Откровение Эрвина Боу

Глава 1

«Две категории людей не любят праздники: те, чья жизнь и так праздник, и те, кто поставил крест на возможности чуда».

Эрвин Боу, священнослужитель

Эрвин Боу не видел таких красочных снов с тех самых пор, как был ребенком. Нет, не зря он решил провести эту ночь в молитвенном бдении на руинах Храма Белого Огня — своего величайшего достижения и величайшей утраты. Осколки прошлого не отпускали, саднили, словно заноза в старой, загноившейся ране. Бывший служитель разваленного храма и сам чувствовал себя развалиной. Давно бы пора смириться с потерей прежнего статуса в лоне матери-Церкви и принять нынешнее скромное положение с тихой кротостью. Боги милосердные! Он ведь уже не так молод, чтобы начинать все сначала. Слишком привык... Вот именно, привык! Принимал ровное течение судьбы, свой неспешный, но уверенный карьерный рост не как дар, а как должное. Убаюканный стабильностью, этим самым коварным из испытаний Теннета, он и не заметил, как возгордился. И грех этот был только его, Эрвина, грехом. Не стоит перекладывать вину на ту девочку, Тинави. Она была лишь орудием в руках справедливой Авены. Это он, грешник, довел храм до разрушения, разрушив прежде собственную душу. Да спасет его Карланон-защитник, да избавит от гордости, надменности, небрежения!..

Привычные воззвания к богам-хранителям срывались с губ достопочтенного Боу, мольба о прощении и снисхождении текла бесконечным, изматывающим потоком. Черта за чертой ложились на лицо золотые руны. Поклон… еще поклон. Священное «око» — две половины церковной татуировки — сходилось в единый символ, стоило лишь поднести сложенные лодочкой ладони к лицу. Этот простой ритуал повторялся вновь и вновь, пока ум не очистился, не опустел, став звонким, как брошенный на алтарь сосуд. И тогда откуда-то из самой глубины сердца пробился родник — давно позабытое ощущение тихого, беспричинного счастья разлилось по всему существу. Совсем как в начале духовного пути, когда каждый помысел юного послушника искренне тянулся ввысь. Когда же он утратил веру? В какой момент очерствел?... Боги-хранители, светом преставлены, пресвятые отцы добродетелей, свет спаси наши души… От повторения проверенных веками слов, от вложенного в них отчаянного стремления сильнее разгоралась искра жизни священника, и чудилось, будто божественный свет и в самом деле снизошел на Эрвина.

В какой-то миг исчезла граница между внутренним и внешним. Эрвин перестал ощущать тяжесть тела и гнет былых грехов. Сияла душа — сиял и весь мир. Яркий свет проникал даже под сомкнутые веки…

Впрочем, ночь вокруг и вправду сменилась днем. И сам Эрвин неведомым образом переменил повседневную сутану из темной ткани на торжественный балахон с жемчужными переливами. Нескромно. Неуместно… Живописные руины Храма Белого Огня отступили, растворились в сиянии, уступив совершенно ошеломляющему пейзажу. Белоснежные колонны, подобные стволам невиданных деревьев, уходили высоко вверх и терялись в небесно-голубом потолке, усыпанном золотыми звездами. Тончайшая растительная резьба покрывала камень, переплетаясь с живыми цветами и еловыми ветками. Причудливая смесь Дня Цветов и Новогодия. Через высокие, частично открытые витражные окна в зал вливался свет одновременно заката и восхода — неземной, невозможный нигде, кроме сновидения.

Воздух в этом огромном зале, где очутился Эрвин, был не воздухом, а музыкой. Мелодия текла сквозь колонны, струилась сияющими гирляндами по ветвям елей, вибрировала в мраморном полу и отдавалась в груди живой, почти неприличной в столь священном месте радостью.

А потом он увидел их — трое мужчин и три женщины, — и они танцевали. Эрвин стоял, оглушенный, не в силах отвести глаз.

Первая женщина с короткими золотыми волосами двигалась как клинок: каждое ее движение было выверенным, точным, смертельно изящным. Голубые глаза смотрели вперед с непреклонной ясностью и теплели только при взгляде на партнера. Бирюзовоглазый шатен, чье открытое, благородное лицо показалось священнику странно знакомым, улыбался в ответ, и на щеке его солнечным поцелуем горело созвездие родинок.

Вторая женщина была иной — тихой, как лунный свет. Серебряные волосы струились по плечам, в прозрачно светлых глазах мерцала сама тайна. Темноволосый партнер с властным лицом и стальным взглядом, пробирающим до нутра, вел ее бережно, почти благоговейно.

А третья — той редкой рыжины, как у королей Дома Ищущих, в красном платье, босиком! — выплясывала что-то дикое, безумное, и беловолосый юноша в шляпе хохотал, подавая ей бокал.

Боги-хранители!.. Эрвин застыл, ошарашенный догадкой. Еще никогда привычное каждому в Лайонассе восклицание не было настолько уместным. Боги-хранители снизошли к его покаянной молитве и ниспослали это чудесное видение.

Он удостоился!

Из всех смертных, из всех священников… Он, ничтожный человек, жалкий грешник, бывший служитель разрушенного храма… Но боги избрали его.

Как в Писании. Как в старых легендах. Ему дано узреть, ему дано услышать, ему дано будет принести слово богов обратно, в мир, к пастве, к архиепископу — и тогда... тогда Храм Белого Огня восстанет из руин, и он, Эрвин, войдет в него не утратившим милость Шестерых, а тем, кто праздновал со святыми.

Пророком!

Эрвин выпрямился, готовый шагнуть под священные своды. Пальцы, еще минуту назад судорожно сжимавшие четки, расслабились, пригладили ежик седых волос, короткую бороду, расправили складки парадной сутаны. Жемчужный балахон больше не казался неуместным, ибо теперь был одеянием, достойным пророка и божественных пророчеств.

Он должен внимать. Каждое слово. Каждый жест. Он запомнит. Он донесет.

Перед ним возник хрустальный бокал, и самые дерзкие лиловые глаза, какие Эрвин когда-либо видел, подмигнули из-под белой челки:

— Пейте, святой отец… Или лучше так? Испей же чашу сию!..

Пей — вкушай божественную благодать. Причастись.

Эрвин не посмел ослушаться и сделал глоток. Крепчайший алкоголь обжег горло, заставил поперхнуться.

Блондинистый хранитель с дурацкой мастью трефы на скуле, в дурацкой своей шляпе с готовностью похлопал достопочтенного Доу по спине и ухмыльнулся:

— До дна, святой отец, без обмана! Ибо сказано: «Мне лукавство, и Аз обдурю». Сам придумал, кстати

Дальнейшее Эрвин помнил урывками, как и положено помнить божественное откровение, которое больше самого смертного.

Вот его подхватили под локти — чьи-то руки, сильные, бесцеремонные — и усадили за стол, ломящийся от угощений, между рыжей и темноволосым. Хранители трапезничали и говорили все разом что-то до обыденного земное: о погоде за многочисленными окнами, о сортах вина перед ними, о том, что две тысячи лет не собирались, и о каком-то Звере, только что побежденном. Но Эрвин знал: за каждым словом стоит тайна. Иносказание. Шифр, который он, пророк, должен разгадать.

«Две тысячи лет» — срок испытания и очищения. Число эпохи. Сейчас начнется новая эпоха, и он — ее свидетель.

«Погода» — это о душе. Ясно? Облачно? Безветренно?

«Вино» — несомненно, символизирует пролитую кровь. Кровь жертвы. Кровь искупления.

«Зверь» — зло, с которым Церковь борется веками. Победа близка, иначе зачем бы они упомянули об этом сейчас, при нем?

Каждую крупицу откровения Эрвин вырезал бы на своем сердце, как на скрижалях.

Две тысячи лет — новая эпоха, Душа — ясно, ибо приняла свет. Вино — не вино, но кровь. И кровь — не кровь, но обет. Зверь побежден — зло отступает.

Рыжеволосая богиня рядом с ним дышала теплом и свободой, живая, яркая… Грешно! Божественно!.. Эрвин всмотрелся в блестящие полосы на ее щеке, как будто следы от когтей. Ведьма заметила интерес.

— Нравятся? — коснулась позолоченных шрамов кончиками пальцев, и в ее чарующем голосе прозвучала гордость, почти вызов. — Зверь оставил.

Она сверкнула небесными очами, в улыбке появилось что-то жесткое, хищное, сквозь границу миров донесся призрачный вой волчьей стаи. Эрвин замер. Бокал в руке дрогнул.

Зверь оставляет следы, но только от самого человека зависит, станут ли они знаком поражения или символом победы...

— За это надо выпить! — словно подслушав мысли, беловолосый уже был тут как тут и шустро наполнял опустевшие бокалы. Его приметная шляпа, казалось, возникала в противоположных концах стола одновременно.

Священник быстро потерял счет выпитому. Его строгий сосед отчего-то стал невероятно походить на шолоховского богача и мецената Анте Давьера. До сих пор не верится, что он и был дворцовым маньяком…Тот же прямой, до неестественности, стан. Та же снисходительная вежливость. И тот же взгляд, каким смотрят на особенно назойливую муху.

— Я не участвую в благотворительных концертах, — отрезал «Давьер», закатывая глаза на беловолосого. — Нам хватает одного тебя на сцене… И вообще, я не я. Но выпьем за знакомство!

Эрвин поднес очередной бокал к губам, не сводя глаз с соседа. Это знак!.. Давьер! Благотворительность!... В голове путалось... Маньяк осквернил храм кровью. Храм разрушен… Чтобы искупить, нужно строить… Пророческая мысль воссияла: кровь смывается строительством, камнем, положенным в основание святыни.

— Нэт, оставь меня с моим новым лучшим другом! — опять эти нахальные, да еще и подведенные, как у девицы, лиловые глаза.

Беловолосый хранитель оттеснил бога, похожего на маньяка, и сам уселся рядом со священником, ослепительно скалясь. Темноволосый брезгливо поморщился и уступил место. Блондин небрежно бросил шляпу на вазу с фруктами.

И ваза вдруг стала лицом: щеки из яблок, бородка из винограда, а две сливы по бокам смотрели на священника с таким влажным блеском, будто смеялись. Эрвин моргнул. Сливовые глаза подмигнули в ответ.

Эрвин икнул и потянулся за бокалом. Блондин услужливо подлил.

Благородный напиток цвета темного янтаря с изумительными древесными нотками…

Снова танцы…Танцы!.. Теперь Эрвин понимал их сакральный смысл. Это — перемены! Нельзя засиживаться! Надо быть легким! Пусть прошлое остается в прошлом, а развалины — развалинами!..

Приглашение на танец — приглашение к переменам. Кто не танцует — застывает. Кто застывает — умирает.

— А как же ваш Храм? Вы так легко отказываетесь от мечты, достопочтенный? — поразительно, какой у девы-воительницы нежный голос. Но тут же в нем зазвенела сталь. — Я за свою мечту сражалась. И буду сражаться, сколько потребуется!

Эрвин поверил. Эти обманчиво тонкие, изящные пальцы в легендах удерживают меч-двуручник с нечеловеческой лёгкостью.

Воистину, душа смертная обнажена перед богами. Нет тайной мысли, которая не стала бы явной хранителям. Сказанное в сердце — возглашено на площади.

Страшно представить, сколько мысленных оскорблений богам мог нанести Эрвин, не подозревая о том!

— Просто вы говорите вслух, — пояснила ему до сих пор молчавшая среброволосая сестра.

И голос у нее оказался серебряный и певучий, как колокольчик. Мягкая улыбка на миг озарила ее совершенное лицо, превратив недосягаемую богиню в очаровательную живую девушку. Эрвин бы умер за эту улыбку!

Не отказывайся от мечты. Не отказывайся от красоты. Не отказывайся от жизни, которая танцует, даже когда храм лежит в руинах.

— Так выпьем же за красоту! — подхватил беловолосый, лихо пристроив шляпу на затылок, подобно хулиганскому нимбу. — И не отказывайтесь, святой отец!

Торжественное: «С днем рождения, Карланон!» — так вот зачем они собрались на самом деле! День почитания хранителя-паладина, как он мог забыть! Грехи затуманили разум… Воительница коротко поцеловала шатена прямо в созвездие родинок. Лунная дева легко прикоснулась губами к другой щеке. Рыжая хохотушка одарила именинника поцелуем куда откровеннее. Тот вздрогнул от растерянности, глядя прямо на Эрвина. Бирюзовые глаза хранителя распахнулись, каштановые, как у Тинави, кудри рассыпались по плечам… Священник опустил взгляд. Острым шипом кольнуло раскаяние: он отрекся от Тинави, запретил приходить в храмы, а защитник не гнушается принять ее облик.

Защитник принимает облик отвергнутого — значит, отвергать нельзя никого. Кого гонишь — в том бог. Кого не пускаешь в храм — тому храм открыт на небесах.

— Ибо сказано!.. Мной, только что, — вклинился в мысли неотвязный блондин. — Человека не гони, бокал тем более! Давай! — и немедленно выпил.

Эрвин почти перестал различать его и себя. Или себя и его?.. Неважно. Возлияние — суть!

Серебряная богиня сидела на подоконнике, словно простая девчонка, обняв колени, и смотрела то ли в никуда, то ли на музыканта. За роялем творил волшебство темноволосый, и взгляд его больше не бросал в дрожь, ибо полон боли и сострадания.

Музыка — язык прощения. Тот, кто играет, — искупает. Тот, кто слушает, — принимает.

— Эк вас растащило, почтеннейший! А закусывать?.. Понима-аю… не хлебом единым, но и питием. Жаль, не я придумал.

Янтарное сменялось искристым, искристое — пряным, пряное — чем-то таким, чему Эрвин уже не знал названия.

Кто-то сказал: «За встречу!» — и он выпил. Кто-то сказал: «На брудершафт!» — и он выпил. Кто-то ничего не сказал — и он все равно выпил. Потому что постиг тайный язык богов.

Щедро льется божественная мудрость! Заплетается в словах, торопится, стремясь вместить целое Небо в голову одного смертного, как бочку в бокал. Голова трещит, но пока держится, послушно отыскивает сокровенное:

— Главное запомни... Это первооснова... Когда терпко, а потом сладко... Они веками ошибались! Веками!.. Кислое — это ключ...

Терпкое — испытание. Сладкое — награда. Кислое — ключ. Ключ — к пониманию. Ключ — к спасению. Ключ — к...

Мысль ускользала, но Эрвин еще цеплялся за сосредоточенность. Потому что вот оно. Вот оно — то, ради чего он здесь. ОТКРОВЕНИЕ.

Потолок плыл. Звезды на нем тоже.

— Тут я тебе самое главное записал, — ловкие пальцы что-то заботливо подсунули в нагрудный карман. — Сохрани для потомков!

Уже не такой достопочтенный Доу с трудом поднял руку, нащупал сквозь ткань сутаны спрятанное послание. В груди запекло, в глазах защипало… Не пренебрегли! Не оставили милостью!.. Лукавые искорки в лиловых глазах — последнее, что Эрвин помнил ясно.

Пробуждение, в отличие от погружения, вышло резким. Тяжелым. Как Толстяком Бенджи по затылку. Главный колокол Шолоха колотил в виски, гудел во лбу. Глаза лезли вон из глазниц.

Воспоминания сна — яркие, цветные, еще наполненные музыкой — начали тускнеть, отступать под натиском похмельной реальности. Он только что пил с богами, а теперь его тошнит над руинами храма.. Храм Белого Огня по-прежнему лежал в развалинах. Утреннее небо над Шолохом было серым и совершенно не звездным. Рассвет еще не наступил…

Священник застонал и попытался сесть. Спина затекла, правая рука онемела: он всю ночь пролежал на боку, подмяв под себя четки. Во рту как будто переночевала стая совсем не призрачных волков хранительницы Дану. Жемчужный балахон, во сне сиявший божественным переливом, теперь выглядел как тряпка, в которую упаковали покойника.

Но все же Эрвин остался одетым в парадную сутану пророка. Он коснулся жемчужной ткани. Провел ладонью по рукаву, прохладному на ощупь. Игла с подола уколола палец. Еловая игла. Из того зала. Из-под тех сводов.

Было.

Все было.

Запах хвои прогнал тошноту. Колокол, нещадно бивший в больной голове, успокоился, затих. Руины храма окутала тишина. Бережно, как родительские объятия. Священная тишина, какая бывает только в сердцевине чуда.

Спохватившись, Эрвин проверил и нагрудный карман. Пальцы тряслись, как у дряхлого старика, срывались, но оно было там! Его выстраданное откровение, врученное самими богами.

Бесценное сокровище. Слово божье.

Эрвин поднялся. Нетвердо, но с прямой спиной. Нетерпеливо коснулся лба, губ, груди, призывая благословение на мысли, слова и сердце.

Вот. Теперь он очищен и готов узреть истину.

Она уместилась в три слова на сложенном вчетверо клочке бумажной салфетки:

«КОНЬЯК ЗАКУСЫВАЙ КУМКВАТОМ»

Буквы плясали, как пьяные гоблины. Словно он сам это выводил спросонья.

Эрвин перечитал салфетку. Потом ещё раз.

Вспомнил, как беловолосый склонился к уху, а он ловил каждое слово, как пророчество: Первооснова веры!.. Ересь веков разоблачена!

Две тысячи лет не собирались. Погода. Вино. Зверь побеждён.

А может, они просто праздновали день рождения друга?

Он посмотрел на руины. На растертую иголку, чей запах был громче Толстяка Бенджи. На салфетку с божественным откровением.

Абсолютная, непреложная истина, на все эпохи. Ведь и правда — сначала терпкое, потом сладкое. А ключ — в кислом.

Эрвин горько усмехнулся.

И абсолютно бесполезная. Вряд ли стоит нести ее архиепископу. И вообще кому-нибудь.

Нет у него вечной истины. Зато есть обрывок салфетки с сомнительным автографом и еловая иголка с антипохмельным эффектом.

И, кажется, новый самый лучший друг. Если не все сказанное на божественной вечеринке было шуткой…

Первые лучи пробились сквозь сумрак и окрасили мрамор руин в розовый.

Над Шолохом вставало неизбежное солнце.