Пена

Глава 1

Чезаре Конти ненавидел запах пота, но обожал рев толпы.

В сорок два года он был вице-премьером Италии, неформальным лидером правящей популистской коалиции и самым медийным человеком на Апеннинах. Его шелковые костюмы от Brioni сидели идеально, улыбка отбеливалась каждые три месяца, а в его взгляде читалась та особая порода уверенности, которая рождается не из глубоких знаний, а из трех миллионов подписчиков во всех социальных сетях.

Он умел продавать людям то, чего они хотели: гордость. Он кричал с трибун о «Возрождении Империи», об «Особом пути Рима», о том, что итальянцы больше не будут прислугой Брюсселя.

Но сегодня, в конце ноября, пиар перестал работать.

Чезаре стоял у пуленепробиваемого окна палаццо Киджи, глядя на площадь Колонна. Внизу бушевала толпа. Но они больше не скандировали его имя. Они жгли покрышки, переворачивали полицейские фургоны и швыряли булыжники в окна.

Европа разваливалась на куски. В Британии на трон села древняя королева, во Франции побережье заливала черная смола, на востоке шли бои. Логистика рухнула, в супермаркетах Рима кончились продукты, евро превратился в фантики.

Рейтинг Чезаре Конти за сорок восемь часов рухнул с 64% до катастрофических 8%.

— Они требуют вашей отставки, господин вице-премьер, — тихо произнес его пресс-секретарь, бледный юноша в помятой рубашке, нервно обновляющий ленту на планшете. — Левые призывают к трибуналу. Военные не отвечают на звонки. Если вы выйдете на балкон сейчас… вас просто разорвут.

Чезаре медленно повернулся. В его темных глазах не было раскаяния. В них плескалась ярость нарцисса, у которого отобрали зеркало.

— Разорвут? — процедил он, поправляя золотые запонки. — Эти неблагодарные свиньи? Я дал им всё. Я сделал их сытыми. И они бросают в меня камни при первом же сбое поставок спагетти?

— Мир рушится, Чезаре, — пресс-секретарь опустил глаза. — Это не сбой поставок. Это конец цивилизации.

— Цивилизация — это сцена, идиот! — Чезаре шагнул к столу, на котором лежал распечатанный на бумаге исходный код британского алгоритма, купленный его службой безопасности за полмиллиона евро на черном рынке. — Рим падал десять раз. И каждый раз тот, кто давал черни зрелище и хлеб, становился императором.

Чезаре не был глупцом. Он был хуже — он был человеком с непомерным эго, убежденным в своей исключительности.

Он видел новости. Он знал, что британский клерк вызвал Артурию, а мафия на юге случайно разбудила чудовище.

«Они просто не умели управлять процессом», — думал Конти.

Мафия была безграмотной, британцы — чопорными занудами. Но он? Он прирожденный оратор. Он знает психологию масс. Он заставит миф работать на свою избирательную кампанию.

Они спустились в винный погреб палаццо — старинный сводчатый зал XVI века, построенный прямо на руинах античного храма Марса.

Катализатор лежал в бархатной коробочке.

Золотой ауреус времен ранней Империи, купленный у черных копателей. На монете был выбит профиль правителя с пышными кудрями и надпись: NERO CLAVD CAESAR AVG GERM.

— Вы уверены, сэр? — руки техника, подключавшего ноутбук к аккумуляторам, дрожали. — Историки говорят, что Нерон был… эксцентричен.

— Нерон был величайшим шоуменом античности! — отрезал Чезаре, лично чертя мелом круг вокруг древнеримской мозаики на полу. — Чернь обожала его! Он строил театры, он давал им цирк! Мне плевать на его репутацию среди сенаторов. Мне нужны стадионы.

Чезаре сам сел за клавиатуру.

Его пальцы, пахнущие дорогим лосьоном, вбивали промт. Это была не молитва и не приказ. Это было техническое задание на создание идеального политического партнера:

«Тот, кто олицетворяет золотой век Рима.

Тот, чья красота и величие ослепят любую толпу.

Тот, кто превратит политику в бесконечный, божественный праздник.

Истинный артист власти. Владыка сцены».

Чезаре не попросил армию. Он попросил триумфа.

Он нажал Enter.

Не было удара молнии. Не было грохота рушащихся стен, как в случае с другими людьми.

Погреб наполнился… ароматом.

Тяжелым, дурманящим, густым, как сироп. Запахло свежесрезанными дамасскими розами, дорогим миртом, горячим мускусом и… выдержанным фалернским вином.

С потолка, просачиваясь сквозь древний известняк, медленно посыпались лепестки цветов. Настоящие, алые, влажные, словно их только что оборвали в императорском саду.

Золотой ауреус в центре круга расплавился, превратившись в лужицу жидкого, светящегося золота.

И из этого золотого пара шагнула Она.

Чезаре Конти, видевший в жизни сотни красивейших женщин Европы — топ-моделей, актрис, аристократок — забыл, как дышать.

Она была невысокой, хрупкой, почти подростком.

Пшенично-золотые волосы были уложены в сложную, кокетливую прическу, перевязанную алыми шелковыми лентами. Одежда — нечто среднее между царской туникой и откровенным сценическим платьем из полупрозрачного багрового шелка, расшитого золотом. На тонких пальцах блестели перстни с рубинами.

Но из ее золотых кудрей поднимались два изящных, закрученных, пугающе острых рога цвета запекшейся крови. А за ее спиной в полумраке шевелилось нечто массивное — тяжелый, покрытый шипами хвост, лениво сбивающий пыль с мозаичного пола.

Ее глаза… Это были глаза цвета жидкого золота. В них плескалась такая запредельная, бездонная, гипнотическая бездна порока, обаяния и артистизма, что пресс-секретарь Конти сразу упал на колени, судорожно глотая слюну, не в силах оторвать от нее взгляда.

Она не была чудовищем, прячущимся в темноте.

Она была Звездой, требующей света софитов.

Она сделала шаг вперед. Ее босые ступни оставляли на холодном камне тлеющие золотые искры.

Она скользнула взглядом по винному погребу, скривила пухлые, вишневые губки и повернулась к Чезаре.

В ее взгляде не было презрения, как у Медузы, и не было материнской жалости, как у Тиамат.

В нем было восхищение. Как у капризной примы, которой наконец-то подарили достойный театр.

— О-о-о… — протянула она. Ее голос был музыкой. Перезвоном хрустальных бокалов, шепотом шелка, стоном наслаждения. — Какая роскошная публика. Ты тот, кто построил для меня эту сцену?

Чезаре сглотнул. Сердце колотилось в горле. Его внутренний инстинкт самосохранения шептал, что перед ним стоит сам владыка Преисподней, но его нарциссизм кричал: «Она прекрасна! С ней я выиграю любые выборы!»

— Я… я Чезаре Конти, — он выпрямился, натянув свою фирменную улыбку лидера. — Вице-премьер Италии. Я призвал тебя, чтобы вернуть Риму величие.

Девочка-императрица весело, серебристо рассмеялась, захлопав в ладоши.

Она подошла к нему вплотную. От нее пахло летом, кровью и абсолютной свободой.

Она протянула тонкую ручку с алыми ноготками, взяла Чезаре за подбородок и заставила наклониться. Ее пальцы были горячими, как раскаленный воск.

— Величие? — промурлыкала Королева Драко, заглядывая прямо в его мелкую, тщеславную душу. — Какое узкое, скучное слово. Мы не просто вернем величие, мой милый консул. Мы устроим такое шоу, что боги на небесах лопнут от зависти!

Она повернула голову в сторону улицы, откуда доносились крики разъяренной толпы. Ее золотые глаза вспыхнули багровым огнем голодного хищника, увидевшего банкет.

— Слышишь? Они шумят. Они жаждут праздника. — Она улыбнулась Чезаре той самой улыбкой, от которой Рим сгорел дотла две тысячи лет назад. — Пойдем на балкон, мой дорогой. Давай покажем этому миру, как нужно любить своего правителя.

Чезаре Конти шел за ней, как на поводке, опьяненный ее запахом и своей будущей славой.

Он думал, что держит тигра на цепи.

Он не понимал, что тигр просто позволил надеть на себя ошейник, чтобы его завели в переполненный зрительный зал.

***

Путь от винного погреба до парадных залов палаццо Киджи занял три минуты, но за эти три минуты реальность в правительственной резиденции начала плавиться.

Офицеры спецподразделения карабинеров, элита безопасности в тяжелых кевларовых жилетах с пистолетами-пулеметами Beretta наперевес, стояли вдоль мраморных коридоров. Это были псы режима, обученные стрелять без колебаний.

Когда мимо них прошла Она — цокая босыми пальчиками по инкрустированному паркету, лениво помахивая хвостом с алыми шипами — командир роты выронил рацию.

Пластиковый корпус с треском раскололся о пол.

Командир не схватился за оружие. Он медленно снял шлем.

Его зрачки расширились так, что радужки почти исчезли, словно ему в вену вкололи убойную дозу сыворотки абсолютной эйфории. На суровом, небритом лице офицера расплылась блаженная, идиотская улыбка.

— Богиня… — прошептал он, и изо рта у него потекла слюна.

Остальные бойцы один за другим опускали автоматы стволами в пол. Кто-то расстегивал бронежилет, тяжело дыша, срывая с шеи душный воротник.

Пресс-секретарь Конти — бледный юноша в помятой рубашке — стоял у колонны. Он не упал на колени. Он не выронил планшет. Он просто смотрел. И по его щекам текли слёзы.

Но это были не слёзы ужаса. Это были слёзы счастья. Впервые в жизни он видел что-то прекрасное. Что-то, что стоило всего. И он улыбался. Сквозь слёзы. Как ребёнок, который впервые увидел море.

Чезаре заметил это. И отвернулся.

Потому что завидовал. Он не умел терять себя. Даже в безумии он считал голоса.

Воздух в коридорах дворца больше не был кондиционированным. Он стал густым, теплым, наполненным дурманящим ароматом цветущего миндаля, амбры и разгоряченной женской кожи.

Чезаре Конти шел рядом с ней, и его сердце колотилось о ребра в диком, победном ритме.

«Она подчиняет их без единого выстрела», — с восторгом думал вице-премьер. Вся его паранойя, весь страх перед трибуналом сгорели без следа. Если эти волкодавы падают к ее ногам, что сделает безоружная толпа на площади?

Они сделают его королем.

Они вышли в Зал Золотого Глобуса.

Тяжелые бархатные портьеры отделяли их от центрального балкона, выходящего прямо на площадь Колонна.

С улицы доносился рев. Десять тысяч человек, прижатые кордонами полиции, скандировали:

— CONTI, PEZZO DI MERDA! DIMISSIONI! (Конти, кусок навоза! В отставку!)

Слышался звон бьющегося стекла, глухие хлопки шашек со слезоточивым газом, треск горящих покрышек. В балконную дверь ударил брошенный снизу кусок брусчатки, оставив паутину трещин на бронированном стекле.

Драко подошла к портьерам. Она скользнула ладонью по ткани — и темно-зеленый итальянский бархат мгновенно вспыхнул ядовитым, императорским пурпуром. Из трещин в мраморных подоконниках с тихим шелестом полезли побеги роз, раскрываясь крупными, кроваво-красными бутонами.

Она обернулась к Чезаре.

Ее золотые глаза искрились детским, неподдельным восторгом.

— Слышишь их, мой консул? Какая страсть! Какой темперамент! Они кричат, потому что их жизнь серая, как мокрая овечья шерсть. Они пришли за кровью, потому что никто не предложил им вина.

— Что мы им скажем? — Чезаре нервно поправил галстук. Пальцы дрожали, но улыбка уже примерялась к лицу. — Я подготовил тезисы: мораторий на долги, чрезвычайные продовольственные пайки…

Драко звонко, заливисто расхохоталась. Этот смех прошелся по нервам Конти, как смычок по струне, вызвав дрожь в паху и мурашки на затылке.

— Тезисы? Пайки? — она прижала пальчик к его губам. Ее ноготь был острым, как бритва; он оцарапал кожу, и капля крови выступила на губе Чезаре. Драко тут же слизнула ее кончиком раздвоенного языка, зажмурившись от удовольствия. — Ты так ничего и не понял в искусстве тирании, глупый смертный. Черни не нужны пайки. Черни нужен карнавал!

Она толкнула тяжелые створки балкона обеими руками.

Двери распахнулись настежь.

На балкон ударил холодный ноябрьский воздух, смешанный с гарью и слезоточивым газом.

На секунду площадь замерла. Десять тысяч лиц повернулись вверх.

Чезаре Конти шагнул вперед, привычным жестом поднимая руку для приветствия.

Снизу полетели бутылки с зажигательной смесью, камни, грязь:

— ВЫРОДОК! НА ФОНАРЬ ЕГО!

Бутылка с бензином летела прямо в лицо Чезаре. Он инстинктивно дернулся назад, закрывая голову.

Драко даже не моргнула.

Она просто сделала шаг вперед, перегнувшись через перила балкона, раскинув тонкие руки в стороны, словно приветствовала овации в Ла Скала.

Она открыла рот и издала один-единственный, вибрирующий, бархатный вздох.

Навык: Золотое Правило (Тело) EX / Обаяние Зверя (Alluring Voice).

Бутылка с бензином в метре от балкона вспыхнула… не огнем.

Она взорвалась снопом искрящихся алых лепестков роз, осыпав стоящих внизу людей сладким, пьянящим дождем.

А звук ее голоса прокатился над площадью Колонна, смывая рев толпы, словно приливная волна.

Это был не крик. Это был нежный, ласковый, порочный шепот, прозвучавший одновременно в ушах каждого человека на площади:

— Римляне… Дети мои… Зачем вам камни, когда ваши руки созданы для объятий?

Эффект был мгновенным. И противоестественным.

Мужчина в первом ряду, державший железный прут, готовый проломить голову полицейскому, замер. Прут со звоном выпал из его пальцев.

Ярость, кипевшая в людях, не исчезла — она мгновенно, за долю секунды, сменила полярность. Она превратилась в экстаз.

В фонтане на площади Колонна вода забурлила. Струи, бившие из пасти мраморных дельфинов, окрасились в темный, рубиновый цвет.

Запах слезоточивого газа выветрился. Площадь наполнилась ароматом густого, тяжелого фалернского вина.

— Пейте, — пропела Драко, наклоняясь с балкона так низко, что ее золотые локоны свесились вниз. Ее рога светились рубиновым светом. — Танцуйте! Наслаждайтесь! Пока мир за вашими стенами умирает от холода, Рим будет пировать!

Первый человек бросился к фонтану на колени, черпая ладонями алую жидкость.

Сделал глоток. Завыл от наслаждения.

Через секунду у фонтана началась давка. Но это была не драка за хлеб — это было безумие наслаждения. Люди срывали с себя мокрые куртки, падали в винные лужи, обнимали незнакомцев, плакали, смеялись, целовали асфальт.

Девушка-студентка с плакатом «Долой Конти» упала на колени прямо перед балконом, задрав голову, глядя на Драко глазами святой, узревшей Богородицу:

— Императрица… Богиня… Возьми меня!..

Толпа подхватила. Десять тысяч глоток, еще минуту назад требовавших крови Чезаре, теперь взревели в едином, экстатическом порыве:

— ДРАКО! ДРАКО! ЧЕЗАРЕ! РИМ!

Чезаре стоял рядом с ней, вцепившись побелевшими пальцами в мраморные перила.

Его телефон в кармане разрывался от уведомлений.

Он скосил глаза на экран.

Прямой эфир с площади Колонна смотрели 12 миллионов человек.

Количество лайков росло с частотой пулеметной очереди.

Рейтинг одобрения: 92%. 96%. 99%.

Он получил всё, о чем мечтал. Абсолютную, всенародную любовь.

Но когда он посмотрел вниз, на площадь… его желудок сжался от ледяного ужаса.

В толпе у фонтана один из мужчин, ослепленный вином и похотью, наступил на голову упавшему старику. Раздался хруст. Кровь брызнула на мостовую, смешиваясь с вином.

Но никто не остановился. Старик, захлебываясь собственной кровью, продолжал улыбаться и тянуть руки к балкону, шепча имя Драко, пока его топтали танцующие ноги толпы.

Это был не митинг. Это была вакханалия. Карнавал безумия, где жизнь человека не стоила ничего.

Драко медленно повернулась к Чезаре.

Она прижалась своим маленьким, гибким телом к его бедру, заглядывая снизу вверх своими нечеловеческими, золотыми глазами. Ее хвост обвился вокруг его лодыжки, сжимая ее с силой гидравлического пресса.

— Видишь, Чезаре? — промурлыкала она, слизывая каплю чужой крови со своего острого ноготка. — Они любят тебя. Они готовы умереть за тебя. А теперь… давай откроем Колизей. Настоящему императору нужны настоящие игры.

Чезаре Конти улыбнулся на камеры.

Его улыбка была безупречной.

Но внутри своего дорогого костюма от Brioni великий политик Италии впервые в жизни понял: он призвал не спасителя империи.

Он открыл ворота зверю, который сожрет Рим заживо. И самое страшное — Риму это безумно нравилось.

***

В четыре часа утра в кабинете вице-премьера пахло перегаром, увядшими розами и озоном.

Чезаре Конти стоял перед зеркалом в туалетной комнате, опершись ладонями о мраморный умывальник. Вода из крана текла розовая, с легким привкусом железа и перебродившего винограда — водопровод Рима уже начал мутировать вслед за фонтанами.

Он плеснул этой водой в лицо, зашипел от едкого запаха и уставился на свое отражение.

Костюм от Brioni за шесть тысяч евро был помят, лацканы испачканы вином. Но страшнее всего было лицо.

Под глазами залегли иссиня-черные тени. Кожа посерела.

На тыльной стороне его правой руки, там, где при призыве вспыхнули три алые линии Командных Заклинаний, кожа вздулась, словно от ожога. Метки больше не светились красным — они стали черными, как запекшаяся смола, и от них вверх по вене, к локтю, тянулись тонкие багровые капилляры.

Каждый вдох давался Чезаре с трудом. Он чувствовал, как что-то невидимое, ненасытное, высасывает из него соки, превращая его тело в высушенный аккумулятор.

Он вернулся в кабинет. Подошел к бару, дрожащими руками налил себе виски — обычного, шотландского, из запасов, до которых еще не добралась порча. Выпил залпом. Не помогло.

С улицы, сквозь закрытые пуленепробиваемые окна, доносился сплошной, утробный гул.

Рим не спал. Рим бесновался.

В телеэфире царил абсолютный хаос. Государственные каналы прекратили вещание, сменившись бесконечной любительской трансляцией: у фонтана Треви сотни обнаженных людей танцевали в кровавой воде, на площади Венеции жгли правительственные архивы, смеясь и распивая шампанское.

Полиция растворилась. Скорая помощь не выезжала.

Министерства пустовали, потому что чиновники, бросив портфели, спустились на улицы — пить вино и славить новую Императрицу.

Чезаре нажал кнопку селектора:

— Марко? Франческа? Кто-нибудь есть в приемной?

В ответ динамик отозвался лишь сытым, влажным вздохом и тихим, пьяным смехом его бывшего начальника службы безопасности.

Государство Италия прекратило свое существование за восемь часов.

Час спустя он стоял у окна своего кабинета, глядя вниз.

Площадь Колонна больше не была площадью. Она была ванной. Огромной, розовой, бурлящей ванной, в которой плавали люди. Некоторые — лицом вверх. Некоторые — лицом вниз. Некоторые — никак.

Чезаре увидел старика. Тот самый старик, которого затоптали у фонтана. Он всё ещё лежал там. Только теперь его никто не топтал. Все ушли. Дальше. К новым фонтанам.

И Чезаре подумал: «Он голосовал за меня. Наверное. В прошлом году. Или в позапрошлом. Я не помню его лица. Но он помнил моё. Он верил мне. И теперь он мёртв. И это нормально. Потому что рейтинг — девяносто два процента».

Он отвернулся от окна.

Он не заплакал. Не закричал. Не ударил кулаком в стену.

Он просто пошёл в ванную. Умылся. Поправил галстук. И вернулся к работе.

Потому что завтра — новый день. И новые рейтинги.

Дверь в кабинет тихо скрипнула.

Драко вошла без стука. Она всё еще была в облике маленькой девочки — золотые кудри, полупрозрачный багряный шелк, изящные рожки. В руке она держала золотой кубок, из которого лениво отпивала густую рубиновую жидкость.

Она запрыгнула на кожаный диван, поджав ноги, и с аппетитом захрустела крупной виноградиной.

— Ты выглядишь бледным, мой милый консул, — пропела она, наклонив голову. — Разве тебе не нравится праздник? Весь город кричит твое имя. Твой телефон лопнул от восторга. Ты ведь этого хотел?

Чезаре стиснул зубы. Он подошел к столу, пытаясь вернуть остатки своего начальственного тона, который годами безотказно действовал на министров:

— Хватит, — его голос сорвался, прозвучав хрипло. — Шоу удалось. Мы перехватили повестку. Теперь нужно навести порядок. Нам нужны патрули. Нужно восстановить поставки муки. Если мы не запустим энергосети, через два дня в городе начнется холера…

Драко замерла. Виноградина застыла у ее приоткрытых губ.

Она медленно опустила руку.

Ее золотые глаза сузились. В них больше не было игривости.

В них появилось то самое выражение, с которым античный патриций смотрит на кухонного раба, осмелившегося рассуждать о поэзии Гомера.

— Поставки муки? — переспросила она, и от ее голоса в кабинете задрожали хрустальные подвески люстры. — Энергосети?

Она встала с дивана. Ее хвост с глухим стуком хлестнул по паркету.

— Ты позвал меня ради того, чтобы я считала твои жалкие гроши, Чезаре Конти? — она сделала шаг к нему, и температура в комнате подскочила на двадцать градусов. — Ты вбил в алгоритм слова о величии Рима, имея душу мелкого лавочника?

Чезаре отшатнулся, ударившись бедрами о край стола:

— Я твой Мастер! У меня Командные Заклинания! Ты должна…

Драко не стала спорить.

Она просто улыбнулась — хищно, страшно, оскалив мелкие острые зубы.

— Ты думал, что приручил котенка, Чезаре? — прошептала она. — Но котята растут, когда их хорошо кормят. А этот город… этот город накормил меня досыта.

В ту же секунду черные метки на руке Чезаре вспыхнули нестерпимой, раскаленной болью. Он закричал, падая на колени, схватившись за предплечье. Из вен вырывались тонкие струйки чистого черного дыма.

Она выкачивала из него ману — не для поддержания жизни, а для Эволюции.

За ее спиной воздух треснул, словно лопнуло гигантское зеркало.

Золотой пар, пахнущий ладаном и серой, окутал маленькую фигурку императрицы.

Ее кости начали расти с сухим, влажным треском.

Силуэт вытянулся.

Это больше не был капризный золотой идол.

Это было рождение Истинного Зверя.

Пурпурный шелк рассыпался пеплом, уступая место тяжелой, барочной броне из черного титана и кровавого золота. Нагрудник повторял изгибы взрослого, идеального, пугающе чувственного женского тела. На плечах выросли массивные наплечники в виде оскаленных драконьих пастей.

Ее рога… Маленькие изящные наросты удлинились, превратившись в колоссальные, изогнутые короны из обсидиана, увенчанные алыми кристаллами.

Пшеничные волосы потемнели, окрасившись на концах в цвет сырого мяса и стекая по стальным пластинам до самых сапог.

Когда туман рассеялся, перед стоящим на четвереньках Чезаре высилась зрелая, величественная, смертоносно прекрасная женщина.

Рост — под два метра. Взор — жидкое золото, в котором сгорали галактики. В ее правой руке материализовался массивный меч, лезвие которого вибрировало от жара, а за ее спиной, вздымаясь к потолку, распахнулись огромные кожистые крылья, соткавшиеся из теней Семи Холмов.

Она сделала шаг. Пол под ее латными сапогами затрещал и прогнулся.

Королева Драко в своем Третьем Вознесении — Истинный Зверь VI/S, Мать Блудниц, Падение Рима — опустила кончик пылающего клинка прямо к горлу вице-премьера.

Жар от лезвия опалил шелковый галстук Чезаре. Ткань начала тлеть.

— Мой маленький консул, — ее голос стал глубже, бархатнее, наполнившись металлом и эхом пожара 64 года. Она смотрела на него сверху вниз, как на раздавленное насекомое. — Детские игры окончены. Рим созрел для жатвы.

Чезаре дрожал всем телом. Вся его спесь, весь его пиар, все его амбиции испарились, оставив лишь животный, мокрый ужас смертного перед божеством распада.

— Что… что ты собираешься делать? — прохрипел он, глядя на тлеющий галстук.

Драко запрокинула голову и рассмеялась.

Этот смех прокатился над палаццо Киджи, выбил остатки стекол и эхом отозвался на улицах Рима, заставив миллионы пьяных людей замереть в священном трепете.

— Я собираюсь дать им финал, которого они заслуживают, — прошептала Королева, и ее глаза вспыхнули багровым заревом. — Колизей открыт, Чезаре. И ты будешь моим главным гладиатором на арене.

Она схватила его за воротник своей закованной в черную сталь перчаткой и легко, словно пустую куклу, потащила к выходу на залитую вином площадь.

Занавес первого акта опустился.

Начиналась кровавая феерия, из которой Рим уже никогда не выйдет живым.

***

Улица Виа деи Фори Империали превратилась в сточную канаву триумфа.

Она текла вдоль древних базилик — настоящая, густая, розовая пена. Она взбивалась колесами брошенных машин, подошвами танцующих людей, лапами бродячих собак.

Это была пена от сотен тысяч литров фалернского вина, хлынувшего из античных акведуков, смешанная с пеной бешенства, слюной орущей толпы, мыльной пеной разбитых витрин и пылью веков.

Она пузырилась на мраморных бордюрах, липла к ботинкам, пахла сладостью, уксусом и сырым железом.

По этой пене шел Чезаре Конти.

Его вели, как ведут плененных царей в римском триумфе.

Королева Драко в своем истинном, взрослом величии — закованная в черную с золотом драконью броню, с массивными обсидиановыми рогами, подпирающими тучи, — не шла пешком. Она парила на высоте трех метров над землей на невидимом троне из алого дыма. За ней волочился ее колоссальный, усыпанный лезвиями хвост, с шипением вспарывающий асфальт.

А Чезаре… Чезаре волочился следом на цепи из витой латуни, прикованной к ее латной перчатке.

Его пиджак от Brioni превратился в грязную тряпку, пропитанную розовой пеной. Галстук сгорел. Лицо было в ссадинах.

Но вокруг них шли люди. Сотни тысяч римлян.

Они не пытались спасти своего вице-премьера.

Они снимали его на тысячи смартфонов. Камеры вспыхивали миллионами неоновых огней в предрассветных сумерках.

На губах людей пузырилась та самая розовая винная пена. Они выкрикивали его имя, но в этих криках больше не было политической поддержки. В них был звериный, голодный восторг публики в римском цирке:

— ЧЕ-ЗА-РЕ! ЧЕ-ЗА-РЕ! ДАЙ НАМ ШОУ! ДАЙ НАМ КРОВИ!

Колизей встретил их ревом, от которого задрожали руины Палатина.

Амфитеатр Флавиев не видел такого две тысячи лет.

Стены, иссеченные веками, были затянуты тяжелым пурпурным шелком. В древних аркадах вместо прожекторов пылали огромные чаши со смолой и серой, выбрасывая в небо клубы черного, удушливого дыма.

Семьдесят тысяч человек набились на полуразрушенные ярусы трибун, вися на арматуре, гроздьями свисая с парапетов.

В небе гудели десятки брошенных полицией дронов, чьи автоматические камеры вели трансляцию на весь агонизирующий мир.

Счетчик зрителей стрима перевалил за восемьсот миллионов.

Мир горел в ядерных пожарах и магии, но люди у экранов в бункерах Токио, Нью-Йорка и Берлина завороженно смотрели на Рим. Потому что человек устроен так: перед лицом смерти он хочет зрелища.

Драко опустилась на императорский подиум — пульвинар.

Она села на трон, небрежно закинув ногу на ногу в черном сапоге, и положила свой гигантский палаш на колени.

Она дернула цепь.

Чезаре вылетел на арену, упав лицом в песок.

Песок Колизея был влажным. Он чавкал под пальцами.

Конти поднял голову, сплевывая набившуюся в рот жижу.

И замер.

Это был не просто песок. Это была та самая пена.

Она поднималась из подземных лабиринтов гипогея — бурлящая, пузырящаяся, розовая взвесь из крови прежних жертв, вина и похоти толпы. Она доходила ему до щиколоток, шипела, лопаясь мелкими брызгами, пахнущими гнилыми розами.

«Пена моей популярности», — мелькнула в разорванном мозгу Чезаре безумная, кристально чистая мысль.

Он смотрел на трибуны.

Он видел лица своих избирателей. Владельцы пиццерий, студенты юридических факультетов, домохозяйки, таксисты.

У всех у них изо ртов капала эта пена. Их глаза были пустыми черными дырами.

Они не любили Чезаре Конти. Они никогда его не любили.

Они любили шум. Они любили иллюзию. Они любили ту пену, которую он взбивал своими речами на телевидении, пока за ней скрывалась пустота его мелкой, эгоистичной души.

И теперь эта пена пришла за ним, чтобы утопить его в себе.

Королева Драко подняла правую руку.

Семьдесят тысяч глоток на трибунах мгновенно смолкли. Наступила тишина, прерываемая лишь шипением пены на песке.

Ее голос, усиленный тысячекратно, прогремел над Римом, разносясь по волнам всех сохранившихся радиостанций:

— Граждане Империи! — провозгласила Багровая Королева, и улыбка ее была прекрасна, как падение метеорита. — Вот человек, который дерзнул призвать меня! Человек, который обещал вам величие, сидя в костюме за шесть тысяч золотых!

Толпа заулюлюкала, взревела, забрызгав ярусы розовой слюной.

— Вы рукоплескали ему! — продолжала Драко, наклоняясь вперед, сверкая рубинами на рогах. — Вы отдали ему свои голоса! Так вкусите же плоды своего выбора! В моем Колизее правители не прячутся за спинами министров. В моем Колизее правитель должен заслужить ваши аплодисменты своей плотью!

Она щелкнула пальцами.

Решетки подземных клеток с грохотом распахнулись.

Из темных арок гипогея на арену начали выходить они.

Чудовища Рима. Не львы.

Это были химеры, сотканные из бронзовых волчиц, скелетов легионеров и бурлящей черной скверны Зверя. Семь тварей, каждая размером с внедорожник, с глазами, горящими багровым огнем, медленно ступали по розовой пене, взбивая ее когтями.

Чезаре с трудом поднялся на ноги.

Колени дрожали. Костюм облепил тело грязным саваном.

Он посмотрел на подиум. Драко смотрела на него с предвкушением, ожидая, что он упадет на колени, будет молить о пощаде, целовать ее сапоги, как делали тысячи патрициев перед Нероном. Она ждала трусости. Зверь питается унижением человеческого достоинства.

И в этот момент в пустой, тщеславной душе Чезаре Конти что-то щелкнуло.

Это не было благородством. Это не было святостью монаха из Пинда или самопожертвованием учительницы на мосту.

Это была та самая первобытная наглость популиста. Наглость игрока, который понял, что проиграл всё, но у которого осталась последняя ставка — его собственная жизнь на глазах у миллиарда зрителей.

Он посмотрел в объектив зависшего над ареной дрона.

Красный огонек прямого эфира мигал ровно и спокойно.

Чезаре медленно расправил плечи.

Сорвал с шеи остатки разорванного галстука. Отбросил его в пену.

Вытер тыльной стороной ладони грязь с разбитой губы.

На его губах появилась та самая улыбка.

Фирменная, наглая, дерзкая улыбка Чезаре Конти, которой он когда-то брал праймериз.

Он повернулся спиной к тварям и посмотрел прямо в лицо Королеве Драко.

— Ты хотела шоу, маленькая римская путана? — крикнул он, и его голос, натренированный на митингах, разнесся по песку арены без всяких микрофонов. — Ты думаешь, я буду ползать перед тобой на брюхе ради твоих аплодисментов?!

Драко чуть приподняла бровь. В ее золотых глазах блеснуло удивление.

Чезаре поднял правую руку.

Ту самую руку, на которой пульсировали черные, тлеющие остатки Командных Заклинаний.

— Я обещал Риму триумф! — заорал Конти прямо в камеру дрона, скаля окровавленные зубы. — Так смотрите, придурки! Смотрите, за кого вы голосовали!

Он нагнулся, выхватил из пены ржавый гладиус, брошенный кем-то из прежних гладиаторов, и с диким, отчаянным ревом бросился вперед — не на трибуны, не к выходу, а прямо в пасть первой приближающейся химере.

Он знал, что умрет через десять секунд.

Но эти десять секунд принадлежали ему.

Занавес Колизея рухнул в огне и пене.

Чезаре Конти не умел фехтовать.

Всё его знакомство с холодным оружием ограничивалось церемониальной саблей, которую ему вручили на параде карабинеров два года назад.

Но ярость — это великий анестетик.

Когда первая бронзовая химера с оскаленной пастью, из которой капала черная слизь, прыгнула на него, взбивая розовую пену, Чезаре сделал единственное, что мог сделать загнанный в угол зверь.

Он выставил ржавый гладиус перед собой и навалился на него всем весом своего тела, сжимая в кулаке тлеющие, черные полосы на руке.

— ПЕРВАЯ МЕТКА! — заорал он, срывая голосовые связки.

Командное Заклинание вспыхнуло, выжигая кожу до обугленного мяса. Чудовищный импульс маны прошил тело смертного политика. Сухожилия затрещали, вены на лбу вздулись так, что брызнули капилляры в глазах.

Клинок вошел в глазную впадину чудовища с хрустом ломающегося грецкого ореха.

Тварь взвыла, сбила Чезаре с ног, обрушив на него свою десятитонную тушу.

Они покатились по песку, взбивая фонтаны пены.

Чезаре задыхался под тушей мертвого зверя. Кровь заливала ему лицо. Левая рука была неестественно вывернута — сломана при падении.

Но он выкарабкался. Весь в серой шерсти, в черной гнили, в розовых пузырях.

Он поднялся на одно колено.

Семьдесят тысяч человек на трибунах взревели в едином, первобытном припадке восторга.

Вторая и третья химеры не дали ему времени на триумф.

Когтистые лапы распороли дорогой пиджак, вонзившись глубоко в правое плечо и ребра. Чезаре вскрикнул, но крик потонул в чавканье раздираемой плоти.

Его бросило на спину.

Зверь навис над ним, раскрывая тройную пасть, из которой несло жареной человечиной.

Чезаре лежал в розовой пене. Пена затекала ему в нос, в рот, щипала разорванную кожу.

Он поднял горящую черным огнем ладонь к морде чудовища.

Он мог использовать оставшиеся две метки, чтобы приказать Драко остановить бойню.

Он мог приказать Слуге спасти его.

Но он знал: рабские мольбы — это то, чего она ждет. Это ее сценарий.

Её голос прозвучал прямо в его голове. Не через уши. Через кровь. Через метки. Через связь, которую он сам создал.

— Ты… не должен был… — прошептала она, и в этом шёпоте было что-то, чего Чезаре не слышал раньше. Не насмешку. Не презрение. Удивление. Настоящее. — Ты же хотел жить.

— Я хотел нравиться, — ответил он, сплёвывая кровь. — А это разное.

Она замолчала. На секунду. Всего на одну.

А потом засмеялась. Но это был другой смех. Не триумфальный. Не голодный. Грустный. Как будто она впервые за тысячи лет встретила кого-то, кто понял её. И всё равно умер.

И Чезаре Конти сделал свой последний политический выбор. Выбор нарцисса, который предпочел сгореть дотла, лишь бы испортить чужую постановку.

— ВТОРАЯ МЕТКА! ТРЕТЬЯ МЕТКА! — прохрипел он, захлебываясь кровавой пеной, прямо в морду наступающей твари. — Я ПРИКАЗЫВАЮ ТЕБЕ, ОТРОДЬЕ… ТРАНСЛИРУЙ ЭТО! НЕ ВЫКЛЮЧАЙ КАМЕРЫ! ПУСТЬ ОНИ СМОТРЯТ, КАК УМИРАЕТ ИХ РИМ!

Две оставшиеся полосы на его запястье вспыхнули ослепительным багровым пламенем, разорвав остатки его жизненных цепей.

Энергия заклинания ударила в сеть, перехватывая сигналы всех спутников, всех дронов, намертво блокируя кнопку отключения трансляции по всей планете.

Челюсти химеры сомкнулись на его груди.

Раздался влажный, глухой треск ломающихся ребер и позвоночника.

Но в последнюю секунду, пока его глаза еще не остекленели, Чезаре повернул окровавленное лицо к камере зависшего над ним дрона.

Он оскалился.

Пена на его губах окрасилась в темно-бордовый цвет.

Он не закричал от боли. Он подмигнул в объектив.

«Смотрите на меня», — сказал этот предсмертный оскал. «Я украл твое шоу, Императрица».

Королева Драко медленно поднялась со своего трона в императорской ложе.

Она смотрела вниз, на неподвижное, растерзанное тело вице-премьера, вокруг которого шипела и пузырилась розовая пена, жадно впитывая его кровь.

В ее золотых глазах на долю секунды промелькнуло нечто, похожее на искреннее уважение.

— Браво, Чезаре, — тихо, но так, что ее услышал весь замерший Колизей, произнесла Багровая Королева. — Ты был мелким червем, но умер как истинный римский патриций. Я принимаю твою жертву.

Она раскинула свои гигантские обсидиановые крылья.

Ее черная с золотом броня вспыхнула багровым пламенем Вавилона.

Она запрокинула голову к затянутому тучами небу и издала смех, от которого рухнули аркады третьего яруса Колизея.

— А ТЕПЕРЬ — ПИР! — взревела Королева Драко, и голос ее раскатился по всей Европе. — ВАШ КОНСУЛ МЕРТВ! ДА ЗДРАВСТВУЕТ ЗВЕРЬ!

Пена на песке арены вскипела.

Она поднялась волной в пять метров, выплеснулась через парапеты, заливая трибуны, смывая кричащих от экстаза людей, увлекая их в безумный, кровавый водоворот.

Тибр за пределами амфитеатра вскипел, обратившись в поток горящего вина. Базилика Святого Петра на другом берегу зашаталась, и купол Микеланджело раскололся под тяжестью проклятия.

Рим окончательно перестал быть городом людей.

Он стал Колыбелью Греха. Столицей Зверя VI.

А над пустой, залитой алой жижей ареной Колизея всё еще кружил маленький разведывательный дрон.

Камера передавала картинку на уцелевшие серверы в Женеве, Лондоне и Перми.

В правом верхнем углу экрана, поверх искаженного лица растерзанного Чезаре Конти, медленно обновлялась строчка автоматического социологического опроса, запущенного его избирательным штабом двенадцать часов назад.

Счетчик дошел до предела.

ОДОБРЕНИЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ЧЕЗАРЕ КОНТИ:

100.0%

(Число респондентов: 1 240 000 000)

Пена лопнула.

Остался только рейтинг.

Чезаре Конти получил то, ради чего жил — единогласную, абсолютную любовь публики, которая с упоением смотрела, как его пожирают заживо.

А на подиуме Колизея Королева Драко повернула своё бронированное лицо на север.

Туда, где заснеженные Альпы упирались в небо.

Она почувствовала холод.

Она почувствовала далёкий, леденящий звон колокола, который уже отмерял шаги её собственного заката.

Она улыбнулась. Впервые — искренне.

Потому что знала: её собственное шоу только начинается.

КОНЕЦ