Перепутье миров/ любимчики судьбы

1. Пролог

Эпизод 1 (большой зал; Хогвартс; Гарри)

Сейчас главное — не проиграть. Мы ходим с Волан‑де‑Мортом по кругу, как кошки, выжидающие момента для более точного удара.

Я напряжён до предела. Лица и зал уходят на второй план, сливаясь в одно большое пятно. Главное — не пропустить удар. Главное — не пропустить!

Лицо врага превращается в маску со страшным оскалом, а глаза наливаются багрянцем. Гробовая тишина давит, заставляет нервничать.

— Экспеллиармус!

Мой выкрик, резкий и нервный, — голос срывается.

И его, сухой, без всегдашней издевки:

— Авада Кедавра.

Миг — палочка пульсирует в руках. Две вспышки сливаются в одну, я чувствую: силы вот‑вот кончатся, но всё‑таки продолжаю вливать магию в заклинание.

И вскрик — нет, скорее вой, протяжный, болезненный. Передо мной осыпается горка пепла — остатки величественного тёмного лорда.

Я победил. Я попытался улыбнуться. Хах, представляю себя в этот момент: рваные ранки, множество порезов, куртка разодрана в клочья. Но мне удалось — всё же палочка могущества оказалась в моей руке.

Постепенно ко мне возвращаются все мои чувства, мысли и боль. Накатывает волнами усталость. Чувствую, как по затылку текут капли крови. Тяжелеет в руке палочка из бузины, принося дискомфорт. Картинками проносятся взгляды. Обрывки фраз. Насмешки за встречи с Волан‑де‑Мортом. Боль, копившаяся во мне, нарастала нервным комом — а потом схлынула. Прозвенела на прощание в ушах и ушла.

Весь зал зашумел, как будто сняли заклятие немоты. Первой ко мне подоспела рыжим ураганом Джинни, за ней — новоиспечённая парочка: Рон и Гермиона. Второй волной хлынули профессора, однокурсники и множество знакомых и незнакомых лиц.

В глазах зарябило. Вот чёрт, нельзя сейчас показать слабость, но сознание неумолимо уплывало, а люди продолжали напирать, оттесняя меня всё ближе и ближе к центру. Все хотели прикоснуться ко мне. Кто‑то пожимал руку. Кто‑то гладил или нервно теребил волосы, плечи, руки и даже одежду.

Гул голосов всё нарастал.

Спасибо Джинни, иначе все бы увидели, как я плавно, как мешок с картошкой, сполз на пол — от магического истощения и энергетики людей, чувствовавшейся в воздухе, как давление в самые неудачные дни, когда болит голова.

Её стараниями я смог высвободиться из цепких рук и добрести до конца коридора. Попросив оставить меня одного, я завалился на стенку и сполз до подоконника.

Камень приятно холодил горячее тело. Меня начинала бить дрожь после отката, ноги и руки стали ватными, а голова как будто начала плавно уплывать подальше от этого бренного мира.

Темнота упорно накатывала, раз за разом, пытаясь захватить мой разум. Я сопротивлялся, как мог, но…

Я был в плену своих воспоминаний. Они рваными обрывками выстраивались в цепь: вот лес, зелёный луч и светлый вокзал. Дамблдор и крестраж, что жил во мне. А дальше — пустота, резкий обрыв. И уже Нарцисса Малфой шепчет мне на ухо, спрашивая, жив ли Драко.

Что‑то казалось мне неправильным — а именно эта кромешная тьма после разговора с Дамблдором. Моя интуиция кричала: «Что‑то не то, от тебя что‑то скрыли, это важно!». Однако при всех странных ощущениях мои инстинкты, обострившиеся за год войны, молчали.

Глава 2

Эпизод 2 (Кингс‑Кросс; некоторое время назад; лицо назовите сами)

Я летала по всему свету, забрала множество душ — чистых и чёрных, злобных и безобидных, человеческих и животных, — но такого не встречала никогда. Парень, за которым я наблюдала, напоминал мужчину, душу которого я забрала лет… хм… наверное, 15–20 назад.

Мальчишка был слаб и духовно, и физически, а на ментальном уровне вообще одни дыры, это кошмар. Но он не только дохлый — так ещё и носит в себе черноту — душу-крестраж. Держался он только за счёт кровной защиты, которую даровал кто‑то в обмен на свою добровольную жертву.

Хотя что я возникаю… Сегодня или через год — от проклятия или болезни парниша умрёт, и его душа достанется мне. Ещё ни одно существо неизбежало моих спокойных, ледяных объятий. Подожду чутка — и всё.

Однако ж, насколько слабы нынешние поколения! Раньше с магами в радость было играться — взять хоть тройку Певереллов. Так они меня развлекали несколько веков, а это — тьфу, просто.

Однако был один маг, который смог меня заинтересовать. Его я жду давно. Расколоть душу на столько кусков — безумие даже в моих рамках понимания, а я отнюдь не ангел. Что меня останавливало? Чтобы увидеться с ним, надо было дождаться, пока все его осколки души попадут в мои сети. Что ж, осталось немного, а ждать — я умею лучше всего, ну, кроме сбора душ, конечно.

Сейчас расплывусь чёрным туманом по вокзалу и буду внимательно наблюдать постановку, которую предложат мне эти людишки…

*Несколько, а может, и много мгновений спустя*

Мои ожидания вообще не оправдались. Я тут повеселиться пришла, аж из загробного мира. Даже душу Дамблдора выпустила, а они…Потерянное они поколение.

События оказались довольно скучны. Вот очнулся пацаненок, материализовался дедок, и они уставились на кусок моего любимчика. Хоть звучит странно, но как ещё назвать кусок души своего фаворита? А потом этот длинноволосый начал втирать парнише, что его спасла «светлая любовьего матушки». Какие только бредни люди ни придумывают! Тут по одному осмотру видно, что дохляка спас счастливый случай да чёрный ритуал с обменом души на защиту.

Ну, враньё — это ладно, видела грехи и получше. Но что значит «Воландеморту помочь нельзя»?Можно. Точно это знаю.

Разочарование от этой парочки накрыло меня с головой: как можно так говорить про Тома, да еще и радоваться этому? И моя злость стала проявляться. Сгущалась тьма, заполняя вокзал, — и… Всё, отпустило! А этих бездарных людишек разбросало по разные стороны мира: одного — в жизнь, другого… Далеко, в общем, я деда закинула, подальше от всего живого. Чтоб не портил на земле флору и фауну.

Теперь могу обратить своё внимание на остатки души. Уже седьмой осколок. Ещё самую малость — и я смогу с ним поговорить.

Ладно, сейчас подберём номер семь (так наша девушка* называла неполноценные души — попорядку, пока все куски не соберёт и не починит, так сказать, бедняг).

Поворот, три шага — и присесть на корточки. Самое важное — не вспугнуть. Тут хоть еще оболочка есть, а то бывает приходишь на работу, а душа от тебя то в лес, то в город. И приходится тратить драгоценные минуты. Да, есть у меня помощники, но кто сказал, что время не важно?

Я осторожно подцепляю и вытягиваю ослабший номер семь из оболочки. Открываю своё хранилище — действие, превратившееся в рутину. Так, ящик номер 3ат4ь, 50бр76а, 104в7а… Всё не то. Куда же я его предшественников убирала? Ага,нашла. Даже название хранилища красивое — 499т0м4р, с его инициалами совпадает.

Всё, сегодня рабочий день окончен, можно выдохнуть, сползти на облачко или стать дымкой и осесть где‑нибудь в долине до завтра. И всё же, как меня бесит эта система хранилища — ни помощника, ни обновлений. А работать почему‑то надо.

Глава 3 ( сознание)

Эпизод 3 (Осознание души; Волан‑де‑Морт и леди)

Битва закончена. Я проиграл. Странно… Помню, как вспыхнул красный луч, я распался на миллионы частиц — и, ну, как бы, всё. Больше ничего не помню.

Я пытаюсь открыть глаза. Не открываются. Чувствую кисель вокруг, но тела не ощущаю. Словно ветер запустили в замкнутое пространство и не дали выйти тухлому и плотному воздуху. Пространство будто давит на меня, как густая смола, не давая ни вздохнуть, ни собраться.

Во мне постепенно появляется какая‑то цельность. Как будто вернулись давно потерянные эмоции, мысли и понимание. Моё так называемое тело заколыхалось и пошло рябью, будто по поверхности тёмной воды пробежал резкий порыв ветра. Не передать эти ощущения.

Сознание стало ярче. Я смог открыть глаза и оглядеться.

«Э‑э‑э… Что за?..» Похоже, меня поместили в какую‑то ёмкость. Это была не банка и не сосуд — скорее ячейка или маленькое хранилище, как в Гринготтсе. Оно было выстлано изнутри чем‑то холодным и гладким, возможно, сталью. Рядом со мной колыхались штуки, похожие на меня. Только некоторые — раза в три‑четыре больше. Раз, два… Хм, их трое, и я — четвёртый.

Никак не могу поймать какую‑то ускользающую мысль. Однако соображаю я намного лучше, чем в своём теле. И на пытки с убийствами вроде не тянет. Такая светлость разума у меня была до того, как я начал делать из своей души крестражи — один за другим. Каждый раз, когда я отделял кусок души, по моей оставшейся части шли разломы и трещины, словно у не до конца разбитого бокала. Я не знал точно, так ли это, но ощущения на утро после ритуала были именно такими.

Ещё раз подозрительно оглянувшись — если вообще массы по типу меня могли это сделать, — я смирился и «отключил» зрение. Теперь я воспринимал пространство иначе: не глазами, а как будто кожей, улавливая малейшие вибрации и перепады плотности.

Плавно покачиваясь, как на волнах, я начал размышлять. Во‑первых, походу, я помер. Во‑вторых, походу, помер я не до конца.

Эта неопределённость меня сильно настораживала. И хоть в жизни я не мог похвастаться общительностью, решил подплыть к другим массам. Ведь если думаю и существую я, значит, они, по идее, тоже должны.

Только вот есть одно «но»… Я не знаю, как мне передвигаться и общаться с ними. Ладно, разбираемся с проблемами по мере их приближения.

Начинаем пробовать. Я попытался подвигать рукой, но вскоре понял, что это бесполезно: я — однородный сгусток чего‑то, и руки у меня нет. Тогда попробуем сначала сделать себе конечность, а потом ей двигать.

Раз, два — встали. Чувствую: потоки во мне забурлили и стали стягиваться к одному месту, образуя уплотнение. Теперь шевелить… Через несколько трепыханий у меня получилось переплыть ближе к тем комочкам. Движение давалось тяжело, будто я пробирался сквозь застывающий мёд.

Я попробовал с ними поговорить или передать мысли, образы — ни то, ни другое не получилось. Трогать их, конечно, страшновато, но я Тёмный лорд или кто? Поэтому я подтянулся поближе и слегка сунул конечность в сгусток.

Пошла какая‑то дымка, и перед глазами начало рябить, как от головокружения. И тут стали вырисовываться обрывками мои воспоминания — о годах, когда я убил отца.

Первыми были воспоминания о пятом курсе Хогвартса. Уже тогда я не понимал, что со мной будет… Были новогодние каникулы. Одиночество и холод уже в то время были моими постоянными спутниками. Я, сидя в подземельях Слизерина, думал обо всём понемногу. Все знакомые и незнакомые ребята разъехались по родительским домам. Сказать, что я хотел того же, признать, что похож на них, я не был готов.

Рядом стояла тарелка с засохшим печеньем и горсткой изюма. Я посмотрел и подумал, как было бы хорошо, будь у меня семья. И мысли потекли в направлении матери и отца. Я их презирал, возможно, потому что чувствовал боль и затаённую обиду.

Мать, которая скончалась, только успев родить… Она ведь была чистокровной наследницей некогда великого рода. Что с ней стало после этой любви? Отец? Ему было всё равно на меня, точнее, на мать: так, развлёкся — и хватит. Уехал в город, оставив меня в приюте.

Узнав, кто мой папа, лет в семь, я решил сходить к нему. Тогда у меня ещё была надежда на тепло и понимание. Но один визит разорвал в клочья все мои ожидания. Мужчина, который должен был меня воспитывать, прогнал с порога, даже не выслушав меня. Он до своей смерти меня не узнает.

После я отбросил ненужные мысли. Я вынырнул из раздумья. «Пойти пройтись, что ли?»

Я поднялся. На пол упали свитки по какой‑то лекции, которую я пытался изучить. Пихнув их ногой, я шагнул в проём комнаты и через холл направился к выходу из подземелий.

Зайдя на кухню, раздобыл у домовиков съестного и поплёлся к аудитории. Я пытался уйти от въедливых мыслей, но они были быстрее. А преследовали меня мысли об убийстве отца…

Дойдя до пустого класса, я облокотился на подоконник и уставился на лес. Через запотевшее окно было плохо видно, но я не любовался красотой. Мой взгляд бессмысленно блуждал по пейзажу, а я его не видел. Замкнувшись в себе, я сосредоточился на мыслях о крестраже и смерти.

Тут из давно забытых воспоминаний меня потянуло наверх. Я попытался сопротивляться. И меня пинком в живот — то есть в середину моего сгустка — вытащили в реальность. В этот момент по моему существу прошла резкая вибрация, будто кто‑то дёрнул туго натянутую струну.

— Ну что, понравилось смотреть? — сказал мальчишеский, озлобленный и очень знакомый голос где‑то внутри меня. Голос звучал не как речь, а как холодный укол, пронзающий насквозь.

— Ты кто? — Да, вопрос глупый, но что ещё спрашивать в такой ситуации…

— Я пока Том Марволо Реддл.

— Но я же раньше был тоже То…

— И вообще, уйди, раздражаешь! — обрубил странный голос. Его слова отдавались во мне колючим эхом.

Хорошо, не хочет говорить — решим сами, как относиться к этому. Я левитировал своё тело к другому куску и коснулся его.

— Кто? — я послал вопрос кусочку, которого коснулся. Посылая вопрос, я уже размышлял, чем могут быть эти сгустки, если учесть, что я такой же.

— Я Лорд Волан‑де‑Морт, меня все знают, — прошипел высокомерный, снисходительный голос в моём сознании. И я узнал эти интонации: это точно был мой голос. Но как? Сейчас будем разбираться. Голос этого осколка ощущался как шипящая вода, попадающая на раскалённые угли, текущая сквозь меня.

— Поговорим? — я отправил вопрос. Вдруг пойдёт на контакт это существо, которое подражает мне.

— Что ж, давай попробуем, — прошипели в ответ. — Спрашивай.

— Твой возраст и историю. Покажешь?

Тишина. И вдруг… Опять оглушил и выбил водоворот воспоминаний. Но, стараясь не теряться, я ухватился за самое яркое.

Меня прибило к земле с неимоверной мощью. Всё задвоилось, вокруг плыл хоровод каких‑то стволов, шелестела листва. Я видел всю сцену со стороны, словно ставили пьесу в каком‑то магловском театре.

Я сразу узнал это место по его атмосфере. Пахло свободой и свежестью — это были леса Албании. Когда я там находился, у меня не было тела, поэтому я не мог действовать открыто.

На полянке начали появляться действующие лица. Я увидел идущих рука об руку Хвоста и женщину. Напрягшись, я вспомнил: она была работницей департамента магической Британии — Берта Джоркинс. Значит, я попал в лето 1994 года.

Выйдя на поляну, пара остановилась. Этот трус Петтигрю выхватил палочку, и сквозь его руку прошёл тёмный дым. Походу, это был я того времени. Не знал я, что выглядел таким… хм, потрёпанным.

Так вот, о чём я: просочившись в «крысеныша», мы начали пытать Берту. Спустя время барьер, который стоял на её памяти, рухнул, и я увидел нужные мне воспоминания. Такого поворота никто не ожидал, однако именно её память стала ключом к моему возрождению.

Ещё немного попытав её, я опустил её на землю и убил. Позже, благодаря этой рассеянной сплетнице, ещё и крестраж получился.

Перед глазами зарябило: видимо, я посмотрел достаточно, по мнению второго комочка. Во мне ещё долго звенело от чужих воспоминаний, будто внутри меня прошёлся град, звонко стуча по всему, что звенело.

— И? — поинтересовался свистящий голос.

— Ну… Походу, мы все раньше были одним куском!

— Правильно мыслишь, новоприбывший. Мы все — одна большая душа, ждали тебя, последнего. Я тут сравнительно недавно, пару часов от силы, а тот, в кого ты залез первым, тут уже года два вроде как.

Только он (кусочек души) закончил говорить, нас тряхнуло несколько раз, а потом прекратилось. Каждый толчок отдавался внутри меня глухим гулом, как будто кто‑то встряхивал сосуд.

— …

— Знаешь, что это? — спросили у меня голоса.

— Ну, нет. И вообще, ты кто?

— Я один из осколков души. Я тут давно.

Оказывается, во время мини‑сотрясений меня перенесло к другому кусочку.

— Это… Это конец рабочего дня, — сказал комочек.

Теперь у меня появились новые вопросы.

— Конец чьего рабочего дня? — я всё‑таки решил не держать всё в себе.

— Ну как чьего? — удивился голос. — У нашей леди закончилась работа на сегодня. Она убрала нашу… э‑э… комнатку в хранилище. Мы так года тут отмеряли: чувствуешь тряску — значит, день прошёл.

— И что эта леди делает?

— Скоро сам узнаешь, — хмыкнули мне в ответ, и голос затих. В пространстве повисла звенящая тишина, будто все осколки одновременно задержали дыхание.

— Иди спи и другим не мешай.

Дали мне, значит, напутствие и свалили подальше от меня. Видимо, чтоб вопросами их не достал.

Спустя целую вечность, как мне показалось в этом пространстве…

Видно, я задремал. Пространство вновь сотряслось, и мой разум окончательно включился.

«Где я? А, вспомнил. Всё окей, всё хорошо».

Осмотрелся вокруг: всё и все остались на своих местах. Осколки постепенно просыпались и начинали колыхаться, переползая с места на место. От их движений по ячейке расходились лёгкие волны, словно по тёмной воде скользили тени.

И тут мы все дружно поехали вбок. Сверху начал струиться холодный свет, словно солнце из‑за облаков выглядывало и опять уходило прятаться. В просвете, кроме света, были видны множества ручек разных форм и размеров. С моего места это смотрелось так, будто я залез в какой‑то комод и смотрю на всё из нижнего ящичка. Свет был не тёплым, а режущим, как лезвие, и от него по моей субстанции бежали мурашки.

Тут ко мне подплыли и коснулись меня. Я услышал тихий голос:

— Эй, мы сейчас все будем выходить на встречу. Приготовься к важному разговору с леди.

— Х‑хорошо, — я услышал свой голос словно со стороны: охрипший и дрогнувший. В нём слышался не мой обычный властный тон, а что‑то новое — неуверенность, смешанная с ожиданием.

Оглянулся. Все сгустки столпились у края ящика и усердно толкались. Я решил тоже подплыть. Пока приближался к ним, пытался рассмотреть всё и запомнить: как меняется плотность воздуха у стенки, как свет ложится на края ячеек, как дрожат тени.

И тут неожиданно самый крупный осколок подлетел вверх дюйма на два и за что‑то ухватился. Раздался тихий щелчок, похожий на звук открывающейся застёжки. Все по очереди подплывали к краю и взлетали. Тут пришёл и мой черёд. Я подлетел поближе, и меня подхватила неведомая сила и потащила наверх.

Сначала в глазах потемнело от резкого подъёма. А потом ослепило от какого‑то источника света. Что это было, с уверенностью сказать не могу, но не солнце. Свет был слишком ровным, слишком искусственным, будто кто‑то включил огромную лампу.

Осмотревшись, не понял, где я. Но за этот день уже перестал удивляться чему‑либо. Вокруг были какие‑то домики, деревья и кустарники. Вдали виднелась гладь озера. Однако это была явно не обычная местность.

Сам я находился на небольшой полянке, и всё, что я видел вокруг, казалось, находилось за каким‑то барьером — словно за выгнутым стеклом. Воздух здесь был другим: лёгким, прозрачным, пахнущим дождём и травой.

Решившись на эксперимент, я поплыл к краю. Коснувшись барьера, меня тут же отбросило назад, в центр. Удар отозвался во мне не болью, а странным ощущением, будто меня окунули в ледяную воду.

— Ну что, наигрался? — услышал я чей‑то холодный тон, не предвещавший ничего хорошего. Голос был ровным, спокойным, но в нём чувствовалась сталь.