и бросают. Их никогда не любят всеми силами души. Ради них ничем не жертвуют. Неужели я при всем своем жизнелюбии и трудоголизме не стала кем-то? Может ли быть такое, что у меня есть темперамент, но при этом нет самоуважения? Основа личности — самоуважение, и я думала, что моя добровольная изоляция — это и есть уважение, сохранение бессмысленной верности тому, кому на меня наплевать. Я жила какими-то ложными представлениями о себе и мире, и во что это вылилось? В неумение выразить себя. В сведение себя до биохимических процессов. Сумасшедший мир, сумасшедшая я! Меланхолия в восемнадцать отличается от меланхолии в двадцать восемь. В восемнадцать у тебя еще нет прошлого, на которое ты можешь оглянуться. У восемнадцатилетних за плечами только детство, начало юности. Голова встает на место к двадцати пяти. А если не встала, то пиши-пропало. Это мой, кажется, случай.

Странное дело — я думала, что как только ручка коснется бумаги, то я смогу излить все свои переживания, но в действительности я чувствую ступор, мешающий мне продолжить. Что это может быть и узнаю ли я, кто я такая, хотя бы к пятидесяти?»

«Здравствуйте, Харуно-сан, девушка из будущего, я полагаю.

Мы незнакомы. Я немало удивился, получив ваше письмо, и перечитал его несколько раз перед завтраком, чтобы убедиться, что все написанное вами — не мираж после изнурительно-короткого сна. Для меня не редкость получать любовные записки, обращенные ко мне, но я впервые столкнулся с одиночеством старой девы, о котором она решила рассказать почему-то именно мне.

Глупость женщины измеряется количеством ответов, которые она хочет найти в мужчине. Ответы всегда нужно искать в себе — у другого человека, даже собственного ребенка или родителя, их быть просто не может. Мой вам совет, Сакура: родите ребенка. Это не значит создайте семью. Просто родите ребенка для себя — и ваше так называемое одиночество как рукой снимет. Или на худой конец отправляйтесь в монастырь, путешествие, да хоть на войну. Развейте скуку. Не впадайте в уныние — это то же самое, что смерть, а вы пока живы и даже исцеляете других. Не занимайтесь наведением марафета и всей этой любовной суетой — она вас затягивает в болото тоски ещё больше, умножая ваше одиночество, бесконечно подчеркивая его.

Вы сокрушаетесь о своей впечатлительности и правильно делаете. Впечатлительны, как правило, люди жалостливые, следовательно, достойные презрения.

Игры без правил быстро надоедают. У вас неорганизованный флирт. Вы жаждете искренности, но не понимаете, что она приходит после секса или, по крайней мере, после обещанного секса. Кокетство — это психологическое подмигивание, сигнал, который женщина подает мужчине. Не кокетничая, вы выстраиваете стену между собой и мужчинами, а потом смешно жалуетесь, почему не можете найти то, что называете любовью. Возможно, я развею ваши романтические иллюзии и заслужу прозвище прожженного циника, но любовь не приходит самостоятельно — ее нужно искать и даже за нее бороться. Борьба не значит отнять, скажем, жену друга. Борьба есть признание своих чувств (это борьба с гордыней) и добывание (не вымаливание) этого признания у другого. Второе вы можете назвать манипуляцией и, вероятно, не ошибетесь, но эта манипуляция есть необходимость. Манипулирование пронизывает быт, политику и любую человеческую коммуникацию, а уж с любовным подтекстом — в особенности.

P.S. Почему вы сомневаетесь в моей человечности и называете меня «ублюдочныйтыскот-сан»? Я ведь могу и обидеться. А мои обиды — простите за подробности — обычно приводят к смертям. Даже невиновных… но я так же, как и вы мою человечность, ставлю под вопрос невиновность. Разве не все люди виноваты? Рождение и есть вина перед матерью за доставленную ей боль».

«Нет, циником я вас назвать решительно не могу, хотя бы по той причине, что мне не пятнадцать лет, и даже если мои чувства пятнадцатилетние (впрочем, у чувств нет не только пола, но и возраста, есть возраст у убеждений), они проходят через фильтр почти-двадцатидевятилетнего опыта. В моем письме я извергла все так, как накипело, поскольку не ожидала, что оно дойдет до адресата. Думаю, укорять незнакомого человека в незрелости — высшая форма хамства. И именно в хамстве, а не в цинизме я вас обвиню. Тон вашего письма меня возмутил, хотя понятен мне. Прежде всего мне следовало извиниться за беспокойство и отнятое у вас время.

Если вы тот, за кого себя выдаёте, то у вас как минимум должно быть воспитание, а как максимум — самоуважение, которое не позволит вам и дальше разбрасываться пустыми обвинениями».

«Можете не сомневаться в том, что я тот, за кого себя выдаю. Полагаю, вы, как и всякая женщина, приходите в восторг от раскрытия чужих тайн. Я могу поделиться с вами кое-чем, и вы решите — верить мне или нет».

«Что за устаревший шовинизм, Мадара-сан? Любопытство не порок, а если и порок, то присущ он далеко не одним женщинам. Ах, простите, забыла, что мы с вами — представители двух разных эпох, и отношение к женщинам, как к объекту, для вас в порядке вещей. Ну, раскрывайте свой секрет».

«Вы требуете вежливости от меня, но сами пренебрегаете нормами общения. Я вас за это не корю. Вернее, не вас одну. Вы не дипломат, но вам было бы полезно научиться не смешивать рабочее с личным. В двух километрах от квартала Учиха расположен скромный даосский храм. Вероятно, в будущем, то есть в вашем настоящем, он разрушен, но вы найдёте вход в подвал меж двух арок. Это старинная библиотека клана Учиха, в которой вы обнаружите свитки с предсказаниями о будущем и редкие, но опасные техники, требующие высокого уровня мастерства. Больше я не скажу — если вы рискнёте прикоснуться к чему-то больше, чем вы сами, вы все поймёте».

«Я не буду извиняться за то, что долго не писала к вам, ведь была занята сами знаете чем. Возможно, мне следует поблагодарить вас за доверие, но я не чувствую благодарности. Вам следует быть в курсе, что в историю вы вошли в качестве кровожадного деспота и тирана. Вы все делаете с расчётом получить выгоду. Какая вам выгода от меня — боюсь представить. Хотите, чтобы я помогла вам переступить границу времени, хотите, чтобы помогла вам ворваться в будущее? Вам следует знать: в моем настоящем клан Учиха истреблен. Даже если вы сильнее всех ныне живущих — это не повод презирать тех, кто слабее. Вы жили войной. Запах крови с лёгкостью заменял вам запах цветов, скошенной травы, духов любимой женщины (если у вас, конечно, была любимая женщина; история об этом умалчивает). Я отказываюсь быть частью вашего плана. Я поняла, что коробка зачарована. История забавная и в равной степени трагичная. На рассвете я её сожгу. Когда вы получите это письмо — последнее — вы потеряете способ связаться со мной. Навсегда. Я надеюсь не встретить вас ни в одном из времен и миров и за это готова помолиться. Прощайте».

Мадара

Заключение о мире между Учиха и Сенджу было сорвано по причине, оглашение которой грозит тюремным сроком в мирное время и смертью — в военное. Смерть и есть приговор для всех живых, но война обесценивает саму жизнь до крайности. Имея ясно сформулированные, хоть и во многом максималистские взгляды на жизнь, Мадара был разочарован назревающим порядком в Конохе. Уступив в одном сражении, Учиха проиграли целую войну. Их влияние значительно ослабло. Они были псами на привязи у Сенджу. Последние отдают приказы, а первые их выполняют. Где здесь справедливость, если оба клана равны по силе? Ответ прост: справедливости нет, ее не стоит и искать. Не в этом мире. Но в каком же?

Из шатра, в котором спал Мадара во время привалов, до ночи горел свет; его силуэт, склонившийся над столом за военным трактатом, вызывал у соклановцев уважение и гордость общей кровью. Мадару же ничуть не волновали слухи, ходившие о нем. Цель его жизни — поиск истины и ответа на вопрос: как остановить кровопролитие? Для этого стоило изменить природу человека, а это подвластно только Богу. Такой ответ предлагала Мадаре интуиция, от которой он открещивался со всем упорством воина. Он не мог позволить себе впасть в отчаяние.

Ему двадцать два, и он все ещё молод, горяч, не обуздал свои страсти (да и возможно ли это представителям его клана?)

Заключение о мире между Учиха и Сенджу было сорвано по причине, которую стыдно озвучить. Мадара Учиха не явился на экстренный совет. Тобирама Сенджу настаивал на возобновлении конфликта. Хашираме с трудом удалось усмирить крутой нрав младшего брата. Мадара же в свою очередь ни о чем не жалел.

***

Природу чакры постичь невозможно. Попытка очеловечить незримую энергию, поддерживающую жизнь в людях и самой сути мироздания, значит опошлить ее. Мадара с разочарованным, но коротким стоном накрыл лицо книгой. Он втянул носом — ноздри его расширились — запах пыльных, старых страниц и задремал. Изуна, уже вернувшийся с тренировки, не удивился, обнаружив брата спящим — только проявил заботу, накрыв его покрывалом. Книга сползла с подбородка на грудь. Мадара нахмурился, пожевал губы в полудрёме и резко раскрыл глаза, приставив кунай к горлу брата. Изуна криво усмехнулся и поднял руки над головой:

— Сдаюсь-сдаюсь.

Облегчение в выдохе через рот. Ковыряние в ухе, чтобы скрыть постыдную вспышку страха.

— Я не ждал тебя так рано.

— Твою реакцию стоит воспринимать как то, что ты мне не рад?

— Я и вправду не рад, — Мадара спрятал кунай в рукаве незаметным, ловким движением опытного шиноби, — ведь я не знаю причину, по которой ты вернулся раньше.

— Ясно, — Изуна, словно не имея сил для любого вида борьбы — тем более эмоциональной — опустился на софу рядом с деревянным низким столом для игры в сёги, — тебе всегда и всё нужно контролировать.

— Это называется ответственность, — сурово возразил Мадара. Ему показалось, что тени сгустились, а небо в пределах квартала Учиха нахмурилось.

— Ответственность — красивое слово, чтобы обозначить бешеную жажду контроля, доходящую до помешательства.

— Ты думаешь, мои переживания о клане — не более, чем эгоистический порыв владеть всем, не отдавая взамен ничего?

— Эгоизм у нас в крови, не так ли? — почти весело пропел Изуна. — Кем я буду, осудив тебя за это? Последним лицемером.

Мадара раздраженно прищёлкнул языком.

— Ну, довольно лирических отступлений. К чему ты клонишь?

Изуна помялся, поскреб в затылке — чесание волос для обостренного слуха Мадары было неприятно, но на войне слышать и не такое случалось.

— Книга, которую ты читал, была интересной?

— Будь она интересной, я бы не заснул.

— Переутомление сильнее любой интересной книги. Я подумал, что тебя одолела усталость, а не скука.

— Что ж, ты был не прав, — Мадара пожал плечами. Как ни странно, разговор на знакомую тему о книгах его чуть расслабил. — В книге центральный, пусть и незримый персонаж — это богиня чакры. Идеи более абсурдной мне не доводилось видеть. Боги пронизывают бытие, но опустить их до нашего уровня все равно что оскорбить.

— Ты всегда так делаешь, — фыркнул Изуна с толикой разочарования, — ставишь себя над всеми, но и кого-то над собой. Тебе необходим авторитет внутренний и внешний. Мы — копия богов; пусть в нас меньше могущества, но в нас больше… — Изуна сделал паузу, с полувызовом уставившись на главу клана.

—… жадности до знаний, силы и, как следствие, могущества, — закончил мысль Мадара в гипнотическом состоянии подчинения.

— Об этом я и хотел поговорить. Я кое-что создал. Кое-что, отчего у меня мурашки по коже… но будут неприятности.

— Хочешь, чтобы я воспользовался ненавистной тебе властью и все уладил?

Изуна проигнорировал колкость.

— Хочу, чтобы ты кое-что взял себе на сохранение, — из-за пазухи Изуна вынул обыкновенную коробку небольшого формата.

— Внутри — то, из-за чего у тебя неприятности? — Мадара скептически вздернул бровь.

— Внутри пусто. Но так будет не всегда, — Мадара, приняв коробку, сразу же заглянул внутрь. И вправду пусто. Ни нитки, ни булавки, ни волоска. Ничего.

— Как понимать твои слова?

— Я не тренировался. Не физически, во всяком случае. Мне кажется, я потерял в весе, — Мадара пристально вгляделся в фигуру единственного близкого человека и устыдился своей невнимательности. Он даже не мог оправдаться сонливостью, ведь резкое пробуждение сняло с него усталость. — Я исследовал свитки, добытые кланом в век разрушенной империи, и нашел любопытное дзюцу, способное перемещать небольшие предметы в… будущее.

Мадара прыснул в кулак — глаза его полоснули Изуну злым весельем почти так же ощутимо, как лезвие куная. Он продолжил, сглотнув ком переживаний:

— Я зачаровал эту коробку, предоставив волю случаю. Это мощное оружие. Я оставил подсказки. Если с кланом что-то случится, с тобой свяжутся.

Мадара как-то просто и быстро смирился с причудой брата.

Назревший в нем вопрос возвращал их обоих в детство:

— А почему из всех Учиха — именно я? Почему ты думаешь, что я способен исправить будущее, если потребуется? Не ты ли недавно разглагольствовал о моем помешательстве на власти?

— Потому что ты стоишь у истоков. И потому что ты мой брат.

— Думаю, вторая причина все-таки стала определяющей, — улыбка Мадары осветила его лицо, тени в комнате расступились. — И это правильно. Можешь не повиноваться мне, как лидеру, но повинуйся мне, как единокровному брату.

Мадара коробку сохранил. Бесполезным воспоминанием она пылилась на циновке после смерти Изуны, пока Мадара, мрачный и невыносимый для домашних, не споткнулся об нее, и из нее не вывалилось письмо в обычном белом конверте с маркой Конохи. Незнакомой маркой незнакомой Конохи. Сердце Мадары пропустило не один удар. «Будущее существует, — понял он, дрожащими руками распечатав конверт. — Будущее без меня и после меня. И, стало быть, после нас всех».

***

Каково же было его разочарование, когда он получил не политически-идейное или философски-любопытное письмо, а любовную элегию разочарованной в мужчинах неудачницы? Первый порыв Мадары разорвать письмо в клочья был остановлен здравым смыслом: этот почерк, эти чернила, эта женщина — все эти материальные вещи принадлежат будущему, в котором Мадары нет. Будущему, которое, наплевав на Мадару, рождает новых и новых детей земли. С помощью Сакуры он частичками вытягивал знания о будущем.

В первое время он допускал покровительственный тон, поскольку считал себя умнее ее. И был прав. Но у нее имелось кое-какое преимущество: будущее. У нее будущее сердце, будущие легкие и будущий кислород, который она имеет счастье вдыхать каждый божий день. А Мадара… откуда в нем появилось гнетущее чувство, что его настоящее — это прошлое ее и ее современников?

Он был унижен несомненным и сокрушительным превосходством Сакуры над ним. Он даже ее немного возненавидел. Он понял, что люди, растущие в эпоху, не раздираемую войнами, ведут другие войны — внутренние, с самими собой: они задают бесполезные на передовой вопросы: «Любим ли я?», «Нужен ли я?», «Зачем я здесь?» и самое возмутительное «Для кого я здесь?»

Больше всего Мадару привлекало то, что он мог узнать больше о себе с помощью Сакуры. Она писала сердцем, с щемящей искренностью. Мадара думал, что его рот создан для приказов, теперь он задумался об ином предназначении рта. О необходимости давать сердцу возможность излить себя.

Для Сакуры, несмотря на то, что она была ирьенином, сердце играло первостепенную роль в построении отношений с окружающими. Ее власть была мягкой и нуждающейся в защите. Это то, что удивило Мадару — власти не обязательно замкнуться в самой себе — власть нужно с кем-то разделять. Не равноправно, нет, но распределение обязанностей необходимо.

Со временем Мадара не мог помыслить ни дня без Сакуры. Пусть она не была с ним физически, пусть даже не существовала в его времени, но он, по крайней мере, знал, что она будет, что ей суждено быть, и это знание грело его сердце греховной надеждой на поцелуй той, которую он никогда не видел. А главное, подобное знание его — человека из прошлого — ставит на одну ступень с Богом: до рождения угадывать человека, узнавать его и любить. Любовь так же есть знание. Мадара жаждал не воображаемого тела Сакуры (в том, что оно прекрасно, он не сомневался), а ее личности, мозга. Он был жаден до подробностей ее биографии: предпочитает она чай, кофе или просто воду? Какие звуки, издаваемые людьми, ее больше всего раздражают? Какую она больше любит погоду: солнечную или дождливую? Он не знал ее настоящую — он любил образ, который придумал на основе писем; ему близок по духу стал ее романтический самоанализ, его влекло ее тайное стремление раздробить свою душу на атомы, а потом воскресить каждый из них, пусть на это уйдут годы, тысячелетия. Осознавала ли она, что в своем желании любви она хотела обрести вечность? Возлюбить — значит возжелать вечность. С влюбленностью в человека влюбляешься и в вечность. Потому что другой человек и есть вечность в тебе самом.

Мадара стал постепенно вводить реформы, которые приводили его молодых соклановцев в замешательство вперемешку с заинтригованностью, а стариков — в праведный ужас. Влюбленность мучила его, заставляла изрыгать из себя ревность, отвращение и зависть, так свойственные Учиха в минуты слабости. Мадара молил на коленях о ее запахе, о ее голосе и глазах, в которые смотрели люди, не ценившие ее и вполовину так, как он.

Однажды судьба преподнесла ему подарок: в одном из писем Сакуры он случайно разглядел ее ресницу. Нежно-розовая. Глупо, правда? Он эту ресницу сохранил. Наверное, это и есть та любовь, которой она, сама того не подозревая, научила его — сохранять, а не разрушать. Любовь, которую Мадара не мог перенести на ещё не родившуюся Сакуру, Мадара обрушивал на двухлетнего сына, которого ему оставила ныне покойная жена.

Няня, игравшая с сыном, отмечала перемены в господине с неудовольствием. «То любовь, то ненависть, — возмущалась она. — Вы уж определитесь, вы ребенка балуете или воспитываете». А Мадара делал и то, и другое. В том и в другом бросался в крайности, ибо по-другому не умел. Он питал врожденное отвращение к середине. Втайне он считал, что во всем нужно доходить до конца: если любить и если ненавидеть, то все одинаково до смерти. Иначе не настоящие чувства и не настоящая жизнь.

Письма перестали приходить, и терпение Мадары лопнуло, но он не стал сеять хаос, как следовало ожидать: он заперся в кабинете, много курил старый-престарый (а для Сакура и вовсе древний, доисторический) табак, читал религиозные трактаты и думал о безвременье времени.

Крики, доносящиеся с первого этажа резиденции, всколыхнули в нем какой-то смутный восторг, который можно было заключить словом «наконец-то!» и не ошибиться. Вспыхнул пожар. Клубы дыма катили из спальни Мадары. Он был не Учиха, если бы боялся огня. Сгорела коробка, которая вот уже полтора года не рожала новые письма. Мадара закрыл нос рукавом домашнего кимоно. Такого же черного, как его глаза. А вот ее испуганно раскрытые глаза были зелеными. Харуно Сакура источала не тридцатилетнюю робость и хрупкость. Она прижимала обнаженные конечности к такому же обнаженному животу и груди, инстинктивно защищаясь не от огня, а от его мужского не похотливого, но ищущего и нашедшего взгляда. Это взгляд заблудившегося в пустыне путника, который наконец напоролся на оазис, и этот оазис не оказался искрой воспаленного воображения. Харуно Сакура просто идиотка. Она сожгла свою коробку и разрушила дзюцу. Она дура-дура-дура. И как же он ей за это благодарен.