Пастух из Пригорья

Глава 1

Три изумруда и дырявый карман

Жизнь в Пригорье — штука чертовски предсказуемая, и в этом её главная прелесть. Если, конечно, у тебя не свистит ветер в кошельке так же звонко, как в ущелье Скального кряжа.

Я сидел на крыльце дома номер шесть, свесив ноги и лениво подбрасывая на ладони свою последнюю надежду — три изумруда. Они мелодично звякали, ударяясь друг о друга, и блестели на солнце так ярко, будто издевались. Три штуки. А завтра Фрося — то есть, глубокоуважаемая госпожа библиотекарь Ефросия — придет за платой. И ей нужно двадцать пять.

— Ну и ладно, — пробормотал я, щурясь от яркого света. — Завтра будет завтра. А сегодня солнце светит, и Диана наверняка пошла собирать ромашки у реки.

Пригорье сверху выглядело как на ладони Амарина. Десять домов, разбросанных у подножья горы, как кости, брошенные игроком на удачу. Вон там, пониже, дымит кузница Джева. Джев — мужик мировой, хоть и общается в основном басом и тяжелыми вздохами. Если ему очень вежливо улыбнуться и пообещать помочь с углем (и, конечно, не прийти), он может подправить тебе подошву сапог просто так. Рядом его Анфиса вечно вывешивает сушиться шкуры. Нил, их мелкий, уже вовсю носится между грядками Риммы, наверняка высматривая, не созрела ли морковка.

— Эй, Чак! Опять штаны протираешь? — донесся снизу звонкий голос.

Я глянул вниз. Фил. Мой лучший «бро», единственный человек в этой деревне, который понимает, что спешка — это путь к ранним сединам. Он шел со стороны реки с парой жирных лососей на связке.

— Я не протираю, Фил, я анализирую экономическую ситуацию! — крикнул я в ответ, эффектно поймав изумруды. — Ситуация, к слову, дрянь.

— Иди к нам, батя сегодня знатно порыбачил, Нелли пирог затеяла, — Фил махнул рукой в сторону дома номер десять. — Заодно расскажешь, как планируешь убалтывать Фросю. Она сегодня с утра злая, говорят, в библиотеке мышь погрызла атлас по демонологии.

Я со вздохом поднялся. Идея с пирогом Нелли была куда заманчивее, чем попытки придумать, где достать еще двадцать два изумруда за ночь. Проходя мимо центральной площади, я привычно глянул на храм. Священник Герман как раз чистил ступени, а его сын Амарин сидел на скамье с каким-то свитком. Наверняка опять рисует свои карты. Вот ведь странный малый — зачем рисовать то, по чему можно просто ходить?

Мой путь пролегал мимо дома номер один. Самый крайний, самый тихий. На выгоне стоял Рычаг. Старик застыл, опершись на длинный пастуший посох, и смотрел куда-то в сторону Песни Долины. Его овцы — все шестеро — паслись рядом, кучно, как белые облака, спустившиеся на землю.

— Здорово, дядь Рычаг! — крикнул я, проходя мимо.

Старик медленно повернул голову. Его взгляд всегда был таким... тяжелым, будто он видел не меня, а какую-то ошибку в коде мира.

— Здорово, перекати-поле, — гулко отозвался он. — Фрося за тобой еще не с кочергой бегает?

— Почти, — я усмехнулся, прибавляя шагу. — Но у меня есть план!

Рычаг ничего не ответил, только снова отвернулся к стаду. Я услышал, как он негромко проворчал:

— Слышь, Шуби, вот такие, как он, думают, что жизнь — это просто прыжки по блокам. А жизнь — это когда за тобой кто-то идет, и ты не имеешь права упасть.

Я только фыркнул. Старик совсем сдал — уже с овцами разговаривает, как с людьми. Тоже мне, великая мудрость.

Впереди маячил дом Дианы. Я поправил волосы, выпрямил спину и постарался сделать лицо понаглее. В конце концов, я Чак. У меня есть три изумруда, верный друг и целых двадцать четыре часа до того, как меня вышвырнут на мороз. Жизнь — прекрасная штука, если не смотреть в пустые карманы слишком долго.

Возле хижины Дианы пахло не навозом и сеном, как во всей остальной деревне, а чем-то странным: сушёной лавандой, жжёным сахаром и какими-то кислыми ягодами. Я замер у калитки, на секунду растеряв всю свою наглость. Диана была… ну, другой. Пока все мы копались в грядках или мерили лужи, она варила в своих колбах саму суть этого мира.

Она стояла на веранде, склонившись над верстаком, и что-то сосредоточенно чертила на куске пергамента. Солнечный зайчик отскочил от стеклянной реторты и ударил мне прямо в глаз.

— Красиво стоишь, Чак. Почти как пугало на огороде у Риммы, — не поднимая головы, произнесла она. Голос у неё был спокойный, с той самой едва заметной усмешкой, от которой у меня в животе становилось как-то неспокойно.

— Я просто проверял, не нужно ли тебе помочь с… тяжестями? — я вальяжно облокотился на забор, который предательски скрипнул.

Диана наконец подняла взгляд. Её глаза были цвета чистой бирюзы, какую иногда находят в глубоких шахтах.

— Тяжести у меня только в голове, Чак. Пытаюсь составить карту миграции спрутов в нашей реке. Амарин говорит, они уходят на север, а мои замеры показывают, что они просто прячутся в иле.

Я подошёл ближе, делая вид, что безумно заинтересован спрутами.

— Спруты — ребята скрытные, — авторитетно заявил я. — Слушай, Диана, а нет ли у тебя какого-нибудь зелья… ну, чтобы изумруды в кошельке почковались?

Она звонко рассмеялась и убрала прядь волос за ухо.

— Если бы было, я бы жила во дворце в столице, а не здесь. Опять задолжал Фросе?

— Временно не сошлись в графиках платежей, — я постарался улыбнуться как можно шикарнее. — Ладно, я пойду. Фил звал на пирог, а Нелли не любит, когда еда остывает.

— Удачи, Чак, — Диана снова склонилась над картой. — И… постарайся завтра не попадаться Ефросии на глаза до обеда. У неё инвентаризация редких свитков, она в ярости.

Я помахал ей рукой и побрёл к дому номер десять. Внутри всё так же звенели три изумруда, но теперь они казались какими-то совсем мелкими.

В доме Фила пахло так, что можно было сойти с ума. Нелли, дочь Рычага, носилась между печью и столом с такой скоростью, будто за ней гнался эндермен. Её муж Тим, спокойный и медлительный, как замшелый валун, сидел в углу и чинил сеть.

— Садись, горе луковое, — Нелли шлёпнула передо мной тарелку с огромным куском рыбного пирога. — Фил сказал, ты опять бездельничал весь день.

— Я морально готовился к трудовому подвигу! — возразил я, вгрызаясь в нежнейшее тесто. Лосось буквально таял на языке.

Фил сел напротив, довольно жмурясь.

— Батя говорит, на реке странно стало. Рыба уходит в камыши, будто тени боится. И волки в тайге воют даже в полдень. Слышал, Чак?

Я пожал плечами.

— Волки всегда воют. Это их работа. А рыба… может, ей тоже надоело, что Тим её выуживает?

Мы смеялись, Тим гулко поддакивал, Нелли ворчала на нас, как на неразумных детей, и в этот момент мне казалось, что Пригорье — это самый надёжный замок в мире. Что ничего не изменится. Что Рычаг всегда будет стоять на холме, Ефросия — ворчать в библиотеке, а я — находить способ перехватить пару монет до завтра.

Но когда я вышел от Фила, солнце уже скрылось за горой. Небо затянуло тяжёлыми, иссиня-чёрными тучами. Воздух стал липким и холодным.

Пока я дошёл до своего дома номер шесть, упали первые капли. Крупные, тяжёлые, они разбивались о сухую пыль дороги, оставляя тёмные кратеры. Я нырнул под козырёк, чертыхаясь. Ключ в замке повернулся с мерзким скрежетом.

Внутри было пусто и сыро. Мой единственный сундук стоял в углу, наполовину пустой. Кровать скрипнула под моим весом. Сверху, прямо на подушку, упала капля. Кап. Потом ещё одна. Кап-кап.

Я лёг, не раздеваясь, и уставился в потолок. Дождь снаружи превратился в настоящий ливень. Он барабанил по крыше, затекал в щели, превращая мою и без того жалкую жизнь в сплошное мокрое недоразумение.

Три изумруда лежали на тумбочке. Они больше не блестели.

«Двадцать пять изумрудов, — думал я, слушая вой ветра. — Завтра она придёт. И завтра Рычаг снова посмотрит на меня так, будто я — пустое место».

Где-то далеко в лесу взвизгнул волк — не протяжно, как обычно, а испуганно, обрывисто. Я вздрогнул. Мне вдруг стало так одиноко, как не было никогда. Я вспомнил овец Рычага — они сейчас небось прижались друг к другу в тёплом загоне. Шуби, наверное, следит за дверью. Облачко греет остальных. У них есть дом. У них есть Пастух.

А у меня был только протекающий потолок и три монеты, на которые нельзя купить даже калитку для забора.

— Ничего, — прошептал я в темноту, кутаясь в тонкое одеяло. — Завтра что-нибудь придумаю. Я же Чак. Я всегда что-нибудь придумываю.

Но в этот раз голос внутри меня — тот самый, который обычно подбадривал — подозрительно молчал. Только дождь продолжал свой бесконечный счёт: кап… кап… кап…

Глава 2

Холодный прием

Утро не просто наступило — оно обрушилось на меня вместе с куском промокшей штукатурки, который шлёпнулся прямо на грудь. Я подскочил, отплевываясь от пыли, и в ту же секунду в дверь ударили. Не постучали, а именно ударили, будто снаружи стоял разгневанный железный голем.

— Чак! Открывай, лоботряс! Я знаю, что ты там дрожишь под одеялом!

Голос Ефросии прорезал шум дождя, как наточенный топор. Я судорожно сжал в кулаке свои три изумруда. Три. Против двадцати пяти. Мой план «уболтать» её казался вчера гениальным, но сейчас, в сером свете пасмурного утра, он выглядел так же жалко, как мои дырявые ботинки.

Я открыл дверь. Ефросия стояла на пороге, закутанная в плотный шерстяной плащ, с тяжелой книгой учета в руках. Её лицо, обычно просто строгое, сейчас напоминало скалу, которую веками обтачивал ледяной ветер.

— Мои изумруды, Чак. Сейчас. Или выметайся.

— Ефросия, душа моя, — я попытался растянуть губы в самой обаятельной улыбке, но челюсть сводило от холода. — Понимаешь, возникла небольшая задержка в поставках…

— Поставки? — она шагнула вперед, и я невольно попятился. — Поставки лени в твою пустую голову? Двадцать пять изумрудов. Или ты выходишь отсюда прямо сейчас. Без вещей. В счет долга я заберу твой сундук и запас угля.

— Но там ливень! — я указал на стену воды за её спиной. — Я же замерзну!

— Значит, найдешь работу, чтобы согреться, — отрезала она. — У тебя пять минут.

Через пять минут я стоял на улице. В руках — только лук, колчан с тремя кривыми стрелами и три бесполезных камня в кармане. Дверь дома номер шесть захлопнулась с таким звуком, будто в моей жизни поставили точку. Огромную, жирную и мокрую.

Я побрел по деревне. Вода заливалась за шиворот, сапоги хлюпали. Первым делом я пошел к Джеву. Кузнец стоял под навесом, раздувая мехи.

— Джев, друг, займи десятку? Я отработаю, клянусь! Уголь буду таскать, руду…

Кузнец даже не повернул головы.

— У меня сын растет, Чак. Нилу нужны новые ботинки, а не твои клятвы. Иди к Герману, может, молитва тебя согреет.

Я пошел к Герману — мимо. К Римме — она даже дверь не открыла, прикрикнув через засов, что «дармоедов не кормит».

Последней надеждой был дом номер десять. Фил. Мой бро. Он точно не бросит.

Я постучал в окно. Фил выглянул, его лицо вытянулось от жалости. Он уже потянулся к задвижке, но тут за его спиной выросла Нелли. Она отодвинула сына плечом и открыла дверь ровно настолько, чтобы я видел её гневные глаза.

— Даже не думай, Чак, — ледяным тоном сказала она. — Фил добрый, но глупый. А я нет. Ты палец о палец не ударил, чтобы помочь нам на поле, когда сорняки душили пшеницу. Теперь иди ищи приюта у тех, с кем ты «анализировал экономику».

— Мам, ну он же промок насквозь! — робко вставил Фил.

— Вот купишь свой дом, Фил, заработаешь свои изумруды — тогда и пускай в него хоть всех бродяг мира! А пока ты живешь под моей крышей, этот «убогий бомж» здесь не задержится. Проваливай, Чак.

Дверь захлопнулась. Я остался стоять в грязи. Это было больнее, чем холод. Фил смотрел на меня через стекло, и в его глазах я видел то, чего боялся больше всего — бессильную жалость.

Я шел, не разбирая дороги. Пригорье, которое вчера казалось мне раем, превратилось в клетку. Дождь усилился, начался настоящий шторм. Ноги сами принесли меня к окраине. К дому номер один.

Там, за забором пастбища, стоял большой сарай для сена. Из него пахло сухой травой и теплом. Рычага видно не было — наверное, грелся в доме. Я, воровато оглядываясь, перелез через забор и юркнул в густую, пахучую темноту сеновала.

Я зарылся в солому, пытаясь унять дрожь. В нескольких метрах, за перегородкой, я слышал мерное сопение овец. Шуби тихонько хмыкнула, Фрося-овца что-то жевала во сне.

«Завтра, — думал я, закрывая глаза. — Завтра я уйду из деревни. Совсем. Если доживу».

Сил не осталось даже на то, чтобы злиться. Солома колола шею, одежда была ледяной, но тепло от шести животных за стенкой понемногу начало усыплять меня. Я провалился в тяжелый, черный сон, не зная, что это последняя ночь в моей жизни, когда мне не нужно ни за кого отвечать.

Урок первого утра

Первое, что я почувствовал, было не тепло. Это было ощущение, что мой левый ботинок кто-то пытается медленно и методично пережевать. Я открыл один глаз, ожидая увидеть в лучшем случае зомби, а в худшем — разгневанную Ефросию, но реальность оказалась кудрявее.

Прямо передо мной маячила серая морда с огромными, абсолютно лишенными стыда глазами. Фрося. Овца уверенно жевала мой шнурок, время от времени дергая головой так, что моя нога подскакивала на соломе.

— Эй… отвали, — хрипло пробормотал я, пытаясь отпихнуть её.

Фрося возмущенно блеяла мне прямо в лицо, обдав запахом мокрой шерсти и свежего сена, но не отступила ни на шаг. Напротив, она наступила копытом мне на колено и потянулась к карману куртки.

— Там ничего нет, дурында! Всего три изумруда, ими не пообедаешь!

— Она не дурында. Она просто проверяет, нет ли у тебя в голове чего-нибудь полезного, раз уж ты решил занять её спальное место.

Голос Рычага прозвучал откуда-то сверху, из полумрака второго этажа амбара. Я резко сел, окончательно стряхнув сон и ошметки соломы. Старик стоял на краю деревянного настила, опираясь на свои мозолистые ладони. В свете тусклого фонаря его лицо казалось высеченным из того самого серого гравия, в который превращались мои мечты.

— Дядь Рычаг… я… — начал было я, пытаясь изобразить хоть какое-то подобие достоинства, стоя на карачках в навозе.

— Вижу, что ты, — отрезал он. — Нелли вчера приходила. Сказала, что ты совсем докатился. Просила присмотреть, чтоб ты в овраг не свалился с голодухи. Сама не пришла — гордая. В отца пошла.

Старик спустился по скрипучей лестнице. Его дом был странным местом. Это не было похоже на аккуратные домики Пригорья. Здесь всё росло друг из друга: к основному амбару была прилеплена жилая комната, над ней возвышалась нелепая узкая башня из березовых досок, а сбоку пристроился зимний загон, в котором мы и находились. Всё это подпиралось балками, обмотанными кожей, и выглядело так, будто держится только на честном слове и упрямстве хозяина.

Рычаг подошел к небольшому котелку, висевшему над очагом в углу пристройки. По помещению поплыл густой, сводящий судорогами желудок аромат тушеного кролика с картошкой.

— Садись, — он кивнул на грубый табурет, сбитый из дубовых обрубков.

Я не заставил себя ждать. Старик налил полную деревянную миску варева и подвинул её мне. Сверху на кашу он положил ломоть черствого хлеба.

— Ешь. У нас в Пригорье не принято, чтоб покойники в сараях валялись, убирать потом за вами мороки много.

Я ел так, будто это была моя последняя трапеза. Горячая еда обжигала горло, возвращая к жизни замерзшие конечности. Рычаг в это время молча обходил овец. Он подошел к Шуби, почесал её за ухом, и та довольно прикрыла глаза.

— Значит так, Чак, — сказал он, не оборачиваясь. — Правило здесь одно. Бесплатных блоков не бывает. Ты проспал ночь в тепле, сожрал мой завтрак и сейчас сидишь под моей крышей. Изумруды свои спрячь, они мне без надобности. В этой пристройке валюта другая — спина и руки.

Я замер с ложкой во рту.

— И что мне делать?

— Для начала — вычистить зимний загон. Шуби любит чистоту, а Фрося, как видишь, уже начала выражать недовольство твоим присутствием. Если до полудня закончишь — разрешу остаться на вторую ночь. Если нет — выметайся. Вон, Диана вчера зелье варки закончила, может, она тебя пожалеет и превратит в лягушку, чтоб не мерз.

Он бросил мне тяжелую, обитую железом лопату. Она вонзилась в землю рядом с моим сапогом.

— Но дядь Рычаг, я же… я же Чак! Я в жизни навоза не касался!

— Вот и познакомишься, — старик направился к выходу, помахивая своим посохом. — А овцы тебе подскажут, если будешь халтурить. Особенно Зо. Она у нас девка строгая, за пятку прихватит — не заметишь.

Дверь амбара захлопнулась, оставив меня один на один с шестью парами глаз. Лу всё так же стояла в углу, уставившись в стену (кажется, она нашла там какую-то особенно интересную паутину), а Зефирка брезгливо обходила лужу у входа, стараясь не запачкать свою белоснежную шерсть.

Я посмотрел на лопату, потом на свои чистые (вчера еще) руки.

— Ну что, девчонки… — вздохнул я. — Кажется, экономический анализ отменяется. Приступаем к практике.

Шуби в ответ коротко блеяла, будто соглашаясь.

Первые пару часов были адом. Спина заныла так, будто по ней проехалась вагонетка. Навоз был тяжелым, мокрым и пах… ну, совсем не как духи Дианы. Фрося постоянно крутилась под ногами, пытаясь стащить мой пояс, а Зо пару раз реально сделала выпад в сторону моих лодыжек, когда я решал передохнуть дольше минуты.

Но к полудню я закончил. Загон сиял — насколько может сиять загон в покосившемся амбаре. Свежая солома была разложена по кормушкам. Я сидел на пороге, вытирая пот со лба грязным рукавом, и чувствовал странное, колючее удовлетворение. Это была первая работа в моей жизни, плод которой можно было потрогать руками.

Рычаг появился внезапно, как и всегда. Он обошел загон, ткнул носком сапога в угол, проверяя чистоту, и молча кивнул.

— Пойдет. На сегодня хватит. Иди умойся у колодца, а то от тебя несет хуже, чем от утопленника. Вечером пойдем выгуливать их в Песню Долины. Посмотрю, как ты с луком обращаешься. Волков в округе стало много, а я старею, глаза уже не те.

— С луком? — я оживился. — О, в этом я мастер, Рычаг!

— Мастеров у нас в Пригорье полная библиотека, — проворчал он, заходя в свою пристройку. — А мне нужен тот, кто не промажет, когда Облачко потащат в лес. Понял?

Глава 3

Песня, пахнущая порохом и мятой

Выход из амбара Рычага в мир после вчерашнего изгнания ощущался так, будто я перешёл в другое измерение. Солнце в Пригорье наконец-то пробило облака, превращая каждую лужу в ослепительное зеркало, но для меня этот свет был безжалостным. Он выставлял напоказ всё: мои грязные от навоза сапоги, солому в волосах и то, как нелепо я выглядел с поводками в руках.

— Не тяни Шуби, она не собака, — буркнул Рычаг, поправляя на плече свой старый, вытертый до блеска лук. — Она знает путь лучше тебя. Просто иди рядом и смотри по сторонам.

Шесть овец двигались за нами как одно живое, колышущееся облако. Шуби шла впереди, мерно покачивая головой. Облачко переваливалась с боку на бок, как пушистый бочонок. Лу то и дело останавливалась, чтобы понюхать какой-нибудь особенно яркий одуванчик, из-за чего всё стадо натыкалось друг на друга, а вредная Фрося начинала возмущенно блеять, толкая меня лбом в поясницу.

— Идём, идём, не тормози, — ворчал я, стараясь не смотреть в сторону домов.

Но деревня не собиралась меня игнорировать. Нам нужно было пройти мимо центральной площади, чтобы выйти к «Песне Долины». И, конечно же, на площади были все.

Первым я увидел Фила. Он стоял у колодца с отцом, помогая чинить телегу. Увидев меня в компании Рычага и овец, Фил замер, выронив молоток. Его глаза округлились. Я видел, как он хотел крикнуть что-то ободряющее, но покосился на отца и промолчал. Его жалость обжигала сильнее, чем вчерашняя ярость Нелли.

А потом появилась Ефросия. Она выходила из библиотеки с охапкой свитков. Остановившись, она медленно опустила очки на кончик носа и окинула меня взглядом с головы до ног.

— Надо же, — громко, на всю площадь, произнесла она. — Чак нашёл работу. Рычаг, ты уверен, что хочешь доверить своих овец человеку, который не может уследить даже за собственным кошельком?

Рычаг даже не замедлил шаг.

— Овцы, Ефросия, не просят взаймы. Они просят защиты. А Чак сегодня вычистил загон так, как ты свои полки не чистила с прошлого года. Идём, парень. Не слушай книжную пыль.

Я почувствовал, как уши пылают красным. Мы прошли мимо кузницы, мимо дома Риммы, и я уже почти выдохнул, когда на тропинку у самого края деревни вышла Диана.

Она не смеялась. В руках она держала корзинку с какой-то травой, и в её взгляде не было брезгливости. Только любопытство и какая-то странная печаль.

— Чак? — тихо позвала она.

Я остановился, натянув поводок Зо, которая как раз пыталась зажевать подол платья Дианы.

— Работаю, — бросил я, стараясь смотреть куда угодно, только не в её бирюзовые глаза. — Рычаг говорит, у меня талант к навозу.

— У тебя талант к жизни, Чак, — Диана подошла ближе и протянула руку, погладив Зефирку по белоснежной макушке. — Овцы Рычага никогда не подпускают к себе чужих так быстро. Значит, они в тебе что-то увидели. Будь осторожен в Долине. Фил не шутил про волков.

Она вложила мне в руку маленький пузырёк с мутно-зелёной жидкостью.

— Это мазь от укусов. Просто… на всякий случай.

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и поспешил за стариком, который уже скрылся за поворотом.

«Песня Долины» открылась перед нами внезапно. Это было место невероятной, почти болезненной красоты. Огромный луг, зажатый между подножьем горы и густым хвойным лесом, переливался всеми оттенками зеленого. Река здесь замедляла бег, образуя тихие заводи, заросшие мятой и кувшинками. Воздух был таким чистым, что кружилась голова.

Рычаг отпустил овец.

— Пусть едят. Вон там, у излучины, трава сочная, в ней много соли. А ты сядь на тот валун и вытащи свой лук. Пора посмотреть, не зря ли ты хвастался.

Я достал свой лук. Три стрелы. Три попытки доказать, что я не просто «убогий бомж».

— Вон та сухая ветка на березе, — Рычаг указал пальцем на дерево в тридцати метрах от нас. — Представь, что это глаз волка, который хочет съесть твою Шуби.

Я натянул тетиву. Пальцы, стертые утренней работой с лопатой, ныли. Первая стрела ушла выше, со свистом вонзившись в ствол дерева.

— Мимо, — сухо констатировал старик.

Вторая стрела чиркнула по коре, выбив щепу, но ветка даже не качнулась. Я почувствовал, как по спине пополз холодный пот. Рычаг молчал, и это молчание давило сильнее любого крика.

Третья стрела. Я закрыл глаза на секунду, вспоминая вчерашний ливень, Фросю-библиотекаршу и лицо Дианы. Я выдохнул, отпуская тетиву.

Хрусть!

Сухая ветка переломилась пополам и упала в траву.

— Один из трех, — Рычаг хмыкнул, потирая подбородок. — Для начала сойдет. Но волк — это не ветка. Он бегает быстро, а пахнет так, что у тебя руки затрясутся. Собирай стрелы и не спускай глаз с опушки.

Весь день прошел в странном полузабытьи. Я ходил за овцами, слушая, как они мирно щиплют траву. Лу нашла поле с синими цветами и замерла там на целый час, глядя в одну точку. Облачко умудрилась объесться дикого клевера и теперь лежала на боку, лениво пережёвывая жвачку. Зо исследовала каждый куст, а Фрося-овца дважды пыталась проверить содержимое моего колчана на съедобность.

Я начал разговаривать с ними. Сначала шепотом, оглядываясь на Рычага, а потом всё смелее.

— Вот видишь, Шуби, — говорил я лидеру стада, — Ефросия думает, что я безнадежен. А я вот ветку сбил. Ну, почти с первого раза. Вы же со мной не пропадете, а?

Шуби посмотрела на меня своим глубоким, умным взглядом и тихо фыркнула, ткнувшись влажным носом в мою ладонь. В этот момент я понял привычку Рычага. С ними было проще. Они не судили. Им было плевать, сколько у тебя изумрудов — три или три тысячи. Им было важно только то, что ты здесь и что ты смотришь на лес.

Солнце начало клониться к закату, окрашивая Скальный кряж в кроваво-красный цвет. Долина наполнилась длинными, тревожными тенями.

— Пора домой, — Рычаг поднялся, поправляя пояс. — В сумерках лес оживает.

Мы начали собирать стадо. Зо пришлось выманивать из кустов малины, Лу — буквально отрывать от созерцания последнего на сегодня одуванчика. Мы уже почти вышли на тропу, когда Шуби вдруг замерла. Её уши затрепетали, а тело напряглось, как струна.

Из глубины леса донесся звук. Не вой, не рык. Это был сухой, резкий хруст ломающихся веток, слишком тяжелый для белки или кролика. Овцы мгновенно сбились в кучу, прижимаясь друг к другу. Зефирка начала мелко дрожать, а Фрося затихла, прижав уши.

— Встань за меня, — тихо приказал Рычаг, медленно доставая стрелу. — И не шуми.

Из тени елей на опушку вышел он. Огромный волк, чья шерсть казалась серой сталью в гаснущем свете. Но это был не обычный волк. Он был слишком крупным, с неестественно широкой грудью и глазами, которые светились не желтым, а каким-то болезненным, бледным огнем. Он не рычал. Он просто смотрел на нас, и от этого взгляда у меня внутри всё заледенело.

— Это Альфа, — шепнул Рычаг. — Странно… они не выходят так близко к деревне в это время года.

Волк сделал шаг вперед. Овцы в панике заблеяли. Облачко попыталась зарыться в середину стада, чуть не сбив меня с ног. Я почувствовал, как рука сама потянулась к колчану. Стрела… у меня была всего одна целая стрела, те две я так и не нашел в высокой траве.

— Не стреляй, — Рычаг поднял руку. — Если не убьешь с первого раза — он перегрызет нам глотки быстрее, чем ты достанешь нож. Просто стой.

Волк замер. Он смотрел не на Рычага. Его взгляд был прикован ко мне. Или к овцам за моей спиной. На секунду мне показалось, что он что-то оценивает. А потом, так же внезапно, как появился, зверь развернулся и бесшумно растворился в лесной чаще.

— Ушел… — выдохнул я, чувствуя, как ноги становятся ватными.

— Ушел, — эхом отозвался Рычаг, но голос его был мрачным. — Но он запомнил запах. Чак, завтра ты начнешь тренироваться по-настоящему. И не с лопатой, а с луком. Мир меняется, парень. Я чувствую это в воздухе. Лес больше не боится людей.

Мы возвращались в Пригорье в полном молчании. Овцы жались к моим ногам, и Фрося больше не пыталась меня кусать. Она шла вплотную, касаясь моей ладони своей мягкой головой, будто прося защиты.

Когда мы дошли до «Крайнего дома», на небе уже высыпали звезды. Деревня светилась редкими огоньками окон. В библиотеке Ефросии горела свеча — она наверняка снова считала свои долги.

Я завел овец в зимний загон, проверил засовы и сел на охапку сена. В кармане лежали три изумруда. Я вытащил их и долго смотрел на зеленые грани. А потом размахнулся и забросил их в самый темный угол амбара, в навоз и солому.

Они мне больше не были нужны. У меня было кое-что поважнее.

Шуби подошла ко мне и легла рядом, положив голову на мои колени.

— Спокойной ночи, — прошептал я, закрывая глаза. — Завтра мы будем сильнее.

В башне над нами Рычаг долго ходил из угла в угол, и скрип его шагов был единственным звуком, нарушавшим тишину Пригорья. Но где-то там, за невидимой чертой леса, я знал — горят бледные огни чьих-то глаз.

Глава 4

Горькая полынь и старая тетива

Утро началось не с рассвета, а с ощущения, что меня заживо перемалывают в жерновах. Каждая мышца, каждый сустав после вчерашнего забега по Песне Долины превратились в натянутые, гудящие струны. Стоило мне шевельнуться в соломе, как тело отозвалось такой резкой болью, что в глазах потемнело.

— Живой? — над головой раздался сухой голос Рычага.

Я открыл глаза. Старик стоял у окна пристройки, затачивая бруском свой короткий нож. Звук был мерзким, вкрадчивым: вжик-вжик.

— Частично, — прохрипел я, пытаясь сесть.

Сбоку послышалось наглое фырканье. Фрося (та, что овца) стояла в двух шагах и с крайним интересом изучала мой левый сапог, прикидывая, стоит ли пробовать его на вкус. Остальные овцы уже топтались у выхода. Шуби нетерпеливо постукивала копытом, Зефирка старательно обходила кучу навоза, а Облачко просто уткнулась лбом в забор, досыпая последние минуты.

— Вставай, Чак. Сегодня в Долину не пойдём. Волки вчера не просто так вышли. Это была разведка. Они смотрели, кто из нас дрогнет первым. Ты дрожал, как осиновый лист, а я старый. Они это запомнили.

Рычаг бросил мне охапку горькой, серой травы.

— Это полынь. Окуришь загон. Запах сильный, он сбивает зверьё со следа. А потом бери лук и иди к Скальному кряжу. Там на уступе я поставил мишени. Пока не научишься вгонять три из трех в яблоко — в лес я тебя не выпущу. Будешь чистить навоз до тех пор, пока сам не станешь пахнуть как старая овца.

Я поднялся, пошатываясь. Мои ладони были в крови и мозолях. Вчерашняя стрельба стерла кожу на пальцах почти до мяса. Но спорить с Рычагом было бесполезно — если он сказал «навоз», значит, навоз.

Когда я вышел из амбара, Пригорье показалось мне притихшим. Обычно в это время деревня гудела: Джев гремел молотом, Римма кричала на коров, а Нил носился между домами. Но сегодня… сегодня над домами висела густая, ватная тишина. Ставни на многих окнах были закрыты, хотя солнце уже поднялось высоко.

Я побрёл к Скальному кряжу. Мой путь лежал мимо библиотеки. Ефросия стояла на крыльце, скрестив руки на груди. Она больше не выглядела разгневанной. Скорее — встревоженной.

— Чак, — окликнула она меня.

Я остановился, переминаясь с ноги на ногу.

— Денег нет, Ефросия. Но я работаю.

— Я не про деньги, — она спустилась на ступеньку ниже. — Ты вчера видел его? Альфу? В деревне говорят, Тим видел тень у реки. Совсем близко. Нелли на ночь заперла все двери на засовы, чего не делала лет десять. Чак… если увидишь что-то странное, не лезь на рожон. Ты пастух, а не охотник. Твое дело — привести овец домой живыми, а не принести голову волка.

Я посмотрел на неё — на эту строгую женщину, которая вчера выставила меня под дождь. Сейчас в её глазах не было злости. Только страх за деревню, которая стала слишком хрупкой.

— Я постараюсь, Фрося, — ответил я, не заметив, как назвал её домашним именем. Она не поправила меня.

На уступе Скального кряжа ветер завывал так, что закладывало уши. Рычаг подготовил мишени: подвесил на ветках старых сосен обрубки бревен, обмотанные сеном. Они раскачивались под порывами ветра, становясь почти неуловимыми целями.

Я достал лук. Пальцы заныли. Натянул тетиву… Вжих! Мимо. Стрела улетела в пропасть, ударившись о камни где-то далеко внизу.

— Проклятье! — выругался я.

— Не ругайся. Лук этого не любит.

Я обернулся. По тропинке поднимался Фил. Мой «бро» выглядел паршиво: мешки под глазами, растрепанные волосы. В руках он держал сверток.

— Вот, мамка не видела, я из кладовой вынес. Кусок копченого сала и… вот, — он протянул мне кожаные накладки на пальцы. — Батя раньше пользовался, когда на пушнину ходил. Тебе нужнее.

Мы сели на край обрыва. Фил молча смотрел на Пригорье, которое отсюда казалось игрушечным.

— В деревне шепчутся, Чак. Тим говорит, что волки не воют. Они просто сидят в темноте и смотрят на окна. Собака Риммы вчера забилась под крыльцо и выла до утра, пока её не затащили в дом. Все боятся. И только Рычаг вывел тебя к лесу.

— Старик знает, что делает, — я надел накладки на пальцы. Стало легче. — Он говорит, что мир меняется. Что волки больше не боятся.

— Ты береги себя, — Фил поднялся, крепко сжав моё плечо. — Если что… ты ори. Я услышу. Я топором махать умею, хоть мамка и думает, что я только на рыбалке годен.

Когда Фил ушел, я начал тренироваться по-настоящему. Один выстрел, другой, десятый… Я стрелял до тех пор, пока мишени не стали казаться мне огромными, а ветер — союзником, который подсказывает, куда отклонить прицел. К вечеру я вгонял стрелы в сено с закрытыми глазами.

Возвращаясь в сумерках, я зашел к Диане. Её дом стоял на самом отшибе, и мне было тревожно за неё. Она варила что-то на улице, в большом медном котле. Запах горьких трав и чего-то сладкого кружил голову.

— Полынь? — спросила она, не оборачиваясь.

— Рычаг просил.

Она протянула мне охапку сухих стеблей. Её пальцы коснулись моих, и я почувствовал, какие они холодные.

— Чак, волки приходят за тем, что пахнет страхом. Не давай овцам бояться. Они чувствуют тебя. Если ты спокоен — стадо в безопасности. Полынь окури в углах загона, это старый способ.

— Диана, — я замялся. — Тебе… тебе не страшно здесь одной? Совсем рядом с лесом?

Она посмотрела на темную стену деревьев.

— Лес не злой, Чак. Он просто честный. Если ты слаб — он заберет. Если ты пастух — он будет ждать. Главное — не давать ему повода думать, что ты слаб.

Я ушел, сжимая в руках горькую траву. В деревне уже зажигали огни, но улицы были пустыми. Никто не сидел на завалинках, не слышно было смеха. Пригорье заперлось на все замки.

Ночь в амбаре Рычага была густой, как деготь. Я разжег угли в старой жаровне и бросил туда полынь. Сизый, едкий дым наполнил загон. Овцы чихали, Зо недовольно фыркала, а Шуби просто подошла и положила голову мне на колено.

Я сел у двери, прижав к себе лук. Тетива была натянута.

Тишина. Такая глубокая, что слышно было, как капает вода с крыши после дневного дождя.

А потом я услышал это.

Мягкий, вкрадчивый звук когтей по камню. Потом — тяжелое, хриплое дыхание прямо за дверью. Я припал к щели.

В лунном свете, в десяти шагах от забора, сидели они. Восемь теней. Они не рычали. Они просто сидели и смотрели на дверь амбара. Я видел блеск их глаз — холодный, разумный. Это не была охота диких зверей. Это была осада.

Один волк, чуть крупнее остальных, подошел к самой двери. Я видел его серую морду, шрам над левым глазом. Он потянул носом воздух, почуяв полынь, и недовольно оскалился.

Я медленно поднял лук. Стрела легла в паз. Пальцы в накладках Фила не дрожали. Я целился ему прямо в грудь, туда, где под мехом билось дикое сердце. Секунда, вторая…

— Не стреляй.

Голос Рычага над ухом заставил меня вздрогнуть. Старик стоял сзади, его рука легла на мое плечо.

— Если прольешь кровь у порога — они не уйдут. Они начнут мстить. Кровь для них — это приглашение к войне. Пока ты просто смотришь на них, а они на тебя — вы на равных.

— Но они же здесь! Прямо у двери! — прошептал я.

— Они смотрят, есть ли у тебя дух, Чак. Если сейчас выстрелишь — значит, ты испугался.

Волк у двери вдруг замер. Он посмотрел прямо в щель, точно мне в глаза. Мы стояли так минуту. А потом из лесной чащи донесся короткий, властный звук. Не вой — скорее приказ.

Стая синхронно поднялась. Они ушли так же тихо, как пришли, растворившись в тенях деревьев.

Я сполз по стене на пол, чувствуя, как рубашка прилипла к спине от пота.

— Ушли? — выдохнул я.

— Сегодня — да, — Рычаг забрал у меня лук. — Ты молодец. Выдержал. Завтра начнем укреплять забор в Долине. И приготовься — деревня скоро начнет приходить к тебе. Когда богам страшно, они идут к пастухам.

Я лег в солому рядом с Шуби. Она была теплой и пахла домом. Но в ушах всё еще стоял этот звук — хруст когтей по камню. Я понял одно: Пригорье больше не безопасное место. А я больше не просто Чак.

Я — тот, кто стоит между ними и темнотой.

Глава 5

Праздник первого снопа и тайны башни

Утро после «осады» выдалось обманчиво мирным. Солнце заливало Пригорье таким густым золотым светом, что ночные тени казались просто дурным сном. Если бы не выцарапанные борозды на дубовой двери амбара, я бы и сам поверил, что мне всё причудилось.

— Хватит дыру в двери протирать, — Рычаг прошел мимо меня, неся охапку свежего клевера. — Они ушли. На сегодня.

Я оторвался от созерцания следов когтей.

— Дядь Рычаг, а что это за башня у тебя? — я указал на ту самую нелепую пристройку, которая возвышалась над амбаром. — Ты там что, звезды считаешь?

Старик замер, и на мгновение мне показалось, что он сейчас разозлится. Но он лишь хмыкнул, поправляя пояс.

— Там память, Чак. Старые карты, обрывки записей тех, кто строил Пригорье еще до того, как Ефросия научилась читать. Когда-нибудь, если не струсишь перед Альфой, я тебя туда пущу. А пока — бери овец. Сегодня в деревне праздник Первого Снопа. Работать никто не будет, так что выгуляй девок поближе к реке, у дома Тима. Там трава сочная, а Тим присмотрит, если что.

Выход в деревню в праздничный день — это всегда испытание. Пригорье преобразилось: на центральной площади Джев уже устанавливал длинные столы, Анфиса развешивала цветные ленты, а из дома Риммы доносился такой аромат свежего хлеба, что мои овцы начали синхронно облизываться.

Я вел свою шестерку через площадь, и в этот раз я не прятал глаза.

— Эй, Чак! — крикнул Нил, пробегая мимо с охапкой цветов. — А правда, что ты волка за хвост поймал ночью? Фил сказал, ты их целую сотню разогнал!

Я усмехнулся, потрепав пацана по волосам.

— Почти, Нил. Только хвост был слишком скользкий.

На меня смотрели. Римма кивнула мне, когда я проходил мимо её огорода. Священник Герман, украшавший вход в храм, поднял руку в знак приветствия. Это было странное чувство — я всё еще был тем самым Чаком, который задолжал всем вокруг, но теперь в этом взгляде было уважение.

У реки было людно. Тим сидел на мостках, лениво закидывая удочку. Рядом Фил пытался починить сломанное весло.

— Здорово, пастух! — Тим махнул мне рукой. — Выпускай своих, тут трава добрая. Я пригляжу, если в воду полезут.

Овцы мгновенно рассыпались по берегу. Зефирка тут же нашла чистый пятачок песка и улеглась греться. Лу замерла у самой кромки воды, завороженно глядя на поплавок Тима. А вот Фрося… Фрося решила, что праздник — это отличный повод для грабежа.

Не успел я оглянуться, как эта бестия подкралась к корзинке Фила, в которой лежал его обед.

— Эй! Фрося, фу! — закричал Фил, но было поздно. Овца с торжествующим блеяньем выхватила из корзины здоровенный кусок пирога и бросилась наутек.

— Держи воровку! — хохотал Тим, глядя, как я ношусь за овцой по всему берегу.

— Она в Ефросию пошла, точно говорю! Такая же упрямая! — кричал я, пытаясь перехватить Фросю у кустов ивы.

Это было первое настоящее приключение за долгое время, где не нужно было бояться за свою жизнь. Мы с Филом в итоге повалили Фросю на траву, отобрали остатки пирога и сами же их съели, сидя на берегу и болтая ногами в прохладной воде.

— Знаешь, Чак, — сказал Фил, вытирая руки о траву. — Диана сегодня будет зелья на площади показывать. Она там какую-то «цветную пыль» затеяла для салюта. Ты бы зашел. Она про тебя спрашивала.

Моё сердце предательски екнуло.

— И что спрашивала?

— Спрашивала, не стер ли ты ноги до колен, бегая за своей бандой. Иди, Чак. Сегодня праздник. Рычаг сам сказал — отдыхай.

Оставив овец под присмотром Тима (который пообещал, что если Фрося тронет его наживку, он её саму на крючок посадит — шутил, конечно), я направился к дому Дианы.

Она была во дворе. На ней было праздничное платье, расшитое узорами из цветов, и она выглядела так красиво, что я на секунду забыл, как дышать. Диана возилась с маленькими склянками, наполненными яркими порошками.

— Помочь? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Диана обернулась, и её лицо осветилось улыбкой.

— О, пастух пришел. Как там Шуби? Не жалуется на нового хозяина?

— Шуби молчит, но Фрося сегодня съела обед Фила, так что репутация стада под угрозой.

Мы вместе начали смешивать порошки. Она учила меня, как аккуратно добавлять толченый светящийся камень в угольную пыль, чтобы получились искры. Наши руки постоянно соприкасались, и каждый раз меня будто током било.

— Знаешь, Чак, — тихо сказала она, когда мы закончили с последней порцией. — Рычаг не просто так тебя выбрал. Он видит людей насквозь. Он знает, что ты не бросишь стадо, даже если станет совсем страшно.

— Почему все так уверены во мне? — я посмотрел на свои ладони. — Я же просто… Чак.

— Потому что «просто Чак» вчера не убежал, когда волки пришли. В Пригорье много сильных мужчин, но мало тех, кто может просто стоять и смотреть в глаза тьме, не вынимая меча.

Вечер на площади был по-настоящему сказочным. Джев играл на гармонике, Анфиса запевала старые песни, которые пели еще их прадеды. Ефросия, одетая в свое лучшее платье, даже позволила себе бокал ягодного сока и не сделала мне ни одного замечания.

Кульминацией стал «салют» Дианы. Она бросила горсть пыли в костер, и в небо взметнулись тысячи бирюзовых и золотых искр. Все ахнули. В этом свете Диана казалась волшебницей. Она поймала мой взгляд и подмигнула.

Но приключение ждало меня по дороге назад.

Когда я забирал овец у Тима, небо уже стало темно-фиолетовым. Мы медленно брели к дому Рычага, когда Зо вдруг резко вильнула в сторону заброшенного колодца на окраине.

— Зо! Вернись! — крикнул я.

Овца не послушалась. Она стояла у самого края и тревожно заглядывала вниз. Я подошел ближе и похолодел. Из колодца доносился странный звук — какой-то металлический скрежет и… плач?

Я зажег факел и посветил вниз. Там, на глубине трех метров, на старом выступе сидел… Нил. Мелкий сорванец, видимо, полез за каким-то «сокровищем» и застрял.

— Чак! — всхлипнул он. — Тут страшно! И тут что-то ползает!

— Спокойно, Нил. Сейчас вытащу.

Мне пришлось проявить все свои навыки «пастушьего мастерства». Я связал два поводка — Шуби и Облачка, закрепил один конец за старый ворот колодца, а сам спустился вниз.

— Хватайся за шею, мелюзга, — скомандовал я.

Вылезать было тяжело. Спина, которая только начала проходить, снова отозвалась резью. Но в этот момент наверху случилось невероятное. Овцы, почувствовав, что мне нужна помощь, не разбежались. Облачко и Шуби, как по команде, натянули поводки, помогая мне выталкивать Нила на поверхность.

Когда мы наконец выбрались, на краю колодца нас уже ждал встревоженный Джев.

— Нил! Ох ты ж… — кузнец подхватил сына на руки. — Чак… спасибо. Я уж думал, он в лес убежал.

Джев посмотрел на моих овец, которые стояли рядом, тяжело дыша.

— Поводки вместо веревки? Умно. И овцы у тебя… дрессированные, что ли?

— Они просто свои, Джев, — ответил я, вытирая грязь с лица.

Мы вернулись к Рычагу уже глубокой ночью. Старик сидел на крыльце, куря трубку.

— Слышал про Нила, — проворчал он. — Хороший пастух спасает не только овец, но и заблудших ягнят. Зайди в амбар, Чак. Там на столе сверток.

Я зашел внутрь. На столе лежал новенький, пахнущий маслом и деревом арбалет. Рядом — колчан с тяжелыми болтами.

— Это от Джева, — крикнул с улицы Рычаг. — Сказал, что долги закрыты. И еще… завтра поднимемся в башню. Пора тебе узнать, почему Пригорье стоит именно здесь.

Я лег в солому, чувствуя невероятную усталость и такое же невероятное счастье. Рядом сопели мои шесть девчонок. Фрося, как обычно, положила голову на мой сапог. Праздник закончился, но я знал — завтра начнется нечто гораздо более важное.

Пригорье спало. Но где-то в башне старый Рычаг продолжал смотреть на карты, и я чувствовал, что затишье не будет долгим.

Глава 6

Башня забытых теней.

Утро после праздника пахло дождём и остывшей золой костров. Пригорье спало тяжёлым сном людей, которые слишком долго веселились, чтобы забыть о страхе. Я проснулся в загоне, заваленный сеном и тёплыми боками овец. Облачко сопела мне прямо в ухо, а Фрося умудрилась стащить мой левый сапог и теперь использовала его как подушку.

— Вставай, — голос Рычага прозвучал из глубины амбара. — Сегодня овцы подождут. Фил обещал прийти и подержать их в летнем загоне, пока мы заняты.

Я выпутался из объятий Облачка, обулся и вышел к старику. Рычаг стоял у подножия той самой нелепой башни. Вблизи она казалась ещё более странной: березовые бревна в основании сменялись темным дубом, а на самом верху виднелась кладка из булыжника, покрытого лишайником.

— Пошли, — Рычаг толкнул узкую дверь, которую я раньше принимал за часть стены.

Лестница была крутой и невероятно скрипучей. Каждый шаг отдавался глухим эхом в узком пространстве. Мы миновали второй этаж, где находились жилые комнаты старика, и поднялись выше — туда, куда даже Нелли, кажется, не заглядывала годами.

Воздух здесь стал сухим и пыльным. Здесь пахло старой бумагой, засушенными травами и чем-то металлическим. На стенах висели не шкуры волков, а рамки с пожелтевшими чертежами.

— Садись, — Рычаг указал на старый табурет, обтянутый кожей ламы. — Ты спрашивал, почему я живу здесь, на самом краю, где волки облизываются на наши заборы.

Старик подошел к массивному столу, заваленному свитками. Он развернул один из них — огромную карту, нарисованную вручную. Это было Пригорье, но не такое, каким я его знал. На карте деревня была окружена высокой каменной стеной, а на месте пастбищ стояли дозорные вышки.

— Пригорье никогда не было просто деревней фермеров, Чак, — начал Рычаг, и его голос в тесной комнате стал глубже. — Давным-давно это был форпост. Мы стояли здесь, чтобы охранять путь к Скальному кряжу. Потому что там, за горой, начинается то, что люди называют «Пустошью», а мы — старым миром.

Я подошел ближе, разглядывая пометки на полях. Координаты, расчеты высоты, странные знаки, похожие на руны.

— И что мы охраняли? — я поднял глаза на старика. — Зомби? Скелетов?

— Мы охраняли тишину, парень. Раньше волки были нашими союзниками. Мы жили в симбиозе. Пастухи тех времен не убивали хищников — они договаривались с ними. Видишь этот знак? — он указал на изображение головы волка с солнцем между ушами. — Это герб Хранителей. Моя семья была последней, кто помнил, как держать договор.

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— Но Альфа… он не похож на того, кто хочет договариваться.

— Потому что договор нарушен, — Рычаг тяжело опустился в кресло. — Мой сын… он думал, что он умнее гор. Десять лет назад он ушел за Кряж, решив, что пастбища там богаче. Он убил вожака стаи прямо на священном камне. И волки перестали быть нашими братьями. Они стали нашими судьями.

Старик замолчал, глядя в окно башни, откуда открывался вид на всю долину. Теперь я понимал, почему Нелли так на него смотрит — в её глазах была не просто гордость, а горечь за брата и за отца, который остался один на этом рубеже.

— Я умру, Чак. Скоро или нет — неважно. Но кто-то должен остаться здесь. Кто-то, кто не просто умеет махать луком, а кто понимает, что овцы — это не шерсть. Это живой щит. Если волки съедят последнюю овцу Пригорья, они переступят порог домов. Договор окончательно превратится в пепел.

Я смотрел на карту, на старые стены, которых больше не было, и на свои ладони.

— Почему я? — тихо спросил я. — В деревне есть Джев, есть Фил, есть крепкие мужики…

— Потому что Джев видит только железо, а Фил видит только веселье. А ты… ты вчера смотрел Альфе в глаза и не выстрелил. Ты почувствовал, что в этом есть что-то большее, чем просто охота. Хранителем нельзя стать по приказу. Им можно только родиться, потеряв всё остальное.

Рычаг вытащил из-под стола небольшой сундучок, обитый медью.

— Открой. Это принадлежало моему сыну.

Я осторожно поднял крышку. Внутри, на подкладке из красной шерсти, лежал необычный предмет. Это не был лук или меч. Это был рог, сделанный из белой кости, украшенный тончайшей резьбой.

— Рог Тишины, — прошептал Рычаг. — Если в него протрубить с вершины Кряжа, волки услышат зов Хранителя. Но помни: если твоё сердце в этот момент будет полно страха или жажды крови, они не придут договариваться. Они придут убивать.

Я коснулся холодного костяного бока рога. В этот момент снизу донесся тревожный голос Фила:

— Рычаг! Чак! Спускайтесь! Там… там на пастбище что-то случилось!

Мы переглянулись и бросились вниз по скрипучей лестнице, оставив тайны башни в пыли и полумраке.

Голос Фила, ворвавшийся в пыльную тишину башни, полоснул по нервам резче, чем волчий клык. Я едва не выронил Рог Тишины — тяжелая кость обожгла ладонь холодом древности. Рычаг, несмотря на свои годы, сорвался с места первым. Его сапоги грохотали по ступеням так, будто с горы катилась каменная лавина. Я бросился следом, перепрыгивая через две ступеньки, чувствуя, как в висках начинает стучать гулкая, тяжелая кровь.

Когда мы выскочили из душного нутра башни на свежий воздух, реальность ударила в лицо запахом сырой земли и паники. Фил стоял у самой калитки летнего загона, его лицо было бледным, как некрашеная шерсть Зефирки, а руки тряслись так, что он едва удерживал свой рыболовный нож.

— Там... Чак, Рычаг, там за калиткой! — Фил ткнул пальцем в сторону Песни Долины, куда обычно уходил горизонт.

Я перемахнул через забор, не дожидаясь, пока Рычаг откроет засов. Мои овцы... Моя шестерка. Они не разбежались. Это было первое, что я заметил. Они сбились в плотный, дрожащий ком в самом углу загона. Шуби стояла впереди, выставив голову, словно пыталась закрыть собой остальных. Зефирка зарылась мордой в бок Облачка, а Лу — бедная, вечно витающая в облаках Лу — в этот раз смотрела не на цветы. Её взгляд был прикован к траве прямо перед изгородью.

Там, на ярко-зеленом ковре, который я вчера еще считал самым мирным местом в мире, лежало это.

Я замедлил шаг. Воздух вокруг будто загустел, превратившись в липкое желе. Это не был волк. И это не была овца. На траве лежал труп огромного лесного оленя, но он был изуродован так, что тошнота подступила к самому горлу. Зверь не был съеден — хищники даже не прикоснулись к мясу. Его шкура была изрезана странными, ровными полосами, а рога... их кто-то намеренно выломал и воткнул в землю рядом, образовав подобие жутких ворот.

— Это не охота, — голос Рычага за моей спиной прозвучал так тихо, что я едва его расслышал. — Это послание.

Старик подошел к туше, его глаза сузились, превратившись в две острые щели. Он опустился на колено, игнорируя кровь, которая уже начала пропитывать почву.

— Они принесли его сюда днем, — прошептал я, чувствуя, как на затылке зашевелились волосы. — Прямо под носом у деревни. Фил, ты видел кого-нибудь?

— Никого, Чак! — Фил подошел ближе, зажимая рот ладонью. — Я просто сидел на крыльце, точил крючки. Овцы вдруг начали беситься, блеять так, будто их режут. Я выскочил — а оно уже здесь. Ни звука, ни рыка. Только трава примята.

Я посмотрел на лес. Тайга стояла незыблемой стеной, темная, насмешливая. Где-то там, среди сосен, за нами наблюдали десятки глаз. Альфа не просто следил. Он заявлял свои права. Он показывал, что заборы Пригорья для него — лишь тонкие сухие ветки, которые можно перешагнуть в любой момент.

— Гляди, — Рычаг указал на горло оленя.

Там, в запекшейся крови, лежал маленький обломок кремня. Не волчий зуб, не коготь. Это был наконечник стрелы, но такой древний и грубый, какой не сделал бы даже Джев в самый плохой день.

— Это работа не только зверей, — Рычаг поднялся, вытирая руки о траву. — Кто-то направляет стаю. Кто-то, кто помнит старые тропы лучше, чем я.

В этот момент Фрося (моя вредная овца) вдруг вырвалась из круга и подбежала ко мне. Она не пыталась укусить меня или украсть еду. Она просто уткнулась лбом в мое колено и издала тихий, жалобный звук, который я никогда раньше не слышал. В этом блеянии было столько человеческого горя, что мне на секунду стало не по себе. Она просила защиты. Не у Рычага. У меня.

Я положил ладонь на её грубую, теплую шерсть. Ладонь всё еще чувствовала резьбу Рога Тишины, который остался там, в пыльной башне.

— Мы не останемся здесь, — твердо сказал я, оборачиваясь к старику. — Рычаг, если они пришли к самому дому, значит, загон больше не спасет. Нужно уводить их на Скальный кряж. Там уступ, там их легче защищать.

— Ты хочешь увести стадо в самый эпицентр? — Рычаг посмотрел на меня с сомнением. — Кряж — это их территория. Там камни помнят кровь моего сына.

— Там камни помнят и Хранителей! — я сам удивился силе своего голоса. — Ты сам сказал, что я должен стать пастухом. Так дай мне им быть. Фил, бери лук. Беги к Джеву, скажи, чтоб готовил все стрелы, что у него есть. Ефросии передай... передай, чтоб закрыла библиотеку и шла к Нелли. Всем нужно сплотиться.

Фил кивнул, его страх сменился решимостью, которую он всегда прятал за шутками. Он сорвался с места и припустил к деревне так, что только пыль полетела.

Я подошел к калитке и открыл её настежь.

— Выходите, девчонки. Пора наверх.

Овцы выходили медленно, по одной. Шуби вела их, высоко подняв голову, её ноздри трепетали, ловя запах смерти от оленя. Лу прошла мимо туши, даже не взглянув на неё — в этот раз в её глазах была только пустота. Зефирка и Облачко жались друг к другу, образуя единый белый ком.

Мы начали подъем. Солнце, которое еще утром казалось ласковым, теперь пекло нещадно, вытягивая из земли влагу и запах тлена. Путь к Скальному кряжу был крутым. Узкая тропа петляла между острыми камнями и колючим кустарником. Я шел впереди, сжимая в руке свой новый арбалет, который Джев подарил мне вчера. Тяжелая древесина приятно холодила кожу, но я знал — против Альфы этого может быть мало.

Рычаг шел замыкающим. Он молчал, но я видел, как он постоянно оглядывается на лес. Его посох мерно стучал по камням: тук-тук, тук-тук.

На середине пути я остановился, чтобы перевести дух. С этой высоты Пригорье выглядело беззащитным. Маленькие домики, тонкие струйки дыма из труб... Это был мой дом. И сейчас я уводил из него всё самое ценное, что у меня было — мою ответственность.

Вдруг Зо, которая всегда лезла вперед, замерла на выступе. Она смотрела вверх, на самую вершину Кряжа. Я проследил за её взглядом и почувствовал, как сердце пропустило удар.

На фоне ослепительно синего неба, на самом краю обрыва, стояла фигура. Это не был волк. Это был человек, одетый в лохмотья из волчьих шкур. Его лицо было скрыто под костяной маской, а в руках он держал длинный, кривой посох. Он не двигался. Он просто стоял там, глядя на наш караван, словно древнее изваяние, ожившее по чьей-то злой воле.

— Дикарь... — выдохнул я.

Рычаг подошел ко мне, его дыхание было тяжелым.

— Нет, Чак. Это не дикарь. Это Тень. Тот, кто отказался от имени, чтобы служить лесу. Значит, легенды башни не врали. Волки нашли себе нового вожака.

Фигура на вершине медленно подняла руку. В это же мгновение из леса внизу, из самого сердца Песни Долины, раздался многоголосый, леденящий душу вой. Это не был просто крик голодных зверей. Это был боевой клич.

— Быстрее! — крикнул я, подгоняя овец. — К уступу!

Мы прибавили шагу. Камни вылетали из-под копыт, пыль забивала легкие. Я чувствовал, как за моей спиной закрывается ловушка. Деревня осталась далеко внизу, а впереди была только холодная высота гор и неизвестность.

Когда мы наконец вышли на широкое плато Кряжа, небо начало стремительно темнеть. Тучи наползали с севера, тяжелые, налитые свинцом. Первый удар грома расколол тишину над горами.

Я загнал овец в естественную каменную нишу, которая служила укрытием от ветра. Рычаг встал у входа, его лук уже был натянут.

— Доставай Рог, Чак, — сказал он, глядя в наступающую мглу. — Пора узнать, слышат ли нас еще те, кто жил здесь до нас.

Я вытащил из-за пазухи Рог Тишины. Он казался теплым, почти живым в моих руках. На вершине Кряжа, прямо над нами, снова мелькнула тень человека в маске. Грянул еще один раскат грома, и на землю упали первые крупные капли дождя.

Игра перестала быть ванильной прогулкой. Началась битва за само право называть это место своим.

Глава 7

Последний рубеж.

Гроза над Скальным кряжем не была красивой — она была яростной. Ветер швырял пригоршни ледяного дождя прямо в лицо, застилая глаза и превращая камни под ногами в скользкое месиво. Я прижал Рог Тишины к груди, чувствуя его костяную холодную тяжесть. Рычаг стоял рядом, его седая борода вымокла насквозь, но лук в его руках был неподвижен, как скала.

— Чак, слушай меня! — перекрикивая гром, крикнул старик. — Сейчас не время для раздумий. Этот человек наверху — он управляет ими не магией. Он просто Альфа. Он кормит их, он ведет их. Если ты покажешь, что ты сильнее — они уйдут. Но рог... рог должен звучать так, чтобы у них уши заложило! Это сигнал старого форпоста, они помнят этот звук на уровне инстинктов.

Я посмотрел вверх. Тень в костяной маске всё еще стояла на уступе. Грянула молния, на секунду осветив всё плато мертвенно-белым светом. Я увидел их. Десятки серых спин. Они не прятались. Стая окружала нашу нишу полукругом, медленно сужая кольцо.

Шуби издала глухой, гортанный звук и прижалась к моему боку. Фрося яростно рыла копытом землю, а Облачко и Зефирка забились в самый дальний угол каменного мешка. Они верили мне. Впервые в жизни кто-то по-настоящему верил, что я смогу их защитить.

Я поднес рог к губам. Горло перехватило от страха. Воздух казался густым, как клей. Вспомнился Фил, Диана, злая Нелли... Все они сейчас там, внизу, заперлись в домах, надеясь на чудо. А чудо здесь было только одно — я сам.

Я набрал полную грудь воздуха и дунул.

Сначала не произошло ничего. Только жалкий хрип, потонувший в шуме дождя. Овцы вздрогнули, а один из волков — тот самый шрамированный — сделал резкий прыжок вперед, оказавшись в пяти метрах от загородки.

— Чак! — гаркнул Рычаг, выпуская стрелу. Она вонзилась в землю прямо перед лапами волка, заставив его оскалиться. — Не бойся! Дыши животом! Ты здесь хозяин!

Я закрыл глаза. Выдохнул. Вспомнился звук тетивы на тренировке. Вспомнился запах полыни. Я представил, что этот рог — не артефакт, а мой собственный голос, который должен услышать весь мир.

Я дунул снова.

Звук разорвал небо. Это был не просто гул — это был рев разъяренного зверя, умноженный эхом от скал. Низкий, вибрирующий гул, от которого задрожали сами камни под моими сапогами. Рог вибрировал в руках, передавая дрожь в зубы и кости.

Волки замерли. Вся стая, как один организм, прижала уши к головам. Даже человек на вершине отшатнулся от края. Звук был настолько мощным и неестественным для живой природы, что древние инстинкты хищников сработали мгновенно — это был голос силы, с которой они не могли тягаться.

— Еще раз! — крикнул Рычаг, перезаряжая лук.

Я трубил снова и снова, короткими, резкими рывками. У-у-у-х! У-у-у-х!

В свете очередной вспышки молнии я увидел, как Альфа-волк, стоявший в центре, вдруг заскулил. Он не бросился в атаку. Он начал медленно отступать, пятясь назад, не сводя глаз с ниши.

Человек в маске на вершине взмахнул своим посохом и что-то гортанно закричал, пытаясь вернуть контроль над стаей. Но животные уже не слушали его. Грохот рога, смешанный с ударами грома, превратил их в обычных испуганных зверей. Тот, кто обещал им легкую добычу, оказался лжецом — добыча огрызнулась так, что затряслись горы.

Шрамированный волк развернулся первым и бросился в темноту, в сторону леса. За ним последовал второй, третий... Кольцо распалось.

— Чак, арбалет! — Рычаг ткнул пальцем вверх.

Человек в костяной маске, поняв, что теряет власть, схватил тяжелый камень, намереваясь обрушить его на нас сверху. Он был в ярости. Его фигура на фоне молний выглядела как оживший кошмар.

Я отбросил рог, схватил арбалет Джева и вскинул его к плечу. Тяжелая ложа легла в выемку, как влитая. Накладки Фила на пальцах позволили мне плавно нажать на спуск, несмотря на то, что руки были мокрыми.

Хлыщ!

Тяжелый болт ушел вверх. Я не целился в сердце — в таком хаосе это было невозможно. Но болт нашел свою цель, вонзившись в плечо человека в шкурах. Тот вскрикнул — по-человечески, пронзительно и жалко — и выронил камень. Тяжелый валун пролетел мимо нас, с грохотом разбившись о скалы.

Тень покачнулась и исчезла с уступа, скрывшись в глубине Кряжа.

Тишина, наступившая после этого, была почти оглушительной. Дождь начал стихать, превращаясь в мелкую изморось. Мы стояли вдвоем против пустой темноты. Волки ушли. Человек ушел.

Я опустил арбалет, чувствуя, как мелко дрожат колени.

— Они... они всё? — спросил я, оборачиваясь к овцам.

Шуби подошла ко мне и осторожно лизнула мою ладонь. Фрося тихонько блеяла, будто выговаривая мне за то, что я так долго возился. Остальные овцы начали потихоньку расходиться по нише, обнюхивая траву, будто никакой осады и не было.

— Они ушли, Чак, — Рычаг тяжело опустился на камень, его лук лежал на коленях. — Они поняли, что здесь снова есть Хранитель. Больше они не подойдут к Пригорью. Тот человек... он не вернется. Без стаи он ничто, просто бродяга в костях.

Я сел рядом со стариком, глядя, как первые лучи рассвета начинают окрашивать край неба в нежно-розовый цвет. Мы победили. Без магии, без админов. Просто с помощью одного старого рога, верного арбалета и шести овец, которые не дали мне сбежать.

Рассвет над Скальным кряжем не просто наступил — он выкатился из-за горизонта огромным, спелым апельсином, окрашивая мокрые камни в теплый янтарный цвет. Дождь ушел на север, оставив после себя лишь свежесть и легкий туман, стелющийся по низинам. Я стоял на самом краю обрыва, глядя вниз, на Пригорье, которое отсюда казалось крошечным, но бесконечно дорогим.

— Собирай девок, Чак, — Рычаг поднялся, с хрустом потягиваясь. Его старые кости щелкали, как сухие ветки. — Путь вниз всегда легче, когда знаешь, что за спиной больше никто не дышит в затылок.

Я свистнул. Удивительно, но в этот раз мне не пришлось бегать за каждой овцой. Шуби подняла голову первой, коротко блеснула глазами и направилась ко мне. За ней, покорно выстроившись в цепочку, пошли остальные. Даже Фрося, которая обычно использовала любой шанс, чтобы улизнуть в кусты, сейчас шла смирно, лишь изредка подталкивая меня лбом в бедро, будто проверяя: «Ты тут, пастух? Не исчез?»

Спуск занял почти два часа. Мы шли медленно, аккуратно обходя скользкие участки. Когда мы показались на тропе над деревней, Пригорье уже не спало.

Первым нас заметил Нил. Мальчишка сидел на заборе кузницы и, увидев наш караван, заорал так, что, наверное, проснулись даже спруты в реке:

— Идут! Живые! Дядя Рычаг и Чак идут! И овцы все на месте!

Деревня выплеснулась на улицы. Я чувствовал себя странно. Грязный, промокший до нитки, с арбалетом за плечом и Рогом Тишины, заткнутым за пояс, я меньше всего был похож на того вальяжного бездельника с тремя изумрудами.

Джев вышел из кузницы первым, вытирая руки о кожаный фартук. Он молча окинул взглядом овец, задержал взгляд на арбалете и коротко кивнул мне. В этом кивке было больше признания, чем в любом «спасибо». Анфиса выбежала следом, всплеснув руками, и тут же потащила Нила в дом — подальше от моих суровых, заросших щетиной глаз.

Фил пробился через толпу, сияя как начищенный шлем.

— Чак! Ну ты даешь! Мы тут всю ночь на стены лезли! Гром такой стоял, а потом этот звук... Чак, что это было? Казалось, сама гора орет!

— Это гора и была, Фил, — я усмехнулся, чувствуя невероятную усталость. — Просто я попросил её быть погромче.

У библиотеки стояла Ефросия. Она не кричала и не махала руками. Она просто стояла, прислонившись к дверному косяку, и смотрела на нас. Когда наши взгляды встретились, она едва заметно улыбнулась и кивнула на свой дом номер шесть. Мол, «можешь заходить, если что». Но я знал — я туда не вернусь. Мой дом теперь был там, где стоял нелепый амбар с башней.

Диана ждала нас у калитки дома Рычага. Она была бледной, явно не спала всю ночь, но когда она увидела нас, её лицо осветилось таким светом, что у меня перехватило дыхание. Она подошла ко мне, проигнорировав овец, и просто положила руку мне на плечо.

— Ты справился, Чак. Я знала.

— Мазь твоя не пригодилась, — я вытащил пузырек. — Но без неё было бы страшнее.

Мы завели овец в загон. Шуби сразу направилась к поилке, Облачко рухнула в свежее сено, а Зефирка начала старательно отряхиваться от горной пыли. Я закрыл засов и почувствовал, как мир вокруг наконец-то перестал вращаться.

Рычаг сел на скамью у входа и долго смотрел на свои руки.

— Знаешь, Чак... — начал он медленно. — Я ведь сегодня утром понял одну штуку. Когда ты в рог дунул, я на тебя посмотрел и подумал: «А ведь я бы так не смог». Не в силе легких дело. В кураже. В том, как ты за этих шерстяных дур вцепился.

Я присел рядом, прислонив арбалет к стене.

— Ты о чем, Рычаг?

— О том, что старый я стал, парень. Совсем старый. Мне за этим стадом уже не угнаться. Вчера на подъеме я трижды дыхание терял. Раньше думал — умру на этом поле, и ладно. А сейчас вижу — не надо умирать. Надо просто... передать.

Он повернулся ко мне, и его глаза, обычно жесткие, сейчас светились какой-то усталой теплотой.

— Башня твоя, Чак. И амбар твой. И овцы... — он запнулся. — Ну, овцы и так уже считают, что ты их главный бог. Я себе в пристройке уголок оставлю, буду там карты разбирать да кости греть. А ты паси. Пригорье теперь на тебя смотрит.

Я промолчал. Слова застряли в горле. Это не было «наследство» в обычном смысле. Это была ответственность, которая весила больше, чем стак булыжника.

— А как же волки? — спросил я через минуту. — Они не вернутся?

— Те — нет, — Рычаг покачал загорелой головой. — Ты им уши на всю жизнь прочистил. Да и Альфа их теперь знает, что на этом холме зубы ломаются. Будут обходить Пригорье за версту. Мы вернули тишину, Чак. Настоящую тишину пастуха.

Я встал и подошел к загону. Фрося-овца тут же подскочила, надеясь на угощение. Я почесал её между ушей.

— Слышала? Теперь я тут за главного. Так что никакой ворованной шерсти и пирогов Фила. Поняла?

Фрося в ответ нагло боднула мою ладонь и принялась жевать мой рукав.

Я засмеялся. Впервые за всё время в Пригорье мне было абсолютно спокойно. У меня не было изумрудов, у меня не было дорогого дома, но у меня было имя.

Я — Пастух из Пригорья. И это было самое крутое звание, которое можно было получить в этом мире блоков и травы.

Где-то в деревне Джев снова ударил молотом по наковальне. Тим пошел к реке. Жизнь возвращалась в привычную колею, но теперь эта колея была прочной и надежной. А в башне над нами Рог Тишины отдыхал на полке, готовый в любой момент снова защитить тех, кто доверил нам свои жизни.

Глава 8

Пир на весь мир.

Когда мы спустились с Кряжа, Пригорье встретило нас так, будто мы вернулись не с пастбища, а с победной войны. Весть о том, что Чак — тот самый «раздолбай Чак» — протрубил в древний рог и разогнал стаю, разлетелась по домам быстрее, чем огонь по сухой соломе.

Джев-кузнец первым вышел нам навстречу. Он не сказал ни слова, но его тяжелая, пахнущая углем ладонь опустилась на моё плечо так весомо, что я чуть не присел. В этом жесте было всё: и извинение за прошлые грубости, и признание меня равным.

— Готовьте столы! — рявкнул он на всю площадь своим басовитым голосом. — Сегодня в Пригорье будет светлее, чем в полдень! Наш пастух вернул нам тишину!

Деревня, которая еще вчера была парализована страхом, внезапно ожила. Все задвигались, засуетились. Анфиса, жена кузнеца, уже тащила из погреба огромные куски засоленного мяса. Нил, их сын, крутился под ногами, пытаясь рассмотреть Рог Тишины у меня на поясе.

— Дядя Чак, а он громко орет? А волки правда плакали? — тараторил он, пока я заводил овец в загон.

Моя шестерка вела себя на удивление спокойно. Шуби важно вышагивала впереди, будто это она лично разогнала Альфу. Облачко и Зефирка первыми нырнули в загон, явно мечтая о чистом сене. А вот Фрося… эта вредина даже в момент триумфа не изменила себе. Проходя мимо Ефросии, которая стояла у библиотеки в праздничном платье, овца умудрилась выхватить из её рук кружевной платочек и тут же начала его пережевывать с самым невозмутимым видом.

— Фрося! Плюнь! — крикнул я, бросаясь на помощь библиотекарше.

Ефросия рассмеялась. Впервые я видел, как эта строгая дама смеется так искренне.

— Оставь, Чак. Пусть жует. Сегодня такой день, что я готова простить ей даже съеденный атлас. Иди, умывайся. Рычаг уже занял место у костра, а Тим притащил столько лосося, что хватит на весь край.

Праздник на площади был грандиозным. Джев выкатил бочки с лучшим квасом, который томился в его подвале с прошлого года. Нелли и Тим выставили корзины с пирогами, а Римма принесла запеченную тыкву с медом.

Я сидел во главе стола. С одной стороны — Рычаг, который молча курил трубку, но в его глазах светилось такое умиротворение, какого я не видел раньше. С другой стороны — Фил. Мой лучший «бро» так гордился мной, что, кажется, вырос на пару сантиметров. Он рассказывал каждому встречному, как он «лично ковал стрелы» (хотя на самом деле просто принес их мне), и все ему верили, потому что праздник прощал любое преувеличение.

— Знаешь, Чак, — шепнул мне Рычаг, когда шум вокруг стал особенно громким, — я ведь думал, что умру, так и не найдя того, кто поймет этот мир так, как понимаю его я. А ты… ты не просто пастух. Ты стал частью Пригорья. Теперь, куда бы ты ни пошел, твои корни будут здесь, под этим камнем.

Я смотрел на огонь, на танцующих жителей, на Диану, которая в свете костра казалась еще прекраснее. В этот момент я понял: те три изумруда, что я выбросил, были самой дешевой платой за то, что я обрел сегодня. У меня не было больше долгов. У меня было имя. И у меня было Пригорье.

Пир длился до глубокой ночи. Мы пели песни, которые, казалось, знали все — и кузнец Джев своим басом, и священник Герман, который на радостях даже пригубил праздничного напитка. Его сын Амарин сидел рядом с нами и на полях своей карты делал какие-то заметки.

— Пишу историю, Чак, — серьезно сказал он. — «Битва на Кряже». Пускай будущие поколения знают, что у нас был пастух, который не побоялся Тени.

Диана подошла ко мне позже, когда искры от костра начали гаснуть, а ночная прохлада стала покусывать за плечи.

— Пойдем? — тихо спросила она. — Овцы, наверное, заждались.

Мы пошли вдвоем по темной улице. Овцы в амбаре Рычага действительно не спали. Как только мы открыли калитку, началось форменное безумие. Зо прыгнула мне на грудь, едва не сбив с ног, Лу начала тереться о колени Дианы, а Облачко и Зефирка устроили настоящую кучу-малу, требуя внимания.

— Гляди-ка, — Диана рассмеялась, поглаживая Шуби. — Они ведь всё понимают. Они знают, что ты за них стоял.

— Скорее они знают, что я принес остатки пирога от Нелли, — я вытащил из сумки куски теста, и в загоне тут же началось соревнование по самому громкому блеянию.

Фрося, конечно, победила всех. Она умудрилась съесть свою порцию и тут же начала требовать порцию Зо, из-за чего мне пришлось их разнимать.

— Чак, — Диана стала серьезной. — Рычаг сегодня сказал моему отцу, что он передает тебе всё. Это… это большая ответственность. Ты готов?

Я посмотрел на загон, на нелепую башню Рычага, которая в лунном свете казалась надежным стражем, и на Диану.

— Я не знаю, Диана. Но я знаю, что если я уйду, Фрося съест всю библиотеку Ефросии, а Зо залезет на крышу храма и не слезет. Придется остаться. Хотя бы ради порядка.

Она улыбнулась и на секунду прижалась к моему плечу.

— Ты справишься. У тебя теперь есть то, чего не было раньше — у тебя есть те, кто в тебя верит.

В ту ночь я долго не мог уснуть. Я лежал на сеновале, слушая привычное сопение стада внизу. Мир за окном больше не казался враждебным. Волки ушли в глубину Тайги, признав поражение. Тень скрылась в горах.

Рычаг в своей пристройке долго возился, кашлял, переставлял свои свитки, но потом и там всё затихло. Я закрыл глаза, чувствуя себя абсолютно счастливым. Впереди было лето, полное солнца, сочной травы в Песне Долины и спокойной работы.

Я засыпал с мыслью, что Пригорье — это лучшее место на земле. И что моя история пастуха только начинается. Мы отпраздновали победу, мы доказали свою силу. И теперь впереди были месяцы мирного труда, укрепления дома и прогулок по лугам, где самым страшным зверем была Фрося, решившая, что мои шнурки — это редкий вид деликатеса.

Глава 9

Мозоли и иней.

Лето в Пригорье не уходило — оно медленно выцветало, как старая рубаха на солнце. Яркая зелень Песни Долины сменилась тяжелым золотом, а по утрам над рекой висел такой густой туман, что казалось, будто мир еще не прогрузился до конца. За эти три месяца я забыл, что такое чистые ногти и мягкая кожа на ладонях. Мои руки стали инструментом: грубым, в шрамах от осоки и зазубринах от тетивы, но надежным.

Я больше не был тем Чаком, который в ужасе считал три изумруда. Теперь я знал цену каждому дню. Я научился чувствовать стадо затылком. Если Шуби вдруг поднимала голову и замирала, глядя на Кряж, я уже знал — через пять минут ветер переменится. Если Зефирка начинала капризничать и отказывалась идти к воде, значит, там, в камышах, затаилось что-то, что ей не нравится. Я стал частью их мира, а они — частью моего.

— Хорош любоваться закатом, Чак, — проворчал Рычаг, подходя ко мне. Он заметно сдал за это лето, но голос всё еще звучал как удар молота по наковальне. — Посмотри на небо. Видишь эти перистые облака? Они тянутся с севера, как когти. Зима в этом году не будет просить разрешения. Она выбьет дверь.

Старик указал своим костлявым пальцем на наш амбар.

— Нам нужно перестроить зимник. Полностью. Если оставим как есть — овцы замерзнут в первую же метель. Стены тонкие, крыша дышит. С завтрашнего дня берем топоры.

И мы взяли. Это была не просто стройка — это была битва с наступающим холодом. Мы вставали, когда звезды еще не успели погаснуть, и шли в лес. Рычаг выбирал только «звенящую» сосну — ту, что отдает гулом, если ударить над ухом. Мы валили деревья, обрубали сучья, и я на собственной шкуре узнал, что такое «пастушье упрямство».

Мы тащили бревна к амбару. Плечи горели, ноги вязли в раскисшей от дождей земле, но Рычаг не давал спуска ни себе, ни мне.

— Тяни, парень! Не жалей жил! — хрипел он, подпирая тяжеленный ствол плечом. Его лицо наливалось багровым цветом, жилы на шее вздувались, как канаты, но он не отпускал, пока мы не укладывали бревно в пазы.

Мы начали расширять пристройку, сделали стены двойными, прокладывая между досками слой моха и сухой овечьей шерсти, которую Рычаг хранил в сундуках годами. Это была кропотливая, изматывающая работа. Нужно было законопатить каждую щель, каждую дырочку, чтобы ни один ледяной сквозняк не добрался до девчонок.

Джев-кузнец приходил по вечерам, принося тяжелые железные скобы. Он молча смотрел, как мы работаем, но иногда просто забирал у меня топор, давая мне перевести дух десять минут.

— Ты его береги, Чак, — басил кузнец, кивая на Рычага. — Он как старый дуб. Вроде стоит крепко, а внутри всё уже иссохло от этой работы.

Но Рычага невозможно было остановить. Он был одержим этой стройкой. Он хотел сделать амбар неприступным. Мы перекрыли крышу новой, тяжелой дранкой, укрепили основание башни валунами, которые я таскал от реки, и построили новую систему кормушек внутри, чтобы овцам не нужно было выходить на улицу в метель.

Я видел, как с каждым днем старик становится всё прозрачнее. Его кашель, который раньше был тихим и редким, теперь сотрясал его всё тело. Он часто останавливался, хватаясь за сердце, но как только замечал мой обеспокоенный взгляд, тут же принимался ворчать и требовать, чтобы я не отвлекался.

— Надо успеть, Чак… — шептал он по ночам, когда мы сидели у очага. — Всё должно быть готово. Ты должен знать каждый гвоздь в этом доме. Потому что когда снег засыплет порог, мы останемся один на один с метелью.

Мы работали так две недели. К концу второй недели амбар преобразился. Это была уже не покосившаяся хижина, а настоящая крепость — приземистая, мощная, пахнущая смолой и свежим деревом. Мы закончили утеплять последний угол зимника, когда на Пригорье упали первые заморозки.

В тот вечер мы сидели на пороге, глядя, как иней медленно покрывает траву на пастбище. Рычаг тяжело дышал, его руки, лежащие на коленях, мелко дрожали.

— Посмотри на них, — кивнул он в сторону загона.

Шуби и остальные уже зашли внутрь. Они чувствовали тепло, которое давали новые стены. Облачко и Зефирка довольно сопели в свежем сене, а Лу изучала новую кормушку. Даже Фрося-овца сегодня не вредничала — она просто стояла у двери, наслаждаясь отсутствием сквозняков.

— Мы сделали это, — прошептал Рычаг. Он попытался встать, чтобы уйти в свою комнату, но его ноги вдруг подкосились.

Я едва успел подхватить его. Старик был легким, как пустая оболочка, а его кожа обжигала холодом, несмотря на близость очага.

— Дядь Рычаг! — испуганно крикнул я. — Обопрись на меня!

Я донес его до кровати. Он не сопротивлялся. Его глаза были закрыты, а из груди вырывался свистящий, натужный звук. Я накрыл его всеми одеялами, что нашел, но он продолжал дрожать.

В ту ночь я впервые по-настоящему испугался. Не волков, не Тени, не голода. Я испугался той тишины, которая начала заполнять наш новый, крепкий дом. Я сидел у его кровати, слушая, как снаружи завывает первый зимний ветер, и понимал, что великая стройка закончилась. И теперь начиналось великое ожидание.

Утро после того, как Рычаг не смог подняться, принесло в Пригорье первый настоящий мороз. Воздух стал таким колким и прозрачным, что каждый звук — будь то стук наковальни в кузнице Джева или скрип колодезного ворота — разносился над деревней, как удар колокола. Но внутри нашего обновленного амбара всё словно застыло в густой, липкой тишине.

Я разрывался. Это была самая тяжелая неделя в моей жизни, тяжелее всех битв и строек. Нужно было поддерживать огонь в очаге, чтобы старик не замерз, варить бульоны, которые он почти не ел, и при этом не забывать о шести жизнях в загоне. Овцы всё чувствовали. Они не были глупыми животными, они были частью этого дома. Шуби больше не требовала выгула; она стояла у самой перегородки, отделяющей загон от жилой пристройки, и часами смотрела в сторону двери Рычага. Зефирка и Облачко сбились в один неподвижный ком шерсти, а Лу перестала интересоваться узорами инея на досках. Даже Фрося притихла, не пытаясь украсть моё полотенце или боднуть ведро с водой.

На третий день пришла Диана. Она принесла настои, пахнущие горькой полынью и мёдом, и долго сидела у кровати Рычага. Я стоял в дверях, не решаясь подойти, глядя, как она поправляет ему подушку. Старик дышал тяжело, с натужным свистом, а его пальцы то и дело перебирали край одеяла, будто он всё еще пытался нащупать там топор или посох.

Когда Диана вышла ко мне в амбар, её лицо было бледным, а глаза блестели от невыплаканных слёз.

— Чак… — она взяла меня за руки, и я почувствовал, какие они у неё холодные. — Он отдал всё этому дому. Каждое бревно, каждую скобу он оплатил своим сердцем. Его организм просто выгорел. Он держался на одном упрямстве, пока работа не была закончена. А теперь… теперь упрямству не за что зацепиться.

— Он поправится? — я спросил это, хотя сам уже знал ответ.

— Ему нужен покой, Чак. И твоя забота. Он должен знать, что стадо в безопасности. Это единственное, что держит его здесь.

Я кивнул, чувствуя, как внутри разверзается пустота. Весь вечер я провел в загоне. Я вычесывал Шуби, хотя её шерсть и так была чистой, проверял копыта у Зо, просто чтобы занять руки. Я рассказывал им новости, которые приносил Фил: о том, что река начала вставать, что Нелли передала пирог, что Ефросия нашла в библиотеке старый трактат о лечебных мхах. Овцы слушали меня, затаив дыхание, и в этом молчании было больше сочувствия, чем во всех словах жителей деревни.

К шестому дню Рычаг почти перестал открывать глаза. Его сознание блуждало где-то далеко, на старых пастбищах или в той загадочной башне. Он иногда шептал имена — имена овец, которых я никогда не видел, или имя сына, которого он потерял. Я сидел рядом, сжимая его костлявую руку, и обещал ему, что всё будет хорошо. Что забор крепкий, что сена хватит, что Фрося ведет себя прилично.

Но ночь на седьмой день стала роковой.

Я забылся тяжелым, прерывистым сном прямо на табурете у его кровати. Мне снилось, что волки вернулись, но они были не серыми, а белыми, сотканными из снега и тумана. Они не рычали, они звали меня по имени.

Я подскочил от резкого хлопка. Дверь летнего загона, которую я в сумерках прикрыл, но не запер на верхнюю задвижку, с грохотом распахнулась от порыва северного ветра. Ледяной воздух мгновенно ворвался в теплое помещение, взметая солому.

— О нет… — я выскочил в амбар, хватая фонарь.

Загон был открыт. Облачко и Фрося, поддавшись какому-то странному порыву или просто решив, что в туманной тишине деревни скрыто что-то важное, выскользнули наружу. В слабом свете фонаря я увидел только их пушистые зады, исчезающие в молочно-белом мареве, которое накрыло Пригорье.

В ту же секунду из пристройки раздался страшный, надрывный кашель. Рычаг пришел в себя. Он метался на постели, его глаза безумно шарили по потолку.

— Овцы… — прохрипел он, пытаясь приподняться. — Чак! Где они?! Я слышу… копыта… на улице!

— Лежи, Рычаг! Я сейчас их верну! — я бросился к нему, пытаясь удержать.

— Иди! — он вцепился в мой рукав, и его сила в этот миг была пугающей. — Приведи их! Если они пропадут… если ты их не удержишь… всё было зря! Весь этот дом… зря! Иди, пастух! Это твой долг!

Я не мог спорить. Его голос звучал как приказ командира на поле боя. Я схватил поводок, накинул куртку и выбежал в ледяную мглу, оставляя старика одного в пустом, гулком амбаре. В голове билась только одна мысль: «Только бы найти их. Только бы успеть вернуться, пока он еще дышит».

Глава 10

Пастушье слово.

Туман в ту ночь был не просто погодным явлением — он казался живым существом, холодным и прожорливым, которое решило проглотить Пригорье целиком. Свет фонаря в моих руках беспомощно бился о плотную белую стену, рассыпаясь искрами и не давая рассмотреть даже собственные сапоги. Я бежал, чувствуя, как ледяной воздух обжигает легкие, а в ушах всё еще стоял предсмертный, отчаянный хрип Рычага: «Приведи их! Иди!».

Этот крик гнал меня вперед сильнее любого страха. Я понимал, что если Фрося и Облачко затеряются в этой мгле, если они сорвутся с обрыва у реки или просто замерзнут где-нибудь в подворотне, я никогда не смогу простить себе этого.

— Фрося! Облачко! — мой голос тонул в ватной тишине, не вызывая даже эха.

Я проскочил мимо дома Ефросии. Библиотека стояла темной и молчаливой, но мне показалось, что в одном из окон шелохнулась занавеска. Деревня спала, не зная, что на её окраине рушится целый мир. Я выскочил на центральную площадь. Здесь туман был чуть реже, и я наконец увидел их.

Две белые тени маячили у колодца. Фрося, эта неисправимая вредина, увлеченно пыталась разгрызть замерзшую веревку ведра, а Облачко просто стояла рядом, понурив голову, явно уже осознав, что ночная прогулка — не самая лучшая идея.

— Стоять! — рявкнул я, бросаясь к ним.

Фрося вскинула голову, её глаза-бусинки блеснули в свете фонаря. Вместо того чтобы покорно подойти, она издала вызывающее «бе-е!» и припустила в сторону кузницы Джева. Облачко, как верная тень, последовала за ней.

— Да чтоб вас… — я рванул следом, скользя на обледенелых камнях.

Погоня превратилась в изнурительный марафон. Мы носились вокруг наковальни, мимо поленниц и запертых дверей. Я падал, обдирая ладони, поднимался, снова бежал, захлебываясь морозным воздухом. В какой-то момент я понял, что Фрося просто играет со мной. Она притормаживала, подпускала меня на расстояние вытянутой руки, а потом резко виляла в сторону, заставляя меня хватать пальцами пустоту.

— Фрося, пожалуйста… — прошептал я, останавливаясь и пытаясь унять дрожь в руках. — Рычаг умирает. Нам нужно домой. Пожалуйста.

Овца замерла. Она стояла у самых дверей кузницы, повернув голову набок. Свет фонаря выхватил её морду — смешную, с прилипшим кусочком соломы. Казалось, она на мгновение затихла, прислушиваясь к чему-то, что слышали только животные. Она негромко фыркнула и… сама подошла ко мне. Спокойно, без прыжков, просто ткнулась носом в мой зажатый в кулаке поводок. Облачко тут же пристроилась рядом, прижавшись теплым боком к моим ногам.

Я быстро накинул петли им на шеи. Руки дрожали так, что я едва справлялся с узлами.

— Идем. Домой. Быстрее.

Мы почти летели обратно. Овцы бежали рядом, не упираясь и не пытаясь отвлечься на замерзшие кусты. Когда мы вошли в амбар, там пахло тишиной и бедой. Остальные четверо — Шуби, Лу, Зефирка и Зо — стояли у самой двери зимника. Они не спали. Они ждали нас.

Я запер засовы, даже не глядя на то, как овцы расходятся по своим местам. Мои легкие горели, сердце колотилось где-то в горле. Я сорвал с себя промокшую куртку и бросился в пристройку.

В комнате было очень тихо. Только догорающая свеча на столе мелко подрагивала, отбрасывая на стену длинную, ломаную тень Рычага. Старик лежал неподвижно, его глаза были закрыты, а лицо казалось высеченным из серого льда.

— Рычаг? — я присел на край кровати, боясь коснуться его руки. — Рычаг, я вернул их.

Он не пошевелился. Секунды тянулись как часы. Я уже хотел бежать за Дианой, когда его веки медленно, с неимоверным трудом поднялись. Взгляд был туманным, расфокусированным, но когда он увидел меня — мокрого, в грязи и соломе, — в его глазах вспыхнула последняя искра осознания.

— Дома?.. — его голос был едва различимым вздохом.

— Все дома, — я взял его ладонь. Она была сухой и горячей, как перегретый камень. — Все шестеро в загоне. В тепле. Я закрыл все двери. Фрося и Облачко на месте.

Рычаг долго смотрел на меня. В этом взгляде уже не было боли. В нём было то самое умиротворение, к которому он шел все эти долгие, трудные месяцы нашей стройки. Его пальцы слабо сжали мою ладонь — в последний раз, передавая тот самый невидимый посох Хранителя.

— Вот и… славно, — прошептал он. Его грудь поднялась в глубоком, медленном вдохе. — Береги… их… Чак. Теперь ты… настоящий… пастух.

Он закрыл глаза. На губах осталась легкая, почти незаметная улыбка — улыбка человека, который завершил свой самый главный труд и знает, что дом в надежных руках. Его дыхание стало тише, еще тише… а потом прервалось совсем.

Я сидел неподвижно, продолжая сжимать его руку. В амбаре за стеной кто-то из овец тихонько блеял — по-доброму, спокойно. Мир Пригорья продолжал жить, но для старика Рычага Игра была закончена. Он передал мне свой крайний дом, своих овец и своё пастушье право.

За окном начал падать снег — первый настоящий снег этой зимы, укрывая деревню белым, чистым саваном.

Я не помню, сколько просидел так в полумраке, держа остывающую руку старика. В амбаре было пронзительно тихо. Казалось, даже овцы поняли, что случилось — из загона не доносилось ни шороха, ни блеяния. Только ветер иногда бросал пригоршню сухого снега в окно башни, напоминая о том, что жизнь снаружи не остановилась.

Когда я наконец поднялся, ноги были словно налиты свинцом. Я укрыл Рычага одеялом до самого подбородка, поправил его седые волосы и вышел в амбар. Шуби стояла у самой перегородки. Она смотрела прямо на меня, и в её больших черных глазах я видел то же самое понимание, которое было у старика перед смертью. Она знала. Все они знали.

Я подошел к ним, открыл калитку и просто сел на пол, в свежую солому. Овцы окружили меня. Облачко легла справа, Зефирка — слева, согревая меня своими теплыми боками. Фрося, та самая виновница ночного переполоха, подошла и тихонько положила голову мне на плечо. Впервые она не пыталась ничего украсть или укусить. Она просто была рядом.

— Всё, девчонки, — прошептал я, зарываясь лицом в мягкую шерсть Облачка. — Мы остались одни.

Наутро Пригорье узнало о смерти Рычага. Это не было шумным событием. Деревня погрузилась в торжественную, печальную тишину. Первым пришел Джев. Он вошел в амбар, молча снял шапку и долго стоял у кровати Рычага. Потом он подошел ко мне и положил свою тяжелую руку на мое плечо.

— Он ушел как хозяин, Чак. В своем доме, при своих овцах. Мало кому так везет. Мы поможем с похоронами. Пригорье помнит, что он для нас сделал.

Похороны назначили на следующий день. Весь этот день я провел как в тумане. Жители деревни заходили один за другим. Ефросия принесла старинный погребальный саван, расшитый серебряными нитями — она хранила его для особого случая. Фил помогал мне во дворе, молча и сосредоточенно, не пытаясь шутить. Нелли пришла под вечер. Она долго стояла в пристройке, глядя на отца, а потом вышла ко мне. В её глазах больше не было той враждебности, с которой она встретила меня в начале осени.

— Прости меня, Чак, — тихо сказала она. — Я не верила в тебя. А отец верил. И он не ошибся. Береги этот дом. Теперь он твой по праву.

Наступил день прощания. Мы хоронили Рычага на склоне холма, чуть выше его дома, чтобы он всегда мог «приглядывать» за пастбищем. Весь Пригорье собрался там. Священник Герман читал древние слова о земле и небе, а снег падал мягкими хлопьями, укрывая свежую землю.

Когда все начали расходиться, я остался у могилы. Холод пробирал до костей, но я не чувствовал его. Я смотрел на простой деревянный крест и думал о том, какой путь прошел от тех трех изумрудов до этого момента.

— Чак…

Я обернулся. Диана стояла за моей спиной. Она была в темном плаще, её лицо казалось особенно бледным на фоне снега. Она подошла ближе, и мы долго стояли в тишине, глядя на засыпающую долину.

— Он передал тебе Рог? — спросила она.

— Да. И башню. И всё остальное.

— Ты справишься, — она повернулась ко мне. В её взгляде была такая сила и нежность, что у меня перехватило дыхание. — Ты уже не тот Чак, которого я встретила летом. И Пригорье теперь спит спокойно, потому что знает — на краю стоит твой дом.

Она подошла вплотную, и я почувствовал запах полыни и мороза, исходящий от её одежды. Диана осторожно коснулась моей щеки ладонью, а потом… она поцеловала меня. Коротко, мягко, но в этом поцелуе было обещание того, что я больше никогда не буду одинок в этой холодной башне.

— До завтра, — прошептала она и начала спускаться по тропинке к деревне.

Я стоял на холме, чувствуя, как внутри разливается странное, щемящее тепло. Я посмотрел вниз. Там, у амбара, мои овцы ждали меня. Шесть белых точек на фоне серого дерева. Я вытащил из-за пазухи Рог Тишины и просто коснулся его губами. Не чтобы трубить — просто чтобы поблагодарить.

Я спустился к дому, зашел в загон и закрыл за собой дверь.

— Ну что, девчонки? — сказал я, обращаясь к Шуби и остальным. — Завтра будет новый день. И нам нужно много чего успеть.

Я сел на табурет Рычага, взял в руки его старый нож и начал вырезать на деревянной балке новую дату. Историю, которая только начиналась.

Глава 11

Хранитель крайнего дома

Прошло три дня с тех пор, как на холме за деревней вырос новый деревянный крест. Пригорье постепенно возвращалось к своему ритму, но для меня время словно загустело, превратившись в вязкий мед. Каждый предмет в амбаре — от засаленной рукоятки топора до трещины на косяке — кричал о Рычаге.

Я стоял на втором этаже, в той самой башне, которую старик называл своей «памятью». Окно было распахнуто настежь, и ледяной ветер бесцеремонно гулял по комнате, шелестя краями древних карт. С этой высоты Пригорье казалось игрушечным набором блоков, который кто-то случайно рассыпал у подножия великана. Но теперь это был мой набор.

— Ну что, дед, — прошептал я в пустоту, касаясь пальцами Рога Тишины, лежащего на столе. — Кажется, я начинаю понимать, почему ты так редко спускался вниз. Отсюда мир кажется проще. И правильнее.

Снизу донеслось требовательное блеяние. Фрося. Она явно считала, что траур — не повод задерживать утреннюю порцию овса. Я усмехнулся. Жизнь не ждет, пока ты выплачешь все слезы. Жизнь хочет есть, тепла и чтобы её почесали за ухом.

Я спустился вниз. В амбаре было чисто и уютно — результат вчерашней уборки, которой я пытался заглушить тоску. Овцы встретили меня целым хором звуков. Шуби важно кивнула, Облачко и Зефирка синхронно подпрыгнули, а Лу задумчиво жевала край новой кормушки.

Я открыл загон.

— Идем, девчонки. Подышим.

Мы вышли на заснеженный двор. Снег под ногами скрипел так звонко, что казалось, будто мы идем по битому стеклу. У калитки я увидел Ефросию. Библиотекарь стояла, кутаясь в тяжелую шаль, и в руках у неё была корзинка.

— Чак, — она замялась, что было на неё совсем не похоже. — Я тут подумала… В общем, Рычаг всегда брал у меня старые газеты для подстилки. Вот, я собрала стопку. И еще… Нелли передала, что если тебе нужна будет помощь с весенним севом, её Тим придет. Просто скажи.

Я принял корзинку, чувствуя, как внутри разливается тепло, которое было сильнее любого мороза.

— Спасибо, Ефросия. И… заходите как-нибудь. Шуби по вам скучает.

Она едва заметно улыбнулась и пошла к своему дому, а я погнал стадо к реке.

Там, у моста, я встретил Фила. Он сидел на перевернутой лодке и задумчиво вертел в руках арбалетный болт.

— Знаешь, Чак, — сказал он, когда я подошел. — Всё Пригорье только о тебе и говорит. Джев сказал, что перекует твой старый лук, добавит туда стальные пластины. Говорит, пастуху нужно оружие посерьезнее, раз волки теперь знают его имя.

— Джев — добрый мужик, — я присел рядом на лодку. — А ты как, Фил?

— А я… я решил, что карты Амарина — это интересно, — Фил шмыгнул носом. — Буду помогать ему размечать новые пастбища на той стороне Кряжа. Чтобы ты знал, куда вести твоих, если здесь трава кончится.

Мы пожали друг другу руки — крепко, по-мужски. Дружба, которая началась с рыбалки, теперь была скреплена общим делом.

Вечер застал меня на том самом Скальном кряже. Я оставил овец в нише и поднялся на уступ, где когда-то стояла Тень. Воздух здесь был таким холодным, что перехватывало дыхание, а звезды висели так низко, что, казалось, их можно задеть рукой.

Внизу светилось Пригорье. Огоньки в окнах Джева, Ефросии, Нелли… В доме номер десять Диана, наверное, сейчас гасила свечу, готовясь к завтрашнему дню. Я знал, что завтра я зайду к ней. Не за мазью и не за советом. А просто чтобы увидеть её улыбку и пообещать, что эта зима будет доброй.

Я вытащил из-за пазухи Рог Тишины. Я не стал в него трубить. Я просто поднял его высоко над головой, показывая лесу, горам и самому небу, что пост принят. Что крайний дом не пустует.

Где-то далеко, в самой глубине Тайги, отозвался одинокий волк. Это не был вызов. Это был салют. Старый враг признавал нового хозяина.

Я спустился к овцам. Фрося тут же подбежала и нагло уткнулась носом в мой карман. Я вытащил кусочек сахара, который «случайно» захватил с праздничного стола Ефросии, и протянул ей на ладони.

— Ешь, вредина. Завтра будет много снега. Будем строить снеговика, похожего на Рычага. Думаю, он бы оценил.

Я зашел в амбар, запер засов и поднялся в свою башню. В комнате пахло смолой, старой бумагой и надеждой. Я лег на кровать Рычага, закрыл глаза и впервые за долгое время уснул мгновенно.

История Чака-разгильдяя закончилась. Началась история Чака-Пастуха! Нет это тоже звучит не очень. Чака хранителя стада! или овец? Ай ладно. И эта история была написана не на песке, а высечена в камнях Пригорья.