Письма механическому сердцу

1

«Дорогая Алекс!

Я буду продолжать писать, пока ты не ответишь мне, ты же знаешь…

Сегодня у моих студентов была аттестация, и вопреки опасениям все прошло гладко. Эти полгода… этот семестр меня вымотал. Если бы ты была рядом, ты бы, как и раньше, вмешалась, заставила меня отдыхать хотя бы изредка.

Я часто вспоминаю твои ироничные замечания о моей увлеченности учебой – а теперь ты бы делала то же самое, наблюдая меня за работой. Я буквально слышу в своей голове твой голос: как ты смеялась и отбирала у меня книги, когда я едва не падал лицом на стол от усталости.

Сегодня ты бы точно меня приободрила, заявив, что я, наверняка забыл: это не я сдаю экзамен студентам, а студенты сдают экзамен мне… Ты всегда была мудрее, терпимее, и я с удовольствием пришел бы подглядеть на аттестацию твоих студентов – как тайный гость, чтобы полюбоваться, – если бы они были…

Я скучаю по тебе.

В последний раз, когда я приезжал тебя навестить, был дождь, и я стоял у калитки витого забора твоего фамильного особняка, пока дворецкий, вероятно, сжалившись, не подал мне зонт через прутья ограды. Он не сказал ничего о тебе – как будто твое состояние это великая тайна, которую мне никогда не дано постичь, – и деликатно, но настойчиво попросил уйти.

Это было странно – еще страннее обыкновенного равнодушия и отсутствия ответа.

Как бы дико ни звучало – но я знаю, что ты жива, иначе просто не было бы толку оставлять меня в неведении.

Но я не буду об этом. Быть может, ты просто не можешь мне ответить – по ведомым только тебе причинам, – и я хочу, чтобы ты знала: я жду тебя и помню о тебе.

Мы же друзья. Все, что происходит в моей жизни, я хочу разделить с тобой.

Я недавно сходил на вечеринку преподавательского состава Академии… Такая скука! Вопреки моим идеалистическим ожиданиям они ни разу не говорили о науке – лишь об амбициях и регалиях.

Ты бы спасла меня в тот момент – ибо я не мог уйти из уважения к Хеймердингеру. Профессор, как мне показалось, тоже не очень понимает, что там делает – и по обыкновению вещает об исторических фактах или новинках оперного сезона.

Кстати об опере. Один из студентов в знак благодарности за факультатив дал мне два билета на премьеру. Понятия не имею, что с ними делать – скорее всего, я отдам их кому-нибудь или просто забуду.

Думаю, ты бы заставила меня пойти с тобой. Помнишь, мы рассуждали, что после учебы у нас будет больше времени для досуга?

У меня ничего не изменилось. Я по-прежнему не покидаю стен Академии, остаюсь в общежитии и пока не подыскал квартиру. Я не вижу смысла… Иногда мне кажется, что все бессмысленно.

Единственное, что помогает – работа. Ученые стремятся к открытиям… И я буду.

Правда, единственное, что у меня пока получается – вести лекции и практикумы, но никак не заниматься исследовательской деятельностью. Последние недели все из рук валится… А через месяц, как ты знаешь, следует подавать первичную версию диссертации – а у меня только наброски.

Наверное, мне просто не нравится тема. Квазиклассическая асимптотика дискретного спектра при резонансном туннелировании… согласись, слишком консервативно.

Я обязательно скоро напишу тебе еще. Надеюсь, у тебя все хорошо.

Твой друг Виктор».

2

Мадам Лидия отправила очередное письмо в камин, морща нос от сизых узоров копоти, вьющихся от бумаги, сжираемой голодным пламенем. На имя ее внучки, Алекс де Блан, регулярно приходили послания от ее студенческого приятеля.

Если бы приятель был выходцем из светских столичных домов, сыном успешного предпринимателя или деятеля искусств, достойным пилтоверцем, мадам Лидия вела бы себя иначе. Какой-то нищий ученый, пусть и теперь преподаватель в Академии – но выходец из Зауна…

Мадам Лидии никогда не нравилось окружение Алекс – с самого детства это чумазые мальчишки, дети кухарок и дворников; реже – сабантуи и такие же, как и внучка, несносные и проблемные отпрыски богачей.

Алекс никогда не дружила с девочками, была скорее нелюдимой и странной, вечно ввязывалась в разные истории, после которых мадам Лидия была готова сгореть со стыда. Несмотря на то, что Алекс де Блан стала одной из блестящих выпускниц Академии, в очередной раз подтвердив свою исключительную наследственность и право носить гордую фамилию, бабушка едва ли была довольна.

Алекс была громкой и дерзкой, невероятно непоседливой и живучей вопреки болезненной внешности и щуплости фигуры. Если бы она была мужчиной, наследником рода, ей бы простилась любая причуда… Однако Алекс, названная в честь дедушки, покойного супруга мадам Лидии, была девушкой, которую, ввиду ужасного характера, было не под силу обуздать даже властной бабушке.

Родителей Алекс давно нет в живых, они погибли при пожаре, когда девочке было четырнадцать. Бабушка вложила все старания, чтобы образумить неспокойное дитя… Алекс всегда стремилась к знаниям, ей нужно было прививать не дисциплину, чувство меры и такта.

А еще благоразумие и инстинкт самосохранения. Причина, по которой мадам Лидия сжигала письма внучки, а внучка, вопреки предназначенной ей карьере ученого в Академии Пилтовера, находилась в постели под присмотром докторов, была весьма трагическая.

На последнем году обучения, накануне выпускного, Алекс проводила несанкционированные опыты в своей комнате общежития и подорвала себя. Какое безрассудство, какой позор!

Иногда мадам Лидия думала, что если бы Алекс погибла, всем было бы легче… Однако женщина гнала прочь подобные мысли – из неуютного чувства противоречия – и делала все возможное, чтобы вернуть внучку к жизни.

Уже больше полугода Алекс де Блан была чем-то средним между роботом и живым организмом. Лишившись большей части внутренних органов, начиненная сложной машинерией, созданной лучшими столичными учеными и врачами, она пребывала в пограничном состоянии – в противоречивом сознании, с помутнением рассудка и бесконечной агонии.

Ее тело отторгало импланты и искусственные системы органов, ее мозг не принимал новую сущность… Когда сообщество мужей Пилтовера признало свое бессилие, в буквальном смысле вынеся девушке приговор, мадам Лидия приняла волевое решение.

Она обратилась к подпольным исследователям из Зауна. К тем, кого она презирала, к тем, кто обитал в трущобах города преступников и безумцев.

Лишь один из них согласился помочь. Единственным средством, способным заставить механику интегрироваться с телом, был Шиммер, наркотик, производимый в лабораториях Нижнего Города, самое опасное – и одновременно, самое мощное – средство.

Мадам Лидия пошла на сделку с собственной гордостью – и с собственной совестью – нарекая внучку на вечную зависимость и от Шиммера, и от исправности внутренней машинерии, заменившей легкие, систему пищеварения, сердце.

Быть может, бабушка надеялась, что ее наследница переродится, ибо от прежней Алекс на тот момент уже осталось не так много.

3

«Здравствуй, Алекс!

Я не писал тебе две недели, они выдались сумасшедшие, но я исправлюсь! Я всегда думаю, чем с тобой поделюсь, и мыслей, как всегда, очень много.

Я не умею вываливать на бумагу чувства, ты же знаешь… Я вообще едва ли способен объяснить то, что творится внутри. Я надеюсь, по моим обрывистым фразам ты понимаешь, что я имею в виду.

Декан хвалил мою квалификационную работу… И Стенвик тоже. А я, вероятно, потеряв к ней интерес, увлекся смежным направлением, и на защите рассказал абсолютно не то, что собирался. Как всегда мнения разделились: кто-то заявил, что я лезу не в ту область, а кто-то – что я въедлив и упрям.

Мне любопытно, что бы ты сказала. Жаль, я не могу с тобой обсудить все, что происходит. У тебя по обыкновению нашлись бы ответы на мои вопросы.

Я узнал, что Лео начал карьеру футболиста и даже достиг успехов! Я не интересуюсь публичной жизнью и развлечениями, однако открытие спортивного сезона даже меня не обошло стороной. Помнишь, как он попал мячом в голову одному из близнецов Талли – точным и метким ударом? Это, определенно, был пророческий страйк.

Пруд в летнем саду Академии цветет, я был там позавчера. Если бы я в него снова упал, то на этот раз не утонул бы – настолько много кувшинок и тины, что можно ходить по воде, как мифический персонаж из сборника легенд Хеймердингера.

Со студентами все спокойно, я уже приспособился, и меня более не коробят ни выскочки, ни тупицы, ни их опоздания, ни их прогулы. Раньше мне едва хватало терпения – когда огромная аудитория лекционного зала была неподвластна и гудела, как улей… Сейчас они внимательно слушают – почти все, – а кто не слушал, того я уже выгнал и увижу только на зачете.

Я до сих пор не понял, нравится ли мне преподавать… Даже если это так, мне все равно больше по душе научная работа…»

Мадам Лидия прервала чтение, отвлекшись на душераздирающие вопли из противоположной части особняка. Она сама не понимала, почему вдруг сентиментальные и наивные послания этого Виктора становились своего рода развлечением – перед тем, как отправиться в огонь.

И ей даже в голову не приходило, что письма стоило отдать адресату – и тем более ни в коем случае не читать. Однако мадам Лидия в силу тоталитарного характера и бесконечной убежденности в собственной правоте считала личные вопросы внучки своими делами, а необходимость следить за чистотой окружения наследницы – своей обязанностью.

Из флигеля по-прежнему доносились крики и грохот, и женщина поджала губы, вернувшись к письму.

«…мне все равно больше по душе научная работа. Я ощущаю себя на своем месте – среди лабораторного оборудования, за рабочим столом, в тишине под равномерный гул стабилизаторов напряжения, где никто не тревожит мое уединение.

Но я бы пускал тебя к себе. Мне иногда хочется, чтобы ты отвлекла меня – влетев стремительно, как ураган, сняв с меня сварочные очки, хватая за руки. Я злился, когда происходило что-то подобное – а теперь я бы не стал.

Я верю, что ты не сочтешь мои рассуждения глупостью. Но даже если я ошибся, несмотря на то, что я всегда хотел быть для тебя тем умным Виктором, которого ты привыкла видеть, с тобой мне не страшно было быть глупым.

Я помню, как ты позволяла мне быть любым. И как ты принимала меня любым.

А ты всегда была прекрасна – в праведном гневе, в момент пламенной речи, в отрешенной задумчивости… Я не говорил тебе об этом, и зря. Я буду говорить сейчас – потому что…»

– Почему?! – вопрошал – с болью и отчаянием – голос, настолько мощный, что резонанс рассеивался по стенам и потолку особняка де Бланов. – Почему я не могу просто умереть?!

Звон разбитого стекла вперемешку с шумом, очевидно, мебели, вылетающей из окна… Еще несколько минут Алекс будет буянить, а затем силы оставят ее, и она, опустившись на заляпанный кровью пол, свернется калачиком и затихнет. Потом слуги бережно перенесут ее на постель, введут нужную дозу наркотика, приберут учиненный беспорядок.

Ничего нового… Она уже много раз пыталась себя убить, много раз устраивала погром, но обновленное тело отказывалось останавливать работу.

Мадам Лидия искренне считала недовольство внучки блажью и невообразимой глупостью, противоестественным капризом. Вместо того, чтобы быть благодарной за жизнь, она занимается всякой ерундой!

«…говорить сейчас – потому что я не вернул тебе и капли доброты, которую ты ко мне проявила. Я был холоден – но только снаружи, потому что ты знаешь, как мне непросто вытащить из себя формулировки чувств.

Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо.

Твой друг Виктор».

4

Части тел невероятных уродцев плавали в формалине, подсвеченные зеленоватым сиянием, Синджед сосредоточенно замер над хирургическим столом, а его гость задумчиво ходил туда-сюда по лаборатории, сцепив руки за спиной.

– Не хочу понапрасну тратить твое время, – произнес ученый. – Тебе лучше уйти, я еще не скоро закончу.

Посетитель так или иначе отвлекал его. Ошибка в текущей операции была бы непростительной.

– Я и не знал, что твои куклы значат для тебя так много, что невозможно прерваться.

Силко в очередной раз взглянул на тело на столе, и задержал взор дольше обычного. Картинка была ужасающей и красивой одновременно: обнаженные женские формы, пропорциональная, пусть и худая фигура, с сложным, подвижным, будто живым механизмом в центре грудной клетки, в которой ковырялся Синджед.

Алая плоть с запекшейся корочкой крови и сукровицы на стыке машинерии и тканей, фиолетовая паутинка вен на белой коже, шее, бедрах… Да, алхимик, действительно, на этот раз создал нечто невероятное.

– Она не просто кукла… – будто себе под нос отвечал ученый. – Она очень дорогой клиент.

– Дорогой сердцу или дорогой по цене? – усмехнулся Силко.

С несвойственным любопытством он чуть склонился над лицом лежавшей на столе молодой женщины, и пусть кислородная маска закрывала часть обзора, вывод был сделан почти мгновенно.

Да, она красива. Жаль, что ей уготована такая участь.

Словно в подтверждение его мыслей тело на столе беспокойно втянуло воздух, датчики нервно запищали, а Синджед еще больше нахмурился. От непродолжительных конвульсий жесткие ремни впились в бледную кожу, но затем мышцы обмякли, и кукла замерла, вернув себе безжизненный вид.

– Чего ты хочешь, Силко? Я же сказал тебе, я уже работаю над твоим проектом, – с ноткой негодования молвил алхимик.

Он пропустил мимо ушей иронию, его не трогала зловещая надменность гостя. Ему было важнее сделать все четко и быстро.

– Когда я смогу увидеть результат?

Вечно они торопятся! «Когда?», «Сколько ждать?», «Почему так долго?» – и ни разу не «Какой же невероятный труд ты проделал за такой короткий срок!»

Вечное проклятие одинокого исследователя – непонимание и давление со стороны внешнего мира, невежественного и нетерпеливого.

– Скоро, – пространно ответил Синджед. – У меня почти все готово. Остались финальные штрихи…

Он бы сказал что-нибудь еще, но тело на столе изогнулось дугой, издав утробный вопль. Ученый и посетитель невольно отшатнулись, визг приборов превратился в какофонию, в то время как кукла с широко распахнутыми темными глазами на бледном лице села вертикально.

С нечеловеческой силой она по очереди вырвала крепления ремней на руках и животе, сбросила кислородную маску, с шумом хватая ртом воздух.

Несколько секунд потребовалось, чтобы сознание вернулось к ней. Она оглядела подпольную лабораторию заунского ученого, морщась от боли. Каждый раз одно и то же…

Обнаженное тело буквально светилось изнутри, сквозь бледную кожу проступали фиолетовые дорожки Шиммера.

Ее взор остановился на фигуре Силко по левую сторону от стола. Силко, в свою очередь, не сводил с нее глаз – одного зеленого, другого красного, горящего алой точкой в полумраке.

– А ты еще кто такой?! – со смесью раздражения и недоумения выпалила она.

– Он сейчас уйдет, – попытался утихомирить ее Синджед, приближаясь, поправляя выпавшие катетеры и датчики. – Он не смотрит.

Однако молодая женщина с еще большим остервенением выдернула оставшуюся часть проводов, хрипя при каждом вдохе. Силко тем временем и вправду отвернулся.

– Да мне плевать…

– Спокойно. Не нужно резких движений, – продолжал ученый, протягивая руки, с усилием укладывая пациентку на спину. – Я еще не закончил.

– Пусть смотрит…

Ярость покинула куклу так же быстро, как и взяла верх. Она в изнеможении опустилась на стол, открывая и закрывая глаза.

– Как же мне это все надоело… – пробормотала она своим особенным голосом, с хрипотцой, определенным тембром, который было сложно описать.

У Силко почему-то пробежали мурашки по спине. Он обернулся.

Длинные ноги, изящные линии бедер, клетка реберных костей, с небольшой, но упругой грудью и механическим сердцем. Она странная… но если бы она не была странной, ее бы здесь не было.

Когда Алекс де Блан покидала лабораторию Синджеда, в злобном равнодушии накинув черный струящийся плащ и капюшон, Силко глядел ей вслед. Он терпеливо дождался, пока ученый закончит – отмечая зародившееся внутри любопытство.

Еще не раз он встретит ее в подпольной лаборатории.

5

Переулки Зауна – как таинственный лес, в котором можно потеряться навсегда, утонуть в нечистотах, задохнуться ядовитыми испарениями, проникающими в самое нутро через легкие, заполняющими желудок… или увлечься потехой, торжеством плоти, иллюзий, адреналина и тестостерона.

Выживает сильнейший. Но сильным становится не тот, кто от природы наделен мощью и размером, а тот, кто хитер, ловок и предприимчив.

Тот, кто жаждет получить власть любой ценой – и видит дальше собственного носа.

В Нижнем Городе царит непрерывный естественный отбор, кто-то умирает и возрождается, отчаянно умоляет и великодушно дарует. В Нижнем Городе свои герои и злодеи, тени смазаны в полутона, черное и белое уже давно перестали быть таковыми.

Удивительно, но для Алекс де Блан, уроженки Пилтовера, воспитанной в лучших традициях столичной интеллигенции, мир Зауна оказался прост и понятен. Хочешь дерешься, хочешь – бежишь; хочешь – говоришь прямо, а хочешь – юлишь и обманываешь. Ты в игре – бесконечной, жестокой, на выживание, и правду и ложь ты выбираешь для себя сам.

Она думала, она спрячется в трущобах, чтобы похоронить себя заживо, забьется как змея под корягу, столкнувшись с неразрешимой проблемой, с которой, как ей казалось, существовать нет смысла… Однако все оказалось иначе.

Она потеряла себя – и она уже умерла безвозвратно, погибнув в тот миг, когда в ее тело вживили механизмы, превратив из человека в подобие машины, куски плоти, сцепленные машинерией, поддерживаемые наркотиком.

Она не узнавала себя в зеркале – хотя это была, несомненно, она. Она не чувствовала ничего, кроме несмолкаемой ярости, агонии и пустоты, ненависти к себе и своему существованию.

Она считала себя отвратительным творением из мяса и шестеренок, куклой, рожденной на свет безумным ученым, в подпольной лаборатории, в стыде света и огласки.

Пусть лучше все думают, что она умерла. Такой она никому не нужна.

В один прекрасный день она просто покинула отчий дом для регулярного визита к Синджеду за дозой Шиммера и профилактическим ремонтом – и больше не вернулась.

В Зауне Алекс начала заново. Поначалу она просто поселилась в квартале кабаков мезонина в надежде забыться – в пьяном угаре и разврате. Но почти сразу де Блан смекнула – в этом богом забытом месте можно навести порядок, и ей будет, чем заняться.

До появления странной девицы в клубе «Кость Черной Кошки» все шло своим чередом. Драки и разборки местных банд, деливших разбитые на сектора переулки, местный химбарон, доивший со своих подчиненных деньги за покровительство, регулярные рейды полиции Пилтовера… Намоленное завсегдатаями заведение держалось только на привычках и памяти о прежних временах – и тут какая-то неизвестная наркоманка заявляет, что хочет быть главной, хочет стоять за стойкой. И ей плевать, что хозяин будет против.

Под свист и улюлюканье заинтригованных зрителей де Блан вызвала клубного главаря на поединок. Под свист и улюлюканье она отделала его так, что публика визжала от восторга, разогретая и громкими обвинениями в адрес безинициативного хозяина, и накалом страстей, и жаждой перемен… Когда тот взывал к помощи своих соратников, они, уже обработанные умелой пропагандой сумасшедшей девицы, не видели иного будущего, кроме обещанного ее идейными речами.

Они побросали свое оружие к ее ногам и буквально подняли ее на стойку, как на пьедестал, присягая новой королеве, новой матери.

Кто бы мог подумать, что болезненного вида незнакомка в черном одеянии дерется как демон, напрочь лишена страха и сомнений, а еще и своей энергией завлекает в водоворот всякого, кто оказывается рядом?

Вслед за клубом «Кость Черной Кошки» под влиянием де Блан оказались соседние кварталы и заведения, молва распространилась стремительно… Местный химбарон при первом же своем появлении был малодушно приговорен, а безумный блеск темных глаз Матери-Кошки, снесшей ему голову одним взмахом клинка, вселял благоговейный ужас.

Алекс, действительно, в те моменты было безразлично, насколько опасен избранный путь. Брызги чужой крови на ее бледном лице, смрад зловонных испарений наркотиков, яда сточных канав, пота и машинного масла совершенно не беспокоили. С патрульной полицией она договорилась практически сразу – они, к собственной глупости, не воспринимали ее всерьез и не видели в ней угрозы своему авторитету.

Алекс нашла лекарство от скуки и бесконечного самобичевания. Ее клуб стал легендой, символом освобождения и единства во имя права каждого на свое место под солнцем – пусть и лживого, зеленоватого, свет которого пробивался сквозь толщу копоти заунского воздуха, окутанного фиолетовой шиммерной дымкой.

Де Блан возглавила то, что не смогла побороть. Зависимость доставляла неудобства только в моменты, когда тело, изможденное бессонницей и усталостью, требовало единственный способ излечить травмы – резко, внезапно, скручивая механические внутренности так, словно они были живыми.

А еще Алекс часто вспоминала о Викторе – потому что ярче, чем когда бы то ни было, она поняла, как ей его не хватает. Девушка почувствовала на своей шкуре, в каких условиях он рос и от чего бежал, вырвавшись в итоге в мир своей мечты, науки и высоких технологий, светлого будущего, которого он, несомненно, заслуживал.

6

«Здравствуй, Алекс!

Мне предложили место ассистента декана, и я в раздумьях. Я прекрасно понимаю, к чему все идет… Я никогда не получу профессорскую должность, сколько бы я ни проработал – однако эта несправедливость не дает мне покоя.

Хеймердингер хочет для меня блага. Я, скорее всего, прислушаюсь к его совету – и соглашусь. Так у меня появится больше времени на исследования, я не буду тратить силы на проблемных студентов и их лабораторные опусы, на административные глупости. Я по-прежнему буду иметь доступ ко всему оборудованию кафедры, и даже больше – в кабинете декана наверняка найдется много полезного.

Я не могу поверить, что прошло уже два с половиной года. Письма тебе стали моей привычкой, но я по-прежнему надеюсь на ответ. Когда-нибудь. Когда ты сможешь.

Это обязательно случится, и тогда…»

От Алекс не было вестей, зато ее студенческий приятель не изменял традиции и исправно писал. Мадам Лидия исполняла обязанности главы столичного общества литераторов, вовсе не скучала от безделья и бессовестно лгала о том, что внучка под ее присмотром пребывает в фамильной резиденции.

Про Алекс спрашивали все реже – а бабушке это было на руку. Чем меньше пересудов, тем лучше… Иной раз картинки блестящего академического будущего наследницы посещали голову мадам Лидии, однако пожилая женщина уже свыклась с мыслью, что они не сбудутся.

Де Блан была в своего отца – упрямого, слегка одержимого, высокомерного и вечно имеющего свое собственное, часто возмутительное, мнение. Когда единственная дочь, красавица с темным кудрями Натали, связалась с подающими надежды дерзким инженером Вальдемаром де Бланом, строгая мадам Лидия была решительно против их брака.

Все же она не нашла объективных причин, поддавшись на уговоры дочери и мужа – ибо Натали и Вальдемар были прекрасной парой, союзом наследницы рода деятелей словесности и перспективного исследователя, уже снискавшего благосклонность Академии за работы в области робототехники.

А потом родилась Алекс. Беспокойная, гиперчувствительная, с невероятным любопытством изучавшая мир, но погруженная в свои фантазии и игры. Мадам Лидию злило, что внучка отличается от остальных детей, воображает себя не принцессой, а бравым воином или жутким чудовищем, дерется как мальчишка и отказывается заниматься тем, чем обычно положено заниматься юным воспитанным девицам.

Отец, вопреки наставлениям, поощрял и живой ум Алекс, и ее стремление быть собой в полной мере. Несмотря на постоянные споры и конфронтации, он не уступал, продолжая в тайне от всех обучать дочь рукопашному бою и защищать от нападок бабушки, подыскивать частных преподавателей, отвечавших высокой квалификации, ибо большинство из них не выдерживали высокий и порой пугающий уровень интеллекта девочки.

Если Алекс была под защитой отца, то гнев и осуждение мадам Лидии выливались на Натали, которая с годами становилась все печальнее и меланхоличнее, утопая в чувстве вины за неспособность воспитать образцовое дитя. Мадам Лидия считала дочь слабой и бесхарактерной – а это было качеством, еще худшим, чем заносчивость де Блана.

«…и тогда мои письма из дневника превратятся в живой диалог. Я, возможно, обманываю себя, что одностороннее повествование имеет какой-то смысл. Прошу, дай мне знать, что ты читаешь их.

Виктор».

Знал ли этот Виктор, чем сейчас занимается его Алекс, и почему она никогда не ответит ему? Непутевая девчонка, немудрено, что ее судьба сложилась именно так… Мадам Лидия тоже не ведала, где пропадает внучка, однако в одном она была убеждена: дурная порода де Бланов себя проявила.

Сначала пожар, затем этот взрыв… Мадам Лидия была искренне убеждена, что в трагедии, погубившей Натали и Вальдемара была виновата юная Алекс, баловство которой вышло из-под контроля.

Лист бумаги почернел и сморщился, превратившись в пепел, шум дождя за витражным стеклом ритмично вторил треску углей в сопле камина. Все должно было быть не так.

Тем временем где-то в небольшой и скромной комнате академического квартала Виктор вдыхал холодный воздух напротив окна, ощущая мелкие брызги, летящие в лицо из распахнутой створки. Ладонь крепко сжалась на ручке трости, янтарного цвета глаза закрыты, мысли устремлены куда-то далеко…

Почему эта ноющая боль никак не проходит? Пора забыть, похоронить, наконец, то, что умерло… Он так и не сумел признаться ей – и уже не сумеет. Но он не в силах отпустить – даже призрачное воспоминание, по-прежнему яркое и живое.

Он бы, может, и согласился ничего не чувствовать, вырвать из груди сердце, бесполезную мышцу, вхолостую гонявшую кровь, в которой циркулировала эта проклятая любовь – хуже во сто крат яда заунских трущоб, любовь, разрушающая изнутри.

Он иногда так глуп… Вот если бы найти способ вовсе перестать чувствовать? Он всегда знал, что человеческое существо слабо и беспомощно в своих никчемных эмоциях и привязанностях – и ощущать себя тонущим в тоске Виктору было невыносимой пыткой.

7

Сводчатый потолок кабинета колебался в фиолетовой дымке. Алекс де Блан откинулась на спинку кресла так, что оно совершило оборот вокруг своей оси, а затем резко положила длинные ноги на стол, остановив движение.

Эйфория длится всего восемь секунд. Затем наступает плато и просветление.

Она бы еще долго сидела в кататоническом ступоре, уставившись в одну точку над своей головой, однако ее внимание отвлек шум – на первом этаже клуба «Кость Черной Кошки» начался замес.

Это был не первый и не последний визит соседствующих банд и рейдеров, желавших поживиться в процветающем заведении, но каждый из них уходил ни с чем – а вернее, едва уносил ноги. Люди де Блан работали исправно и слаженно, каждый был вовлечен в общее дело и не смел тревожить по пустякам, и она уже не придавала значения угрозам.

Тем не менее, на сей раз Алекс решила вмешаться. Ибо незваные гости по хорошему не понимали.

Крупная смуглая женщина с механической рукой, татуированный амбал, нервный дрищ с явными признаками запущенной шиммерной зависимости… личность того, кто их направил, была известна. Матерь-Кошка не спеша спускалась по лестнице с верхнего уровня своей обители в неоновом свете под взорами множества пар глаз, со странной зловещей улыбкой на бледном лице, вызывавшей неуютное ожидание подвоха.

Но на непрошенных посетителей эффектное появление хозяйки клуба не возымело эффекта – по крайней мере они не были удивлены. В тишине, нарушаемой только треском иглы по заевшей пластинке, посреди обломков стульев и перевернутых столов они стояли в центре зала, терпеливо стиснув зубы.

– Улицы будут нашими – это вопрос времени, – заявила гостья, перебирая пальцами механической руки. – Мы делаем одно единственное предложение – и оно не подразумевает отказа.

– Сожалею, но мы не примем ваше предложение, – с усмешкой отозвалась де Блан, достигнув танцпола. – Передай Силко, что кварталы Черной Кошки останутся независимыми от химбаронов до тех пор, пока они этого желают. Если он так топит за идею нации Зауна, то попытки захватить под себя пару переулков выглядят просто смешно.

Это были вовсе не пара переулков… Но в действиях лидера подпольного движения, набиравшего обороты, было явное противоречие. Приходить и требовать повиновения – как заурядно!

Алекс была готова ко всему – в том числе и к тому, что клуб разнесут в щепки в неистовой заварушке, – но визитеры поступили благоразумно.

Если бы эти трое начали драку, то вряд ли остались бы живы. Люди де Блан ждали лишь команды, призыва к схватке в любой момент, их глаза лихорадочно блестели.

– Когда мы вернемся, то сравняем это место с землей.

Женщина резко развернулась на пятках, набрасывая плащ поверх сияющего металлического рукава. В серьезности ее утверждения никто не усомнился.

Тяжелыми шагами гостья направилась прочь из клуба «Кость Черной Кошки», увлекая оставшихся компаньонов, а де Блан сложила руки на груди, продолжая стоять черным силуэтом в неоновых лучах рамп.

Зал загудел только когда люди Силко покинули заведение, но для внушения спокойствия и уверенности достаточно было двух фраз.

– Ничего они не сравняют. И когда придут еще раз, надерем им задницы, – изрекла Алекс, и не было никого, кто бы не поддержал ее – выкриком или звоном разбивающегося стакана.

8

– Что ты сделала? Как ты посмела?!

Щуплая фигура Силко пригвоздила к стене крепкую Севику, и та невольно замешкалась, но даже не думала сопротивляться.

Гнев лидера был уместен – она действовала за его спиной, проявив инициативу там, где не следовало… Она лишь хотела помочь – и принести ему голову этой выскочки-Кошки. Или хотя бы переулки банды клуба, которые граничили с территорией влияния Силко, базировавшегося в баре «Последняя Капля».

Красный глаз на изуродованном шрамом лице смотрел в самое нутро. Севика сглотнула и хотела что-то сказать в свое оправдание, но властный жест руки остановил рвущиеся наружу слова.

– Оставь меня. Теперь придется разбираться с твоей ошибкой, – произнес он, и Севика поспешно ретировалась, сжимая кулаки – настоящий и механический.

Проклятая услужливость! О чем она только думала?!

Неужели их всех надо учить таким элементарным вещам?!

Секрет Силко был в своевременном появлении и в предложении, от которого невозможно отказаться… Талантливый манипулятор и стратег, хитрый и хладнокровный лидер крупнейшего организованного общества в Зауне не имеет права ошибаться.

Он поставил на рельсы индустрию Шиммера, снискал страх и уважение криминального мира трущоб, объединил массы под идеей нации Зауна – чтобы освободиться от пилтоверского засилья и вывести город на новый этап развития.

В нем видели злодея – но сам Силко злодеем себя не считал.

В тупой браваде Севика спутала ему все карты… Но ничего, он и тут найдет выход.

И вход, и выход – если понадобится.

Некоторое время спустя, пока чопорные пилтоверцы по ту сторону реки отмечали День Прогресса – ежегодный праздник инноваций, с ярмаркой технологий и праздником жизни, – переулки Зауна превратились в гудящий улей наркотического угара и беспредела. Мирные жители Нижнего Города опасались выходить на улицы без веской причины – иначе рисковали быть затянутыми в водоворот насилия и разврата.

Клубы, бары и прочие развлекательные заведения в тот период процветали – с утра до ночи не стихала музыка и дикие вопли, грохот падающих тел и выстрелов. Безобразная натура вылезала наружу и неистово уничтожала все вокруг… в восторженном ликовании и экзальтации.

Де Блан не отказывала себе в возможности присоединяться к порочному болоту страстей – и устраивала пиротехнические шоу, музыкальные светопредставления, оргии, походившие на сложные в хореографии танцы.

Она по-прежнему не чувствовала ничего – и злость на жестокое бремя механического сердца толкала ее вглубь пучины взволнованного океана.

Холодный пот струился по шее и спине, влажные руки скользили по расписанным граффити стенкам туалетной кабинки, за которые тело пыталось ухватиться. Алекс выворачивало наизнанку, фиолетовой слюной, смесью Шиммера и веселящей жидкости, которой за вечер она выпила уже немало.

Она мысленно проклинала и себя, и весь мир, и Синджеда, а еще пряди каштановых волос с серебристой сединой на висках, которые так и норовили опуститься в унитаз.

Вскоре она уже яростно умывалась в раковине, на задворках вечно бдящего сознания удивляясь, почему до сих пор в клубный туалет никто не зашел. Впрочем, одиночество в такой неловкий момент было на руку – она терпеть не могла выглядеть слабой.

Когда де Блан подняла голову, в поверхности зеркала она увидела не только свое бледное отражение. Худой мужчина с светящимся красным глазом глядел на нее внимательно и терпеливо, замерев позади.

Алекс обернулась.

– Какая встреча, – наконец молвила она, сложив губы в подобие усмешки. – Как тебе вечеринка?

Кто-то уже ломился в дверь туалетного помещения, подпертую металлической трубой.

– Впечатляет, – после паузы отозвался Силко.

А затем жестом фокусника протянул де Блан белый платок.

Любопытная игра… Алекс поймала себя на мысли, что игра ей нравится, и она молча приняла предмет из рук подпольного лидера, промакивая воду с губ и лба, на который падали мокрые волосы.

Глаза Силко – зеленый и алый – изучали облик женщины напротив. Они впервые в полноценном общении оказались так близко, и он ощущал ее парфюм, сладкий и дурманящий, контрастирующий с обыденным заунским воздухом, которым пропитался каждый обитатель города. Де Блан не была сумасшедшей – она просто умело сочетала в своей натуре безумие и контроль. Силко успел оценить оба этих качества, какое-то время наблюдая за конкуренткой издалека.

– Могу предложить тебе выпить, – прервала вновь повисшее молчание де Блан.

– Нет, благодарю, – также спокойно отвечал гость. – Не хочу провести остаток ночи за столь увлекательным занятием.

Он кивнул в сторону кабинок, где блевала де Блан, различив тень улыбки на ее лице, и отступил, разворачиваясь на каблуках и начиная медленно шагать туда-сюда.

Типичный злодей. Алекс почему-то любовалась им, отмечая, насколько изящны и выверены его движения, и пусть он делал это осознанно, выходило чрезвычайно органично.

– Я бы хотел извиниться за прошлую нашу коммуникацию, – изрек он. – Севика не совсем верно изложила суть моего предложения.

Де Блан скрестила руки на груди и приподняла бровь. Надменная заинтересованность вышла у нее не хуже коварного и злодейского образа Силко.

– Мы не захватываем кварталы, мы берем их под свою опеку, под защиту от химбаронов и полиции. Что если объединить усилия – и создать нацию будущего… вместе?

Силко предчувствовал ее согласие, еще когда она приняла от него платок.

9

«Дорогая Алекс!

Спешу сообщить тебе, что…»

Виктор угрюмо выпустил воздух через нос и скомкал листок, бросив в кучу таких же неудачных писем. Он уже не в первый раз начинал, но слова не складывались в связные сочетания. Вовсе не обязательно упоминать, как он спешит сообщить!

Он не писал больше месяца, свалившись с пневмонией, проведя много времени в постели бессознательным овощем. Его здоровье, и так оставлявшее желать лучшего, усугубилось недосыпом, плохим питанием и тотальной погруженностью в работу.

В глубине души он ждал чего-то большего. Он знал, что вовлекается лишь наполовину – но бежит от себя же самого в бумажки, статьи, рецензии… во все, что подкидывал ему Хеймердингер, дабы не оставлять Виктора в стороне.

Профессор полагал, что защищает ассистента от накатывавшей волнами тоски, но даже рутинная и скучная работа вдали от серьезной исследовательской деятельности не помогала.

Были периоды просветления – когда протеже загорался очередной идеей и нащупывал направление, ранее не изведанное по причине отсутствия достаточного количества знаний, и цвет ненадолго возвращался щекам молодого мужчины, – однако природа брала свое.

С самого детства Виктор не отличался здоровьем, яд и химикаты Зауна навсегда оставили на нем свой отпечаток. Если раньше он прихрамывал и обходился тростью, в последние пару лет искривленная спина давала о себе знать.

«Дорогая Алекс!

Я вновь продолжу регулярно писать, жаль, что пришлось сделать перерыв.

У меня была пневмония, но сейчас, я тебя уверяю, все хорошо…»

Не было смысла юлить и умалчивать. Она не любила этого… Она всегда видела его насквозь, она всегда чувствовала – голоден ли он или устал. В конце концов, другие отмазки и ложь будут выглядеть глупо.

«… и я вернулся к работе.

До Дня Прогресса еще полгода, и я вполне успею закончить…»

Виктор зачеркнул слово «вполне», в негодовании качая головой. Сколько неуверенности, сколько сомнений!

«…Кажется, я отвык писать. Я правда успею, не сомневайся.

Я заметил, что всякий проект, к которому я приступаю, вначале захватывает своей новизной и непознанностью, но быстро становится скучным и простым. Хеймердингеру уже некуда складывать моих роботов и устройства для автоматизации всякой человеческой активности, полки складского помещения его кабинета ломятся от механизмов, которые ему, как мне кажется, просто жаль выбросить или отдать.

Я предлагал ему устроить благотворительную ярмарку. Он, вероятно, так и поступит.

Скорее всего я буду менять основного рецензента на следующий год. Стенвик продолжает придираться к каждой мелочи, с ним невозможно даже объясниться… Но он всегда был таким, ты же помнишь.

Он умен и крайне нелоялен ко мне – и потому способен выявить недостатки, которые декан счел бы незначительными.

Был рад поделиться с тобой новостями.

До следующего раза!

Виктор».

Он закашлялся и посмотрел на часы: глубокая ночь.

До рассвета всего пара часов, и как только встанет солнце, беспокойный мозг тут же начнет работу, пробуждаясь, не давая Виктору выспаться.

В последнее время он совсем дурно спал.

«Если бы я до сих пор преподавал, – мысленно рассуждал он, – я бы падал у доски или, по крайней мере, клевал носом за кафедрой во время занятия…»

Однажды, в период студенчества, он всерьез отключился на лекции, а де Блан, сидевшая рядом, без дурной мысли схватила его под партой за бедро, чтобы разбудить.

Мало того, что в полубреду он подался вперед к ней, не соображая, где находится, чуть ли не поцеловав, так еще от эрекции, вовсе неуместной, он был готов провалиться сквозь землю.

От стыда горели щеки и уши, но на его счастье де Блан сочла смущение приятеля дискомфортом от резкого пробуждения.

Непрошенные воспоминания нахлынули, но Виктор не прогонял их. Еще какое-то время он сидел, закрыв лицо ладонями, с одновременной сладостью и горечью наблюдая проплывавшие в голове картинки, а затем встал из-за стола и поковылял к постели.

На удивление он быстро провалился в сон без сновидений.

Кажется, он понял секрет: если долго не спать, уснуть получается легче.

10

Плести синие косы было медитативным занятием. Алекс на время забывала обо всем, и руки с длинными музыкальными пальцами выполняли монотонную работу, прерываясь лишь на то, чтобы расчесать шелковистые волосы щеткой.

Джинкс по обыкновению сидела на столешнице, лицом к двери, ковыряясь в хитром механизме заводной бомбы, закусив губу, а молодая женщина позади нее в кресле занималась ее прической… Семейная идиллия.

Не сразу дочь Силко, синеволосая юная девушка с взрывным характером, приняла нового отцовского партнера. Поначалу она косилась на Кошку с опасением, смешанным с любопытством…

Практически сразу после заключения договоренностей Джинкс наведалась к де Блан в кабинет, проникнув мимо охраны, нагло явившись без приглашения.

– Я давно за тобой наблюдаю, – заявила она, когда хозяйка клуба появилась на пороге. – И ты отличаешься от остальных.

Алекс ничем не выдала своего удивления, застав на своем столе девочку-подростка, сидевшую на разложенных бумагах, подобрав под себя ноги.

– Здравствуй, Джинкс. Я польщена твоим вниманием, – отозвалась де Блан.

С дочерью Силко совладать мог только он сам. Своенравная девица часто лезла в дела подпольных банд, слухи о ней давно бродили по переулкам. «Джинкс, которая приносит невезение».

Где-то в глубине души де Блан отозвалось странное ощущение сходства, и впоследствии она нередко видела в Джинкс себя. Внутренние противоречия, жажда эмоций и феерии, привязанность к отцу…

– Ты нравишься мне, – как-то говорила ей Джинкс. – А вот Севика, кажется, тебя не долюбливает.

Алекс пожимала плечами.

– Она просто ревнует. Почем зря. Твой отец очень ценит ее, она его правая рука… Она нереально крутая, ей не о чем переживать. Лично я не могу похвастаться такой помощницей, как Севика.

– Хочешь, я буду твоей правой рукой? – встрепенулась Джинкс, изображая выстрел жестом кисти, прищуривая один глаз. – Мы будем дуэтом супер-кошек.

Ее воображаемый пистолет указывал в направлении башен Академии, лежавших по ту сторону реки, и вид на береговую линию на закате поражал красками. Женщина и девушка стояли на металлическом помосте заброшенного завода, на самой его верхушке, наблюдая наступление ночи.

– Я подумаю над твоим предложением, – полушутя-полусерьезно отозвалась де Блан.

Джинкс была слишком юна для жестокого мира Зауна. Джинкс была слишком подготовлена для жестокого мира Зауна.

В кабинете Силко, в зеленом свете витражного окна, под мурлыкающее бормотание сосредоточенной на бомбе-игрушке девушки, де Блан вновь провалилась в свои мысли. Косы уже были давно заплетены и уложены, но она по-прежнему размеренно расчесывала кончики.

– Смотри! – оживилась Джинкс, увидев входящего в помещение отца. – У меня новое устройство! Мне нужно его где-то испытать!

Она уже протягивала к нему ладони в ожидании объятий, рискуя свалиться со стола, и не успокоилась, пока тот не подошел и не обвил ее руками. Алекс тем временем с улыбкой наблюдала за ними, откинувшись на спинку кресла.

– Пожалуйста, оставь нас, нам надо поговорить, – обратился Силко к дочери, произнося слова негромко и вкрадчиво.

Джинкс округлила глаза и состроила ироничную гримасу, оглядываясь на де Блан. Только когда девушка вышла, Силко приблизился к креслу, протягивая руку к сидевшей за его рабочим столом женщине.

Вместо того, чтобы подать ему кисть в ответном жесте, Алекс вложила в ладонь Силко щетку для волос.

– Как все прошло? – спросила Алекс не сводя глаз с фигуры напротив, наблюдая с нарастающим беспокойством, как лицо партнера по-прежнему сохраняет хмурую сосредоточенность.

– Результат тебе не понравится, – изрек он.

Силко несколько секунд смотрел на щетку в своей руке, словно размышлял, что с ней делать – и в итоге отложил на стол, присев на край так, чтобы его нога касалась колена де Блан.

В последнее время он не давал ей вмешиваться в дела предприятия, пообещав все уладить самостоятельно. Времена войн городов и бандитских кланов прошли, но настала эпоха распрей внутри одной системы.

В обороте Шиммера завелась крыса – и, как оказалось, не одна. Воры спекулировали на качестве и присваивали целые партии, делая невозможным замедление и приостановку производства… Когда Силко ставил на конвейер наркотическую промышленность, они мечтал насытить оружием город, а не подсаживать на допинг – чтобы восстать против засилья Пилтовера. Но идеалистическая мечта рисковала обратиться в руины.

– Заводы будут функционировать еще минимум полгода, – мрачно произнес Силко. – Останавливаться сейчас нельзя.

– Но мы же договаривались!

– Сейчас не время.

– Но тогда это никогда не закончится! – вспыхнула де Блан, вскакивая с кресла.

– Все не так просто.

– А то я не знаю!

Она была возмущена, темные глаза метали молнии. Все вышло из-под контроля, этого стоило ожидать! Огромное предприятие, производящее мощный наркотик, армию несокрушимых убийц – о чем они только думали?!

– Я думаю о своих людях и своем народе, – с ноткой упрека говорил Силко, глядя в ее прямую спину, в то время как она нервно накручивала круги по кабинету, стараясь не смотреть в его сторону. – И важнее сохранить мир внутри города.

– Поощряя весь этот бред, который творится в переулках?!

Де Блан аж задохнулась от возмущения. Наоборот, теперь заунцы рискуют переубивать друг друга, гоняясь за Шиммером, попавшим в руки теневых сбытчиков.

– Никто не может гарантировать, что оружием не воспользуются – как против врагов, так и против своих. Мы отдавали себе отчет, что нам придется применить его, если на то будет необходимость.

Де Блан не хотела войны – и она настаивала, что армия накаченных Шиммером солдат будет лишь способом устрашения в борьбе городов, но никак не явным и открытым действием.

Силко заверял ее, что будет так. Сейчас он забирал свои слова обратно.

– Когда ты ведешь людей, ты должен быть на их стороне. Всегда, – заключил мужчина. – Иногда мне кажется, что ты забываешь об этом.

Она из Пилтовера, города позолоченных колонн и солнечного света, белого мрамора и чистого воздуха… Она играла в войну, играла в королеву трущоб – виртуозно, смело, безупречно, – но всего лишь играла.

Она всегда могла вернуться в уютный особняк, с горячей водой и персональным поваром.

Силко почти сразу пожалел о своих словах – потому что понял, что ударил под дых. Если бы она накинулась на него, чтобы выцарапать второй глаз, он бы понял – и не удивился.

– А мне иногда кажется, что ты непроходимо тупой, – огрызнулась де Блан, вскидывая подбородок. – В Зауне мой дом и те, кто мне дорог, включая тебя, хитрожопого придурка, и я всего лишь негодую, что мы так не договаривались!

Силко зачем-то встал с края стола и начал медленно подходить ближе.

– Мы хотели созидать, а не разрушать!

– Мы обязательно так сделаем, – подозрительно спокойно отреагировал он.

– Каким образом?!

– Мы придумаем. Мы справимся.

Только когда мужчина приблизился на непозволительное расстояние, Алекс осознала намеренно выделенное «мы» в его словах.

Еще мгновение – и он уже обхватывает ладонями ее лицо, целуя в губы, а де Блан в недоумении замирает, выпучив глаза, с невысказанной фразой на устах, утонувшей в однозначном поцелуе.

Силко отстраняется, убирает руки, но не спешит делать шаг назад. Они смотрят друг другу в глаза, и очередное ругательство так и не слетает с губ Алекс – теперь она привлекает мужчину к себе, впиваясь в его рот, и причудливый пазл, наконец, собирается воедино.

Оказывается, «мы» это так просто!

11

Длинные галереи Академии были залиты солнечным светом, проникавшим через высокие окна, лучи отражались от светлого камня, и пылинки трепетали в воздухе.

– Здравствуйте, Профессор! – раздавалось отовсюду. – Доброе утро, Профессор!

Алекс де Блан отвечала на каждое приветствие, но уверенно шагала вверх по коридору. В вечно холодных руках, прижатых к груди, какие-то книги – женщина по некоторой причине не могла вспомнить, какие, но это было не важно, – на бледном лице полуулыбка предвкушения.

Она искала Виктора. Она хотела сообщить ему нечто важное и, непременно, радостное, – однако в тот момент не могла припомнить, что именно.

Ничего, когда она увидит его, все встанет на свои места.

Но Виктора нигде не было. Алекс заглянула и в библиотеку, и лекционные залы – в каждый по очереди, – и на кафедру, где по обыкновению обитал преподавательский состав во время перерывов в работе… Женщина не сдавалась. Не мог же он исчезнуть, в конце концов!

Лаборатория! Догадка осенила ее мысли стремительно, и так же стремительно, почти переходя на бег, де Блан направилась в нужном направлении. В грудной клетке трепыхалось сердце, то замирая, то ускоряя ритм, и она толкнула высокие створки.

– Виктор! – окликнула она его.

Он сидел за столом, спиной к двери, он обернулся. Каштановые волосы, слегка растрепанные и лежавшие хаотичными волнами, осунувшееся лицо, с подглазинами и запавшими щеками… Это несомненно он – и будто бы не он.

– Виктор! – повторила де Блан, вложив в голос еще больше нетерпения и любви, дабы смягчить, как ей показалось, его равнодушие.

Он глядел на нее янтарными глазами – но будто смотрел насквозь. Обычно все иначе…

– Я еле тебя нашла, – с растерянной улыбкой произнесла Алекс.

– Я был занят, – отозвался он.

Вздох изумления вырвался из груди женщины. Этот голос… странный, искусственный, чужой… мертвый.

Как у роботов, которых они создавали на занятиях во время учебы.

– Виктор, что с тобой? – воскликнула Алекс, кладя книги на стол, чтобы освободить руки, беря в ладони родное лицо.

Она приподняла его подбородок, гладила по спутанным волосам, растерянно ловя ртом воздух.

Прикосновения к его коже пульсировали в ладонях, но для полной картины словно чего-то не хватало. Это было странно и жутко.

Когда ледяная кисть Виктора сомкнулась на запястье де Блан, она в изумлении вскрикнула.

Это была механическая рука, безжизненная, с правильной анатомией стальной машинерии.

– Я должен продолжить работу, – строго сказал Виктор.

– Нет, нет, нет… – бормотала де Блан, вовсе не думая отнимать ладони, начиная ощупывать остальные части тела, металлическиу шею, плечи, руки.

Пальцы хватались лишь за острые холодные выступы стыков деталей. Где ее Виктор, где острые лопатки, рельефы мышц под кожей, солоноватый запах пота и мыла?

Слезы заструились по щекам Алекс. Мужчина тем временем поднялся из-за стола, отнимая ее руки, по-прежнему вцепившиеся в широкие плечи.

Он был огромным – двухметрового роста, закованным в сияющий стальной панцирь, атлетического телосложения, и вовсе не желал обнять ее в ответ.

– Что это?! Что ты сделал?!

Мужчина был равнодушен – так, словно у него вмиг забрали всю человечность и чуткость, оставив лишь глубину янтарных глаз, обманным путем заставляя Алекс думать, что он – ее Виктор.

Она уже колотила, пусть и несильно, в его механическую грудь, пытаясь достучаться до сердца, но с каждой секундой Алекс осознавала – там уже нет сердца.

Она что-то говорила, ругалась, кричала, но он оставался безмолвным и равнодушным, терпеливо ожидая, пока иссякнет поток ее горестных проклятий.

– Зачем ты это сделал?!

– Чувства делают нас слабыми, – наконец, ответил он. – А теперь я ничего не чувствую.

Алекс проснулась, давясь слезами и криками. Какой же он дурак!

12

Силко едва сдержался, чтобы не провести ладонью по холодной коже, вдоль бедра, талии, реберных выступов, и не прижал ее к себе, чтобы потом с упоением вдохнуть сладкий запах волос – пусть и очень желал… Он не хотел тревожить Алекс, он не хотел ее разбудить.

Последнее время она была сама не своя – если не брать во внимание, что де Блан всегда вспыльчива и беспокойна. Эти научные работы пилтоверских академиков ее утомляют, с каждым днем она все больше уходит в собственные мысли и лишь растерянно улыбается, когда он или Джинкс отвлекают ее от бумажек.

Она восстановилась в Академии и решила продолжить исследования. За несколько месяцев она получила квалификацию, дистанционно, не рискуя появляться в столице, тщательно скрывая свою связь с подпольными группировками… Силко удивлялся ее настойчивости и упорству.

Ее связи на поверхности по-прежнему позволяли достичь всего, что угодно.

Силко ей восхищался – и давно уже признал, что практически с самого начала дело было не в расчете. Она была идеальным партнером – и более того, она была женщиной, которую он любил.

Он практически сразу отдал ей свое сердце – без колебаний, без страха, он выбрал ее, потому что у него не было ни капли сомнений.

С ней непросто… Но в этом тоже есть своя прелесть.

Она, возможно, единственная, кто ладил с Джинкс. Они могли часами засиживаться за хитроумными механизмами, мастеря игрушечные бомбы и хлопушки, Матерь-Кошка и девушка с синими волосами даже были в чем-то похожи.

Только недавно Силко рассказал Алекс о том, что Джинкс не его родная дочь, и что он после некоторых обстоятельств забрал к себе осиротевшее дитя своего старого приятеля.

То, что он убил этого самого приятеля, отомстив за предательство, Силко тоже сказал. Алекс лишь округлила темные глаза и посетовала, как же все, оказывается, запутанно – и он был благодарен ей за понимание. Он знал, что она не осудит его, он знал, что она, подобно голосу его собственной совести, видит картину шире, но выбирает его сторону…

Потом они по обыкновению занялись любовью в его кабинете, погружаясь друг в друга, забывая обо всем.

Как-то Алекс призналась, что встретив его, она обрела себя заново – что она вновь начала чувствовать, она вновь смогла любить. Де Блан не лгала – он ощущал ее любовь в каждом вдохе, в каждом ударе механического сердца в реберной клетке, в каждом ее прикосновении.

Если бы он не знал, он бы думал, что она вся из плоти и крови – а не частично. Силко не пугала завораживающая комбинации механизмов и тканей тела, его это, в некоторой мере, возбуждало еще сильнее… Когда ты внутри женщины и ты буквально видишь насквозь, как лихорадочно стучит ее сердце и как оно гоняет кровь по ее венам; как она дышит, как сжимается и разжимается каждая мышца, сцепленная с рычагами и шестеренками.

Но сейчас он словно терял ее… Предчувствие – тягостное и неприятное – одолевало Силко, но он гнал мысли прочь, не желая прощаться с привычным и родным.

Он, наконец, привлек спящую рядом Алекс к себе, уже накрыв их обоих одеялом, жалея, что больше не может любоваться ее светящимся в полумраке телом, сквозь полупрозрачную кожу которого пульсировали фиолетовые дорожки. Он поцеловал ее в шею, прислоняясь грудью к ее спине, но она чуть отклонилась назад, приоткрывая губы в полудреме.

Силко вдруг подумал, что она вот-вот во сне произнесет его имя – своим будоражащим голосом, накладывающим чары, – но она лишь выдохнула и затихла.

Пилтовер не сможет забрать ее у него, он не отпустит ее – просто потому что их дом, их союз, их империя – больше, чем они могли вообразить. Эти исследования, бесполезные работы академиков, сферические кони в вакууме – блажь и ерунда по сравнению с реальными результатами их производства.

Жаль, что она уже перестала помогать Синджеду… Силко часто недоумевал, почему тот однажды просто выгнал свою любимицу, запретил ей появляться в лаборатории, но регулярно интересовался ее самочувствием.

Силко позаботится о ней. Когда эта Кошка с острыми когтями и крепкими зубами, со сложным характером, хлестким ударом языка и кулака, мурлычет в его объятиях, он уверен, что весь мир у их ног.

13

«Здравствуй, Алекс!

Я в очередной раз вступил в жаркий спор с анонимным супервизором, и мне даже пришлось писать объяснительную Хеймердингеру. Этот неизвестный тип не только оспаривает мои гипотезы, но и в довольно саркастичной манере комментирует каждый тезис.

Это немыслимо! Стенвик по сравнению с ним – наивный юнец!

Впрочем, остальные сотрудники на последней диссертационной отчетности получили те же претензии и строгие придирки – я не один такой. Вряд ли дотошный ревьюер придирается ко мне из-за того, что я из Зауна или из-за того, что я всего лишь ассистент, а не научный сотрудник с профессорскими регалиями.

Но он меня злит. А я при всей своей категоричности по-прежнему не могу поставить его на место – потому что он оказывается прав!

Каждый раз прав! Откуда он знает, он же не читает мои мысли…

А в остальном у меня все по-прежнему. Я много времени провожу в лаборатории или кабинете декана, порой проверяю работы его студентов, когда он занят, и иногда там проскальзывают достойные внимания решения.

Я даже иногда возвращаюсь мысленно во времена, когда я засиживался допоздна, в тусклом свете настольной лампы, на которую летела мошкара, чтобы успеть к зачету. Я никогда не понимал, как все успеть, несмотря на то, что никогда не тратил впустую ни минуты… Наверное я просто пытался сделать идеально – а идеального не бывает.

Я уже не сужу строго – я часто вспоминаю, как ты снисходительно улыбалась, когда кто-то говорил несусветную глупость… Ты всегда знала, что ты выше них – и несмотря на некоторое пренебрежение, ты принимала чужое несовершенство.

А на меня ты смотрела иначе. Я хотел верить, что во мне ты видела нечто особенное… Я хотел быть для тебя особенным.

Я был особенным – но в своей манере… Не всегда хорошей.

Если я вдруг навеваю тоску своими рассуждениями, я прошу прощения. У меня не было намерения грузить тебя своими проблемами и дурными мыслями.

Виктор».

Он сложил белый лист, испещренный аккуратным мелким почерком, и запечатал конверт – чтобы не было искушения переписать заново. От усталости щипало глаза и гудела голова – но это было его обыкновенным состоянием.

Проклятый супервизор со своими дурацкими придирками отнимал намного больше сил, чем следовало. Несмотря на то, что Виктор запретил себе реагировать, получалось скверно, и он сам не понимал, почему.

Хеймердингер сказал, что рассмотрит его заявление о смене ревьюера – «чтобы личное недопонимание двух сторон не влияло на работу». Виктор подозревал, что декан откажет в прошении – и все вернется на круги своя.

«Надо просто не воспринимать его всерьез, – мысленно убеждал себя молодой мужчина. – Он такой же самодур, как остальные, только с самомнением и высоким уровнем профессионализма…»

Откуда вдруг появился этот анонимный супервизор, Виктор не ведал, ибо тот не был похож ни на одного предыдущего рецензента. «Чтоб ты сквозь землю провалился!» – однажды чуть не написал ассистент декана в постскриптуме к сдаваемой проектной документации.

Но эмоции были редко свойственны Виктору, и он умел их гасить. Посчитав проявление негодования слишком глупым поступком, молодой ученый более не позволял себе подобной дерзости.

Но иногда так хотелось…

Алекс бы ему посоветовала представить, как трость обрушивается на голову ненавистному супервизору. «Раз, два, три… Ну что, полегчало? – спрашивала бы она, заглядывая в его янтарные глаза, видя в них не угрюмость и раздражение, а облегчение и даже веселье. – И еще пнуть под зад. Хочешь я сама пну его – под его костлявую стариковскую задницу?»

Виктор бы уже вовсю хохотал, и ему было глубоко наплевать на какие-то нелепые недомолвки с коллегами-академиками.

Прошло почти шесть лет – а он до сих пор помнит ее голос, – и родные звуки до сих пор звучат в голове, когда он воображает, что она рядом.

Разве так бывает?

14

– Не понимаю, почему ты просто не придешь к ним и не скажешь: «Привет, это я, я вернулась…», – рассуждала Джинкс, болтая ногой, сидя на металлическом выступе площадки заброшенного завода. – Тебе не обязательно говорить, где ты была все эти годы.

Если бы все было так же, как на словах… Де Блан вздохнула. Взгляд темных глаз был устремлен вдаль, на шпили и крыши столичного горизонта, над которым возвышалась пурпурная луна. Вид на Пилтовер завораживал – и навевал горько-сладкие воспоминания.

Порой Алекс очень хотела просто пройтись по улочкам, залитым золотым сиянием, по портовой набережной – под истеричные крики водных птиц; услышать гомон живого города, выкрики торговцев, рокот двигателей дирижаблей. Она нередко возвращалась мысленно в сад Академии, где, обложившись учебниками, они с Виктором подставляли лица солнцу, смежая веки, греясь и млея, как весенние коты.

И вообще Виктор напоминал ей кота. С янтарным взглядом, с повадками недотроги, который ластится и дает себя гладить только избранным… Он невзлюбил ее сперва: она это явно ощущала в каждом жарком споре на занятиях, когда он, обыкновенно оставаясь в тени, вдруг поднимал руку после ее реплик и приводил контраргументы.

Она была выскочкой, которая всегда на виду… А он был выскочкой, который до последнего не вмешивался – и делал по-своему, но с удивительным умением и усердием, затмевая в итоге всех.

Когда их поставили в пару на финальном году обучения, они, наконец, узнали друг друга лучше. Виктор вдруг понял, что де Блан не злобная высокомерная сука, а она – что он вовсе не угрюмый зануда.

То, что было между ними, очень походило на любовь – но они оба не смели говорить об этом вслух, опасаясь разрушить волшебство и идиллию невероятного тандема двух блестящих студентов. Они были очень близкими друзьями – и не скрывали друг от друга ничего, кроме одной детали… Иногда де Блан жалела, что не попыталась.

Но тогда было бы намного больнее им обоим… После ее неудачного эксперимента, закончившегося смертью прежней Алекс и рождением новой, их союз все равно был бы обречен. Алекс не могла вернуться – такой уж точно.

Она презирала себя, она искренне считала, что не заслуживает Виктора.

Она – кусок мяса, начиненный шестеренками, напичканный наркотиком, с механическим сердцем и сифоном вместо кишок.

А он… Странно, что он согласился быть ассистентом. Когда де Блан узнала, как складывалась карьера Виктора, она недоумевала, зачем он выбрал похоронить себя заживо в нудной работе помощника декана, вместо того, чтобы получить профессорское звание и надрать задницы всем – как они когда-то мечтали.

Виктору не нужны были регалии… Он и так посвятит свою жизнь науке, он женат на науке – и молодому мужчине важна лишь возможность вдохновенно творить в свое удовольствие. Как научного сотрудника его никто не ограничивает…

– Я уже не та Алекс де Блан, которую они знали, – мрачно отозвалась Алекс, повернув голову в сторону девушки. – Рано или поздно все узнают, кто я на самом деле…

– Неужели это так важно? Есть же те, кто любят тебя – и они примут тебя любой…

Не все… После смерти родителей Алекс как никогда раньше ощущала себя чужой в собственной семье – вечно во всем виноватой, непутевой, странной. Быть может, бабушка и любила ее, желая добра, – но странной любовью, более походящей на издевательства.

На несколько лет Алекс поместили в учебное заведение закрытого типа – с глаз долой, – лишь бы все забыли о трагической случайности, погубившей чету де Бланов.

Позже, уже во время студенческой жизни, несмотря на достаточное количество приятелей, де Блан особенно ни к кому не прикипала – девушке быстро надоедало окружение с поверхностным мышлением, – и она сблизилась лишь с Леонардом Ротом, загорелым зеленоглазым красавчиком с черными кудрями, ставшим напарником в каждой безрассудной забаве. Лео был легок на подъем, никогда не унывал, всерьез мечтал о карьере футболиста – вовсе не о научных достижениях среди ученых мужей Академии… Он впоследствии осуществил свою мечту, вопреки всему – и играл в основном составе столичной команды.

А потом появился Виктор. Хрупкой, болезненной наружности, опиравшийся на трость, вечно погруженный в свои мысли. Виктор был умен и красив – как могут быть красивы гении астенической наружности, чей внутренний мир грозит перелиться через край их физической оболочки при неосторожности…

Де Блан была осторожна. Он был слишком хорош… И он и так был ее – и душой, и телом, пусть даже сам того не подозревал.

Однажды он упал в пруд в дальней части сада Академии. Алекс сама не поняла, почему вдруг она оказалась именно в саду в тот момент, надеясь отыскать его, чтобы заняться очередной проектной работой – а не в библиотеке или в одной из галерей западного флигеля, где была довольно удобная ниша, чтобы расположиться с книгами и чертежами…

Как его угораздило свалиться в воду, она так и не выведала… Виктор, стуча зубами от холода и еще не прошедшего испуга, прижимаясь к девушке всем телом, лишь пробормотал: «Там были мои заметки», на что де Блан, улыбаясь в мокрую макушку, отвечала: «Настоящий ученый».

Она спасла его тогда, выловив, когда тот уже полностью ушел под воду, вытащила на берег и удерживала трясущееся тело, из которого потоком рыданий исторгалась вода.

Она ощущала его на расстоянии. И ей иногда чудилось, что он тоже – потому что иной раз он находил ее в самых укромных уголках Академии, о которых точно невозможно было догадаться… даже сравнив, как он утверждал, все прошлые события и спрогнозировав вероятные исходы.

Но Виктор не верил в недооцененные ресурсы тела. Он верил в разум – машину, стремящуюся работать вечно – тем самым загоняя тело до изнеможения.

Тело слабо, эмоции бесполезны… Порой в Викторе просыпался невиданный цинизм и мизантропия.

Но в большей степени, конечно, он был необъяснимо добр и терпелив, верил в науку как в способ изменить жизнь к лучшему, человечеству во благо.

15

Мадам Лидия время от времени удивлялась, как судьба распоряжается человеческими жизнями, в какие хитрые перипетии складываются цепочки событий.

Хеймердингер был не единственным, кто знал о возвращении де Блан в Академию, пусть и под имяреком анонимного ревьюера… Декан, вероятно, из собственной наивности, не приняв к сведению комментарий бывшей студентки о том, что факт ее воскрешения должен оставаться тайной ото всех, включая ее семью, взял на себя смелость проинформировать главу столичного общества литераторов.

Декан полагал, что так он быстрее организует возвращение де Блан в научный состав Академии на полноценной основе – ибо за последнее время она не только наверстала упущенное исследовательскими трудами, но и частично осуществляла подобие учебной деятельности рецензента и супервизора, как для преподавательского состава, так и для некоторых групп студентов.

Бабушка Алекс продолжала читать письма Виктора, жалующегося на супервизора, который был никем иным как ее внучкой, которая в данный момент понятия не имеет, какую роль она по-прежнему занимает в жизни своего приятеля – раз он исправно пишет ей и ждет ответа.

Мадам Лидия поражалась его наивности. Как некоторые могут быть умны в науке – и непроходимо глупы в жизни… Пожилая женщина скорее относилась к тем, кто за счет хитрости и смекалки добьется своего, не прибегая к научным изысканиям.

Безусловно, она была экспертом в своей области знаний – но еще большим экспертом она была по части столичных интриг, ибо владеть другими умными умами намного сподручней, чем владеть блестящим, но одним, своим.

«Дорогая Алекс!

После отказа декана в смене рецензента я вспылил. Я настаивал, что тот намеренно ищет повод вернуть отчет на доработку, приводил примеры… Я даже показывал бумаги с пометками, как доказательство.

Профессор посмеялся надо мной. «Одна пометка на пятидесяти листах – это повод для гордости, а не для негодования», – заявил он.

И только тогда я вспомнил, как обычно выглядят работы, если они, действительно, не достаточно хороши…

В тот момент я еще как-то оправдывался и дулся, но потом осознание пришло ко мне. Выходит, я просто дурак, который предполагает, что всегда все делает идеально, и не приемлет ни одной пометки на диссертацию?

Пометки по делу, я согласен. То было важное недопущение… Я запутался, Алекс. Кажется, я был неправ. Я терпеть не могу ошибаться.

Оказывается супервизор писал на меня положительную характеристику, Хеймердингер даже дал мне прочесть – когда я не верил в доброжелательный настрой старого пердуна, ставящего пометки в моих безупречных работах…

Я иронизирую. Это единственное, что мне остается в этой ситуации.

Кажется, мне даже было немного стыдно.

Я скучаю по тебе.

Я очень хочу, чтобы мои слова воспринимались серьезнее, чем они выглядит на бумаге. Я пишу об этом постоянно – или мне кажется, что постоянно… Мне не хватает тебя, я скучаю по тебе, иногда я готов кричать об этом, звать тебя вслух – лишь бы ты, наконец, ответила мне.

Порой мне кажется, что все настолько изменилось, что я уже и не я вовсе. А порой мне кажется, что я все тот же студент, который падает в пруд, потому что мои тетрадные листы ветром унесло к воде, и я был настолько неуклюж, что решил утонуть вместе с ними.

Порой мне кажется, что я встречу тебя в коридоре Академии, и все будет как прежде – и ты возьмешь меня под руку, вовлечешь в очередное приключение, и я буду ощущать себя исключительным, сильным, способным на все, потому что в меня верят.

Ты дорога мне не потому что верила в меня, не потому что была добра ко мне, и была рядом – а потому что ты была самым чудесным существом во всем мире, при взгляде на которого все вокруг обретало смысл. Ты была больше, чем другом.

Я был готов провести всю свою жизнь с тобой, разделить с тобой все, что у меня есть… Посвятить всего себя тебе. Да, ты бы сказала, что я лукавлю, потому что, якобы, единственное, что я способен любить – это науку… Но это не так.

Ты важнее науки. Я это понял слишком поздно.

Я не был готов потерять тебя, я никогда не мог подумать, что у меня больше не будет возможности сказать тебе…

Я скучаю по тебе. С кем я буду разговаривать, когда я захочу поговорить с тобой? Я по-прежнему нуждаюсь в тебе, в твоем голосе, в твоем дыхании у щеки, когда ты наклоняешься ближе, чтобы сказать что-нибудь на ухо. В твоих руках, которые отберут у меня книги, поправят растрепанные волосы, обнимут, когда я забываю, где я нахожусь, чтобы вернуть меня к реальности.

Иногда мне кажется, что уже все нереально.

Прошу, ответь мне.

Виктор».

16

Горький сигарный дым поднимался под потолок кабинета, сизые кольца растворялись, но их присутствие по-прежнему ощущалось в воздухе, пропитанном смогом.

Силко в очередной раз затянулся, в задумчивости крутя в пальцах небольшую коробку на столе перед собой. В коробке было кольцо, в мыслях у него – предложение, от которого невозможно отказаться.

Такая, казалось бы, мелочь вызывала неожиданное беспокойство и волнение. Да, он никогда не мог подумать, что когда-нибудь решится на подобное, в голову бы никогда не пришло!

Но всему свое время и место – теперь он это понимает. Одна незначительная деталь, добавленная в их союз, уж точно ничего не испортит.

Приближающиеся к двери шаги по коридору возвестили о возвращении Алекс. Он ощущал ее на расстоянии, ему даже не нужно было прислушиваться, чтобы отличить – и поспешно спрятал коробку в ящик стола, круто и резко развернувшись на стуле так, чтобы спинка обратилась ко входу.

Силко сделал глубокий вдох.

– Как ты?

Она всегда спрашивала, как он, пускай и прекрасно все видела – своими глазами. Мужчина позволил стулу медленно крутиться до тех пор, пока они не оказались друг к другу лицом.

Алекс робко улыбнулась ему с порога, направляясь навстречу, и он потушил тлеющую сигару и поднялся.

Темные глаза были красноватыми от слез.

– Что произошло?

Силко ожидал чего угодно, в последнее время дурные предчувствия преследовали его, не давая спокойно спать, отвлекая и нервируя.

– Я… – замялась де Блан, и сердце болезненно сжалось внутри: ей это так несвойственно… – Нам нужно поговорить.

Он сперва хотел ответить утвердительно, сказать, что им действительно нужно поговорить, и он даже знает, о чем, но передумал.

– Я тебя слушаю, – отозвался мужчина, внимательно следя за каждым движением Алекс.

– Я ухожу, – наконец, выдавила она. – Я решила вернуться в Пилтовер, в Академию, там я смогу продолжить свою работу…

Почва ушла из-под ног, Силко отвернулся, морщась, закрывая зеленый глаз, а алый сверкнул в обжигающей досаде.

– Это решение далось мне непросто. Я люблю тебя, я люблю Джинкс, я люблю все, что у нас есть, но я ощущаю себя неполноценной, мне не будет покоя, пока я не найду способ вновь стать собой.

Она не лгала – ей, действительно, было тяжело рубить с плеча, оставляя свою жизнь в Зауне… Он даже не стал ее отговаривать. Это бесполезно.

– Мы не увидимся больше. Мне жаль, что все так получилось… Прости меня.

Только тогда он решился взглянуть на нее. Чуть позже он начнет ее ненавидеть – за эту боль, выжигающую изнутри, за предательство, – но не сейчас.

Алекс подошла ближе, протягивая к нему руки, кладя ладони на плечи и привлекая к себе. Силко повиновался – потому что не было смысла сопротивляться. Дело не в гордости и не в слабости… Он любил ее. А она еще любила его – на последние минуты их жизни вместе, мгновения прощания.

Губы слились в финальном танце глубокого поцелуя, они упивались друг другом, и весь мир перестал существовать кроме их двоих. Он чувствовал языком соленые слезы, он крепко прижимал ее к себе, но потом отпустил.

Он не станет искать с ней встречи, он поклялся себе, что забудет ее. На это уйдет время, но у него полно времени…

Когда Алекс ушла, ярость, наконец, прорвалась наружу, заполняя легкие, желудок, что-то нечленораздельно кричащий рот. Кажется, он сбросил со стола все предметы, сломал какую-то мебель. Уже задыхаясь, в изнеможении, хрипя от воплей, Силко сел на пол, прислоняясь спиной к ножке стола, и смиренно принял неизбежное.

Чуть позже пришла Джинкс, но она застала отца сидящим в кресле, с бокалом крепкого седативного зелья, которых он выпил уже немало. Оглядываясь по сторонам, наблюдая последствия погрома, проявления злости, она озвучила свой вопрос.

– Это правда?

Накануне Алекс сообщила ей новость. Они обе всплакнули прощаясь, однако осознание потери наступило только сейчас. Джинкс почему-то была до этого мгновения уверена, что несмотря на разлуку, они смогут видеться, когда захотят – ведь это так глупо расставаться, если они по-прежнему будут разделены лишь рекой и мостами меж двух городов.

– Ты все, что у меня есть, Джинкс, – говорил Силко, откинувшись на спинку, а девушка в мрачном молчании сидела на столе, перекинув через него свои ноги, раскачивая крутящееся кресло. – Все предают нас. Нам нужно держаться вместе.

Они еще покажут им. Они покажут им всем.

17

Было бы наивностью полагать, что вернуться – это так просто. Решимости Алекс всегда было не занимать, однако на этот раз она струсила. Она ненавидела себя за мягкотелость и малодушие, с каждым днем все больше тонула в противоречиях и сомнениях: она уже рассталась с прошлым, но никак не могла осмелиться на встречу с будущим.

Она осталась в Зауне, поселившись в квартале променада, отдаленном от места прежнего обитания, с видом на далекие шпили Пилтовера. Она обманывала себя, что временное пристанище предназначалось лишь для восстановления сил и финального рывка… Де Блан содрогалась от одной только мысли, что ей придется вернуться в отчий дом, вновь пройтись по галереям Академии, увидеть знакомые лица…

Увидеть Виктора.

Вопреки всем обстоятельствам, разлуке и времени, Алекс помнила своего студенческого приятеля, будто бы они виделись только вчера… Ей было достаточно закрыть глаза – и облик бледного юноши с янтарными глазами всплывал из памяти, живой и словно настоящий.

Даже бабушку де Блан припоминала с большим трудом, чем Виктора.

Было ли то ностальгией или отголосками оставшихся чувств, Алекс не знала. Впрочем, все было объяснимо регулярной, пусть и анонимной, перепиской с ассистентом декана, рецензиями на работы молодого ученого, которыми женщина продолжала заниматься.

Помимо Виктора у профессора де Блан были и другие коллеги, однако, безусловно, любимчиком оставался именно он. Алекс не подозревала, насколько Виктор терпеть не мог своего ревьюера, оставалась в неведении о долгих и муторных спорах Хеймердингера с ассистентом насчет супервизий… однако, если бы узнала – не удивилась бы.

Месяц она собиралась с силами, откладывая визит в Академию на очную встречу с деканом. А что если… Де Блан гнала прочь непрошенные мысли, но они возвращались с новой силой, заполняя черепную коробку беспокойным гулом, голосами и звуками, природу которых она не понимала.

Дело было не в Шиммере. Она всегда была другой, не такой, как остальные. Странной, неуместной, громкой, дерзкой… Ее смерть и возрождение, наркотическая зависимость и механическое сердце были лишь симптомами ее непохожести.

А еще эти звуки… Алекс всегда отличалась чуткостью слуха, и еще с детства реагировала на шум болезненнее сверстников, острее окружавших ее взрослых. Никто не верил ей – а она слышала.

Впоследствии молодая женщина нашла научные объяснения и подтверждения своих ощущений, объективное наличие звука в том, что остальные отрицали, обвиняя ее во лжи или безумии.

Несанкционированные эксперименты Алекс де Блан в студенческие годы, приведшие к катастрофе, тоже были одним из способов найти обоснование существованию механических колебаний, резонансов и звуковых волн определенных частот.

Она воспроизвела звуковой паттерн, заполнявший пространство, пронизывавший все вокруг: и стены Академии, и улочки старого города, и портовую набережную с парусными лодками, качающимися в убаюкивающем прибое. Оказалось, что этого делать не следовало – ибо преодолевая некий амплитудный барьер, сигнал становился неподвластным контролю и приобретал разрушительные последствия.

Так де Блан лишилась части себя. Взрыв в комнате общежития забрал прежнюю Алекс, уничтожил не только ее грудную клетку, но и непрожитую жизнь молодой блестящей студентки, подающей надежды.

Самое ужасное, что если бы де Блан спросили, хотела ли бы она повернуть время вспять и не воссоздавать тот звуковой паттерн, дававший ответ на годами мучивший вопрос, она бы не смогла ответить с точностью. Пытливый ум был сильнее чувства самосохранения. Она знала, какую жертву принесла во имя науки – или безрассудного любопытства… и иной раз Алекс полагала, что жертва была оправдана.

Единственное, по чему горевала де Блан – это утраченная человечность. Наивный альтруизм Виктора был одним из таких проявлений… Несмотря на безэмоциональность, студенческий приятель Алекс был куда человечнее ее.

Он грезил прогрессом и великим будущим, к которому наука, достижения и свершения приведут род людской. Он грезил пользой и добром, равными правами и возможностями для каждого живого существа – пусть и у него самого было множество поводов усомниться в справедливости жестокого мира.

Алекс же никогда не верила в мир во всем мире, в человечность или в добродетель. Она верила в конкретных людей, их поступки, потенциал и взаимосвязи, хитросплетение событий, дающих результат.

Из ситуации, в которой Алекс находилась, она выхода не видела. Какой смысл возвращаться под чужой, уже давно мертвой личиной, к чему ложь и игра? Даже преуспев в своем маскараде, она будет знать, кто она на самом деле…

Она робот, работающий лишь за счет механической энергии, наркотика и жизненного потенциала тела, используемого не более чем для поддержания равновесия. Что бы она ни делала, холодный металл в груди не может ожить, его природа неизменна.

Стало быть, все предрешено. И сигнал звуковых колебаний тому подтверждение… он лишь подчеркивает то, что транслируется мирозданию невидимыми волнами, это код, диктующий закономерность существования – и гибели – всего живого.

Своими экспериментами де Блан всего лишь ускоряла то, что протекало медленно, но верно.

К чему юлить, к чему обманываться? Она не раз, пусть и тщетно, пыталась покончить с бессмысленным существованием в бренном теле, начиненном механизмами и Шиммером… и, выходит, есть только один надежный способ.

Беспощадный и работающий наверняка – потому что он есть ничто иное как аксиоматическое и безусловное правило.

Если она не может вернуться в Пилтовер такой, лучше вообще не возвращаться.

18

«Здравствуй, Алекс!

Ты даже не представляешь, что происходило все то время, что я не писал! Если бы ты только была свидетелем, если бы я только мог поделиться с тобой всем, что случилось!

Но я постараюсь по порядку.

Началось с того, что в квартире студента выпускного курса Инженерного факультета произошел взрыв, разрушивший половину здания в Академическом квартале… Научное сообщество тут же отреагировало. Было заключено, что причиной явилось неосторожное обращение с оборудованием, виновника ждало наказание.

Оборудование (а точнее – все, что осталось) следовало изъять – и декан поручил это мне. Как оказалось, студент проводил свое собственное научное исследование… и оно было настолько революционным, что это невозможно описать!

Он пытался создать магию! Не безумие ли? Сияющие кристаллы, нестабильные в своем состоянии, взрывающиеся при малейшем механическом воздействии, были основой и источником энергии невероятного потенциала.

Его работу под названием Хекстек сочли бессмыслицей, напрасной – и опасной – тратой времени… На суде его исключили из Академии и едва ли не выслали из столицы.

Но это еще не все. С самого первого мгновения меня увлекла эта идея… Я не мог найти покоя. Я прочел все его записи – все, что уцелели, все, что хранились в кабинете Хеймердингера – и предположил, что работа Джейса Талиса имеет смысл.

Безрассудство и азарт, слабоумие и отвага… Я нашел его (в полуразрушенной квартире, это было несложно), помог ему закончить свои опыты, для этого мы даже проникли в лабораторию декана, в тайне, крадучись среди ночи, как воры, вопреки здравому смыслу, нарушая все предписания… Я и подумать не мог, что рискну пойти на подобное!

В последний раз приключения я переживал с тобой – когда мы забирались в секретные архивы библиотеки через витражное окно, – и ни за что бы не поверил еще месяц назад, куда может привести жажда открытий.

Был момент, когда Джейс отчаялся… Я видел это по глазам, глядящим в пустоту: таков облик человека, утратившего веру, потерявшего смысл… Я понял его – я был таким же.

Я вспомнил твои слова, сказанные однажды, по несерьезному поводу учебной работы, но запавшие в сердце; слова, которые я, оказывается, пронес с собой все эти годы: «Когда хочешь изменить мир, не спрашивай разрешения». В то мгновение отчаяния Джейса я понял, что именно эту фразу – как магическое заклинание – я ждал все это время… фразу, сказанную тем, кто верит в меня.

Ее сказала бы ты, во второй раз, но я произнес заклинание за тебя.

Это был успех. Джейс создал магию – мы создали магию, – с помощью рун и кривошипа, который раскрутил кристалл и сообщил необходимые механические колебания…

Все дело в рунах – определенной последовательности, активирующей резонанс нужной частоты, – и в источнике магической энергии, которую можно создавать, направлять, которой можно управлять.

Только представь, какие можно разрабатывать устройства, обладая источником энергии такого масштаба! Магические технологии, светлое будущее… Мы стоим на пороге великих открытий, и это только начало пути!

Я бы хотел, чтобы ты это видела. Я бы хотел, чтобы в тот момент ты была рядом… Хекстек перевернет мир, я уверен!

Алекс, ты нужна мне как никогда раньше. Мы должны были бы создавать будущее Пилтовера вместе – как когда-то мечтали.

Мой напарник Джейс тебе бы понравился. Он обаятелен и умен, а его убежденности в успехе хватит на всех вместе взятых. Нам дали лабораторию – небольшую, но оборудованную, – и сам декан взял под свою опеку проект Хекстека.

Я обязательно буду держать тебя в курсе.

Нам предстоит много работы, и впервые за долгое время я верю в хорошее, впервые за долгое время я увидел смысл.

Мир уже не будет прежним.

Твой друг Виктор».

19

Сводчатые потолки высоких анфилад отражали ритмичный стук каблуков, рассеивали блики солнечного света, проникающего сквозь окна галерей Академии. Парящие в воздухе пылинки трепетали, взбудораженные несмолкающим гомоном учащихся, кипящей жизни в стенах центра столичной научной мысли.

Профессор Алекс де Блан шагала по коридору, погружаясь в декорации давно оставленного позади прошлого, ощущая единение и покой. Какая-то часть нее еще не верила до конца, какая-то часть замирала в одновременном ужасе и восхищении.

Ничего не изменилось… Все те же толпы студентов, скрип мела по доске, нудные голоса лекторов за тяжелыми створками дверей, запах бумаги, пыли, электрических искр – от возбуждения и накала страстей, от смеси мнений, идей, судеб.

Прошло больше семи лет. Много раз Алекс представляла свое возвращение – официальное, смелое, настоящее, – и все было в точности как задумано. Пока.

Уже несколько бывших преподавателей, а ныне коллег по цеху, встретились на пути профессора де Блан, уже несколько групп студентов поравнялись с ней, с любопытством глядя вслед удаляющейся вверх по коридору привлекательной фигуре в черном костюме.

Она определенно родилась под счастливой звездой. Она хотела убить себя – в том финальном эксперименте с звуковыми колебаниями, хотела покончить раз и навсегда с бесконечной агонией и болью в невозможности получить желаемое… А все вышло иначе.

Последовательность частот и резонанс не погубил ее – а даровал новое тело, интеграцию машинерии и органической ткани, встроил отторгаемые ранее механические системы. Вспышка высокой мощности, искры и момент потери сознания… Она очнулась и не поняла, почему до сих пор жива.

Но мгновение спустя все стало ясно. Когда де Блан увидела, во что превратилось ее грудная клетка, каким оказалось хитросплетение живой материи и металла, соединенное недетерминированными флуктуациями от наркотика, у нее появилась надежда. Ей не вернуть себя прежнюю – но обновленная Алекс де Блан была живее того ненавистного мешка мяса и шестеренок, которым она была несколько минут назад.

Сейчас, шагая по коридору Академии в сторону деканата, Алекс ощущала волнение и трепет, недоступные все эти годы. Как же она скучала… по этим бесполезным колебаниям гормонов, скачкам давления крови и неровным сердечным ритмам! Никакой Шиммер не давал той полноты чувств.

О том, что через сутки ей понадобится доза, де Блан старалась не думать. Зависимость, от которой не удастся избавиться уже никогда, воспринималась как досадная мелочь, в сравнении с тем, что творилось в душе и теле.

Очередной поворот, расчерченные на каменном полу и песчаного цвета стенах солнечные разметки… В противоположном конце галереи на пути профессора де Блан – двое молодых мужчин, о чем-то увлеченно беседующих.

Сердце пропустило удар. Не до конца понимая, что делает, Алекс спряталась в нишу между колоннами, стремительно юркнув в укрытие. Во рту пересохло от несделанного вдоха, музыкальные пальцы рук непроизвольно сжались в кулаки так, что побелели костяшки…

Де Блан выглянула из-за колонны, едва справляясь с желанием броситься наутек и одновременно ринуться навстречу.

Алекс и понятия не имела, насколько внешне изменился Виктор… Он еще сильнее похудел, трость сменилась костылем, высокие скулы подчеркивали запавшие щеки, а спина искривилась, превращая некогда изящный силуэт юноши в сгорбленного старика.

Но это был несомненно он… Каштановые волосы, теперь растрепанные, лежавшие не аккуратными волнами набок, а хаотичной копной; янтарные глаза, тембр голоса, пробирающий насквозь особенным произношением, от которого по спине от затылка до поясницы пробегали мурашки.

Ноги приросли к полу. Алекс не могла пошевелиться, вжавшись в нишу между колоннами, не решаясь выйти навстречу. Виктор и Джейс Талис – так звали его партнера по проекту Хекстек, – тем временем повернули в другую сторону и исчезли из виду.

– Профессор! – прозвучало совсем рядом, и де Блан чуть не подскочила на месте от неожиданности. – Рад приветствовать вас в родных стенах Академии. Добро пожаловать.

Хеймердингер, ростом едва ли доходящим Алекс до пояса, глядел на женщину снизу вверх, и ярко голубые глаза на лице, покрытом соломенной шерстью, задорно улыбались.

Декан прекрасно понял причину, по которой де Блан вдруг, вопреки своей бойкой натуре, прячется в тени.

– Спасибо, профессор, – отозвалась Алекс после паузы. – Я как раз направлялась на встречу с вами.

– И вы как раз вовремя, – подмигнул йордл. – Следуйте за мной, – а затем добавил: – Не переживайте, теперь у вас будет достаточно времени, чтобы оживить воспоминания об Академии и повидать дорогих сердцу обитателей.

20

– В каждом из нас есть монстр, – шепнул ей Силко на ухо, вкрадчиво и нараспев, в свойственной ему манере.

Они стояли напротив смотрового окна, в подводной лаборатории, наблюдая за танцем невиданных тварей, обитателей отравленного моря. В мире лишенных солнечного света глубин, в толще вод, медлительно и плавно двигались чудовища, заметные лишь по смутным очертаниям чешуйчатых тел – и сквозь стекло они казались по-прежнему завораживающими созданиями, но ничуть не опасными.

Алекс не удивляла прихоть Силко посещать смотровую комнату, она нисколько не противилась составлять ему компанию – потому что монстры подводных глубин были по-своему прекрасны и на них, действительно, можно было глядеть часами.

Они были уродливыми – но лишь потому что глаз обывателя, привыкший к краскам поверхности, воспринимал их природу как чуждую и отвратительную… Это просто привычка и ожидания. Увидеть яркий цветок с бархатными лепестками – или бесцветного монстра, формы которого можно описать лишь на уровне инстинктов, и сразу навесить ярлык: цветок – чудо природы, монстр – постыдное творение, заслуживающее лишь умереть в муках.

Алекс не считала себя цветком… Однако она не разделяла черно-белую картину мира и не считала чудовищами тех, кто не подходит под ожидаемое описание.

Когда они встретились, она, наконец, поняла, что даже в подводных глубинах обитают те, кто прекрасны в своей проклятой агонии.

– Ты вернулась, – прозвучало за спиной, как утверждение, смешанное с удивлением и осуждением за опоздание.

Алекс обернулась не сразу, рот ее приоткрылся от невысказанного оправдания, брови на бледном лице по-детски смущенно сдвинулись к переносице.

– Да, – выдохнула она. – Да, бабушка, я вернулась.

В глубине души она понимала, что это сон – в котором в причудливом калейдоскопе перемешались сон и явь, и со дна проклятого моря воображение перенесло ее в гостиную фамильного особняка, – и не противилась видению.

Молодая женщина отвернулась от окна, по стеклу которого барабанил беспокойный дождь, и сделала несколько шагов к камину, потрескивающему поленьями в сытой пасти портала. Мадам Лидия наблюдала за ней, поджав губы, по обыкновению соблюдая многозначительную паузу.

– Ты должна быть благодарна за все, что я сделала для тебя, – наконец молвила она. – Несмотря ни на что, я до последнего ограждала тебя от этого.

Алекс вздохнула.

– От чего – от этого?

Казалось бы, очевидный вопрос, однако ни разу мадам Лидия не отвечала конкретно. Догмы и нормы, предписания и правила – и никогда не свобода и здравый смысл.

С ней бесполезно спорить – и бесполезно переспрашивать и уточнять.

Бабушка бы ответила: от нее, от самой Алекс, от беспокойного сна, от внутренних противоречий, от буйства молодости и живости ума.

– От чувств. Чувства делают нас слабыми.

Де Блан хотела было съязвить, что тому, кто на чувства не способен, не о чем волноваться, но промолчала. В тот же момент на дне алеющего сопла камина ее внимание привлек лист бумаги, на удивление нетронутый пламенем.

Она подошла еще ближе, склонившись, едва сдерживаясь, чтобы не сунуть руку в огонь.

Интересно, а что будет, если…

– Опять эксперименты? – окликнул Алекс родной голос в мгновение, когда она едва не прикоснулась к горящим языкам, лизавшим холодные пальцы. – А твой отец утверждал, что разрешает опыты только в его присутствии.

Натали де Блан, уютно устроившись поодаль на кушетке с пледом, взглянула на дочь поверх поэтического сборника. Ни в голосе, ни в ее красивом, но уставшем лице, не было строгости – и Алекс лишь пожала плечами, по-прежнему оставаясь у камина, уже присев и подставляя лицо приятному жару.

– Он уже скоро придет.

Он, действительно, должен был вот-вот появиться, однако вновь воспоминание и осознание, острое, как заноза, кольнуло в груди… Это всего лишь сон.

Интересно, а что будет, если…

Одно ловкое движение – и рука выхватывает из пламени лист, пустой и как будто нереальный – еще нереальнее, чем запутанное сновидение, в котором уютная, пусть и просторная гостиная де Бланов превратилась в холодное пепелище.

От каждого вдоха саднит горло – от пепла и сажи. От выдоха пар изо рта клубится неестественным облаком в ледяном воздухе, несмотря на то, что камин по-прежнему ярок и полыхает в своей неуемной жадности.

Белый лист… От необъяснимого предчувствия сердце сжимается в грудной клетке – так, словно в нем сокрыт ответ на самый важный вопрос. Алекс подносит его к свету – от сопла камина, – но он остается безмолвным в насмешливой пустоте слога, а на дне конструкции из поленьев и углей виднеется точно такое же бумажное послание.

Огонь обжигает кожу, но любопытство сильнее нее. Де Блан уже успела вытащить дюжину листков, но они никак не заканчивались… «Это всего лишь ночной кошмар, – повторяла она себе, – и как только я перестану играть в эту странную игру, я проснусь…»

Ворох писем, пустых и непрочитанных, навсегда утраченных, заполнил зал, устлал холодный пол белым покрывалом обрывков невидимых слов и символов. Отчего-то хотелось реветь – и звать на помощь… Она упустила нечто важное! Она не сможет это вернуть!

«Ты же знаешь, – прозвучало неслышной мелодией, тем самым звуковым паттерном, замкнувшим цепочку кодов, – я не умею говорить о своих чувствах».

21

Каждый квартал научное общество Академии собиралось в актовом зале на регулярное мероприятие, посвященное административным делам и нововведениям. Ученые мужи предпочитали однообразие и распорядок, рутину и стабильность, предсказуемость, благо за последнее десятилетие ничего не изменилось.

Почти ничего… Пару лет назад абсолютно беспрецедентный случай всколыхнул бурный резонанс среди академиков, впрочем, все разрешилось довольно благополучно.

Молодой исследователь, студент старшего курса Академии, Джейс Талис оказался в кругах ученой элиты по счастливой случайности. В своих несанкционированных экспериментах с рунами и необычными кристаллами, впоследствии оказавшимися удивительным источником энергии большого потенциала, он привлек внимание к себе и своим творениям.

Джейс впервые за столетие заявил о магии как о инструменте, который можно контролировать. Его сочли за безумца, ему не поверили, оборудование и записи изъяли, а самого молодого человека отправили под трибунал. Никто не воспринял всерьез тезисы об искусстве управления материей, стоящем выше текущего уровня развития технологий и инженерной мысли.

Все, кроме Виктора.

Виктор был в тот момент ассистентом Хеймердингера, подающим надежды молодым ученым, которого не ставили на более высокие должности лишь по причине его происхождения… Но это не сильно волновало Виктора.

До момента, как он вдруг не заинтересовался революционной магической идеей, услышанной на суде Джейса.

Он помог Джейсу продолжить исследования незаконно, и спустя время они доказали свою правоту. Работу Джейса под названием Хекстек признали, и двум молодым людям, ставшим партнерами по проекту, выделили лабораторию на кафедре под присмотром декана.

Перспективность исследований была неоспорима. Был лишь вопрос времени, когда весь мир признает их научный прорыв, следуя за магическими технологиями в светлое будущее.

У Джейса были грандиозные планы. Джейс был лидером по натуре, чрезвычайно привлекательным внешне, одаренным незаурядным умом и смекалкой… Виктор всегда оставался в тени своего блистательного партнера.

Но это не имело значения. Виктора не интересовала ни слава, ни признание – им двигала лишь одержимость и жажда совершенствования несовершенного мира.

Уже на восемь лет он позабыл о восторженных мечтаниях и задоре юности. Бесспорно, его радовали их с Джейсом успехи, но печать прошлого не растворялась с годами, она выжгла свой след навсегда.

Здоровье Виктора тоже оставляло желать лучшего. Трость сменилась на костыль, спина еще больше скривилась, превращая молодого мужчину в худого сгорбившегося старика, а правая нога уже нуждалась в фиксации коленного сустава жестким каркасным бондажем.

Виктор выцвел, и лишь блеск янтарных глаз, казалось, остался прежним, не потерял былой яркости несмотря ни на что.

Солнечный свет проникал через витражный купол зала на сцену и партер, заливая сиянием воздух, играя и мерцая на парящих пылинках. По традиции собрания академиков проходило без кресел, и каждый раз полуторачасовое мероприятие становилось целым испытанием.

Ропот зрителей по обыкновению не смолкал до начала вступительной речи, и Виктор рассеянно оглядывал зал, будучи погруженным в свои мысли. Джейс стоял по левую руку и что-то усердно строчил в блокноте, записывая приходящие на ходу идеи, и все, казалось бы, было как обычно.

Прошедшая мимо группа академиков, удаляющаяся вперед, к более близким к сцене рядам, ненароком привлекла внимание, и на автоматизме Виктор проследил за ними невидящим взором… А затем его словно ударили молнией.

Пронзили насквозь, в самое сердце, смесью испуга и боли, необъяснимой радости и неверия.

Костыль с грохотом упал на каменный пол, сам Виктор едва не свалился следом, но партнер подхватил его за локоть, попутно поднимая костыль.

– Что с тобой? – в недоумении возопил Джейс. – Ты будто призрака увидел!

Если бы Виктор в тот момент задумался над его словами, он бы посмеялся. Как точно замечено, призрака!

Лицо молодого ученого было белее лица любого живого мертвеца или привидения из глупых легенд, янтарные глаза, обрамленные фиолетовыми подглазинами были широко открыты… Виктор что-то невнятно пробормотал и помотал головой, а Джейс проследил за его взглядом, но не различил ничего подозрительного или жуткого.

Сочтя странное поведение Виктора очередным приступом мигрени, убедившись, что тот твердо стоит на ногах и больше падать не собирается, Джейс уже смотрел на сцену в ожидании речи декана.

Виктор тем временем был оглушен вопящими в голове голосами. Это невозможно! Это не может быть она… Будто видения из страшных снов, всплывали картинки отголосков прошлого, полного скорби, боли от утраты и безответного отчаяния.

Он сам видел черные стены уничтоженной изнутри полностью комнаты де Блан, он словно на мгновение очутился там, посреди помещения, один на один с мертвыми гранями каменной коробки, которая так и осталась закрытой и пустой по сей день.

Он сам видел алые, постоянно проступающие пятна на грудной клетке де Блан, когда он, в течение недели после трагедии, неустанно дежурил у ее постели и старался не отходить ни на шаг.

Он сам держал ее ледяную руку, которую с каждой минутой покидала жизнь, а он не мог ничего сделать, кроме как беззвучно взывать жестокому мирозданию.

Он сам выкрал из архива документы с заключением врачей, он знал, что почти все внутренние органы ее тела были заменены механизмами искусственного жизнеобеспечения так, что она оставалась роботом в человеческой оболочке, которая едва справлялась с поддержанием жизни в мозге.

Когда ее забрали – по указанию ее бабушки, властного представителя клана де Бланов, потомственных деятелей словесности, – он регулярно писал письма, пытался узнать о ее состоянии, но не получал никакого ответа.

На его постоянные вопросы Хеймердингеру, который оказался единственным, кто проявил хоть какое-то участие в судьбе бывших напарников, декан повторял одно и то же: у него нет никакой информации.

На восемь лет об Алекс де Блан Виктор не смог узнать ничего. Все, что у него осталось – тлеющие угли воспоминаний, уже едва теплившиеся в груди, где-то в глубине нутра, которое по-прежнему горевало.

В сиянии витражных лучей актового зала ее образ обрел новые краски. Молодая женщина в черном закрытом костюме, с бледным лицом, уложенными в прическу каштановыми волосами, глазами цвета темного шоколада… Серебристая седина на длинных прядях висков, серебристая фурнитура ее одеяния и украшений.

Она о чем-то непринужденно беседует со стоящими вокруг нее академиками, сдержанно, но вежливо кивает в ответ на приветствия. Она ненароком оборачивается чуть назад, что-то отвечает… и их взгляды встречаются.

Сердце Виктора уходит в пятки. Кровь громким набатом стучит в ушах.

Он думал, она умерла. А она жива.

Она улыбается ему – как когда-то давно, как прежде, она узнает его, – и механизм, давший сбой где-то внутри, в потерявшейся в потемках душе, снова начинает работу.

Примечание к части

Продолжение читайте в фанфике «Великая Эволюция»

https://ficbook.net/readfic/11966157

Аудиокнига «Письма механическому сердцу» на SoundCloud

https://soundcloud.com/stellafracta/sets/pisma-mexanicheskomu-serdczu

Я делаю ASMR Roleplay от лица Виктора, заглядывайте.

https://youtube.com/playlist?list=PL4M4dR773ukc1lk7oTe59tn5nbWhV6NAm

Эпизод «02. Что такое наука. Аркейн, Магические Технологии, Ключи Соломона» подкаста «Есть что сказать с Александрой Undead» про науку, ученых, Аркейн, Виктора и фанфик «Великая Эволюция»

https://podcast.ru/e/.e78ilWVbjj

Доступен на Яндекс.Музыка, Apple Podcasts, VK, Castbox, PodcastRu и YouTube.