«Отец» Бормочет

Глава 1

Впервые Фремине понял, как Отец относится к детям, вскоре после того, как она возглавила Дом Очага. Они успели выполнить всего несколько заданий, прежде чем Арлекино собрала их всех вместе с суровым выражением лица.

Некоторые из новичков, похоже, не понимали возможной угрозы этого собрания, но те, кто был здесь дольше, переглядывались между собой. Они ещё не были под властью нового Валета, как при старом. Они ещё не успели понять, как их Отец относится к наказаниям.

– Им пора учиться

Когда сироты замолкают при её появлении. Они знают, что нужно вести себя тихо, как хотела бы их мать. Даже младшие, которые не знали мать, понимают, что нужно уважительно слушать Отца, а именно этого она и хотела.

– Спасибо, что быстро собрались.

По своему опыту, Фремине знал что более быстрые наказания никогда не причиняют меньше боли.

– До меня дошли сведения, что количество травм, полученных во время миссий, неуклонно растёт. Я не этого от вас жду. Чем серьёзнее ваши травмы, тем хуже отчёты о миссиях и тем ниже вероятность успешного выполнения миссии. Не говоря уже о том, сколько ресурсов уходит на ваше лечение после возвращения.

Они всё испортили.Их отец молча пересекает комнату, разворачивается на каблуках и возвращается на своё место, после чего тяжело вздыхает.

– С моей стороны было ошибкой не ожидать такого. С этого момента я устанавливаю новое правило. Вы все должны ценить себя больше, чем миссию. Мне всё равно, вернётесь ли вы, не выполнив поставленную задачу, главное, чтобы вы вообще вернулись. Я ясно выразилась?

Тишина. Затем отец повторяет почти рычащим голосом: Я ясно выразилась?

– Да, отец!

Все дети хором отвечают.

Стоя во главе комнаты и глядя на море детей всех возрастов, Арлекино кивает: Хорошо. А теперь возвращайтесь к своим делам. Ужин в 18:00, не опаздывайте.

Она поворачивается и делает несколько шагов к двери, заложив руки за спину. Затем она останавливается и слегка оборачивается, чтобы посмотреть на них. Её губы поджаты, глаза прищурены.

– ...Приятного времяпрепровождения.

Потом она уходит.

Фремине не присоединяется к другим детям, которые собираются вместе, чтобы обсудить новое правило. Как и все правила, оно довольно простое. Правила нужно соблюдать, даже если они… в некотором смысле странные. Цени себя больше, чем миссию. Он хватает свой шлем и уходит. Цени себя больше, чем миссию. Но его мысли спутаны и неуверенны даже под покровом воды. Ценить себя больше — это... немыслимо. Мать всегда говорила, что в первую очередь он должен сосредоточиться на миссии. Миссия — это то, что даёт им навыки, необходимые для того, чтобы стать сильнее, то, что делает их избранными в её глазах. Без миссий... они рискуют погибнуть или, что ещё хуже, стать подопытным материалом для Доктора.

Фремине настолько бесполезен, что его давно следовало бы туда отправить. Он удивляется, почему его до сих пор там нет. Он удивляется, когда же его отец поймёт, что так и должно быть.

– Цени себя больше, чем миссию...Фремине постарается.

Но он всегда всё портит.Наступает время ужина, и Фремине уже готов ждать вместе с другими сиротами, пока они накрывают стол. Сейчас не его очередь помогать, но было бы неловко и странно стоять без дела, поэтому он всё равно помогает. Ужин готов быстро, и они без возражений едят то, что приготовил для них Отец, сидя все вместе, пока все не закончат. Во время ужина завязываются разговоры (хотя совместный ужин — это уже что-то новое), и Отец слушает их. В этом нет осуждения или ощущения, что она пытается выудить что-то… ей было просто любопытно. Она никогда не высказывает свои мысли. Она просто… оставляет их в покое.Фремине тоже прислушивается.Той ночью, в тишине и темноте, он прокручивал в голове все свои промахи за день. Снова и снова. Он думал. Неужели он виноват в том, что его отец решил провести такое собрание? Может, он где-то напортачил? Правильно ли он накрыл на стол или сделал что-то не так, а никто ничего не сказал? А вдруг он ел что-то не то? Может, он слишком громко жевал? Что он сделал не так сегодня? Всё. Всё, что ты делаешь, неправильно.

Завтра он будет лучше себя чувствовать. Завтра наступит новый день. Если, конечно, он вообще сможет уснуть. И в конце концов он засыпает, несмотря на мысли, которые не дают ему покоя. Его сны вторят его мыслям, повторяя то, что он сделал неправильно, и то, что он может сделать неправильно в будущем. Он так рад проснуться, даже если его бросает в холодный пот.

У Фремине дела обстоят не лучше.Он облажается на тренировке. Это должно быть простое движение, но он просто не может его выполнить. Каждый раз, когда он пытается сделать выпад, его клинок соскальзывает, или он спотыкается и падает, или он — просто облажается.Фремин снова начинает. Облажается. Начинает. Терпит неудачу. Начинает. Терпит неудачу. Снова. Снова. Снова.

В последний раз Фремине сильно упал, подвернув лодыжку и поцарапав локоть, что было довольно впечатляющим достижением, учитывая, насколько простым должен быть этот приём. Он лежит на спине и смотрит в голубое небо, по которому плывут облака.Он ничего не может сделать как следует.

Он бесполезен. Все должны его ненавидеть. Все хотят, чтобы он ушёл. Все должны считать его обузой. Мешающим фактором. Пустой тратой места. Он не должен занимать место, если ему нечего предложить — нечего дать.Уже не в первый раз Фремине жалеет, что он не машина. Машины лучше. Они так красиво устроены, с шестерёнками, винтами и внутренними механизмами, при виде которых любой сошёл бы с ума от зависти. Их внутренняя часть похожа на внешнюю, но всё же является их частью. Это не какие-то другие они, которые внушают им безумные мысли об их жизни. Если они повреждаются, их легко заменить. Отдаются приказы, и никакие чувства не мешают их выполнению. Они эффективны. Они прочные. А если сломаются, их можно просто. Починить.

В отличие от него.

Резко вдохнув и медленно выдохнув, он поднимается на ноги и пытается снова. У него болит лодыжка. Машины не чувствуют боли. У него устали руки. Машины не устают. У него горят руки от того, как крепко он сжимает свой палаш. У машин не бывает мозолей.Фремине хочет разорвать себя на части и заменить их шестерёнками и винтами. Он хочет заменить свои внутренности чем-то, что действительно будет похоже на него. Он хочет стать чем-то эффективным, где бесполезные эмоции не играют роли. Он хочет стать чем-то лучшим. Он хочет быть машиной.Фремине продолжает тренироваться.В ту ночь ему приходится заставлять себя есть, даже когда от одной мысли об этом его тошнит. Даже когда еда хочет вернуться обратно. Машины тоже нуждаются в топливе, рассуждает он. Ужин — это его топливо. Ему нужно есть. Ему нужно продолжать. Продолжать работать. Ему нужно продолжать, чтобы его не заменили.Завтра он справится лучше.Но он не справляется. Он всё ещё не может выполнить этот приём. Он всё ещё неудачник.Он пытается, и пытается, и пытается, и ничего не получается. Он просто не может этого сделать. Он слишком глуп, чтобы понять, как это сделать. Следующие несколько дней проходят так же. Просто продолжай пытаться. Заправь машину и продолжай пытаться. Машины нужно программировать, чтобы они выполняли определённые действия, а он просто пишет программу. Он просто...Он не может этого сделать.

Фремине отдаляется от остальных во время тренировки. Ему невыносимо осознавать, что они видят его неудачи. Лгать — не лучший вариант, если они спросят, но это лучше, чем знать, что они видят, насколько он бесполезен. Так лучше, в тихом уголке, вдали от всех, даже если это… своего рода одиночество.Он привыкал видеть остальных. Находиться рядом с ними. Наблюдать за тем, как они снова становятся детьми.

Фремине пытается снова.Ужин проходит как обычно: тарелки, которые ему не нужно убирать, но он всё равно это делает; еда, приготовленная отцом, которая насыщает их тела; разговоры, которые они с отцом слушают, но в которых никогда не участвуют; уборка, которую выполняют столько рук, что она занимает совсем немного времени; а затем осознание того, что следующие несколько часов до отбоя он проведёт в одиночестве.

Фремине, прихрамывая, отходит от стола, сжимая руки в кулаки и не обращая внимания на боль. Может, ему стоит заняться дайвингом?.. Нет. Ему стоит ещё раз поработать над этим приёмом. И снова. Сегодня прошло уже несколько часов, но... но он уже должен быть близко!

Рука, положившая ему на плечо, останавливает его. Он замирает и медленно поднимает взгляд на Отца.

– Давай поговорим.

И по её лицу ничего не понять. Оно почти пугающе бесстрастное, но он знает, что именно так выглядит их отец. Он знает, что это ничего не значит.

Но, возможно, это просто означает, что теперь он узнает, какие наказания предпочитает его отец. Учиться — это хорошо. Он всё равно идёт за ней, пока она ведёт его в свой кабинет, по-прежнему держа его за плечо. Старшеклассники, мимо которых они проходят, отводят взгляд. Они знают, что он может не вернуться.

Если он бесполезен — а он бесполезен, — его отдадут доктору. Может быть, тогда он станет машиной.Отец закрывает за ними дверь и жестом указывает на стулья. Её кабинет — небольшое, тесное помещение. Он совсем не похож на тот большой кабинет, который раньше был у матери, с боковой дверью, ведущей в ту комнату с кафельным полом, чтобы кровь не испачкала ничего вокруг. Фремине сидит напротив её стола и ждёт, когда она займёт своё законное место в кресле, которое больше и роскошнее его собственного, но она... она сидит рядом с ним, в другом кресле, шатком и старом (хотя и удобном), совсем не похожем на кресло за столом.

— Покажи мне свои руки, Фремине.

Он может выполнять приказы. Как машина. Он был создан для того, чтобы выполнять приказы. Фремен поднимает руки, морщась от боли, когда разжимает кулаки и — о. Ему... больно. Его кожа содрана и покраснела.

— Ты содрал волдыри. Из-за этого у тебя не будут мозоли. Вместо этого ты будешь постоянно испытывать боль.

Она встаёт, обходит стол и наклоняется, чтобы выдвинуть один из ящиков. Затем она возвращается с аптечкой.

– Ты должен знать, когда нужно остановиться, Фремине.

– Я ещё не освоил этот приём!

Арлекино качает головой, снова садясь рядом с ним и открывая аптечку. Теперь кресло стоит ближе, как она и просила, достаточно близко, чтобы она могла оказать ему помощь, почти не наклоняясь. Отец кладёт руки ей на колени. Она достаёт бинты и перевязывает его ладони и пальцы.

– Иногда эффективнее сделать перерыв. Ты не машина, Фремине. Ты не можешь работать без остановки.

Эти слова не должны причинять боль. Это просто наблюдение; но ему кажется, что его ударили. На глаза невольно наворачиваются слёзы. Заметив это, отец напрягается, и на секунду замирает. Она не любит плакать. Не любит. Но он не может остановиться, тщетно шмыгая носом и чувствуя, как по лицу медленно текут слёзы.

Его отец ничего не говорит, продолжая бинтовать руки, шмыгая носом и моргая. Она медленно убирает руки.

– Не хочешь… обнять меня?

Глаза Фремине расширяются, он резко поднимает голову и смотрит на неё, забыв о слезах.

– А?

Ей, кажется, некомфортно, она отводит взгляд. Такое странное выражение на её лице и в позе.

– Я… я слышала, что это может… помочь в такие времена.

Фремине колеблется. Это проверка? Если это проверка, то он не знает, каким должен быть правильный ответ. Он должен сказать «нет», верно? Он должен отказать ей и показать, что его стоит оставить рядом, что он может продолжать жить без тепла и прикосновений. Он должен... Но что, если он ошибается? Что, если он потерпит неудачу или сделает что-то другое не так и всё испортит всё пойдёт наперекосяк или... он понимает, что она тёплая.

Он уже в её объятиях. Его тело отреагировало само собой, и теперь он практически сидит у неё на коленях, крепко обхватив её руками и уткнувшись лицом ей в грудь.

– (Она меня ненавидит.)

Фремине снова облажался. Он начинает отстраняться, но она обнимает его за спину и гладит по волосам, и он тает потому что это что-то новое, но это не плохо. Всхлипывания Фремине становятся всё более бесполезными. Он плачет так тихо, как только может. Его плечи дрожат, дыхание прерывается, и иногда он не может сдержать жалкие всхлипы, прижимается лицом к её плечу и пытается сдержать их. Она все равно остается

.– (Машины не плачут.)

Он плачет долго, пока не выдыхается, а она всё это время остаётся рядом. Она нежно укачивает его, ласково проводя рукой по его волосам. Её ногти успокаивающе царапают его кожу, а другой рукой она рисует узоры у него на спине. Он сосредотачивается на них и пытается дышать. Просто… дышать.

Тёплое дыхание касается его макушки, слегка взъерошивая волосы, и раздаётся тихий звук: ...Тебе нужно позаботиться о себе, дитя. Я не мать. Я отец, и у меня другие правила.

Ещё одно фырканье от Фремине.

— Я рассчитываю, что в будущем ты будешь следовать моим правилам, Фремине, даже если сейчас они кажутся тебе немного странными.

Его дыхание снова сбивается, и он ненавидит себя за то, что это почти приводит к очередному всхлипу. В будущем.

–...Ты не... не собираешься отправить меня к доктору?

– Нет!

Это слово вылетает из её уст резко, как удар хлыста. От этого резкого звука он вздрагивает в её объятиях.

– Нет.

На этот раз повторяет она мягче, и медленнее.

– Он никогда больше не прикоснётся к вам.

– Но…. Я бесполезен...

Помолчи секунду. Она не может с этим поспорить. Она с тобой согласна. Ты бесполезен. На самом деле никому нет до тебя дела. Им всё равно, уйдёшь ты или нет. Они все смеются над тобой и плохо о тебе отзываются. Они ненавидят тебя. Ты пустое место, трата времени, помеха и...

– ...Ты не бесполезен. Ты просто ещё не раскрыл свой потенциал.

Отец делает паузу, прежде чем добавить следующие несколько предложений: Тебе ещё многому предстоит научиться, Фремине, и одна из задач – это осознать свою ценность. У тебя есть потенциал, но если ты не сможешь понять и принять его, ты не сможешь развиваться. Ты не бесполезен, но тебе и не нужно быть полностью полезным всё время. Иногда… ты можешь просто быть самим собой , Фремине.

Он глубоко вздыхает и отодвигается, чтобы пуговица на её куртке больше не давила ему на щеку. От неё пахнет пеплом, но не в плохом смысле. Этот запах напоминает ему о кострах и тёплых воспоминаниях.

– Это... приятно...

– Хорошо.

Она отстраняется, и Фремине испытывает искушение оплакать эту потерю, хотя и знает, что эмоции бесполезны.

– А теперь пойдём приложим лёд к твоей лодыжке… А потом нам стоит поговорить подольше, возможно, за чашечкой успокаивающего чая.Фримен не утруждает себя спорами.

В конце концов, машины не могут высказывать своё мнение. Не могут бороться за него или не соглашаться. Они могут только слушать и следовать. Они... просто существуют.

Машины сильные. Отец позволяет ему опираться на неё, пока она ведёт его по коридору. Машинам не нужны компаньоны. Она притягивает его к себе, чтобы поддержать его хрупкое тело. Машинам не нужна любовь.

– Даже машинам иногда нужно делать перерыв, чтобы их смазали, Фремине.

Фремине не может возразить. Машины не спорят. Но он и не чувствует необходимости спорить. Он устал. Он не хочет спорить или выяснять, откуда его отец вообще знает о машинах. Завтра будет лучше. Фремине прислоняется к высокому отцу, и тот ведёт его домой.

Они долго разговаривают.

Глава 2

Лини едва успел попасть в Доме Очага, как оказался в кабинете Отца, сидя напротив неё.

– (Надо признать, кабинет у неё хороший, хотя и меньше, чем я ожидал, и украшений в нём гораздо меньше, чем предполагал.)

Обычно люди с такой властью, как у неё, любят хвастаться роскошными комнатами и почти троноподобными стульями. И вот они здесь, сидят за красивым деревянным столом в маленькой, почти уютной комнате, а за столом стоит удобный стул.

Пока Лини осматривается, замечая на стенах и полках то, что ему интересно, а интересного там не так уж много, новый Отец наклоняется вперёд, сложив руки на столе.

– Ну что ж, Лини. Не хочешь объяснить, что это такое?

Она, конечно же, имеет в виду пять кошельков, лежащих перед ними, ни один из которых не принадлежит ему. Или кому-либо ещё из приюта, если уж на то пошло.

– Кошельки.

Он ухмыляется, закидывает руки за голову и откидывается на спинку стула, положив ноги на стол. Она прищуривается, но ничего не говорит, даже когда на дерево попадает грязь. Хорошо. Пусть сама с этим разбирается. Он не собирается быть для неё каким-то самодовольным любимчиком. Ему не нравится, что все дети слушаются её, как будто она всегда поступает правильно. Ему не нравится, что они до сих пор вздрагивают, когда она проходит мимо. Ему не нравится, что он не знает почему они так реагируют. Ему не нравится, что она позвонила ему ни с того ни с сего. Ему не нравится, что она каким-то образом узнала о его тайнике и он уже лежал у неё на столе, когда он вошёл. Ему не нравится, что дверь за ним закрылась. Ему не нравится, что он не знает, что будет дальше.

Одна из бровей Арлекина идеально изгибается, тёмная полоса на её светлой коже.

– О? Ты считаешь себя умным, да?

Лини кивает, и его лицо расплывается в улыбке.

– Конечно.

Они смотрят друг на друга. Лини скрещивает ноги. Проходит ещё мгновение, прежде чем женщина встаёт и обходит стол. Как только она начинает двигаться, он реагирует. Он быстро опускает ноги со стола и подтягивает их к себе, чтобы сесть правильно, положив руки на колени и выпрямив спину. Он зашёл слишком далеко.

Лини закрывает глаза и опускает голову, готовясь к тому, что она сядет рядом с ним.

– Лини, зачем ты их украл?

Выдохнув, он моргает и открывает глаза. Ему не нравится, что он всё ещё не знает, что будет дальше. Он ненавидит это. Поэтому он смотрит в пол, а не на неё, сидящую рядом с ним. Хотя он предпочёл бы знать, когда она его ударит, он не хочет видеть её лицо в этот момент. Он ненавидит себя за то, что даже не может посмотреть ей в глаза.

– Простое задание.

В ответ женщина слегка хмыкнула и положила локоть на подлокотник, чтобы подпереть подбородок.

– Только в этот раз я дам тебе ещё один шанс. Так что говори правду.

Лини расправляет плечи и наконец заставляет себя встретиться с ней взглядом. Его сердце начинает биться медленнее.

– Хорошая практика.

– Назови мне настоящую причину, дитя.

Она говорит почти со скукой, лениво растягивая слова.

– У них есть деньги.

– Да, это очевидно. Иначе ты бы вообще не стал воровать у прохожих.

Она закидывает одну ногу на другую и откидывается на спинку стула, по-прежнему подперев подбородок рукой. Её пальцы сложены домиком и лениво постукивают по коже.

– Лини, зачем тебе были нужны деньги?

Лини стискивает челюсти и скалит зубы в подобии улыбки: Ну, конечно, потому что я жадный, подлый и люблю воровать. А почему ещё?

В ответ он слышит фырканье, и его отец качает головой в удивлении: Пожалуйста, прекращай врать, я ни на секунду не поверю в эту ложь. Дети воруют не ради забавы. Их учат этому. Так что же, Лини, кто научил тебя воровать?

Лини отводит взгляд, впиваясь пальцами в ноги, и смотрит прямо перед собой. Она ждёт. Он делает вдох, и в комнате становится тихо, если не считать тихого тиканья часов на стене.

Тик-так. Тик-так.

Этот звук свёл бы Линетт с ума. У них даже в спальне нет часов, потому что они так её раздражали, что Лини просто избавился от них. Он бы рискнул опоздать на всё, что угодно, если бы это означало, что Линетт будет чувствовать себя в большей безопасности в месте, которое должно быть безопасным для них обоих. Её безопасность…

–...Линетт.

Как ни странно, одного слова ей оказалось недостаточно.

– (Жадная женщина.)

Он вздыхает и снова начинает говорить: Голод действительно научил меня воровать. Она была такой... она была голодной. Я был голоден, да, но она моя сестра, и я не мог ей помочь. Только если бы я украл. Так что я украл, но потом он появился, и той моры, что у меня была, оказалось недостаточно...

Лини приходится сделать глубокий вдох, чтобы сдержать подступившие к глазам слёзы. Он смотрит прямо перед собой, как и во время разговора. Он не хочет видеть выражение её лица, не хочет видеть жалость. Поэтому он смотрит прямо перед собой и больше ничего не говорит, даже когда она замолкает.

Наконец его отец тихо произносит: Я понимаю. Ты чувствуешь, что тебе нужно больше моры, чтобы обеспечить безопасность себе и своей сестре, верно?

Он медленно кивает: Да… да, наверное.

– Это понятно, может даже и похвально. Тем не менее тебе не стоит беспокоиться ни о деньгах, ни о безопасности.

С её губ срывается привычное фырканье.

– Ты ещё совсем ребёнок, Лини.

В ответ Лини огрызнулся.

– Я могу за себя постоять!

Он сверлил её взглядом и впивался ногтями в кожу на бёдрах. Он мог это сделать. Он делал это годами, когда ему приходилось. Он воровал, воровал и воровал, но он заботился о ней. Он может позаботиться. Он может...

Он не мог.

Лини опускает взгляд в пол, моргая, чтобы избавиться от жара, который снова подступил к его глазам. Он ненавидит это. Он ненавидит своего отца за то, что тот заставляет его говорить об этом.

Линетт голодает в переулке. Холодно. Им обоим холодно. Он голоден. Она голодна. Он отдаёт ей свой ужин. Она всё равно делит его с ним.

Он всё ненавидит.

Линетт с разбитым носом после драки. У него болят костяшки пальцев, но это лучше, чем если бы ею воспользовались.

Он всех ненавидит.

Линетт уводят от него. Для чего? Чтобы продать? Чтобы использовать? Он бросается к ней, но не может схватить. Он не может дотянуться, и её уводят. Уводят. От. Него. Он потерпел неудачу.

Он ненавидит себя.

– Да, ты молодец. Однако, я считаю, тебе пора избавиться от отчаянной потребности всё контролировать, которая, похоже, у тебя появилась. Моя задача как твоего Отца — заботиться и о тебе, и о твоей сестре.

– Здесь ты можешь расслабиться, Лини.

Мальчик по-прежнему сидит, склонив голову, но слышит лёгкий шорох одежды, а затем чувствует тепло на своей голове. Её рука лежит на его волосах. Он не поднимает головы и смахивает слёзы, которые наворачиваются на глаза, когда она нежно проводит большим пальцем по его волосам.

–Тебе больше не придётся беспокоиться о том, что вы будете голодать или что вас разлучат, Лини. Я защищу вас обоих.

Её тон почти мягкий, чего он никогда раньше не слышал.

– Поэтому больше не нужно воровать у жителей Фонтейна. Пожалуйста, воздержись от этого в будущем.

На мгновение у Лини перехватывает дыхание. Затем, наконец, он отстраняется от её руки и произносит простую фразу: Я тебе не верю.

Это сказано не резко; это не столько спор, сколько признание, тихое и неуверенное. Это четыре слова, которые позволяют этой незнакомке проникнуть в его мысли, увидеть то, что он раньше не показывал ни одному взрослому. С его стороны это рискованный шаг. риск.

Это риск, из-за которого большинство взрослых разозлились бы на него. Большинство взрослых, которых он знает, накричали бы на него, ударили бы его, прогнали бы его – просто за то, что он осмелился усомниться в том, что они ему сказали, и, что ещё хуже, отошёл от прикосновения, которое они осмелились ему подарить.

Но его отец не такой, как большинство взрослых.

Она не злится, а скорее забавляется, отдёргивая руку: Я этого и не ожидаю от тебя прямо сейчас.

С этими словами она встаёт и обходит стол, чтобы наконец занять позицию власти над ним. Но… она этого не делает. Вместо этого она выдвигает ящик стола и достаёт мешочек размером с ладонь. Затем она подходит к нему и протягивает руку.

Немного поколебавшись, Лини кладёт свою руку ладонью вверх в её ладонь. Когда он это делает, её пальцы слегка сжимают его руку, и она вкладывает в неё мешочек. Он звенит. Он тяжёлый, и его рука погружается в её ладонь под неожиданным весом. Она обхватывает его пальцы мешочком и похлопывает по его руке.

– Вот, это твоя первая зарплата. Или, вернее сказать, первое пособие. С каждым месяцем ты будешь получать всё больше.

Он смотрит на мешочек, открыв рот. Ее рука убирается, оставляя его с таким количеством мора, какого он никогда не видел…

– А теперь иди и верни эти кошельки.

Она поворачивается к окну за своим столом, подходит к нему и смотрит на улицу, заложив руки за спину. Отпускает.

– Только не говори им, что это ты их взял.

Лини смотрит на неё широко раскрытыми глазами, а затем вскакивает на ноги. Он прячет мешочек с морой во внутренний карман и хватает со стола кошельки.

– Д-да, Отец!

Она позволяет ему уйти, не сказав ни слова.

Всё пошло не так, как он ожидал. Его не ударили, не накричали на него. Ему не приставили нож к горлу. Вместо этого он получил мору.

Он получил спасательный круг. Он больше не знает, что произойдёт в этом доме — его ожидания не оправдались, рухнули.

Но Лини больше не боится.

Глава 3

У Линетт выдался не самый удачный день.

Вещи на её кровати были разбросаны, и у неё не было времени их разложить. Блинчики получились не той консистенции. Которые, как она думала, ей было нужно, её задачи на день внезапно поменялись местами, и теперь весь её план рухнул. Погода решила измениться ни с того ни с сего, и теперь стало слишком холодно. И всё вокруг кажется неправильным.

Но так и должно быть.

Кажется, все остальные дети нормально относятся к переменам. Может быть, они их даже не замечают; Линетт приходится исходить из того, что они их не замечают. Они не реагируют на боль, которая возникает, когда слишком много людей слишком много говорят, или на раздражение, которое возникает из-за зудящей одежды, или на тихий гул видений, когда кто-то их использует, или на панику, которая возникает, когда в её расписание внезапно что-то добавляется и сбивает даже "не официальный" план, который она составила, или на жжение в ушах от звука хлопающих ладоней.

Линетт ненормальная.

Она привыкла к этому факту и смирилась с ним. И всё же ей не становится легче, когда люди смотрят на неё как-то странно из-за того, что она говорит, или, возможно, из-за того, как она это говорит. Ей не становится легче, когда её кошачьи уши улавливают едкие шёпоты, которые преследуют её. Ей не становится легче, когда ход разговора идёт не так, как должен, когда ход разговора нарушен. Это не меняет ничего, ведь она не может быть нормальной.

Линетт жалеет, что родилась нездоровой.

Может быть, все было бы лучше, чем. По-другому. Может быть, Лини не пришлось бы держаться к ней так близко из-за беспокойства. Конечно, она могла бы прекрасно справиться сама, но когда он рядом, это намного лучше, и он это знает. Поэтому он стоит рядом с ней. Он говорит, когда она не может. Он делает то, что она не может заставить себя делать, когда слишком громко говорить, двигаться или смотреть на людей. Он понимает. И он остается.

Но Лини сегодня ушел на очередное задание.

Всё не так, и трудно усидеть на месте.

Это сложно, когда хочется прижать уши и взмахнуть хвостом, когда есть это желание, этот зуд, эта боль в ногах, которая требует от неё двигаться. Как будто внутри неё что-то живое, что толкается изнутри и говорит, что остановится, только если она станцует так, как оно хочет.

Линетт не может сделать этого в этой крошечной импровизированной классной комнате, пока отец проводит урок. Отец ждёт, что дети будут вести себя тихо, слушать и проявлять уважение. Поэтому Линетт может только ёрзать, теребить руки, сгибать ноги и пытаться не обращать внимания на боль, которая возникает из-за того, что она не двигается.

Ей хочется топать ногами, прыгать и размахивать руками. Вместо этого она ковыряет грязь под ногтями, пока грязи не остаётся, но она всё равно продолжает ковырять. Ей хочется плакать, кричать и вопить. Вместо этого она тянет себя за пальцы и выгибает их назад, сосредотачиваясь на растяжке. Ей хочется двигаться. Вместо этого она щелкает костяшками пальцев, снова, и снова, и снова, пока они больше не перестают хрустеть, когда она продолжает движения.

Линетт внезапно встаёт, её стул с громким скрипом отодвигается от пола, отчего её плечи напрягаются, а зубы сжимаются.

– Слишком громко. Слишком громко, слишком резко, слишком неправильно. Это больно. Это так больно.

Прищуренные глаза отца встречаются с её взглядом поверх голов других детей, детей, которые нормальные, могут сидеть спокойно, могут слушать, могут смотреть ей в глаза и могут быть хорошими учениками.

Она убегает.

В этом движении есть что-то радостное. В том, как она выбегает из комнаты, хлопает дверью и просто бежит. В звуке и ощущении от того, как её ноги с грохотом стучат по полу, снова и снова, в бесконечном ритме. В вибрациях, которые пробегают по её ногам и почти приносят облегчение. В том, как растягиваются её лёгкие и почти удовлетворяют потребность закричать.

Она останавливается на крыше отеля, в котором они остановились, и, тяжело дыша, прислоняется к краю крыши.

Это раздражает то, как сильно ей нужно двигаться. Это так раздражает.

Раздражение, которое жалит ядом в груди и горле. Оно сжимается вокруг неё, проникает внутрь и повсюду и ей хочется выцарапать его, впиться когтями в кожу, чтобы она порвалась и истекла кровью, и избавиться от этого.

Линетт сдерживает крик, проводя ногтями по рукам и раскачиваясь взад-вперёд, прижав колени к груди. Она не знает, почему чувствует себя так. Она не знает, почему не может быть нормальной. Раскачивание помогает. Оно помогает. Оно должно помочь. Но не помогает.

С её губ срывается ещё один крик отчаяния, и она в ужасе рвёт на себе волосы. Ей просто нужно успокоиться. Это чувство её успокоит.

Её обнимают чьи-то руки, уводя от края крыши в тёплые объятия высокой фигуры. Линетт сначала не узнаёт и пытается вырваться из его рук. В её глазах стоят слёзы, застилая обзор, и она не в безопасности. С ней не всё в порядке. Ей нужно двигаться, топать, хлопать, кричать.

Вместо этого её тянут на пол и усаживают к кому-то на колени. Линетт ёрзает. Они просто закрывают ей уши руками. Холодными руками. Линетт почти всхлипывает от облегчения, когда шум стихает. Постоянное жужжание, гудение, ритмы и уклад повседневной жизни, мира. Исчезли.

Линетт снова раскачивается взад-вперёд, и они двигаются вместе с ней, позволяя ей двигаться так, как ей хочется. Их руки остаются на её голове. Она впивается ногтями в собственные запястья, пытаясь раскачиваться быстрее и унять внутреннюю потребность. Руки исчезают, и она снова чуть не плачет от нахлынувших на неё звуков и от того, что успокаивающий холод исчез, но затем они возвращаются и протягивают ей ручку. Затем руки снова мягко закрывают ей уши, и Линетт снова может дышать. Она закрывает глаза, раскачивается взад-вперёд и щёлкает ручкой, которую держит в руке. Звук приглушённый, но на нём можно сосредоточиться.

Щелчок. Щелчок.

Она вертит ручку туда-сюда. Открывает кончик. Закрывает кончик.

Щелчок. Щелчок.

Постепенно потребность в этом исчезает, и она расслабляется в объятиях человека, который стоит позади неё. Её окутывает тепло, и Линетт, смахнув последние слёзы, поднимает взгляд на лицо человека, который её обнимает.

– Отец?

Осознание этого заставляет её вздрогнуть, и она вскакивает, уронив при этом ручку. Её отец остаётся сидеть на том же месте, скрестив ноги. Она просто поднимает ручку и протягивает её Линетт.

– Вот. Кажется, это твое.

— Я... я прошу прощения за то, что ушла, отец.

Её отец лишь вздыхает и кладёт ручку обратно во внутренний карман пиджака.

– Ничего страшного. Если у тебя были проблемы, ты могла просто сказать мне. Вполне логично, что нужно выделять дни для отдыха, будь то по физическим или психологическим причинам.

Линетт сжимает руки, спрятанные в карманах шорт, которые обычно ей подходят, но сейчас кажутся слишком тесными и сковывающими и неправильными.

– Я… в порядке.

Арлекин снова кивает.

– Хорошо. Чем я могу тебе помочь, Линетт?

– Ты уже…

– И всё же ты, должно быть, устала. Такое напряжение сказывается и на теле, и на разуме…

Арлекин подходит, встаёт и протягивает Линетт руку.

– Пойдём. Давай я провожу тебя в твою комнату.

На улице тихо. Линетт идёт, ссутулившись и прижав уши. Ей хочется прикрыть их, но это было бы неправильно. Это выглядело бы ужасно. Это было бы не нормально.

Мимо пробегают двое детей, визжа от радости. Один из них уворачивается от рук другого и чуть не врезается в Арлекина. Линетт закрывает уши руками. Её отец отходит в сторону, пропуская их, и смотрит, как они сворачивают за угол.

Затем она снова смотрит на Линетт. Она не комментирует то, что та закрывает уши, а просто нежно кладет руку ей на спину и снова ведет ее вперед. Когда они возвращаются в ее комнату и становится тихо, после того как закрывается дверь. Кровать напротив аккуратно застелена и пуста, Лини ушел. Ее собственная кровать кажется чужой. Она замирает, беспомощно стоя в дверях и смотря, зажав уши и чувствуя, как щиплет глаза.

Арлекино замечает это, и она отпускает Линетт, пока она идёт через комнату к своей кровати. Она берёт подушку и на мгновение замирает, когда Линетт, вопреки своим желаниям, всхлипывает. Затем она возвращается к Линетт и протягивает ей подушку.

Она ждёт, пока Линетт смотрит на подушку, смахивая слёзы. Она ждёт, пока Линетт медленно отнимает руки от ушей. Она ждёт, пока Линетт наконец возьмёт подушку и прижмёт её к груди.

– Может, соберём его обратно?

Линетт глубоко вздыхает и кивает.

Отец проходит мимо неё, пока они возвращаются к кровати и кропотливо разбирают её, чтобы собрать так, как она должна быть собрана. Отец делает это не так, как она хотела бы, а просто отдаёт вещи Линетт, чтобы та положила их туда, куда хочет. Сборка не занимает много времени.

Тем не менее ей стало немного лучше.

Она стоит, упираясь коленями в край кровати, и смотрит на багровые следы на своих запястьях.

– ...Спасибо.

С губ отца срывается хмыканье, когда женщина отходит. В комнате начинается суета, а затем она возвращается и протягивает Линетт толстовку с капюшоном. Красную, которую она узнает как вещь Лини. Линетт без возражений надевает ее, зарывается носом в край капюшона и глубоко вдыхает.

Затем отец протягивает ей спортивные штаны и отворачивается, пока она их надевает.

– Немного великоват, но он мягкий и удобный.

Линетт практически срывает с себя привычную одежду под толстовкой с капюшоном и швыряет её в другой конец комнаты, а затем откидывается на кровать.

— Так лучше?

Кровать прогибается под её весом, и Линетт придвигается ближе. Отец напрягается, но не отстраняется. Вместо этого медленно обнимает девочку, давая ей достаточно времени, чтобы отодвинуться, если понадобится.

Вместо этого Линетт придвигается к ней.

– М-м…

Она устала.

Её отец садится рядом с ней.

Через несколько часов Линетт просыпается в своей постели, на тумбочке лежит записка, а на комоде аккуратно сложена её одежда.

«На сегодня твои задачи выполнены. Если проснёшься поздно, в холодильнике тебя будет ждать ужин. Я связалась с Лини, и завтра он будет дома. В следующий раз поговори со мной. Мы сможем что-нибудь придумать.»

Записка отправляется в ящик прикроватной тумбочки, где хранятся безделушки, которые она коллекционирует. Затем она встаёт и поднимает руки над головой, слегка потягиваясь. Удовлетворившись ощущением покалывания в руках, она подходит к комоду и проводит рукой по лежащему сверху наряду. Она морщит нос и убирает его в ящик, а затем выходит из комнаты в толстовке с капюшоном и спортивных штанах, чтобы посмотреть, что отец приготовил для них сегодня.

У Линетт уже не такой тяжёлый день, как раньше.

Глава 4

В доме ожидают, что вы выполните задание и не пострадаете. Хотя в прошлом это не всегда было ожиданием, теперь каждый ребёнок знает, что, если задание не выполнено, отец будет недоволен. Ходят слухи, что матери всё равно, вернётесь вы или нет, главное, чтобы задание было выполнено. Но отец совсем не такой, как мать. И она ясно дала это понять своими новыми негласными правилами, которые должны соблюдаться в доме.

Сегодня эти ожидания не оправдались. Они не только не выполнили задание, но и сами пострадали. Лини идёт, и при каждом вдохе у него болит в груди. Линетт тащится за ним, и с каждым шагом она всё больше спотыкается. Следом за ними, прижимая руку к груди, идёт Фремине. Он идёт позади, заметая следы, и с помощью своего видения стирает кровавый след, который они оставляют на снегу, возвращаясь в Дом Очага. Ожидания не только не оправдались, но и были полностью разрушены.

По крайней мере, на улице темно, и им будет проще вернуться незамеченными. Конечно, им придётся прятаться от стражников и случайных прохожих, наслаждающихся прохладной ночью, но это не слишком сложно. Это одно из самых простых дел, которые они сделали за эту ночь.

Лоб Линетт покрылся капельками пота к тому времени, как они увидели место, которое сейчас называют Домом, ее дыхание стало прерывистым. Когда он тянет ее обратно в переулок, скрываясь из поля зрения другой фигуры, она слегка всхлипывает.

– Мы возвращаемся домой.

Он должен был защитить её. Он снова потерпел неудачу.

Фремине выглядывает из-за угла.

– Они ушли...

Это требует некоторых усилий, но Лини всё равно улыбается своему младшему брату.

– Спасибо. Давай продолжим путь.

Мальчик кивает и идёт впереди, заглядывая за каждый угол, чтобы убедиться, что там никого нет. Лини тоже внимательно смотрит по сторонам и прислушивается, не приближается ли кто-нибудь сзади. Было бы мучительно объяснять, почему они — трое детей, тащились домой в темноте, дрожа от холода и перепачканные кровью.

Лини боится не столько этого, сколько того, что они действительно доберутся до дома.

Он не на самом деле хочет идти домой. Он… никогда ещё так плохо не проваливал задание и… и он не знает, что будет дальше. Он ненавидит эту неизвестность. Он ненавидит её. Фрименет тоже, кажется, волнуется, и это беспокойство нарастает по мере того, как они приближаются к дому, и Лини ненавидит это ещё больше. Его младший брат не должен волноваться. Лини должен избавить его от этого беспокойства, сделать его счастливым.

Но Лини и сам боится.

Он не хочет возвращаться в Дом, но он должен. Он должен. Линетт полагается на него. Линетт нуждается в помощи, а он не может её оказать. Это разрывает его изнутри. Он не может помочь. Фремине тоже больно, и он не знает, что не так. Он не знает, как это исправить.

Лини нужно помочь своим братьям и сёстрам.

Поэтому они вместе возвращаются домой, спотыкаясь и хромая, но всё ещё дыша.

Лини не уверен, что они смогут дышать, когда вернутся, не получив ничего, кроме ранений. Эта миссия была важной. Важной. Отец доверил им это задание, а они провалились. Они облажались. Они... их убьют.

Пока они возвращаются в отель, никаких проблем не возникает. Дверь со щелчком закрывается, отрезая их от внешнего мира. За стойкой регистрации никого нет. Они знают, что не стоит задерживаться после наступления темноты, чтобы не увидеть то, чего не следует.

Неизбежная проблема возникает, когда они проходят через главный вход и видят, что их отец ждёт их в холле, скрестив ноги и держа в руках чашку с чаем. Она поднимает бровь, когда они входят, ставит чашку на стол и встаёт.

– Доложите о ситуации.

Она вздёргивает подбородок и смотрит на них сверху вниз, прищурившись.

Лини делает глубокий вдох, морщась от возникшей боли.

– Миссия провалена. Цель сбежала. Все ранены.

– Мне нужны подробности.

– Информация была неверной. Врагов было больше, чем мы думали, и...

Их отец поднимает руку, чтобы остановить Лини, ее глаза сузились еще больше.

– Не о задании, Лини.

– (Не о… почему не о задании? Что еще она могла бы...)

– Сломанная рука, не более того.

Фремине, кажется, первый понимает, чего она хочет услышать.

Она кивает, и в голове у Лини что-то щёлкает.

– В Линетт стреляли. И у неё сломано колено.

Лини говорит за свою сестру, которая в этот момент едва может держать глаза открытыми.

– А у меня ушиб рёбер.

Она поджимает губы и прищуривается. Затем наклоняет голову и отворачивается.

– Пойдём. В медотсек.

Медицинский отсек — это ещё один переделанный гостиничный номер, который должен напоминать медицинский отсек в их прежнем доме. Конечно, в доме нет врача, который мог бы их осмотреть. Их отец присматривает за ними, когда может, а когда не может, то вызывает медика, которому доверяет. Лини не понимает, но женщина добрая и часто угощает их чем-нибудь вкусным, что нравится Линетт, так что он не будет возражать.

Лини осторожно принимает такое положение, чтобы он мог опустить Линетт на одну из кроватей, не причиняя себе слишком сильной боли в рёбрах. Фремине сидит на другой кровати и смотрит на него широко раскрытыми глазами. Как только Линетт оказывается у него на руках, его отец оказывается рядом и подталкивает Лини к кровати рядом с Линетт. Затем она опускается на колени, чтобы снять с Линетт ботинки и придать её ногам более удобное положение, приподняв травмированную ногу.

Сделав это, она подходит к другой кровати и помогает Фремине развязать шнурки. Затем она подходит к Лини и опускается на коле ниперед ним. Он сглатывает, глядя на её макушку, пока она сосредоточенно развязывает его ботинки и стягивает их. При следующем вдохе у него темнеет в глазах.

– Лучше пока не наклоняться и не двигаться слишком резко, пока мы не выясним, что у тебя с рёбрами.

– Я уже послала за врачом.

Лини медленно кивает.

– ...Хорошо.

Он переводит взгляд на Фремине, который садится и осматривает своего пингвина на предмет повреждений. Затем они поворачиваются к Линетт, которая лежит с закрытыми глазами, её грудь едва заметно вздымается и опускается. Но она в безопасности. Он знает, что с ней всё будет в порядке, когда его отец начинает прижимать ткань к её ране. Его братья и сёстры в безопасности. С ними всё хорошо. Отец… Отец защитит их.

Эта мысль позволяет его телу наконец отключиться. Тьма по краям его поля зрения наконец поглощает всё, и он проваливается в небытие.

Фремине видит, как Лини внезапно падает, а его отец, развернувшись, подхватывает его, положив руки ему на плечи, и осторожно опускает на кровать. Она хмуро смотрит на него, нахмурив брови. Это выражение не успокаивает и самого Фремине.

Он виноват в том, что его братья и сёстры пострадали, не так ли?

Миссии близнецов обычно проходят успешно, но... но он присоединяется к ним однажды и теперь они оба без сознания в медотсеке, а он бесполезен с этой рукой, и он... он...

— Дыши, Фремине. То что сегодня случилось, это не твоя вина.

Фримен начинает дышать. Арлекино прижимается ухом к груди Лини, и её волосы падают на его окровавленную рубашку.

Фремине тяжело вздыхает.

– Он...

– Он жив. Его дыхание прерывистое. Думаю, у него кровь в лёгких, возможно, лёгкое проколото из-за сломанных рёбер.

Она вздыхает и садится.

– Он мне солгал...

– Не сердись! Он...

– Просто хотел, чтобы вас двоих сначала осмотрели. Я знаю.

Фремине хотел сказать не это.

– Фремине, мне нужна твоя помощь.

Его отец говорит это, и Фремине кивает. Вскоре она подводит его к Линетт и помогает ему надавить на рану у неё на боку.

– Держи руку там. Надавливай сильно, даже если ей будет больно. Ты должен остановить кровотечение, понял меня?

Он кивает и надавливает на рану здоровой рукой. Сквозь импровизированную повязку, которую Лини сделал из собственной рубашки и ткани, которую дал ему отец, просачивается кровь. Она пачкает его пальцы, и он надавливает сильнее. Линетт тихо стонет, её брови хмурятся, а веки трепещут, но она не просыпается.

— Хорошо. Так и держи.

Он продолжает говорить, пока отец идёт позади него. Затем он слышит шорох ткани, когда она начинает обрабатывать рану Лини, надеется. Он не уверен, что она действительно может что-то сделать. Она не врач. Она разбирается в ранах, но…

– (А что, если она просто хочет, чтобы ему было комфортно перед смертью?)

Фремине слегка качает головой.

– (Нет. С Лини всё будет в порядке. С Линетт всё будет в порядке. С ними всё будет в порядке. Всё в порядке. Всё хорошо.)

Это всё его вина. Им было бы лучше без него.

Как и велел ему отец, он делает вдох и сосредотачивается на том, чтобы надавить на рану Линетт. Даже когда её лицо искажается от боли, он продолжает прижимать руки к тряпке, которая быстро краснеет под его ладонями. Он морщится от этого зрелища и предпочитает зажмуриться, лишь бы не смотреть, как растёт пятно.

Они умрут.

Это моя вина.

И они умрут.

Нет. Нет. Он делает ещё один вдох. Ему просто нужно было верить, что отец позаботится о них. Ему просто нужно было верить в отца. Он мог. Он бы. Да.

– Я... я сожалею о том, что произошло во время миссии, о-отец.

Позади него кто-то шаркает ногами, и его отец вздыхает. Фремине не знает, рад он или расстроен тем, что не видит её лица.

– Ничего страшного, Фремине. Гораздо важнее, что ты вернулся в Дом относительно целым и невредимым.

– Миссия была важной...

– Ты важен для меня!

От резкости в её голосе он замолкает. Она снова вздыхает.

– Я могу исправить последствия того, что произошло. Это был бы самый простой путь. Однако я всегда готова взять на себя дополнительную работу, если это значит, что ты и близнецы будете продолжать возвращаться целыми.

Фремине не знает, что на это ответить.

Врач не заставляет себя долго ждать, и как только она приходит, Фремине может отойти от Линетт и наблюдать издалека, как его братья и сёстры выздоравливают. С ними всё будет в порядке. Его собственная рука болит, но он терпеливо ждёт, смахивая слёзы разочарования и боли.

Его отец стоит рядом с братьями и сёстрами, помогая медсестре, чем может, и заботясь о них всеми возможными способами. Когда она не может помочь, она отходит на шаг, закладывает руки за спину и не сводит глаз с детей. Время от времени она оглядывается на Фремине, словно желая убедиться, что он всё ещё здесь.

Да. Теперь с ними всё будет в порядке.

Глава 5

Фонтейн часто становится местом, где ходят слухи. Это неудивительно, учитывая, сколько популярных газет издаётся в городе. Многие люди хотят знать, что происходит, даже если полученная ими информация не совсем правдива. В конце концов, Фонтейн полностью сосредоточен на развлечениях. Газеты, пьесы и даже судебные разбирательства должны приносить удовольствие.

Линетт не в восторге от городских сплетен. Часто она читает газеты просто для того, чтобы посмеяться над тем, насколько глупо всё это.

Лини тоже любит делать это вместе с ней. Может, они и волшебники, и лжецы, но даже они знают, когда веселье, которое они могут доставить людям, заходит слишком далеко и приводит к последствиям, которые они уже не смогут исправить.

Они всегда стараются не пересекать эту черту.

Хотя Линетт считает, что большая часть того, о чём пишут в газетах или говорят горожане полная чушь, в одном она с ними согласна:

Монстры действительно существуют.

Зачастую эти люди не понимают, насколько опасны монстры, о которых они говорят. Они делают вид, что знают, но на самом деле это не так. Они говорят о хиличурлах и слаймах, а также о мелких злодеях, которых никто не воспринимает всерьёз, о великих порождениях зла, которые существуют где-то далеко и могут стереть города с лица земли одним движением руки.

Настоящие монстры гораздо ближе, чем кажется.

Линетт знает это по собственному опыту. Она знает, что это может быть человек, которого вы встречаете на улице, или даже ваш близкий друг, способный на ужасные злодеяния, о которых даже говорить не стоит. Есть монстры, способные на такую жестокость, которую невозможно даже представить, и это может быть человек, которому кто-то доверяет всем сердцем.

Это может быть странный, но добрый человек на улице, который предлагает еду голодным детям.

Линетт знает, что монстры существуют. Она понимает, что жители Фонтейна часто ассоциируют их со своим отцом. Снежная, которая в Фонтейне лишь для того, чтобы проклинать их удачу и разрушать их жизни своими жестокими поступками.

В газетах её часто называют монстром, а горожане шепчутся, когда она проходит мимо, слишком боясь её, чтобы говорить об этом в полный голос. Это слово звучит в каждом из слухов, которые кружатся вокруг отца Линетт. Она так часто слышит это слово, когда люди узнают, что она его дочь, что она — часть семьи Фатуи, которая называет Фонтейн своим домом.

И всё же Линетт не может понять почему.

Сначала Линетт так и думала. Она понимала каждое сказанное ими слово. Она тоже считала эту женщину чудовищем, когда та ворвалась в дом с косой, похожей на подарок самого бога смерти. Она могла думать о ней только как о чудовище, когда видела людей, которых та разрубила на куски, когда видела кровь, запятнавшую её одежду.

И всё же она опустилась на колени перед Линетт и протянула ей руку.

– «Я позабочусь о том, чтобы ты была в безопасности. Я обещаю».

И она не шутила, ведь с тех пор Линетт находится под защитой этой женщины.

Сирота, крыса, мерзкий подонок. Грязь, мразь, отребье, вредители.

В её адрес было сказано немало слов. Некоторые из них были хуже других. Хотя Линетт никогда не называли монстром, были и другие слова, из-за которых люди держались от неё подальше. Ни один здравомыслящий человек в Фонтейне не подобрал бы её и её брата на улице и даже не накормил бы их.

И всё же её отец нашёл их. Спас их. Привёз их домой.

Она может говорить, что она холодная и безразличная, но Линетт не понимает, как другие могут считать это правдой. Люди говорят, что монстры — лжецы. И всё же они принимают слова отца за чистую монету. Она говорит, что она холодная и безразличная. И они соглашаются. Они соглашаются, что она всего лишь жестокая убийца, которая заманивает детей в свои сети ради собственного удовольствия. Что она похитительница и воровка.

Линетт и раньше встречалась с монстрами.

Монстры не взяли бы её в свой дом и не поселили бы в одной комнате с братом. В комнате с замком.

Монстры не стали бы молчать, когда запирают дверь и боятся выйти. Монстры не стали бы подсовывать записки под дверь, пока не почувствуют себя в достаточной безопасности. Монстры не стали бы следить за тем, чтобы они ели достаточно медленно и не объедались, но при этом получали достаточно пищи, чтобы не чувствовать себя голодными. Монстры не стали бы аккуратно помогать им промывать и перевязывать порезы и синяки. Монстры не разрешают им брать свою одежду, даже если она велика им по размеру, пока они не найдут другого ребёнка, находящегося под их опекой, который предложит им свой наряд. Монстры не водят их по магазинам, как только у них появляется такая возможность, и не позволяют им выбирать всё, что они хотят, даже если этого нет в предоставленном им списке. Монстры не позволяют им брать её за руку, когда она пугается, даже на людях.

Линетт знает, что такое монстры и насколько жестокими они могут быть.

Монстры не пьют дешёвый кофе, чтобы накопить денег и подарить каждому ребёнку подарок на день рождения. Монстры не добавляют правила в список на холодильнике каждый раз, когда у них появляется новый ребёнок, чтобы помочь ему чувствовать себя в безопасности. Монстры не готовят каждый день еду для десятков детей. Монстры не позволяют маленьким детям сидеть у них на коленях, когда им страшно, особенно если ребёнок плачет, потому что они ненавидят детский плач. Монстры не учат их терпеливо читать и считать. Монстрам всё равно, если пропадают дети.

Монстры причиняли Линетт боль. Она видела улыбки на их лицах, когда они слышали, как ей больно.

Монстры не улыбаются так нежно, так едва заметно, когда ребёнок показывает им свой рисунок. Монстры не вешают эти рисунки на стены и не хранят их в коробках. Монстры не смотрят добрыми глазами, когда ребёнок обращается к ним с вопросом, который мог бы разозлить других. Монстры не отвечают на этот вопрос так честно и искренне, даже если в ретроспективе он кажется таким глупым.

Линетт повидала больше монстров, чем может себе представить любой сплетник. Она видела, что они творили и какое удовольствие получали от этого.

Монстры не дают каждому ребёнку повод жить, что-то, что поддерживало бы его, когда жизнь сдала ему не те карты. Монстры не отвергают женихов и дипломатические браки только потому, что знают, что они не будут добры к детям. Монстры не переворачивают мир с ног на голову, чтобы найти одного из своих детей, когда тот не возвращается домой, как обещал. Монстрам всё равно, где эти дети, дети с улиц и из приютов, те, кому больше никто не был нужен. Монстры не хотят этих детей по тем же причинам, что и отец Линетт.

Линетт видела, в каком состоянии был её отец.

Без сомнения, Линетт провела бы каждый год, каждое мгновение своей жизни, защищая отца, если бы пришлось. Она бы сразилась с любым, если бы это помогло им понять, что её отец сделал для неё и её братьев и сестёр. Если бы это помогло им увидеть дом, семью, которую им дали благодаря этому чудовищу. Мир может считать её чудовищем, но Линетт видит в ней только безопасность, того, кому можно доверять. И она не сомневается, что положительные эмоции, которые она испытывает, никогда не изменятся.

Может, она и убийца, но чудовищем она никогда не была.

Если эти репортёры и граждане хотят назвать её лгуньей за то, что она защищала своего отца, то так тому и быть. В худшие периоды своей жизни Линетт приходилось слышать и не такие оскорбления.

Линетт считает, что была бы не против, если бы её называли монстром, если

бы это означало, что она хоть немного похожа на своего отца.

Глава 6

Арлекино не сказала бы, что она гордится тем, что является отцом.

Нет смысла уподобляться тем бесполезным придуркам, которые тратят слишком много времени на то, чтобы привлечь к себе внимание и обсудить детей, у которых пока нет никаких достоинств, в отличие от собственных детей Арлекина. По мнению Арлекина, детей не следует использовать для того, чтобы вовлечь других взрослых в разговор. Это может быть слишком легко подслушано и привести к слишком большому количеству сплетен или ожиданий в отношении ребёнка. Нет, гораздо лучше позволить им жить так, как они считают нужным.

Арлекин никогда бы не стал таким, как эти болтливые родители или Фурина, когда она хочет похвастаться каким-нибудь животным, которое кажется ей милым. Тем не менее Арлекино должна признать, что она гордится своими детьми. Они так сильно выросли с тех пор, как она стала их отцом, будь то месяцы или годы назад.

В каждом из них столько мастерства и радости жизни, что Арлекино почти... рада видеть это в них. Это чувство не подобает предвестнику Фатуи. И всё же она испытывает его, но только по отношению к своим детям.

Именно гордость за свои навыки должна была подсказать Арлекино, что они заметят, если с ней что-то не так. И они заметили. Хотя она изо всех сил старалась вести себя как обычно, её вялые движения и покрасневшее лицо, похоже, насторожили старших детей.

И всё же, хотя она уверена, что теперь они всё знают, никто из них ничего не говорит. И Арлекино тоже об этом не упоминает. Она будет считать, что их уважение (или, возможно, страх) заставило их промолчать о том, в каком положении она оказалась.

Неудивительно, что она плохо себя чувствует после того, как её снова отравили. Снова оказаться в таком состоянии – это утомительно. Но если ей придётся принять небольшое количество яда, чтобы выполнить миссию и сделать мир чище для своих детей, то так тому и быть.

Не то чтобы это её убьёт. Не тогда, когда её организм выведет яд. Так что она будет температурить несколько часов... или, может быть, день или два, в зависимости от того, сколько яда попало в неё на этот раз. Обидно. Похоже, они действительно пытались её убить. Жаль, что вместо этого они нашли своё место под землёй

Арлекино встаёт, как обычно. Готовит, как обычно. Учит детей, как обычно. Выполняет работу, как обычно. День проходит так же, как и все предыдущие: нормально.

Затем солнце садится. Младшие дети ложатся спать.

И Арлекино оказывается загнанной в угол. Она просто возвращалась в свою комнату, чтобы поспать, надеясь, что к тому времени, как она проснётся, её тело завершит свою работу и избавится от остатков жгучего яда в её венах. Но прежде чем она успевает добраться до безопасной запертой комнаты, её останавливает один ребёнок впереди, Лини, и двое позади, Линетт и Фремине. Ей не нужно оборачиваться, чтобы понять, что это они. Она уже знает это по звуку их шагов.

С её губ срывается вздох, одна бровь приподнимается.

– Дети?

В голове у неё нет других мыслей, кроме как вернуться в постель.

Пульсация в голове подталкивает её к этой мысли, и она просто устала. Она хочет спать, так почему же эти сорванцы встают у неё на пути. Её пронзает острое раздражение, но она отгоняет его. Терпение. Она – Плут, и она запросто может справиться с несколькими непослушными детьми.

Лини улыбается и начинает говорить за них троих.

– Отец, мы наблюдали за тобой весь день.

– Да, я в курсе...

Арлекино прижимает два пальца к переносице, слегка пощипывая ее.

– Мы действительно должны поработать над твоей скрытностью, Лини.

– Мы здесь не по этой причине.

– Тебе нехорошо.

Арлекин слегка поворачивается, чтобы посмотреть на детей позади себя.

– Серьёзно? И что даёт тебе право комментировать моё благополучие? Ты всегда можешь ошибиться.

Фремине расправляет плечи. И решает поддержать брата.

– Мы правы. Тебе сегодня не хорошо!

Мальчик говорит это с большей уверенностью, чем она ожидала. Это вызывает у неё тёплое чувство гордости, и она уже почти открывает рот, чтобы сказать ему об этом. Но вместо этого она пристально смотрит на него, и он слегка съёживается.

Ужасная вялость, которую она ощущает всем телом, похоже, мешает ей здраво рассуждать. Иначе почему она чуть было не сказала то, что могло бы выставить её в глазах бедного мальчика матерью? Ей нужно взять себя в руки.

— Нет смысла это отрицать, Отец. Мы знаем, что что-то не так, и ты не можешь сказать нам, что с тобой всё в порядке, потому что это явно не так. Так что… скажи нам, чем мы можем помочь.

– Ты можешь помочь, просто отвалив от меня.

Рыча сказала Арлекино, проталкиваясь мимо парня. Но её следующий шаг останавливает чья-то рука, обхватившая её запястье. Арлекино замирает, напрягая плечи. Собравшись с силами, она придаёт своему голосу резкую холодность. От такого тона любой здравомыслящий человек убежал бы.

– Лини. Отпусти.

– Нет!

Арлекино поворачивается к нему и смотрит на него холодным взглядом.

– Нет?!

Она видит, как он сглатывает, но при этом не отступает.

– (хорошо, пусть боится)

– Нет. Я не буду отпускать. Давайте поможем вам.

Фремине и Линетт подошли достаточно близко, чтобы встать рядом с Лини, они кивают в знак согласия.

– (Похоже, они втроём уже решили выступить против меня. Глупцы...)

Ей следовало догадаться, что они так поступят, ведь вместе они настоящие нарушители спокойствия и никогда не облегчают ей работу в качестве их отца. По крайней мере, с ними весело.

– Тебе бы не помешало вспомнить своё место...

Шипит она, расправляя плечи.

– Ты многого не знаешь, и, боюсь, ещё больше ты ошибаешься, и это как раз такой случай.

Лини стискивает зубы говорит.

– Может, это ты не права. Может, мы просто хотим тебе помочь.

— Всем нужна помощь.

Тут же говорит Линетт, не сводя глаз с Арлекина и навострив уши, чтобы не пропустить ни слова. А, значит, она, должно быть, слышала каждое её заикание в течение дня, каждое из которых было пронизано болью. Арлекино действительно должна помнить о слухе девочки.

– Даже тебе нужна помощь, отец.

Эти слова заставляют Арлекина обратить внимание на её младшего сына, и она удивлённо приоткрывает губы. Он произносит их с такой уверенностью, без запинок и дрожи в голосе. Для Фремине странно, когда он так обращается к ней.

Она понимает. Она знает, что такое страх, который исходит от тех, кто занимает руководящие должности. И она знает, что теперь она обладает такой властью над ним. Она слишком хорошо знает, что такое страх, по тому, как дрожат голоса и тела её детей, прежде чем она сможет объяснить им, что больше нет причин бояться.

Однако страх всегда жил в душе Фремине.

Теперь этот страх исчез.

— Я...

Арлекино на мгновение теряется, подбирая слова. Из-за настойчивого стука в голове ей трудно вспомнить, что она вообще хотела сказать.

– Ты... ты забываешься...

Последний вздох вырывается из её лёгких, и она сгибается, прижимая руку к голове, чтобы не видеть свет в коридоре.

Три «Отец!» звучат в её ушах. Чьи-то руки сжимают её плечи, и Арлекино с опозданием понимает, что, вероятно, именно благодаря им она всё ещё стоит на ногах.

– Я так и знал!

Лини тут же открывает дверь в личную комнату Отца.

– Пойдём. Давай уложим тебя в постель.

От его мягкого голоса её охватывает стыд. Неправильно, что он говорит с ней как с беспечным ребёнком, как будто она ещё мала и нуждается в материнской заботе и помощи. О ней никогда не заботились, когда она болела... с тех пор, как мама укладывала её в постель, заправляла одеяло и пела ей колыбельные, пока она не засыпала.

Та самая Мать, которая наказала её за неправильную речь. Та самая, которая приказала ей убить собственную дочь, плоть от плоти её, только потому, что знала, как много эта девочка значит для Арлекина.

Арлекино отмахивается от этих воспоминаний и оказывается в своей спальне. Близнецы стоят по обе стороны от неё и помогают ей сохранять равновесие, пока они все вместе бредут к кровати. Добравшись до неё, Арлекино едва успевает снять туфли, прежде чем рухнуть на кровать.

Её тело уже подводит её. И это происходит на глазах у её детей.

Позже ей придётся серьёзно с ними поговорить.

Лини прикосается ко лбу Арлекино, он чувствует жар.

— Она вся горит.

Его руки приятно холодят её лицо, вероятно, из-за его видения, и Арлекин ничего не может с собой поделать, её тело тянется к этим прикосновениям.

Она скучала по таким нежным прикосновениям, как его.

– Это… нормально…

Арлекино глубоко вздыхает.

– Это результат моего… видения, которое выводит яд.

– Яд???

И снова все трое говорят в унисон. Было бы забавно, если бы у Арлекина остались силы на такие ненужные чувства.

– Почему ты не сказала, что ты отравлена... чем мы можем помочь??

В голосе Лини слышится паника. Арлекино мысленно подмечает, что Лини всё ещё стремиться контролировать ситуацию.

– (Добрый мальчик просто хотел защитить тех, кто ему дорог.)

Арлекину действительно стоит поговорить с ним о том, что он не может всё контролировать.

– Просто дай моему телу... сделать своё дело. Оно всё очистит...

Уши Линетт дёргаются. Девочка подходит ближе, садится на кровать рядом с Арлекином и прижимается подбородком к плечу. Это почти мило, то, как девочка смотрит на неё своими большими глазами, свернувшись калачиком рядом с Арлекином.

– Тогда мы составим тебе компанию.

– Не нужно...

Арлекино пытается возразить, но уже было поздно, дети занимают свои места вокруг неё. Фремине садится с другой стороны и нежно берёт её за руку. Лини садится позади неё, прислоняется к изголовью кровати и притягивает её к себе.

– (Он так сильно вырос с тех пор, как был тощим мальчишкой...)

– Тебе... правда, не нужно... у тебя есть важные дела...

Но, вопреки здравому смыслу, Арлекин не может удержаться от того, чтобы не расслабиться в объятиях сына, не напрягать руку, которую нежно сжимает другой сын, пока он выводит мягкие узоры на её ладони, не наклонять голову, чтобы прижаться к дочери.

– Ты тоже важна.

Фремине рисует пальцем на её ладони звезду.

От этого прикосновения по её коже пробегают мурашки.

Клерви обычно рисовала такие узоры на её коже.

– (Тоже важна?)

Эти слова настолько честны, настолько искренни, что на мгновение выводят Арлекина из равновесия. Точно так же, как она никогда бы не назвала себя гордым отцом, она никогда бы не стала настолько высокомерной, чтобы назвать себя чем-то важным.

Люди называют её по-разному: холодной, садисткой, жестокой, манипуляторшей, дикой, расчётливой, грешной, полезной, чудовищной, грязной и даже безумной. Но никогда, никогда, она не была важной ни в одном из этих качеств.

Она долго молчит, не сводя глаз с края кровати. Она старается не смотреть на детей, свернувшихся вокруг нее, на все, что может напомнить ей о том, что она когда-то потеряла. Когда она говорит, ее голос звучит тихо. Устало.

– Н-неужели?

Она ненавидит то, как это звучит, будто она умоляет дать ей ответ.

Наступает тишина. Никто из детей не произносит ни слова. И Арлекин может только думать о том, что она была права. Они солгали ей. Они не имели в виду ничего такого. Но затем её окружают руки, три пары рук обнимают её за плечи, а тела прижимаются к ней с обеих сторон.

Глаза Арлекина расширяются, она на мгновение напрягается, а затем нерешительно поднимает руки и кладёт их на плечи, обвивающие её шею.

– Да…

По какой-то странной причине от этого слова у неё на глаза наворачиваются слёзы, такого она уже давно не чувствовала. Она сдерживается, прилагая ещё больше усилий, когда чувствует, как Линетт крепче обнимает её, а Фремине рисует сердечко на её плече.

А пока она позволяет себе расслабиться в их объятиях.