Остолбенение

Глава 1

Ко второй четверти двадцать первого столетия Запретную секцию давно бы стоило переименовать в секцию древностей — так мало студентов, даже среди старшекурсников, в действительности горели желанием посещать её.

Пыльные полки, старые книги. Сухие корешки, гордо носящие лики заумных названий. Селина заскользила ладонью по гладким и шероховатым поверхностям, собирая пыль. Девушка пришла сюда не совсем за книгами, хоть и не чуралась поглощать знания из каких-то конкретных, приглянувшихся ей экземпляров, но за тишиной и покоем.

Большинство учащихся Хогвартса, на её взгляд, предпочитали Запретной секции запретные удовольствия, те, что попроще: огненный виски из «Трёх мётел», например, или новомодные контрабандные магловские сигареты в совятне, или старые и классические «обжимашки» и «горячие» поцелуи в нишах за доспехами. Селина была подкована в теме, в той или иной мере, — ровно пять минут назад она настраивала музыкальную шкатулку для Салли Брайт, чтобы та играла её любимый трек из мира маглов. Она и сама была совсем не прочь магловской музыки, пускай и вкус пуффендуйки, мягко говоря, оставлял желать лучшего.

Но сейчас ей просто хотелось тишины. Без музыки и раздражающих голосов. Без шуршания перьев и перешёптываний, как, например, на сегодняшнем уроке в классе трансфигурации, где Макгонагалл-младшая преподавала невероятно важный урок перевоплощения в енота и, казалось бы, готова была продемонстрировать сам процесс на ком-то из слизеринцев, её однокурсников, чем вызвала умеренно-восторженные отклики. Без шума и гама во время завтрака, обеда и ужина в Большом зале с приевшимся вкусом тыквенного сока, почему-то пахнущего не только корицей, но и отдающего земными нотками подвальной плесени.

В особенности после короткого внеурочного разговора с отцом, если это вообще можно было назвать разговором:

— Выглядишь уставшей, Селина.

— Спасибо, профессор. Рада комплименту от приёмного отца.

— Комплимент ли?

Вот и весь разговор.

Селина оказалась в самом дальнем углу Запретной секции совершенно незаметно для себя. А ведь здесь стеллажи стояли так тесно, что приходилось, между прочим, протискиваться боком, и как это она пропустила, погружённая в собственные мысли и переживания, такую досадную неприятность. Если бы светила палочкой, то наверняка бы отвлеклась. Но нет, ей жутко хотелось выделиться — до того жутко, что она даже изобрела собственное заклинание. Люмос Окулус. Круг по часовой стрелке, круг против часовой, направить кончик палочки к глазам, и вуаля — да будет свет.

Не такой яркий, как свет Люмоса, блеклый свет упал на одинокую книгу, прижатую к вертикальной стенке нижней полки, сливавшегося с деревянной поверхностью. Переплёт идентичного полкам цвета, потрескавшаяся книга без названия. Селина нехотя наклонилась, опираясь на полку позади. Нащупала книгу не глядя, ощутив под подушечками пальцев холодную кожу обложки.

Надежды на то, что на страницах будет что-либо интересное, не было от слова совсем. Но книжка, совсем как старшекурсница, избегала своих сородичей, как Селина — сверстников и остальных студентов, держась в стороне.

Угловатый торопливый почерк чёрными линиями чернил разлился по сухой жёлтой поверхности, и ряды линий, местами наскакивающие друг на друга, как гончие, стремящиеся урвать одну-единственную добычу, мигом захватили внимание Селины.

«14 октября 1978 года». Стало быть, сорок восемь лет назад.

«Папочка снова прислал письмецо. Ох, как он обо мне заботится, такими темпами и на день рождения получу подарок, и на Рождество. Спрашивает, не опозорила ли я семью. Написала, что пока не представилось возможности — ведь учебный год только начался. Может, он так порадуется, что раз — и умрёт от радости».

Селина не сдержала довольной ухмылки, читая строки так, словно бы смотрит на саму себя в зеркале. Ведь именно так она бы и сама ответила на отцовское письмо, если бы он когда-нибудь решил ей написать. Но профессору, чтобы увидеться с приёмной дочерью, достаточно было вызвать её в собственный кабинет в подземельях Хогвартса.

Она перевернула страницу.

«Хогвартс встретил меня унылостью сентября. Чувствую себя лишней. Ненужной. Так ещё и в подземельях пахнет гнилью, тухлыми яйцами и рыбой. Кто-то забыл убрать трупы с прошлого года? Я бы совсем не удивилась».

Селине не хотелось верить, что прочитанное — её собственные мысли. А именно так и казалось. Словно бы кто-то вырвал её внутренние монологи, разговоры с самой собой и без всякой совести взял да и засунул в страницы. Циничная манера письма, нигилизм в каждом слове. Мрачные шутки. Неужели это она написала?

Девушка пролистала дневник от начала и до конца. Последняя запись обрывалась ближе к концу ноября, после него только пустые страницы, пожелтевшие от времени, но совершенно чистые при этом. Никаких подписей. Разве что под некоторыми записями автор оставлял инициалы, иногда одна, иногда две буквы, но никогда три вместе. Д. Ш. П. Последняя фраза в последней записи была зачёркнутой.

«Ему было всё равно, кто я на самом деле».

Секунды на раздумья хватило, чтобы Селина взяла да и сунула дневник под мантию. Она прислушалась, есть ли ещё кто-нибудь в Запретной секции, но услышала лишь тишину. Редкое дуновение ветра из открытых окон где-то в конце зала принесло запах осенних листьев Запретного леса. Она знала, что уже не вернёт книгу на место. Ни за что. Любопытство было куда сильнее.

К холоду и полумраку спальни Слизерина привыкаешь, пускай и не сразу. Мрачный, мертвенно-зеленоватый, как цвет непростительного заклятья, свет из-под воды, пробивающийся сквозь окна, выходящие прямо в глубины озера, всегда создавал для Селины ощущение, что она в центре аквариума и вот-вот станет добычей какого-нибудь морского чудовища, живущего где-то в глубинах.

Неспящая шестикурсница наложила заглушающие чары, задёрнула занавеси кровати и вновь наполнила свои глаза светом с помощью собственного заклинания. Лежащий перед ней дневник незнакомки и не думал отпускать — за чтением, перед тем как лечь, она провела уже час. Или несколько?

«Сегодня мы встретились с ним в необычном месте. В пустующем классе на седьмом этаже. К. сказал, что нашёл её случайно, повернул не туда, наткнулся на дверь, которой раньше не было. И вуаля. Врёт как дышит. К. всегда врёт, когда дело касается правил. Я не сказала ему, но комната мне понравилась».

Селина нетерпеливо перевернула страницу.

«Мой тайный друг у опушки Запретного леса. Мой маленький секрет. По словам отца, магические твари не живут по человеческим правилам. Уж тем более по правилам волшебников. Почему мы вообще зовём их тварями? Люди — те ещё твари. Твари, каких поискать. А вот он… Ему вот вообще всё равно, кто я на самом деле. Сегодня я снова принесла ему мяса, и он ел с моей ладони, слизывал с неё досуха. Горячее, приятное дыхание. Щекотливая влага. Каждый раз дыхание перехватывает. Прямо до дрожи. Не знаю даже, должна ли я это чувствовать. Но его взгляда достаточно, чтобы растопить мир вокруг меня. Сделать его тёплым и… живым».

Не переворачивая страницу и уперевшись взглядом в одну точку, Селина сидела неподвижно, вглядываясь в бархат полумрака перед собой, и слышала, как нервно постукивает, всё громче и громче, собственное сердце. Ей знакомо было это чувство, описанное в последних строках, — именно за ним она ходила каждое утро перед завтраком и порой ночью, удаляясь в Запретный лес.

Ещё раз окунувшись в последнюю фразу, задумалась — уж слишком сентиментально, слащаво. Совсем не в её стиле. Но… как бы ни хотелось признавать, в глубине души, понимала Селина, она была такой же. И когда по утрам навещала фестрала, ей приглянувшегося, и когда он клал ей голову на плечо, внутри неё что-то щёлкало. Разжималось. Напряжение и замкнутость растворялись, словно бы их никогда и не существовало. Но вот с людьми так не получалось.

Девушка дошла до последней записи, что была сделана явно второпях. Иные чернила, до жути размашистый почерк:

«Из сердца вон, из школы вон. Нет. Меня не исключают. Это семья приняла такое решение. Отец, конечно же. Пускай я не сделала ничего такого, за что семье, ему, было бы стыдно. Какая жалость. Жалость к самой себе. Ненависть. К. не придёт попрощаться — я сама его попросила, так будет лучше. Э. плакала, бедняжка, моя дорогуша, но обещала молчать. Моя умница. С. вообще пообещал, что разыщет меня, когда это всё закончится. Что закончится? Что начнётся? Хотела бы я знать…»

Дальше шли только уже знакомые пустые страницы. Пальцы Селины сами собой зашуршали по шершавому пергаменту. Ни следов заклинаний, ничего другого. Только на задней обложке, перевернув дневник, девушка заметила едва различимые буквы, выцарапанные чем-то острым.

А. M.

И затем ей почему-то захотелось прижать чужую книгу к груди, к сердцу, что всё ещё колотилось, хоть и не было на это особой причины.

— Великолепно просто. Мало мне собственных проблем — ношу под сердцем и чужие. Молодец, Селина.

Остановиться сейчас, бросить на полпути. Она так делала и не раз, но сейчас, в разгар нестерпимого любопытства, остановиться было невозможно. Завтра она пойдёт в библиотеку, завтра начнёт искать. Будет копаться, пока не узнает, кто автор и почему кто-то будто бы украл её личность, запечатлев на страницах книги.

Где-то рядом раздался шорох и сопение. Соседка по спальне, Джульетта, всегда ворочалась во сне и что-то порой бормотала. Селина укуталась в темноте, погасив яркие от заклинания глаза, и теперь только слабый зловещий, болезненный зеленоватый свет оставался её единственным спутником в бессонную ночь, пока она лежала, прислушиваясь к едва доносящимся тихим водам озера.

До рассвета оставалось всего ничего — час, а Селина уже была на ногах, выскользнув из замка до того, как взойдут первые лучи редкого в эту пору солнца. Серебряное и зябкое, как рыбья чешуя, туманное утро встречало её прохладной вязкой пеленой, стелющейся над мокрой травой, щекотало ноздри запахом свежей земли и душистой крапивы. Спешно, чтобы успеть вернуться обратно, она стремилась в глубины леса, сжимая в кармане мантии пока ещё тёплый пузырёк с мазью, позаимствованный из отцовских запасов. Почти наверняка мастер зелий знал о пропаже.

На опушке, где-то в глубинах, там, где расступались старые дубы, уже ждал, стоя неподвижно, чёрный силуэт в серебряном тумане, чьи глаза светились, точно две крохотные луны.

— Заждался, дурачок? За опоздание извиняться не буду.

С ним Селина разговаривала значительно мягче, ниже, пускай и с привычными ей сарказмом и иронией. И даже так, была в её голосе нежность, несвойственная слизеринке.

Фестрал качнул головой и сделал робкий шаг вперёд. Запутавшийся месяц назад в силках на краю леса, молодой, ещё неопытный самец угодил в ловушку браконьеров. Старый Хагрид, даже с двумя помощниками, что готовились стать ему заменой, уже не справлялся.

Селина обнаружила самца случайно, когда ходила собирать волчьи ягоды для зелья пробуждения, его вариации, помогающей ей, волшебнице, чаще оставаться на ногах и тратить всего несколько часов на сон. Нашла его, беднягу, с железкой, впившейся так глубоко, что добралась и до кости.

Теперь же, благодаря её усилиям и уходу, рана почти зажила. Селина опустилась на корточки, раскрыла колбу и смазала заживающие края. Безымянный фестрал к этому времени научился не бояться её и стоял смирно, несмотря на явное жжение, от которого остальные конечности то и дело подрагивали.

— Потерпи. Мазь лечит, не калечит.

Закончив, волшебница выдохнула и вытерла руки, примостившись на старом поваленном бревне. Туман успел подтаять, слегка расступиться, рассеяться, светлея, точно жемчуг на свету. Стоящий неподвижно рядом фестрал, опустив голову, будто бы и не замечал её присутствия, позволяя наблюдать, как медленно поднимается пар из ноздрей. Но что-то заставило его сделать неуверенный, но шаг ближе к волшебнице и… положить свою голову ей на плечо.

Шею на контрасте обожгло дыхание, всеобъемлющее, глубокое. Селина чуть вздрогнула и замерла, ощущая мурашки на ставшей гусиной коже. Приятное покалывание в затылке. Порой она ощущала похожее чувство от неожиданных прикосновений. Так же неуверенно, как подошёл к ней фестрал, она, не зная, куда деть руки, положила ладонь на него, упершись пальцами туда, где пульсировала жилка под тонкой кожей.

Ощущая умиротворение, Селина сомкнула глаза. Мир перестал быть холодным.

Глупо, думала она, глупо до ужаса — привязываться к тому, кто не вечен. Кто уйдёт. Кто улетит. Кто в конечном итоге бросит. Тяжёлые мысли казались менее тяжёлыми, пока непривычное, странное тепло разливалось от шеи по всему телу, и они постепенно улетучивались, уступая место безмятежности.

Минули минуты, пролетели мгновения — фестрал поднялся и отступил, не прощаясь. Канул в тумане, будто бы его здесь никогда и не было. Оставил после себя только запах травы и приятное воспоминание.

Селина нехотя поднялась, отряхивая полы мантии. Использовала заклинание, счищая с неё влагу. И только потом скользнула взглядом по туману, думая о том, что её странная привязанность к существу могла значить больше, чем просто жалость к раненому животному.

«Он смотрел на меня, и я чувствовала, что могу быть собой».

Девушка неторопливо побрела обратно в замок, и там, спеша в Большой зал на завтрак, в коридорах улавливая едва уловимый запах свежей выпечки, натолкнулась на младшекурсника из Когтеврана, перехватившего её прямо у входа. Бегающие глаза, капюшон, натянутый до носа, сиплый голос.

— Селина, почини, а… Они снова сломались.

Громкий, измученный вздох слизеринки говорил красноречивее любых слов.

— Наушники-то? Как ты умудряешься?..

Селина отвела когтевранца за шиворот поближе к статуе Архитектора. Она привалилась к стене и тут же с недовольным выражением лица скрестила руки, глядя на младшекурсника сверху вниз. Паренёк с курса третьего или четвёртого, наверное, обращался уже не в первый раз. Она не запоминала имён, но вот лица и количество галеонов, ей причитаемых, — ещё как.

— Наушники, — выдохнул виновато ученик, протягивая спутанный комок тонких проводов и дешёвого пластика. — Вчера перестали работать. Я использовал Репаро, как ты учила, раз в несколько часов, но, видимо, где-то вот что-то упустил…

— Когда в Когтевране закончились умники и умницы, недотёпа? — Она вздохнула обречённо, закатывая глаза. Вытащив палочку и проведя над проводами, она вновь повторила схему, надеясь, что та сработает. Протего и Протеевы чары должны были сделать всю работу. Селина никогда бы не признала, что это и её косяк, — она так и не нашла стабильного источника магии, который бы поддерживал заклинание достаточно долго. Провода дёрнулись, точно ожившие змеи, а сами наушники издали короткий, быстрый треск.

— Может быть, проработают сутки, — прикинула она, понимая, что снова не заморачивалась с чарами. К тому же такой срок годности был ей выгоден. — Репаро каждые два-три часа. Забудешь, когтеголовый, — ищи другого мастера.

— Спасибо, Селина, спасибо! — вручая с десяток сиклей, переступая с ноги на ногу, рассыпался в благодарностях тот. Но парень не уходил, видимо, желая знать что-то ещё. Назойливый какой.

— М-м-м? — Она подняла бровь.

— Нет. То есть да... А сколько будет стоить зачаровать… смартфон?

Глаза сделали круг по оси, а сама девушка коротко и сухо усмехнулась, улыбнувшись уголком губ.

— Экономишь на сладостях, дружок? Или у родителей карман широкий? — Селина закатила глаза в очередной раз, прикидывая цену. Меньше чем за десять галлеонов она не стала бы браться за работу. Да и потом, в этом деле всегда были специалисты получше неё. Но она точно не была худшей.

Младшекурсник не сдвинулся с места, мялся, размышлял. Она видела его взгляд, блуждающий по ней, на две головы выше, хмурой слизеринке, взгляд восхищения, слегка испуганный, как, впрочем, и у всех, кто обращался к ней за помощью. Для младших курсов она и ещё несколько старшекурсников уже давно стали своего рода легендами. Зачарователи магловской техники, приносящие порок и перемены в обитель многовековых традиций, нарушители привычного порядка. Контрабандисты, современные мародёры без карты. Конечно, все они были юны для того, чтобы осознать, что за этими легендами, в частности за легендой Селины, стояла попросту привычка решать чужие проблемы, чтобы не чувствовать собственных.

— Ступай уже. Без завтрака останешься.

Когтевранец по её совету засверкал пятками, стремясь побыстрее оказаться в Большом зале, а Селина осталась наедине с осуждающей каменной физиономией прямо над макушкой.

«Интересно, что бы сказала эта загадочная А. M., если бы увидела меня сейчас? „Девочка, ты реально тратишь свой талант на наушники? Серьёзно?“»

Про себя Селина усмехнулась — мысли выстроились в ряд, всплыв в сознании строками из дневника. Вечером она совершенно точно перечитает его ещё раз.

По пятницам компания Селины собиралась в заброшенном классе на пятом этаже, в основном после уроков или после отбоя. Пыльные, сломанные парты, исцарапанная доска, не так много приличных стульев, но вот камин и ковры стараниями компании — вполне себе ничего. Достаточно было наложить несколько чар, и можно было не опасаться внезапных вторжений.

Селина слегка припозднилась. Когда появилась на пороге, то привычно окинула взглядом собравшихся. Семеро из «Химерона» в полном составе, в цветах мантии под стать цвету её мелированных в мадженту кончиков и цвету янтарных глаз, сияющих каждый раз, когда она использовала Люмос Окулус. «Химерон» был её личным проектом, тайным бунтом против устоявшихся традиций, факультетом для всех, независимо от факультета. Волшебники меняли не только цвета на мантии, но и герб факультета, на котором гордо красовалась химера.

— А у нас трек новый, так-то! — объявил торжественно Соломон Сильверстил, в кругу друзей которого все звали его просто Солом, — хаффлпаффец с шестого курса. Он поднял шкатулку над головой, как бы хвастаясь, — Type O Negative. «Christian Woman». Настроишь нам, Сел?

— Дай сюда, — скрывая довольную ухмылку, шикнула Селина.

Оказавшаяся в руках шкатулка на вид казалась обычной, старой, с простейшими узорами на деревянной поверхности. Сол мог бы и не просить её, ведь уже проделал основную работу сам. Оставалось лишь взмахнуть палочкой. Очаровательная по виду длинная палочка из ивы коснулась деревянной поверхности, пока Селина невербально накладывала чары. У девочек ведь должны быть секреты, даже от своих. И пускай магловские штучки не любили Хогвартс, и это было обоюдно, но Селина путём проб и ошибок научила их иногда и временно, но дружить друг с другом, точно так же, как собрала разношёрстную компанию способных легко принимать новую реальность и адаптироваться перед лицом любых изменений единомышленников вокруг себя.

Из музыкальной коробки потянулись первые меланхоличные, тягучие аккорды, и на сцену вот-вот должен был выйти почти волшебный, пускай и магловский вокал.

— Как вам такое, основатели-и-и? — цинично затянула Мэри Брайрхью, когтевранка с четвёртого курса, самая младшая, но не менее острая на язык, чем остальные. Все тут же рассмеялись.

Компания расселась на чистеньких коврах у камина. Селина заняла место в центре, скрестив ноги и прислонившись к поверхности сломанной парты, которую она и другие использовали в качестве спинки.

Сол по-компанейски разливал по кружкам что-то, не очень честно, но всё же без вредительства отобранное на кухне у эльфов, и все делали вид, что это огненный виски. Мэри вслух зачитывала особенно тупые тексты с доски объявлений, не изменяя себе в плане ироничности интонации. Гриффиндорец с вечно взъерошенными волосами, косящий под его любимого персонажа из каких-то магловских мультфильмов, Джеймс Хэтфул, без конца спорил о магловской музыке, перечисляя своих любимых исполнителей.

Уютная, своя атмосфера легко поддерживалась компанией как раз потому, что здесь никому не нужно было притворяться кем-то, кем он не был, просто потому, что так кто-то и когда-то давно решил. За дверями этого заброшенного класса они носили мантии цветов факультетов и успешно мимикрировали под своих, здесь же — сбрасывали вторую кожу, являя настоящих себя.

И без горячего шоколада Селина чувствовала, как сами по себе расслабляются её плечи, как волна за волной накатывает спокойствие.

— Ну что, снова занимаешься благотворительностью, наш добросердечный слизерин? — Сол подсел к Селине, сел совсем рядом, почти касаясь её плечом. — Опять выручаешь однокурсников? Статую пора ставить. Прямо в вестибюле. Святая Селиночка, свет контрабандистов и спасительница сломанных наушников.

— Заткнись, Уизли.

— Я не Уизли.

— Ты рыжий. Этого достаточно.

Снова раздался смех, и Мэри, как бы случайно, пихнула Сола в бок. Тот покачнулся и, как бы случайно, опёрся своей ладонью о колено Селины. Там ладонь и осталась — слизеринка не высказала возражений. Её задумчивый взгляд поглотило пламя, и она сделала ещё один глоток.

В «Химероне» это не то чтобы возбранялось. В компании порой сложно было провести чёткие границы. Обозначить позиции. Но никто не говорил об этом вслух — ведь порой определённые слова напрочь убивали всю магию, а они, как-никак, всё же были волшебниками.

— Селина, слу-у-ушай, — обратилась к ней Мэри, оторвавшись от чтения. — Ты задумчивая какая-то. Снова отчитывал отец?

— Нет. Я… дневник нашла. В Запретной секции, — Селина начала осторожно, без лишних подробностей. — Какой-то слизеринки, которая училась здесь сорок лет назад. И… Она пишет точь-в-точь как я, вроде как, знаете, будто читаешь собственные мысли, но написанные чужим почерком.

— Жутковато! — слова Джеймса, что ирония, что правда, всегда звучали одинаково.

— Совсем как твоя причёска. Но… да, я… сестру как будто нашла, о которой никогда и не слышала.

Остаток вечера Селина провела в своей компании, стараясь лишний раз не думать о лишнем. Под треск камина и сладость музыки она разделила время с единомышленниками, убежав от одиночества в объятия близости тех, кто хоть немного, но разделял её взгляды. Ведь в действительности…

«Ему было всё равно, кто я на самом деле».

И ребятам из «Химерона» — тоже.

Профессор зельеварения в рамках попечительских отношений часто вызывал Селину к себе, и она, скользнув сквозь пустой класс, наполненный запахом ингредиентов и зелий, оказалась в его кабинете. Профессор Маркстоун, чью фамилию она носила, погружённый в собственные дела, словно бы и не заметил её прихода. Не поднимая головы, он указал на стул напротив, приглашая Селину присесть.

— Хорошая успеваемость не даёт вам права прогуливать уроки, мисс Маркстоун. — Монотонный, как свистящий в осенней лощине ветер, голос профессора просвистел в кабинете.

— Но с отцом, пускай и приёмным, профессором зельеварения — вполне себе. — Селина привычным жестом скрестила руки и откинулась на спинку стула. — Вы и так прекрасно знаете, что я не стану мастером зелий. Я даже не уверена, что сдам ЖАБА.

— А как же дополнительные занятия? В Запретной секции материал интереснее? В Запретном лесу воздух чище, чем в классах замка?

— Да нет, наверное.

— Тогда в чём дело?

— Я кое-что нашла… — начала Селина неуверенно, понимая, что за отцом нужен глаз да глаз. Необходимо было счесть его эмоции. Посмотреть, как он отреагирует. — В Запретной секции. Дневник ведьмы, что училась в Хогвартсе в конце семидесятых. Пишет совсем как я. Думает как я.

Её приёмный отец замер. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но Селина ухватилась за другой момент, зная отца достаточно хорошо, чтобы каждый раз обращать на это внимание. Небольшая дрожь мизинца. Попался.

— Что за ведьма?

— В дневнике инициалы, и только. А. M. И ещё какие-то…

Профессор Маркстоун к этому времени осознал свой просчёт. Дрожь прекратилась. Под треск камина позади него, аккомпанирующий давящей тишине, они просидели больше минуты.

— Вы ведь что-то знаете, профессор?

— Знаю, — сказал он наконец.

— И? — Селина бегала глазами по картине, висящей на стене. Следить за мимикой отца уже не было никакого смысла. Он уже просчитался.

— Древняя история.

— О-о-о, вон оно как. А я и не думала… Ох, чувствую, как семейные узы крепнут прямо на глазах. — Селина нехотя поднялась, выдыхая. — Ладно. Сама поищу.

— К… Селина.

Селина. Даже так. Обычно мисс Маркстоун. Никогда иначе.

— Тайны на то и тайны, чтобы оставаться тайными.

Действительно, профессор Очевидность, действительно. В проёме Селина неожиданно остановилась. Холодная, сухая рука с длинными пальцами оказалась на её плече. Задержалась на плече довольно надолго, даже больше, чем позволительно было профессору и студенту, и даже приёмному отцу.

Но она и не думала отстраняться. Замерла, как тогда с фестралом, и вдруг расслабилась, почувствовав, как тепло растекается по всему телу.

— Может быть, и так… отец.

И после Селина, как кошка, выскользнула в класс, прочь из кабинета.

— Архив Министерства? — Мадам Пинс по обычаю поджала сухие губы так, словно её заставили набрать в рот сразу несколько лимонов. — Это не школьная библиотека, мисс Маркстоун. Даже не Запретная секция. Боюсь, чтобы сделать запрос, вам следует вначале обратиться к старосте школы за разрешением.

Да ну неужели? Глупая, глупая бюрократия. Старостой школы был Джерольд Дамбрисо, неунывающий, правильный до мозга костей, искренне, непоколебимо и незыблемо верующий в столпы магического мира и эти столпы поддерживающий так рьяно, как никто другой, казалось, в школе. И вечно всем готовый угодить, всем помочь.

— Спасибо, — процедила устало Селина и направилась к гриффиндорцу.

Слизеринка нашла его в Большом зале, окружённого стайкой младшекурсников, восторженно слушающих почти выпускника, с энтузиазмом рассказывающего о том, что соблюдение правил — есть залог улучшения мира для всех и каждого.

— Мисс Маркстоун! Какая неожиданность! — Староста даже вскочил, едва не опрокинув кубок со своим соком. — Чем могу помочь?

— Мне нужен доступ к архиву Министерства. — Селина выдавливала из себя слова нехотя, не глядя ему в глаза. — Запрос о выпускниках Хогвартса. Семьдесят восьмой год. Факультет, скорее всего, Слизерин.

— О, это потрясающе! Исследовательский проект? Или семейная история? Знаешь, я всегда говорю, что прошлое — это ключ к будущему, и если мы...

— Дамбрисо…

— Да?

— Давай покороче, ладно? Мне нужно твоё разрешение, и всё на этом.

— Конечно, конечно! Для тебя что угодно. Сделаю запрос за тебя, не возражаешь? Отправлю его сегодня же. — Он помолчал, видя, что Селина почти не реагирует на такое воодушевлённое, безвозмездное предложение. — Ты знаешь, что можешь на меня рассчитывать? Если что-то нужно — любая помощь, в любое время...

— Спасибо.

И волшебница ушла, даже не обернувшись. Но краем глаза всё же заметила, что он долго смотрел ей вслед, всё с тем же искренним, невыносимым, непробиваемым оптимизмом.

Ведь когда-то он приходил к ней за помощью. Нужно было что-то зачаровать. Сейчас бы вспомнить, что именно. Ничего запрещённого, разумеется. Он ведь весь такой правильный. Но он был в долгу. И теперь этот долг, считай, выплатил.

Чайная «Мадам Паддифут», пустующая под воскресное утро, встречала привычными запахами роз и ванили. Хуже места для встречи не придумаешь. Кем бы ни был человек из Министерства, у него явно было чувство юмора — приглашать Селину в место, до сих пор пользующееся огромной популярностью у влюблённых. И хотя времена изменились и от былой тесноты дочь той самой мадам Паддифут давно отказалась, что-то всё равно оставалось неизменным.

Встретить чиновника Министерства здесь, считай, как встретить дементора по пути в Хогвартс на поезде, — нужно было быть счастливчиком. Селина как раз из таких. В дверях наконец показался второй за утро посетитель. Женщина.

Пускай и в возрасте, но в том, который подчёркивает красоту и зрелость, а никак не дряблость и опалость. Статная осанка, серые, хищные глаза, волосы цвета благородной платины.

— Мисс Маркстоун. — Тихий, размеренный голос никак не вредил образу. — Я Вергилия Плинтт. Спасибо, что согласились встретиться со мной.

Исключительно вежливости ради и приличия, Селина поднялась, поклонилась.

— Присядем? — Вергилия тоже не отставала и, как и полагается, указала на стул, позволив девушке присесть первой. — Вы уже заказали что-нибудь?

— Нет.

— Тогда закажем.

Пока они ждали чёрный чай с можжевельником и чабрецом, чиновница молчала, но с интересом разглядывала сидящую перед ней Селину.

— Ваш почерк очень похож на её, — прервала Вергилия молчание. — Вы, наверное, хотите знать, кем вам приходится Джинни?

Селина кивнула. Так вот откуда Д и П. Джиневра Плинтт. Они… родственницы? Вергилия словно бы уловила ход мыслей девушки.

— Да, вы всё верно поняли, мисс Маркстоун. Джинни приходится мне сестрой. Пускай… — женщина чуть помедлила, подбирая слова, — пускай и не совсем родной. Едва ли вы слышали много о Плинттах, верно? Могу сказать, что Джинни… была одержима разного рода тайнами. И работала она в Отделе Тайн, изучала границы между мирами. И не только…

Селину, конечно же, интересовало совсем другое. Она хотела задать вопрос, хотела до дрожи, но словно бы… боялась?

— А что за инициалы А. и М.? Что за Ш.? — волшебница решила зайти издалека.

— Джиневра Шелли Плинтт, — ответила почти сразу же женщина, но вот первый вопрос словно бы и не расслышала. — Видишь ли, дитя…

«Дитя? Где мисс Маркстоун? Куда делись манеры?»

— Я не вправе распоряжаться чужими тайнами. Но что я могу… — она подняла указательный палец и после этого потянулась к своему пальто, накинутому на стул, вытаскивая из кармана запечатанный конверт. — Я могу быть посредником. Передать тебе тайну, дитя.

— Это письмо Джинни для тебя, Селина. Двадцать пять лет — большой срок, и я не надеялась, что время придёт. Нелёгкая ноша, признаться, совсем нелёгкая.

Селина и без лишних слов всё понимала. Сложить дважды два мог даже самый обычный магл, что уж говорить про волшебника.

— Почему сейчас?

Вергилия к этому времени допила свой чай и неспешно одевалась в пальто. Видимо, куда-то торопилась.

— Всему своё время. Думаешь, ты узнала об этих инициалах случайно? Случайностей в нашем мире, считай, что не бывает.

Селина хотела было расспросить что-нибудь ещё. Зацепиться за торопящуюся чиновницу, в конце концов, родственницу, человека, возможно, который бы понял её лучше других. Но выученное одиночество и страх сближаться сковали её до тех самых пор, пока Вергилия не покинула чайную, оставив Селину наедине с письмом.

Той же ночью, под покровом ночи и при тусклом, мертвенно-болотном свете, Селина сломала печать, нервно, с дрожащими руками готовясь прикасаться к тайне, написанной родной рукой. Всего одна страница, исписанная тем же угловатым, торопливым почерком, что и в дневнике, но здесь буквы оказались ровнее, словно бы автор переписывала его несколько раз, тщательно подбирая каждое слово.

«Моя девочка.

Словами описать чувства — всё равно что попытаться ходить по воде. Для нас, волшебников, может и возможно, но для маглов — никогда.

Вряд ли найдутся в мире такие слова, которые могли бы оправдать мои решения и поступки. Хотела ли я сберечь тебя от моей судьбы? Хотела. Хотела ли я сама избежать участи своей проклятой семьи, как того желали для меня Плинтты, когда позволили носить их фамилию, словно бы им было всё равно, кем я была на самом деле? Хотела.

Могла ли я поступить иначе? Может быть. Но война на пороге, война, которую никто из нас двоих не застал, обошла нас стороной. Все те ужасы, что переживали десятки тысяч волшебников, для тебя и меня — лишь отголоски чужих страданий. Может быть, ценой нашей разлуки. Может быть, ценой того, что нам никогда не суждено встретиться.

Я бежала не только от войны, но и по другим причинам. Слишком много причин, настоящих и надуманных, о которых мне не стоит говорить, но часть из которых ты, наверняка, понимаешь сама. Сердцем. Чувствами. Будучи собой.

Знай, Келайна, что ты моя кровь. Моя дочь. И не бойся того, кто ты на самом деле.

Твоя вечно любящая мать, что желала сберечь.

Альциона Мракс».

Селина перечитала письмо. И не один раз. Ту бурю, тот хлынувший потопом круговорот чувств, штормом пронёсшийся по всему её нутру, нельзя было описать словами. Она хотела рыдать. Кричать. Сражаться. Но всё, что сделала в моменте, — лишь аккуратно сложила по старому сгибу и отложила на подушку.

И так и не зарыдала. Едва ли могла позволить себе, хотя хотелось. Вместо этого волшебница долго вглядывалась в непроглядную, зелёную темноту, изредка поглядывая на письмо родной матери.

После пропущенных занятий Селина наведалась к отцу в кабинет. Походки, выражения лица, мрачного и подавленного, хватило, чтобы он всё осознал.

— Я знаю, что я Келайна Мракс.

Хорошо, что в этом кабинете у стен не было ушей. Ведь сказать такое…

— Значит, вы знали мою мать, профессор. Она попросила вас скрывать мою фамилию? Попросила удочерить меня?

Профессор Маркстоун отложил перо и взглянул, чуть виновато, на свою дочь. Пускай и приёмную.

— Учиться в Хогвартсе с фамилией величайшего и, пожалуй, ужаснейшего из волшебников современности тебе, Селина, было бы чересчур напряжно, не находишь?

— Я не Волан-де-Морт, — без всякого сомнения произнесла Селина.

— Я знаю.

Теперь отец без всякого холода, но с надеждой и уверенностью смотрел на Селину. Не сквозь, как привык смотреть раньше.

— Всё, что мы делали, — делали для того, чтобы защитить тебя.

Селине тяжело было поверить в искренность его слов. Ведь защиту, ту, о которой говорил профессор, её можно было трактовать по-разному. Действительно ли они защищали её или попросту боялись того, кем бы она, наследница проклятого рода, могла бы стать?

Нужно было гнать сомнения прочь. Прочь, пока не… Селина обошла учительский стол, сократила между ними расстояние. Протянула отцу ладонь.

— Спасибо, папа.

Профессор Маркстоун впервые за много лет позволил себе скупую, но улыбку, протянув в ответ свою. Девушка ненадолго почувствовала тепло, поднимающееся от его рук, и на мгновение задумалась. Может быть, её приёмный отец не умел показывать любовь по-другому и держался в стороне, потому что действительно просто хотел её сберечь.

Так они провели время вместе, отец и дочь, весь оставшийся вечер. Селина впервые за долгое время почувствовала себя любимой. Любимой по-настоящему.

Застать ясное и холодное, как разум после сильного шторма эмоций, утро октября в Хогвартсе — редкая удача. Как Пуффендую выиграть кубок по квиддичу. Селина возвращалась с совятни, только что прочитав письмо Вергилии. Та писала о некоем месте где-то в Шотландии, где, по слухам, видели женщину, похожую на её мать. Волшебница ещё не знала, отправится ли туда и готова ли искать ответы на все те вопросы, которые до сих пор не давали покоя. Ведь ни отец, ни даже Вергилия не знали всего и, как оказалось, едва ли по-настоящему знали её мать.

Навстречу ей шёл всегда лучезарный, всегда радостный и правильный Джерольд, староста школы.

— Мисс Маркстоун. — Улыбке старосты не было предела. — Архив помог?

После раскрытой тайны она смотрела на него иначе. Сложно было сказать, что именно изменилось, но отчего-то чувствовалось облегчение. Вечная правильность гриффиндорца не раздражала. Совсем наоборот. Забавляла.

— Да, — ответила Селина беззаботно, даже подмигнув. — Спасибо.

Селина не знала, как ей быть дальше. Следует ли идти по стопам матери, следует ли принять, полностью и безвозвратно, что отныне она Маркстоун, и вовсе забыть о своём тёмном наследии. Одного нельзя было отнять — теперь она была не просто Селиной Маркстоун, удочерённой девочкой без собственной фамилии, без истории, без прошлого, чьё туманное происхождение ей рисовал опекун. Теперь она была наследницей. Мраксом.