Пират и ведьма

1

Эмма Свон никогда не страдала от недостатка популярности.

Ни в детстве, когда ее дразнили за необычный, слишком светлый для тех краев цвет волос и слишком надменное лицо, ни потом, когда это самое лицо оказалось на плакатах стражи с подписью: «Разыскивается».

Они регулярно, не меньше раза в месяц, обходили все таверны, большие и малые, с новой, свежераспечатанной пачкой листовок и расклеивали их по доскам и столбам. Глашатай объявлял громко о том, что за поимку беглой преступницы полагается награда, достаточно лишь сдать ее в отделение местной стражи, капитан стражи проводил беседу со всеми хозяевами постоялых дворов, наказывая смотреть на всех приезжих как можно пристальней.

Первые полгода, конечно, это производило впечатление, и Эмма не рисковала показывать даже кончик носа в пределах селений, пока там шныряла стража, но потом… Большая часть листовок как-то неожиданно исчезала в языках невесть откуда налетевшего голубоватого пламени, голос глашатая с каждым годом становился все скучнее и тише, а беседы капитана в постоялых дворах превратились скорее в ежемесячный обмен новостями.

Поиски Эммы Свон превратились в рутину.

И все же лишнего внимания привлекать к себе не стоило. Рутина рутиной, но Эмма не питала иллюзий насчет того, что с ней будет, если ее все-таки поймают. Конечно, пусть сначала попробуют, но все-таки…

Королева никогда не отличалась всепрощением и забывчивостью. Наоборот, все знали, что свои клятвы она исполняет всегда. Вырванное сердце Прекрасного, сияющее даже в ее поганых ладонях, прекрасное, как его прозвище, чистое и незапятнанное, и крики Белоснежки, когда его раздавили на ее глазах — самое лучшее тому подтверждение. Королева обещала однажды, что отомстит им — и она это сделала. И никто, даже полная площадь их подданных, не смог ей помешать.

И Эмма до сих помнила то, что Королева сказала, стоя над бездыханными телами ее родителей. Она, праздновавшая в тот день восьмилетие, стояла у окна, подглядывая за приготовлениями к торжеству в честь ее дня рождения, и когда Королева явилась в клубах пурпурного дыма, а на площадь, окружая толпу, высыпала ее стража в черных панцирях, так и застыла у приоткрытой створки. Она видела все своими глазами.

Прекрасный подарок на праздник, конечно.

А Королева, покончив с ее родителями, поставила ногу в высоком сапоге на голову ее отца, уперевшись каблуком в его висок, и потребовала привести отпрыска предательницы. А когда толпа не шелохнулась, шокированная и парализованная ужасом больше, чем ее чарами, объявила, что за каждую секунду промедления она будет пытать дочь Белоснежки дольше, чтобы ее крики услышал весь Зачарованный лес.

Все это было давно, но тот день Эмма до сих помнила так четко и так ярко, как будто он повторялся снова и снова. Может быть, и повторялся, только в кошмарах. Она заново переживала каждое мгновение столько раз подряд, что могла воспроизвести его по секундам.

А Королева… Никто больше не называл ее Злой. Теперь она была просто Королевой, словно люди забыли про все ее зверства и жили теперь так, будто она была всегда. Не упоминались ни Белоснежка, ни ее отец, только Королева. В ее честь пускали фейерверки, ее чествовали на праздниках. И будто бы не было ни вырезанных деревень, ни рек крови, ни проклятий в ее адрес.

На подносе подавальщицы вдребезги разлетелись пивные кружки. Та вскрикнула, отшатнувшись, а пиво, доверху налитое, полилось в сидевших за столиком рядом мужчин.

Эмма медленно выдохнула и разжала по одному сжавшиеся в кулак пальцы.

Нужно было успокоиться. Вот только спокойствие никогда не было ее сильной стороной.

Ни тогда, ни сейчас.

Она привычно винила наследственность: шило в пятой точке явно досталось ей от матушки. Оно и это выматывающее сострадание, потребность помогать, которые она пыталась вырвать из себя с корнем, покрыть ледяной коркой безразличия, чтобы не было так больно каждый раз, когда на ее глазах творились бесчинства под эгидой «справедливости» Королевы. Чтобы не хотелось разнести все от чувства собственного бессилия. Чтобы все действительно не разносилось, стоило ей хоть немного потерять самообладание.

Ведьма в белом плаще — так ее называли в народе. Называли с презрением и опаской, потому что в открытую на нее давно не пытались нападать. Слава шла впереди, обрастая слухами и домыслами куда вернее, чем благодаря действительным поступкам. Эмма, конечно, не была святой — например, та история, как она превратила уши одного ушлого торговца в свиные, нос в пятак, а вместо ног сделала ему копыта, была чистой правдой. Взбесил он ее, когда попытался обвесить средь бела дня, а потом заявил, что пожалуется на наглую страже. Ну, теперь-то уж не пожалуется. Разве что напишет, ведь хрюканье — оно в принципе мало понимаемо.

К тому столу, где сидела Эмма, бочком подкрался хозяин таверны. Она следила из-под капюшона плаща, опущенного так низко, что только край подбородка и копна светлых волос виднелись, как суетится подавальщица, собирая осколки, и заметила и его. Заметила, что рубашка на нем была не та, что десять минут назад, когда он проходил мимо. Та была старой и несколько раз шитой, а эта — новая, свежевыстиранная и без сальных пятен по подолу.

Эмма хмыкнула. Переоделся, надо же. Какая честь!

— Госпожа ведьма, — заискивающе обратился он к ней, — простите великодушно, но… — Он помялся, пальцами раздирая зажатую в них тряпку.

— Говори уже, — отозвалась Эмма.

Тот вздрогнул, услышав ее прохладный голос, но приободрился.

— Не могли бы вы, если это возможно… — От волнения он с каждым словом будто приседал чуть в коленях, отчего был похож на болванчика. — Не бить больше стаканов? Вы не подумайте, я-то не против, не жалко, — затараторил он тут же. — Но наш мастер угодил под стражу, солдаты Королевы забрали его вчера, и новых он не сможет сделать, а людям-то пить надо из чего-то…

Под конец его голос затих и стал совсем жалобным.

Благодаря Королеве люди боялись магии. Боялись и ненавидели.

Эмма порадовалась в очередной раз, что капюшон на ее плаще достаточно большой, чтобы закрывать лицо. Так хотя бы не видно его выражения. А то разбирайся потом с сердечным приступом…

— Забрала стража? За что?

— Так из-за разрешения, госпожа ведьма, — с готовностью отозвался хозяин таверны. Эмма с раздражением поняла, что к их разговору прислушиваются все — музыка стихла, голоса умолкли. — Он не успел продлить разрешение на работу, уж слишком налоги задрали в этом месяце, и ему нечем было за него заплатить. Хоть мастерскую оставили, жена его откупилась последним, что было, а его самого… — он махнул рукой. Тряпка, все также зажатая в пальцах, описала живописный полукруг.

Эмма медленно выдохнула сквозь зубы.

Налоги, взятки, откупы… Как же она все это ненавидела.

— Ясно.

Она, не поднимая руки, повернула ладонью, будто воду зачерпывала из ручья, и в тот же миг вокруг подавальщицы завертелись клубы серого дыма. Она еще успела испуганно вскрикнуть, но через секунду те исчезли, а на ее подносе, оставленном на полу, стояли целые кружки с налитым доверху пивом.

— Благодарю вас, госпожа ведьма, от всей души благодарю! — воскликнул хозяин, кидаясь к ней и протягивая руки.

Люди зашумели, а испуганная вконец подавальщица уставилась на поднос так, будто он только что отчитал ее за неопрятный фартук и поползшую стрелку на чулке под платьем.

Хрупкое терпение Свон не выдержало.

Нервным жестом отпихнув хозяина таверны — она лишь крутанула запястьем, а его отшвырнуло от нее на несколько шагов и хорошенько приложило об стол — Эмма одним движением вскочила на ноги и быстрыми шагами вышла на улицу, не забыв бросить несколько монет за ужин на стойку. Спиной она чувствовала взгляды. Недобрые, любопытные, злые. От них спина сама собой распрямлялась, будто внутри нее была палка, которую не сломать. Плащ надежно скрывал ее от чужих глаз, но ей все равно казалось, будто они способны видеть сквозь его ткань. Будто каждый, кто сейчас глядел ей вслед, мог рассмотреть каждую ее черточку.

Это нервировало.

Только когда дверь таверны за ее спиной захлопнулась, и Эмма отошла достаточно, чтобы в ее нос ударяли не запахи готовящейся еды, а привычное уже зловоние городских улиц, соседствующих с пристанью, она смогла расслабиться.

Город пах сыростью, отходами и рыбой.

Совсем как тот, где она выросла.

Привычные, какие-то даже родные уже запахи. Пусть тот дом так и не стал для нее домом, а те люди не смогли заменить родителей, она все равно порой по ним скучала. По тому, что тогда ее жизнь была понятна. Проста. Никто не шипел ей вслед, не плевался и не искал помощи. Ее просто стабильно не любили и не считали за человека, и все это прекрасно знали. И не скрывали. А у нее самой была цель: вырасти, найти убийцу ее родителей и покарать. Она искренне верила, что сможет. Что ее магия ей поможет.

Наивные детские мечты.

Шаги по мостовой отдавались гулким эхом, плащ тихо шелестел за спиной, раздуваясь позади. Фонари на столбах едва светили, но Эмма все равно не скидывала с головы капюшон. Она даже дома порой его не снимала, все казалось, что ее лицо увидят.

В капюшоне она была Ведьмой в белом плаще, фигурой загадочной, но понятной. Надменной сукой, которая всегда требовала плату за свои услуги. Тварью, что никогда не помогала просто так, по доброте душевной. Не то потому, что души у нее нет, не то потому, что та уже давно продана дьяволу со всеми ее потрохами.

А Эмма, может, и рада была бы помочь, да вот только у всего есть цена. А у магии особенно, ее этому научили очень хорошо. Люди этого не понимали, не хотели понимать, потому что для них магия была чем-то страшным и мерзким, но таким необходимым порой. Они сравнивали ее с топором или мечом, и не понимали, почему нельзя просто взять и сделать, как они хотят. А прихоти ведьмы, требовавшей плату, считали надменностью и бессердечностью.

Вот только мечник за обладание мечом платит золотом и мозолями на руках, потом и кровью — своей и врагов. Лесоруб — занозами в коже и ненавистью дриад. Ювелир — зрением, врач — состраданием, плотник — отбитыми пальцами. Просто это валюта привычная, неважная, а магия — это другое.

Возможно, для того, чтобы не привлекать лишнего внимания, стоило снять плащ. Или заменить его другим, более темным. Даже сейчас, в тусклом свете фонарей, который путался с тенями и дрожал у столбов, ее можно было заметить. Потому что плащ был белым — серым, на самом деле, порченным бесконечными стирками и штопкой, впитавшим дорожную грязь и пыль заброшенных чердаков. Она в нем походила на призрака, на видение, растворяющееся в ночной темноте.

Сними она его — и никто не узнает в ней ни ведьму, ни беглянку. Она станет такой же как все. Еще одной горожанкой, еще одной деревенской, еще одной подданной Королевы. Налоги, разве что, не платящей.

И она допускала, что возможно когда-нибудь ей и придется это сделать.

Но не сейчас.

Потому что она знала, что мать носила такой же. В те годы, когда сама пряталась от Королевы по лесам, она тоже скрывалась под плащом. Эмма видела его в замковом музее, а потом и в иллюстрациях в рассказах, которые писали о приключениях ее родителей.

Ирония какая-то. Извращенная.

И все-таки это заставляло ее чувствовать себя ближе к ним. К родителям. Будто этот плащ — ее последняя ниточка к ним, последнее, что связывает ее с детством. Она с легкостью могла бы заменить его уже давно. В конце концов, воровать она умела и делала это почти что профессионально. С ее-то способностями достаточно просто поманить нужную вещь пальчиком, и она сама прилетит к ней, уворачиваясь от цепких рук хозяина.

Но она этого не делала. Нет, с упрямством искалывая пальцы и чертыхаясь через слово, когда иголка в очередной раз втыкалась в ее кожу вместо ткани, она шила и перешивала его, штопала дырки и чинила края. Могла бы, конечно, магией, но к магии у нее были вопросы.

Как она делает то, что делает? Когда из ткани выдирается клок, а она мановением руки возвращает ей ее первозданную целостность — она возвращает старый кусок или сотворяет новый? А если новый, то в какой момент ее плащ перестанет быть ее плащом, а станет другим, целиком сотворенным заново?

И будет ли это тот же плащ, когда-то украденный ей с сушильной веревки? Или он уже будет совсем другим, новым, не тем, что так ей дорог?

Кто бы ответил, да некому.

Да и к тому же казалось, что так будет правильно. Без магии, своими руками.

Магии она не доверяла. Не до конца.

Магия для нее всегда была чем-то странным, чем-то очень загадочным и опасным.

Ее ведь и не учил толком никто. О том, что у нее есть магические способности, Эмма знала с рождения, но Белоснежка, ее мать, была против того, чтобы она училась чему-то большему, чем подзывание предметов. Эмма пряталась от нее по темным замковым углам, пробуя новые заклинания из книг, с трудом разбирая странные закорючки. Казалось бы, в том, чтобы затеряться в огромном замке, не было ничего сложного, но слугам было приказано не спускать с нее глаз. А когда Эмма пряталась так, что даже вездесущие слуги не могли ее отыскать, ее находили феи. Она тогда излазила весь замок, нашла столько потайных ходов, что ни одному архитектору не снилось. О некоторых, она была уверена, не знала и сама Белоснежка, выросшая в этом замке. И она рассказала бы о них, да только нашла она их с помощью своей магии, которой пользоваться ей было запрещено.

Возможно, знай Белоснежка, что из замка можно выбраться тайно…

Нет.

Она все равно бы встретила Королеву с высоко поднятой головой, как делала всегда, не страшась кончины. Веря в лучшее.

Но магией все равно запрещала ей заниматься. Слишком много примеров было вокруг, как магия совращает светлых людей, как подселяет им в душу зло, как толкает на легкий путь, на котором так сложно не переступить черту дозволенного.

А потом…

Потом не стало большой замковой библиотеки, в которой, кроме сказок о принцах и учебников истории, были также книги о магии. Эмма не могла больше, стащив одну, пока служанка, к ней приставленная, не видит, забраться куда подальше и торопливо листать страницы.

Потом не стало потайных коридоров в стенках, из которых можно тайком подслушивать за заседаниями совета, тренируя сразу пяток заклинаний.

Потом не стало фей, которые нет-нет да помогут, поправят неправильно повернутую кисть, подскажут, где искать ту или иную формулу.

Потом у Эммы осталась лишь она сама и те обрывки знаний, которые она успела нахватать. И необходимость прятать искры на кончиках пальцев, появлявшиеся всегда, когда она злилась или нервничала. Пришлось учиться не отвечать ударом на удар, а стоять, опустив голову, и молчать. Правда, из нее всегда была плохая ученица.

Шаги зазвучали четче, резче, а фонари над ее головой, и без того едва светящие, с неслышным шипением погасли, будто от порыва невидимого ветра.

Разозлилась, как и всегда, когда она думала об этом.

Обо всем, на самом деле, что было и есть в ее жизни.

Гуляя, Эмма редко обращала внимание, куда несут ее ноги. Злачные ли кварталы попадались на ее пути или богатые, зажиточные, с высокими заборами и стражей у ворот — для нее не было никакой разницы. Что там, что там спиной она чувствовала настороженные взгляды, что там, что там она не была в безопасности. И они не были — потому что прошли те дни, когда она не могла дать отпор.

Но когда рыбное зловоние усилилось настолько, что от него засвербело в носу и в желудке скрутился будто тугой узел, она поняла, что из паутины каменных узких улиц вышла на набережную.

Днем наверняка видно, что она из просмоленного темного дерева, но ночью кажется, будто черная совсем и такая старая, что ступишь — и провалишься. В борт, не огороженный ничем, кроме здравого смысла, толкаются носами лодки, повинуясь движению волн, а сами волны шелестят, то накатывая, то отходя назад.

Не кричат чайки, голоса ночных гуляк будто сквозь занавес доносятся, и стремительно густеющей ночи аккомпанируют только волны и лодки. И луна, выглядывающая краем из-за облаков. Она, конечно, не шелестит и не бьется глухо деревом по дереву, но ее свет будто сам несет в себе песню. Беззвучную, но такую завораживающую.

И край у нее красный. Кровавый, волчий. Эмме бы встревожиться, но дурные предзнаменования — последнее, чего ей следует опасаться.

Она сделала несколько шагов по набережной, слыша глухой стук собственных каблуков. Набережная была длинной, тянулась в обе стороны, насколько хватало глаз. А те сами собой устремились вдаль, туда, где терялась линия горизонта, смешанная из воды и воздуха. Туда, куда уплывали корабли, унося с собой в новую жизнь.

Сколько раз она думала о том, чтобы уплыть. Просто исчезнуть и начать где-нибудь новую жизнь. Жизнь без прошлого. Без Королевы. Без вечных пряток. И однажды она даже почти это сделала — оплатила место на корабле и почти что поднялась на его борт… Только не смогла. Остановилась на нижнем ребре доски, покачиваясь с пятки на носок.

Что-то ее держало. Не давало пойти дальше.

Как будто она была не готова.

Не сейчас.

Так что горизонт и надежда на перемены продолжали витать в воздухе — но так призрачно и так будто бы надуманно, что не они точно вывели ее сюда. Не могли просто, потому что Эмма давно уже не шла на поводу собственных надежд. Бессмысленно это было. И больно.

Тогда что?..

Еще несколько глухих шагов, еще несколько гаснущих от ее раздражения факелов…

Ну конечно.

Эмма даже чуть улыбнулась уголками губ, когда поняла, в чем дело.

Здание городской стражи — уродливое строение, в основе своей имеющее камень, а по бокам пристройки из дерева. Почему-то стоящее не в центре города, рядом с ратушей, где заседали самые жирные мешки и уродливые твари, сладко улыбающиеся в лицо и проклинающие похлеще Королевы за глаза, а здесь, у деревянной набережной, рядом с пристанью и рыбацкими лавками.

А может, и специально. Чтобы подальше от господ, чтобы не беспокоить их ободранным видом узников. И с поборами, опять же, так проще — далеко ходить не надо, пристань — основной источник дохода местных горожан.

Стеклодув, таверна, арест.

Не дают ей покоя эти безвинно страдающие.

Что она могла сделать? Арестанты традиционно содержались в подвалах, там, где холодно и сыро, где подхватить воспаление легких — самое милое дело. Вот только на набережной не было подвалов, так что пленники сидели в клетках на нижних этажах, что еще унизительнее, если подумать.

Что она могла сделать? Разрушить стены? Помочь им сбежать?

Иные, может быть, и побегут. Заберут пожитки и под покровом ночи, пользуясь суматохой, покинут этот город, осядут где-то еще под другими именами.

Но стеклодув?

Она сомневалась. Что-то подсказывало ей, что он не бросит свое предприятие — иначе давно бы уже закрыл лавочку, а не собирал налоги.

В душе разливалось гадостное чувство собственного бессилия. Хотелось сделать хоть что-то — пусть даже никому это не поможет.

Эмма подошла ближе. С каждым ее шагом по набережной поднимался туман — густой, плотный, белый, скрывающий ее фигуру, делающий ее похожей на тень, видение в неверных вихрях.

Здание от этого не стало ни симпатичнее, ни приятнее — только еще уродливее, когда она заметила висящие на стенах полотнища с гербом Королевы. На зубцах каменной части стояли стражники, одетые в латы, и их почти не было видно в темноте. Только метелки на шлемах трепались на ветру. Видимо там, высоко, дуло.

Дуло…

Рука будто сама собой провернулась в запястье, а пальцы сложились в замысловатый кукиш.

Не было ни серых клубов дыма, ни искр, ни каких-то других проявлений силы — только ветер будто резко усилился, толкнул стражников Королевы в спины, сбивая с ног и подталкивая к краю — туда, где волной поднимался белый туман.

Крики были словно музыка для ее ушей. Крики и знание, что сейчас они испытывают страх — ужас даже, потому что боялись магии. Они служили Королеве — и оттого боялись ее, наверно, сильнее прочих.

Эмма видела, пусть силуэты на стенах были едва различимы, как трое стражников пытаются бороться с ветром, как на зубцы вылезло еще несколько — и те пытались их как-то удержать, прячась от ветра под стенами, там, куда он не должен был задувать.

Пожалуй, если она чуть усилит его, лишь слегка, и направит левее, она сможет сбросить и этих…

Глубокий вдох, чуть сильнее сжавшиеся пальцы — и резкий выдох.

Она отпустила. И пальцы, и магию, и ветер.

Только туман остался, надежно скрывающий ее силуэт от глаз посторонних. Резко повернувшись на каблуках, Эмма пошла прочь от здания. Видимо, стеклодуву придется самостоятельно справляться со своими проблемами.

Отпустить бы еще эту всепоглощающую ненависть — да только кто она без нее.

Не разыскиваемое лицо номер один.

Даже не Ведьма в белом плаще.

Не Эмма Свон.

2

Пожалуй, в жизни Крюка были только одни стабильные отношения, длящиеся… Да сколько он себя помнил.

Женщины обманывали, друзья предавали, даже море — и оно било по лицу холодными острыми брызгами, но ром — ром всегда был рядом.

Он любил его в любом состоянии.

Любил его терпкий, щипающий за язык вкус. Любил его запах, щекотавший ноздри. Любил этот обнадеживающий звук, с которым он бултыхался во фляжке. Его долгая, долгая и полная сожалений жизнь научила его главному: все течет, все изменяется, ничто не остается прежним.

Но только не ром. Что бы ни происходило, где бы Крюк ни оказался — ром был рядом, в нагрудном кармане, вселяющий спокойствие одной только тяжестью фляжки напротив сердца.

Или Крюку хотелось так думать.

Потому что что-то подсказывало, что сам ром этого отношения к нему не разделял.

Хотя бы потому, что несмотря на то, что Крюк относился к нему как к отцу, матери и священнику в одном лице, ром, будто экспериментируя, то и дело пытался втянуть его в какое-нибудь тухлое дельце. Толкнуть прямиком в неприятности — стоит лишь каплю переборщить.

Лишь каплю — и Крюк обнаруживал себя прямо посреди какого-нибудь очередного безрассудного поступка. Неизменно и неизбежно.

В последний раз — посреди игры в карты, в которую он безбожно проигрывал. И он был уже готов остановиться, чувствуя, как опустел карман, но ром — этот коварный соблазнитель — нашептывал ему, что он сможет. Что надо сделать еще одну ставку — и он точно выиграет. Все то, что лежит на столе, а лежало немало. Камни, золото, перстни… Да такие, что и Королеве надеть будет нестыдно. Или преподнести в качестве взятки какому-нибудь прыткому командиру, ежели вдруг Крюк попадется на горячем.

И зря Сми пытался его отговорить. Только в челюсть получил под улюлюканье толпы, собравшейся вокруг их стола.

Осознание того, что случилось, приходило к нему медленно.

Вместе с адской головной болью, раскалывавшей череп будто гарпуном.

«Веселый Роджер».

Сначала Крюк решил, что бредит — ром иногда оказывал на него подобное воздействие.

В конце концов, в какой вселенной он додумается поставить на кон собственный корабль?

Легким дуновением ветра пронеслась мысль: да вот в этой же самой. Где он лежит, уставившись в беленый потолок с трещинами, поверх покрывала на видавшей виды постели в комнате одной из тех дешевых таверн, где подавальщицы нет-нет да подрежут кошелек, а хозяева, не моргнув глазом, обчистят остальное.

Лежит и сам себе не может поверить.

Как он мог?

Какой дьявол дернул его за язык?

Ведь «Веселый Рождер» был не просто кораблем. Не просто средством передвижения, на котором можно было добраться от одного берега до другого.

Он был его домом. Единственным местом во всем мире — и остальных мирах — где он чувствовал себя на своем месте. Корабль — это свобода, крылья, которые позволяют ему парить над волнами, ощущая соленый бриз на губах.

Поправка.

Позволяли.

Рука сама собой сжала узкое горлышко бутылки. Ярость затопила сознание, перед глазами все залила красным — и Крюк швырнул бутылку в стену с глухим рыком, лишь чудом не попав в сжавшегося на соседней койке Сми. Швырнул с такой силой, что она брызнула осколками и остатками рома.

Крюк краем глаза увидел, как Сми испуганно вжал мокрую голову в плечи. Красный колпак на его голове потемнел от влаги, на плечах блестели осколки, оставившие несколько наливавшихся кровью борозд на дряблых щеках, но он не смел двинуться с места. Потому что знал своего Капитана — когда тот был в таком состоянии, самым худшим решением было попасть под его горячую руку. Или крюк — потому что ему ничто не будет стоить насадить его кишками на самое острие.

Конечно, потом кэп расстроится, но для Сми это будет разве что приятно в посмертии, и он слишком дорожил своей просоленной шкурой, чтобы так ей рисковать.

А ведь он единственный, кто остался. Остальная команда разбежалась, едва услышала новость, а вот Сми был рядом и терпел его выходки все это время, пока Крюк напивался до беспамятства и предавался утехам, пытаясь забыться, а наутро буйствовал, когда память настигала его.

И он действительно полыхал от злости. Каждый раз, стоило разлепить глаза, и эта злость не проходила. На Сми, что не остановил, на Черную Бороду, что подначил играть, отлично видя, что Крюк уже не в состоянии мыслить трезво… А ведь эта погань давно на него облизывалась. На его «Веселый Роджер».

И больше всего он злился на себя. Как он мог?

И как теперь жить?

Капитан без корабля. Насмешка, да и только.

Медленно выдохнув, Крюк поднял ладонь и потер ей лицо. Кожа на нем так натянулась, что, казалось, потрескается от одного только прикосновения. Оставив ладонь на глазах, крюком, заменяющим кисть другой, оттянул ворот от горла и прокашлялся, чувствуя, как сухость дерет горло.

Черт побери, и ром ведь разбил…

— Как долго я спал? — хрипло спросил он, не совершая самоубийственных попыток повернуться к окну — небольшому и закрытому ставнями, так что что там, на улице, было не разобрать.

— Весь день и полвечера, кэп, — откликнулся Сми, скорее пискнув, чем действительно подав голос. И замолк, не решаясь сказать еще что-то.

Крюк отнял руку от лица и оперся ей о покрывало. Крюком о стену. Быстрый вдох — и он сел, замерев на мгновение, потому что перед глазами все поплыло.

Все знакомые симптомы.

Ничего. Горячая похлебка и кружка — или парочка — чего покрепче, — и будет как новенький.

С вырвавшимся сквозь зубы стоном он повернулся и снял ноги с кровати. Сапоги, блестящие чужеродной для этого замшелого местечка чистотой, стояли рядом. Сам он не помнил, чтобы снимал их. С другой стороны, он не помнил и то, как добрался до кровати — и даже один. Последнее, что вертелось в голове о предыдущем вечере, это то, как заманчиво плескался ром в кружке и как сновала одна из подавальщиц рядом, бросая на него кокетливые взгляды. А потом пустота и темнота, щедро сдобренная головной болью.

Спустившись вниз, Крюк занял свободное место за одним из дальних столов. Под лестницей, с единственной чадящей лампой, которой едва хватало, чтобы разогнать темноту достаточно, чтобы различать скамью и стол да ложку на нем. Сми тихо присел напротив, не смея поднять взгляда.

Крюк бездумно хлебал ложкой бурду, принесенную подавальщицей, уже другой, не вчерашней, почти не чувствуя вкуса, ощущая только, как горячая еда заполняет желудок.

Хотелось напиться и снова забыть, что он и делал, пока ему подносили все новые и новые кружки.

Вот только спасительное забытье не спешило приходить. Будто бы лимит кончился, и теперь ему предстояло встретить реальность даже так, когда перед глазами все плывет, а пол, словно посреди шторма, уходит из-под ног.

Он не представлял себе жизни без корабля. Его жизнь всегда была связана с морем, начиная с тех далеких, будто ненастоящих дней, когда он служил капером на судне его величества вместе с давно почившим братом. Он не знал и не хотел знать, какого это — жить на твердой земле.

Да и что он будет делать? Выращивать скотину? Молоть зерно? Или, может быть, — из груди вырвался горький смешок — работать вешалкой при входе в какой-нибудь таверне средней паршивости?

Нет. Он не сможет жить без крепких, выгоревших на солнце досок, без холодного морского бриза и брызг. Без адреналина в крови при виде корабля на горизонте, без трепещущего чувства свободы.

«Веселого Роджера» нужно вернуть.

Крюк с громким стуком поставил чашку на стол и откинулся назад, облокачиваясь спиной о стену.

— Кэп… — подал голос Сми, увидевший, как изменился его взгляд. — Что будем делать?

— Сдадим тебя в бордель. Как думаешь, в этой дыре найдутся любители разожравшихся морских крыс? — произнес он с усмешкой, приподняв бровь.

Из руки Сми выпала ложка, звякнув о тарелку.

Крюк закатил глаза. Издеваться над ним было даже, пожалуй, слишком легко.

— Мы вернем корабль, Сми, — со вздохом сказал он.

Сми моргнул, поежился.

— Но… Как? Черная Борода не отдаст его так просто.

А вот это был хороший вопрос.

Крюк поднял руку и поскреб ногтями щетину на подбородке.

То, что Черная Борода действительно не вернет его по доброте душевной, было ясно как день. Доброта душевная — это понятие, которое давным-давно атрофировалось у всех славных представителей пиратской братии как класса. Честь, принципы и мораль — пусть и своеобразная, — это да, это ему было знакомо. Но Крюк был уверен, что ни в одной, даже самой мелкой и забытой богом гавани он не найдет такого пирата, который, повинуясь своим принципам, вернет честно выигранное в карты.

Это глупость, а глупые пираты долго не живут. Свои же прирежут под покровом темноты, чтоб не мучился.

Внимание Капитана из дрейфующего простора мыслей привлек взрыв радостных криков, перемежающихся страдающими стонами из-за стола у окна — там несколько таких же, как он, забулдыг, играли в кости.

Конечно, можно было попробовать отыграть корабль назад. Но Крюк понимал: Черная Борода не допустит такой же, как он, оплошности, и никогда не поставит на кон «Веселого Рождера». Да и к тому же Крюк подозревал, что госпожа Удача на него за что-то обиделась, потому что уже в последнее время на его сторону не хаживала. Иначе б тогда он не проиграл и не болтался сейчас в запое в захудалой таверне с одним лишь только Сми под боком.

Тогда…

Что могло заинтересовать Бороду настолько, что он согласится расстаться с кораблем? Что подмажет его скрипучую голову, что подцепит якорь мыслей со дна?

Крюк усмехнулся.

Конечно же, деньги. Больше всяких кораблей, больше драгоценностей и блудливых девок Черная Борода любил золото — золото, и ничего больше. И если ему предложить достаточно…

Губы Капитана растянула неприятная улыбка, обращенная скорее к внутренним демонам, чем куда-то еще. Но Сми на всякий случай вжал голову в плечи — уж слишком хорошо он помнил, что она значит и что за ней может последовать.

Да, деньги однозначно сработают.

Осталось только их найти — и вот с этими уже было сложнее.

Как истинный пират, Крюк сразу же тратил все, что зарабатывал всем своим непосильным трудом. На камни, на одежду, на развлечения и на тех самых девок. Копить и откладывать на черный день никогда не было в его стиле. Даже вернись он сейчас на десять лет назад и дай себе в лоб в попытке вразумить — и то вряд ли что-то бы изменилось. Разве что паранойей обзавелся, что какой-то волшебник пытается его надурить.

Конечно, кой-какие средства у него были. Все же он не был гол словно церковная мышь, так что на существование хватало, а главное хватало на ром. Но этого было мало для того, чтобы выкупить «Рождера». Да даже продай он все свои перстни и Сми в придачу — все равно было бы мало.

Значит…

Кража.

Да, вот это ему было по душе.

Сейчас бы выйти в открытое море, застигнуть бы залетный торговец и взять его на абордаж… Крюк прикрыл глаза и будто бы почувствовал наяву — это свежее дуновение ветра, брызги на коже и запах моря на языке, крики испуганных моряков и лязг металла…

Жаль, что от корабля только воспоминание и осталось, а от команды один лишь Сми.

Но ничего. Раз нельзя действовать привычными методами, всегда можно вспомнить молодость. Вскрыть казну, например, или напасть на проезжающую по лесной дорожке карету. Правда, чтобы собрать нужную сумму, придется ограбить далеко не одну карету, и даже не десять, но ради «Рождера» Крюк был готов потерпеть.

В конце концов, ему и команда не нужна.

Ведь он не какой-нибудь безвестный замшелый пиратишка.

— Мы вернем корабль, Сми, — повторил Крюк и, стукнув ладонью по столешнице, выбрался, покачиваясь, из-за стола, жестом показав ему оставаться на месте.

Голова требовала немедленно начать работу. Учитывая, что стены приятно покачивались перед глазами, навевая горькие воспоминания о качке, сделать это было сложновато, так что Крюк принял волевое решение отправиться не в кровать, а наружу, подышать условно свежим воздухом.

Ему было не привыкать к зловониям, так что набережная, с ее неизбежной вонью, не стала для него чем-то сногсшибательным — иной раз после долгого плаванья вся команда испускала такие ароматы, что неподготовленная салага бы с тридцати шагов рухнула бы без чувств. А тут… Нечистоты, испражнения, гнилье да рыба — практически парфюм.

И все же голова кружилась. Точнее, не голова, а все остальное — деревянный настил, черное, уходящее в такое же черное небо море, редкие огни фонарей, прикрепленных к темным провалам домов. Капитан, пошатываясь, подошел к краю, где в борт настила стукались привязанные лодки своими облезлыми носами.

Затхлый городишко. И такой же облезлый. Даже перил у края нет, чтобы облокотиться и постоять, дыша солью.

Сейчас бы домой, к кораблю. Сейчас бы в каюту — тесную, но такую родную. И плевать и на лодки, и на пропойц, и на пронзающий до костей холод. Да только некуда от этого всего больше уйти. Нет ни корабля, ни каюты.

Крюк раздраженно выдохнул, чувствуя, как внутри снова разгорается улегшаяся было ярость. Как же он был зол и как сейчас ненавидел — весь мир и немного себя. Но в этот раз эта злость имела странный привкус. Привкус какой-то бесшабашной надежды и обещания не то мести, не то расправы, будто бы все еще не до конца потеряно.

Он сможет вернуть его, своего «Веселого Рождера», даже если для этого придется сторговаться с самим морским дьяволом.

Крюк медленно выдохнул, скорее слыша, чем видя, плещущиеся у ног волны, и уже собирался повернуть куда-нибудь, чтобы пройтись, потому что назад идти было еще рановато, как вдруг налетевший порыв ветра чуть не сбил его с ног. Спасло то, что Крюк и без того болтался на ногах словно крыса в качку — и порыв его будто обогнул, задев лишь краем.

Громко хлопнули полы незастегнутого плаща, колено прострелило болью, когда он неловко провернулся на пятке, но и все на этом.

Разве что туман застелился под ногами. Густой, плотный, белый — как будто бы из легенды. И чем дольше Крюк на него смотрел, пытаясь понять, откуда он взялся, тем больше его становилось, тем выше он поднимался — по щиколотку начищенных сапог, по голенище, по бедро — по пояс! И вместе с ним будто исчезали все звуки набережной, как если он его их пожирал собой, становясь все гуще и двигаясь все быстрее, пока не остался только плеск волн — а потом исчез и он.

Крюк нервно нащупал на перевязи саблю и сжал пальцы вокруг рукояти. По спине сами собой побежали мурашки. Крюком, благодаря которому он получил свое прозвище, он потер бедро, чувствуя, холод прикосновение даже сквозь плотную кожу. Он мог бы развернуться и уйти в таверну, пока не поздно, но разве он трус поганый? Разве бежит Капитан Крюк от опасности?

Все моряки — народ суеверный, и пираты исключением не были. И если золото они поголовно любили как нежную возлюбленную, то легенд и мифов страшились словно ее мордоворота-батюшки, с тесаком пришедшим отрезать их яйца. На каждый чих и каждый косой взгляд любой, даже самый провальный пират мог сходу вспомнить пяток примет и столько же способов отвести зло, что уж говорить о тех, кто годами бороздил владения морского черта….

Туман никогда не будет просто туманом, если вы спросите моряка. Туман — это всегда предзнаменование, и когда он такой — плотный и густой — да еще и на суше, сразу ясно, что жди беды.

Крюк напряженно всматривался в ту сторону, с которой тумана было больше всего. А он уже дошел до человеческого роста и не собирался останавливаться. Колдовской туман, не иначе.

В тот самый момент, когда Крюк решил, что тишина становится совсем не выносимой и уши болят уже не только от выпитого, он услышал шаги.

Четкий стук каблуков по дереву набережной. И немного погодя — неверный силуэт фигуры в белом одеянии, приближающейся из темноты.

Крюк разом побледнел, пытаясь уловить его черты. Рука сама собой так сильно схватилась за рукоять, что кости протестующе застонали.

Только не женский, только не…

Женский.

Ему сделалось дурно, будто воздух выбили из грудины.

Легенда о безобразной старухе в белом была одной из первых, что рассказал седой боцман юнцу-Крюку, когда тот только пришел служить на флот. Не то призрак, не то умертвие, что приходит за душами тех, кто обречен на мучения. Кто грешил так много, что простая смерть им уже не положена. Видение старухи в белом одеянии являлось им из белого тумана, и если старуха просто пройдет мимо, то можно считать это знаком, предзнаменованием. А вот если она встанет рядом, скинет с лица капюшон и заглянет в глаза…

Мучения, страдания и бесконечный посмертный ад.

Силуэт подлетал все ближе и ближе, и Крюк будто слышал ее глухой голос, отдававший потусторонним эхом.

Неужели это все? Неужели вот так его жизнь и закончится?

— Ну уж нет, — пробормотал вдруг Крюк, отказываясь сдаваться. Плавным движением он вытащил саблю из ножен. — Я тебе не по зубам! — воскликнул он, потрясая крюком. Его голос, неожиданно громкий, разнесся по набережной, отражаясь о стены и воду.

Фигуру, однако, это не остановило, она продолжала плыть к нему по туману, и тогда Крюк решился.

Умирать так в бою, а не сжавшись словно последняя трусливая тварь под палубой!

Издав клич, с которым его команда бросалась на абордаж, он ринулся на фигуру, быстро преодолевая оставшиеся между ними шаги и выставив вперед саблю, рассекая ей клубы тумана.

И вот тут-то фигура и пошатнулась!

Вскинула ярко вспыхнувшие руки, будто защищаясь, и в Крюка полетел клуб серого дыма. Он резко выдохнул, готовясь грудью встретить смерть, но…

Нос сапога угодил в трещину на настиле, невидимую из-за тумана, и он потерял и без того с трудом сохраняемое равновесие, падая вниз, в объятия густых клубов. Пытаясь удержаться — неловко взмахнул рукой, почувствовал, как зацепился крюком за что-то. Но не удержался: это что-то упало вслед за ним.

Весьма чувствительно впечатав в сырые, пропахшие портом жесткие доски и угодив острым локтем прямиком под ребра, вышибая весь оставшийся дух. Пусть плащ и кожаный жилет смягчили удар, но рот все равно распахнулся и стал ловить воздух, будто он рыба, выброшенная из воды.

Мгновение паники сменило недоумение: старуха из легенд, по его мнению, никак не могла быть настолько материальной. Не могла обладать теплым телом и коленками, такими же острыми, как и локти. И ругаться, пытаясь выпутаться из опавшего сверху, словно одеяло, белого плаща, она бы тоже не стала.

Тело действовало быстрее, чем успевал соображать разум, пусть от страха и освободившийся от власти рома. Крюк, не церемонясь, перекатом ушел в сторону, скидывая с себя придавившую его женщину, и поднялся на ноги.

Да, сомнений в том, что из тумана на его, словно риф, выпрыгнула женщина, а не старуха из легенд, теперь не было. От резкого движения с ее головы упал капюшон, отчего она странным образом дернулась, натягивая его обратно, но он успел мельком увидеть ее лицо с насупленными бровями, прежде чем его скрыла тень. На виду остались только волосы — длинные и светлые, кажущиеся в неверном лунном свете белыми.

— Совсем спятил? — раздраженно спросила она, вставая и одновременно отодвигаясь в сторону.

Ее голос показался Крюку приятным. Как прохладный ручей в жаркий день.

— Прости, прелесть, я принял тебя за злого духа, — ответил Крюк и вставил саблю, которую все еще сжимал пальцами, обратно в ножны. — Этот туман навеял дурные мысли, и я…

— Я не злой дух. — Раздражение с каждым словом становилось все тоньше, будто из ее голоса выжимали эмоции по капле, пока не осталось одно только безразличие. — Но если еще раз рискнешь махнуть своей железкой — поплатишься.

Крюк начал было говорить, что он ошибся и ни в коем случае не попытался бы на нее напасть, не реши он, что она пришла по его душу и сейчас утащит в ад за собой, но никто не стал его слушать. Женщина, развернувшись, быстро прошла мимо, совсем не беспокоясь из-за тумана или дурных предзнаменований.

Всего лишь пара секунд — и ее силуэт растаял в белых клубах, а потом и стук каблуков затих, будто ее и не было никогда.

Естественно, для успокоения ему был просто необходим ром. А где один глоток, там и два, и три, и вся бутылка.

Естественно, наутро, когда Капитан проснулся — или скорее очнулся — в пыльной комнате таверны, где просыпался до этого каждый предыдущий день, в голове все путалось и плыло.

Снова сжимались виски и в горле снова было так сухо, будто его натерли солью и бросили под палящим солнцем на палубе. Чтобы вся влага, которая в нем была, выпарилась, оставив натянутую кожу и дерущее горло.

Но, что удивительно, на этот раз к похмелью не примешивалась злость. Не было пожирающего его вновь и вновь чувства вины и неистовой ярости — на себя, на Сми, на весь мир.

Нет, перед глазами стояли насупленные брови и прядки светлых волос.

Крюк прокашлялся, поправил под головой жесткую, словно его задница, подушку, переждал, пока приступ стреляющей боли не отпустит его виски, и медленно, словно перекладывая зернышки, стал восстанавливать события прошлого вечера

Даже удивительно. Воспоминания о том, как он провел вечер, смешивались и сплавливались в одно целое, а вот это лицо — которое он и увидел-то мельком и даже возможно и неверно — Крюк мог воспроизвести перед глазами четко и подробно. Настолько, что оно даже стало казаться ему знакомым. Игра уставшего разума или действительно?..

А еще воспоминания разделились на «до» и «после». До того, как он столкнулся с ней в тумане, и после. Будто в этой встрече было что-то такое, что меняло его жизнь. Судьбоносное.

И Крюку очень не нравилось это чувство.

Однажды он уже испытывал его. Много-много лет назад, настолько, что еще одному хватит, чтобы прожить. Тогда его корабль зашел в порт, небольшой и незначительный, такой же, как сотни тысяч других. Как обычно он решил развеяться, сошел с корабля и прямиком устремился в таверну.

И увидел ее.

Увидел лишь на мгновение, даже не увидел, а мазнул взглядом по силуэту, отметив разве что копну волос и подбоченившуюся позу с подносом, прислоненным к бедру. Тогда он принял ее за разносчицу, не стоящую его времени. Мазнул взглядом и отвернулся, больше заинтересованный в картах, но в груди засело странное чувство. Будто бы только что произошло что-то важное, пусть он и сам не понял, что.

Капитан, конечно же, не стал заострять внимание на каких-то там чувствах. Но ее лицо, которое до этого он не посчитал ни привлекательным, ни интересным, раз за разом после всплывало в его голове, пока не стало навязчивой мыслью. Увидеть ее снова и сравнить: так ли рисует его воображение? Найти, в чем скрыта его навязчивость. Почему он не может выкинуть его из головы.

Он не знал ни кто она, ни чем ему грозит более близкое с ней знакомство. Возможно, знай он…

Крюк приоткрыл глаза, отчего виски снова прострелило болью, и посмотрел на крюк, венчающий его левую руку. Ставший заменой кисти и запястью. Ставший символом его застарелой и рассыпавшейся в прах мести, ненависти, в которую превратилась любовь.

Не-е-т.

Возможно, что-то бы сделал иначе, но не упустил бы Милу. Не отказался бы от нее ни за что.

Та история давно кончилась, перемолотая жерновами времени, и Крюк не думал, что когда-то ему снова…

Снова предстоит это почувствовать. Будто его жизнь снова сделала оборот, после которого уже не повернуть назад.

Вероятно, в комнату его привел Сми, как и каждый вечер до того. Он же снял сапоги и поставил их у кровати, и сейчас сидел напротив, ожидая, пока его капитан очнется.

Вот же ведь загадочное создание. Насколько он был трусливым и подлым, настолько же был ему предан. Обыкновенная крыса, казалось бы, но терпящая всего его выходки. Единственный, кто оставался рядом, пройдя с ним через все штормы.

Если бы Крюк платил ему жалованье, то сейчас бы наверняка поднял его на волне разыгравшейся сентиментальности. А так пообещал себе хотя бы денек быть поосторожнее и не орать на него почем зря, сдерживать эмоции и не вымещать их на нем.

Ну или, если не выйдет, хоть колпак ему новый купить, а то этот даже уже не красный, а какой-то серо-бордовый.

Некоторое время Крюк лежал, стараясь ни о чем не думать, чувствуя, как медленно отступает боль от измученной головы.

Да, ром действительно не отвечал ему взаимностью.

— Сми, — попытался крикнуть Капитан, но все, что выдало его горло — это сухой хрип.

— Капитан? — тут же отозвался он, сидевший, как и обычно, на соседней койке.

— Тебе не припоминается одна… дама, — Крюк потер гладкой поверхностью крюка бедро, между кустистых черных бровей залегла морщинка. — Светлые волосы, глаза… — Спутанная мутная масса, в которую превратились его мысли, колыхнулась, но… — Не черные. Роста пониже меня, с грозным лицом.

Чем больше он думал — а он не мог не думать, мысли то и дело возвращались к ней — тем больше понимал, что он действительно уже встречал ее. Может быть, мимолетно, может быть, не очень… Хоть убей не помнил, где и как.

— Вы ведь понимаете, Кэп, что каждая третья из ваших женщин подходит под это описание? — отозвался Сми, извлекший из недр куртки темную флягу. Флягу он протянул Крюку, стараясь тянуться только рукой, не телом.

Опасался.

Кhюк усмехнулся едва заметно и перехватил фляжку с как-то по-родному плеснувшей в ней жидкостью, откупорил ее и сделал глоток. Всего один, только чтобы унять боль, стучащую в висках. Едва ром обжег его нутро, как сразу же стало легче. Резко выдохнув, Крюк сел на постели и светил вниз ноги, чувствуя пяткой сквозняк. От сапог, стоявших тут же, едва уловимо попахивало. Он поморщился и потянулся.

— Поэтому я и спрашиваю тебя, дубина, — произнес Крюк, но без обычного своего раздражения.

Когда они спустились в общий зал, там царила та самая особенная сонливая пустота, какая бывает только в кабаках, до того гулявших до рассвета. На табуретке у стены сидела одинокая и явно скучающая разносчица, большая часть столов была пуста, и только у окна ютилась парочка выпивох, настолько безобидно выглядящих, что сразу становилось ясно, что лучше к ним не подходить без особой на то нужды.

Едва Крюк со Сми сели за тот же стол, что и вчера, к ним подошла отчаянно зевающая разносчица. Не та, что была вчера. У этой была толстая темная коса, и платье казалось куда приличней, хоть его шнуровка и не оставляла поводов для воображения. Крюк скользнул взглядом по ее лицу и отстраненно заметил, что хоть она была откровенно некрасива, но что-то в том, как она смотрела на Сми, снова натолкнуло его на мысли о ночной встрече.

— Прелесть, — произнес Капитан, растягивая губы в одной из своих лучших улыбок, которая, проверено, укладывала на лопатки герцогинь и принцесс, что ей какая-то заспанная разносчица, — поможешь мне?

Девушке стоило только посмотреть на него, и она вся будто преобразилась: осанка изменилась, с лица пропало желание доспать у стены, и в бедрах появился невиданный доселе изгиб.

— Чем смогу, — откликнулась она и как бы невзначай оперлась ладонью на стол, отчего Крюку открылся еще лучший вид на ее верхние достоинства, чем раньше. Сми только вздохнул.

— Видишь ли, прелесть, я столкнулся вчера с одной дамой, — понизив тон до интимно-доверительного, произнес Крюк, — но она так быстро исчезла, что я не успел спросить ее имя. Может быть, знаешь ее? Блондинка, мрачная, в белом плаще?

Разносчица, которую не покоробило то, что у нее вызнавали о другой женщине, на последних словах изменилась в лице.

— Зачем тебе эта ведьма? — спросила она, отстраняясь.

Крюк же, наоборот, подался вперед.

— Ведьма? — переспросил он, приподнимая бровь.

Разносчица дернула плечом, перекидывая косу вперед.

— А ты что, не знаешь? В нашем городе только одна… — Она будто проглотила готовое сорваться с губ слово и продолжила: — …носит белый плащ. Не знаю, какие там у нее волосы, она ж никогда его не снимает. И мой тебе совет, красавчик: не связывался бы ты с ней.

— А что? Опасна? — Крюк недоверчиво посмотрел на девушку, но она мотнула головой. Бросив, что будет ждать заказ, если они разродятся, на своей табуретке, она торопливо ушла, а Крюк откинулся на спину.

Надо же. Ведьма? Неужели?

И почему тогда она ничего не сделала, когда он побежал на нее с саблей наголо? Слишком уверена в себе, чтобы пугаться, или слишком глупа?

Двери в таверну распахнулись, впуская солнечный свет, крики рыбаков и трех стражников с характерной щеткой на шлемах. Не просто стража, а гвардия Королевы. Разносчица тут же подскочила, испуганно глядя на них, выпивохи у окна синхронно сдвинулись так, чтобы скрыть лица, и Крюк со Сми повторили их движение без лишней мысли. Пусть они сейчас и не были в розыске, да и в целом пока не успели прогреметь в чем-то недостаточно законопослушном, слишком уж много свиданий с гвардейцами Королевы у них было, чтобы никак не реагировать на их появление.

Но они пришли не по их душу.

Нет, двое гвардейцев остались у дверей, будто бы карауля, а третий, главный, судя по тому, как на него смотрели остальные, сначала подошел к разносчице и, пихнув ей в руки желтоватый листок с чьим-то портретом, прошелся по таверне и повторил то же самое и с Крюком. Не сказав ни слова, вернулся к двери, и гвардейцы покинули гостеприимные просторы таверны.

Крюк прижал край то и дело норовившего свернуться листка острым концом крюка, свободной рукой разгладил его.

Насупленные брови, глаза, подбородок…

Так вот почему она показалась ему знакомой! Потому что он видел этот плакат повсюду в Зачарованному лесу уже столько лет, что и сосчитать сложно.

Лицо, конечно, походило на нее не полностью, но…

Он был готов… Ну, Сми на органы раздать в уверенности, что его ночная незнакомка была той самой девушкой, которую уже столько лет безуспешно разыскивала Королева.

«За преступления против Короны».

«Доставить живой».

По лицу Капитана медленно расползлась широкая улыбка. Потому что ребус сложился, и план по возвращению «Веселого Роджера» перестал казаться несбыточной мечтой.

— Мы вернем корабль, Сми, — прошептал он, вглядываясь в портрет на листке.

Потому что у него никогда не было проблем с тем, чтобы завлечь женщину.

Пусть даже она ведьма.

Она ведь прежде всего просто женщина.

А он чертовски обаятельный и дьявольски привлекательный пират.