Орлица Таргелиона

1. Лорд Карантир (375 г. ПЭ)

Вечерний туман висел над водами Гелиона плотной мглой, едва разгоняемой факелами на высоком частоколе. Предводительница Халет напряженно вслушивалась в плеск темных волн, надеясь, что утлый плот из нескольких связанных бревен, вынутых из укреплений, достигнет противоположного берега. Твари загнали их в междуречье Аскара и Гелиона, как зверя в капкан. Наспех возведенная, но все же крепкая Загородь защищала тех, кого удалось собрать по пути отступления. Однако и выбраться из этого укрытия не представлялось возможным. Халдад, построивший укрепления, погиб в отчаянной вылазке против тварей на третий день. Вместе с ним перебили и пленили почти всех мужчин, способных держать оружие. Оставшиеся сложили голову с Халдаром, братом-близнецом Халет, попытавшимся отбить тело отца.

На седьмой день после их гибели на ногах осталось не больше двух десятков защитников — молодые женщины, несколько подростков и израненных мужчин. Закончилась провизия, лечебные снадобья и даже тряпьё, пригодное для перевязок. Заканчивались люди, заканчивались слезы, проливаемые по ним. Не иссякали только твари, рычащие за частоколом на режущем слух языке. Они все прибывали и прибывали, хотя защитники стреляли метко, не тратя стрел впустую, рубились на стенах топорами, кололи заостренным пиками, раз за разом отбрасывая врага прочь, и перебили немало.

Твари не любили воду, но их отравленные стрелы долетали и до середины реки, стоило дозорным нелюдей заметить, что кто-то пытается покинуть осажденный лагерь. Ярость врагов в истреблении не знала границ и они хищно следили за любой возможностью убивать и калечить. Недавний бой ненадолго утихомирил их, а это вселяло надежду. Несколько лучниц вместе с Халет напряженно прислушивались, пытаясь различить свист стрел с берега или звон тетивы, но ничто не нарушало тишину, и плот успел скрыться в тумане.

Это была третья попытка переправить людей из Загороди через Гелион. Первый плот река унесла прочь, как только державшихся за него убили вражеские лучники. Второй достиг берега, вырвав у смерти нескольких детей и тяжело раненных, но обратно не вернулся. Халет не знала, погиб ли ведший его старик или решил не возвращаться за другими, но сказала, что видела, как он получил отравленную стрелу в плечо. Остановить отчаяние, толкнувшее некоторых броситься со стен в воду, было непросто. «Рано или поздно твари разобьют Загородь...» - Халет оборвала мысль, предпочитая думать, что их возможная смерть станет не напрасной. Лишь надежда, что кто-то выберется из западни в Эреадор, придавала теперь сил осажденным. Утратив веру друг в друга, они погибнут.

Слишком упрямые и гордые халадины никогда не сражались по чужой воле. Они любили леса и мирное уединение, и не выбирали вождей, не желая подчиняться. Они остались следопытами и охотниками, способными раствориться среди зелени ветвей и разить стрелами без промаха, ловить и приручать зверей, но спасительный лес был недоступен, и не всем посчастливилось скрыться в его тени. После гибели Халдада и Халдара твари приутихли, но мяса убитых им хватило ненадолго. Сейчас они развлекались яростными штурмами и внезапными отступлениями по нескольку раз в день, изматывая оголодавших людей, дожидаясь, пока их дух окажется сломлен, или защитники Загороди окончательно ослабнут, перестав сопротивляться. Но халадины ожесточились, и в том нашли себе поддержку. Они сплотились, объединенные одной бедой, ослепли, чтобы не видеть, как пытают друзей, мужей и сыновей, а потом обгладывают их кости, оглохли, чтобы не слышать криков. И все же силы их были не безграничны.

«Они выберутся», - подумала Халет. Заставить Халдана, её племянника, отправиться на плот оказалось почти невозможно. Упрямый мальчишка. Весь в отца! Халдан должен был пересечь Гелион, пока еще есть возможность, но отказался, утверждая, что не отступит до последнего, как подобает мужчине. Однако недавний бой решил все, мать Халдана тяжело ранили, и Халет убедила племянника сопровождать и защищать её.

Но узнать, добрался ли третий плот до берега, они не успели. Мимо просвистели несколько горящих стрел, и из-за частокола раздались грохот и оглушительные крики тварей. Начался новый штурм. Халет на ходу приказывала тушить огонь и отталкивать шестами осадные лестницы, но на сей раз враги действовали иначе. Соорудив с десяток таранов из связанных стволов, они ударяли по частоколу. Твари осыпали Загородь горящими стрелами так, что едва удавалось прицелиться в ответ и тушить огонь, а тараны всё ударяли, выискивая самое слабое место. Халет зло сжала зубы. Они поняли, что бревна для плотов вынимаются из укреплений.

«Стрелять по несущим тараны!», - крикнула она своим лучницам. Истощенное тело дрожало от напряжения и голода, и это сразу сказалось на меткости. В сгущающихся сумерках двух тварей удалось лишь ранить, и, судя по ярости соратниц, у них выходило не лучше. Место убитых нелюдей тут же занимали другие, и тяжелые удары заставляли частокол дрожать, а некоторые бревна крениться. Стрелять казалось бесполезно, смолы больше не было, а врагов точно подгоняло что-то, заставляя бросаться на Загородь с удесятеренным ожесточением. Они не собирались отступать. «Все вниз! Прыгайте!» - Халет почти интуитивно почувствовала момент, когда частокол поддался натиску. Они бросились с укреплений во двор за мгновения до разрушения. Раздался треск дерева, посыпались бревна, полыхнул огонь, и в образовавшиеся бреши тут же хлынули нелюди.

«За Халдада! За Халдара!» - Халет бросилась в бой первой, и все последовали за ней, встречая врагов ударами топоров и кинжалами. Лучницы с уцелевших стен разили сверху стрелами. Некоторым удавалось подхватить оружие тварей, но силы были не равны. Халет пропустила удар, почувствовав, как продрало болью руку . Вокруг кипело целое море перекошенных и зубастых рыл... пока громкий и певучий звук не ворвался за стены, прорезав грохот боя и заставив тварей содрогнуться.

Это были не охотничьи, а боевые рога. Грозные и громкие. Сразу несколько. И их пение, сливаясь в одно, возвращало утраченную надежду, заставляя крепче сжимать оружие, превозмогая боль. Твари смешались, пропуская удары. Многие бросились вон, преследуемые защитниками, и то, что открылось за горящими стенами Загороди, поражало.

Сияющие доспехами конные воины среди беспорядочно мечущихся тварей рубили, разили на ходу стрелами, топтали конями, оттесняя и сбрасывая врагов в воду. Берег заполонили трупы убитых нелюдей. Как же их было много! Но бой уже закончился.

Отделившись от остальных, предводитель всадников резким движением вниз стряхнул с клинка черную кровь и тщательно отер его пучком травы, переданным оруженосцем, затем ловко вложил меч обратно в ножны. Это был лорд Карантир. Халет отличила его сразу, хотя никогда не видела владыку Таргелиона воочию. Мрачный воин с севера нечасто посещал свои южные владения. Халадинов это устраивало.

Халет узнала Карантира по темно-рыжим волосам, пронизывающему взгляду и более темной, загорелой коже, отличавшей его от прочих эдиль. В слухах, занесенных к халадинам из земель лесных эдиль, рассказывали не только о суровом нраве владыки Таргелиона. Среди соплеменников дочь Халадада была достаточно рослой, чтобы говорить с любым из мужей не глядя снизу вверх, но сейчас ей пришлось вскинуть голову, чтобы встретиться взглядом со спешившимся воином. Вот это рост! Халет едва ли достала бы макушкой до плеча лорда эдиль. Да и остальные его воины не многим отставали от предводителя. Халет ценила красоту, создаваемую природой, которая оттеняла и дополняла творения изъянами. Однако резкие, но безупречные черты того, кто смотрел сейчас в глаза предводительницы, создал замысел несомненно более могущественный и непостижимый, чем любая из стихий. У эдиль не было возраста, и их лица казались странно молодыми для тех, чей взгляд исполнен прожитым временем. Казалось, что они знают обо всем на свете, преодолев с два десятка человеческих жизней и еще больше смертей. В них заключался свет и в то же время ощущалась грозная, неудержимая сила. Куда более сплоченная и смертоносная, нежели орда нелюдей.

Лорд эдиль обменялся парой слов со своими знаменосцами на языке не слышанном Халет прежде. Предводительница шагнула навстречу. Пусть знают, кто за всех в ответе. Халадины жили на земле эдиль непрошеными, но пролили достаточно крови, чтобы заслужить право звать эти леса своими. И суровый владыка Таргелиона должен учесть это, решая, что с ними делать. Она напомнит об этом. Если успеет. Однако за суровостью во взгляде лорда Карантира Халет прочла не гнев, но... удивление. Он не ждал найти за разрушенными укреплениями живых.

- Я Карантир, владыка Таргелиона. - хмурясь, назвался тот, кто был уже узнан, на более понятном языке, - Кто ваш вождь?

Синдарин не был знаком её людям, но Халет поняла вопрос. Отец научил её речи эдиль. Халдад одним из немногих считал, что это может пригодиться.

- Я — Халет, - ответила она громко. - Дочь Халдада, сестра Халдара. Они убиты при защите Загороди. Здесь все, кто жив, владыка.

От напряжения, сковавшего все тело, голос слегка дрожал, и должно быть это не укрылось от предводителя эдиль. Халет бесстрашно смотрела ему в глаза.

Обведя взглядом, стоящих за спиной Халет измазанных копотью и кровью лучниц, нескольких мальчишек, ковыляющих раненых, суровый лорд эдиль склонил пред предводительницей голову, приложив руку к груди. И то же сделали все его воины.

***

Смертная с соломенно-светлыми волосами, заплетенными в толстую, растрепанную косу, встретилась с ним настороженным взглядом синих глаз, как с равным. Прямо и гордо, оценивая каждое его движение, пытаясь не выдать слабости. Вскинув подбородок, тяжело опираясь на орочий тесак, и явно превозмогая боль, она стояла перед ними распрямив плечи, напряженная, измученная, но несгибаемая. Их доблесть для столь слабых существ казалась невероятной. Они стоили того, чтобы остаться в живых.

Квенья эти смертные никогда не слышали, и Карантиру пришлось сделать над собой усилие, чтобы заговорить на примитивном языке Тингола, но назвавшаяся Халет поняла его. Прочие люди не разбирали ни слова но, удивленно выслушав предводительницу, согласились последовать за лордом эдиль, предложившим помощь.

Позаботиться о них ничего не стоило. Засыпав землей в неглубоких могилах павших в последнем бою, смертные отправились в путь, собрав уцелевшие вещи. Они едва переставляли ноги, и их усадили на коней, а предводительница ехала рядом с Карантиром вместо одного из знаменосцев. Халет попросила разбить лагерь недалеко от Загороди. И, как понял лорд Таргелиона, надеялась, что другие люди, сбежавшие в лес, смогут найти их и присоединиться.

Она бдительно следила за соплеменниками, и, пока эдиль обустраивали привал, передав людям дорожные хлебцы и вино, не успокоилась, пока не убедилась, что все сыты, перевязаны, живы и определены на ночлег. Затем смертная наконец-то явилась к нему.

- Как долго вы держались? - Карантир предложил ей присесть, она едва держалась на ногах.

- Десять дней.

Он вскинул бровь, испытывающие глядя ей в глаза, но смертная не отвела взгляд.

- Ты тоже ранена, Халет. Мои воины помогут.

Целитель подошел и попросил дозволения осмотреть рану. Она настороженно нахмурилась, явно не до конца разобрав в многословной речи, чего от неё хотят. Прикоснуться же к ней без разрешения... Карантир усмехнулся — даже он бы не стал. Наконец она поняла и, распустив шнурки на кожаном панцире, позволила стащить его с себя, а затем спустила с окровавленного плеча вырез рубахи.

***

Без ложного смущения и морщась от боли, Халет высвободила раненую руку из широкого рукава через ворот, не заботясь о том, что может обнажиться заодно. Она слишком устала, чтобы думать о приличиях. Прижав рубаху к груди здоровой рукой, она позволила воинам Карантира заняться её раной. Ей дали питьё, которое помогло перетерпеть наложение швов и перевязку, но голова от него стала слишком тяжела, и, не в силах противостоять оцепенению и утомлению, Халет прикрыла глаза. Кто-то тревожно коснулся её щеки. Не замечая, как проваливается в забытьё, она издалека услышала голоса.

- Жива? - спросил лорд Карантир.

- Да, - ответили ему, - Смертным нужен сон, а она слишком долго держалась на ногах.

Затем, её легко подняли на руки и понесли. И это было последнее, что она ощутила.

2. Она была охотницей (375 г. ПЭ)

Голод, потери и ожидание смерти истощили силы, но спасение не дало утешения. Наспех возведенный лагерь халадинов казался селением живых призраков. Каждый это знал, и каждый понимал причины. Горе подкралось на мягких лапах и вонзило когти в сердце, выждав, когда утихнет боль телесных ран и разрешатся самые важные заботы. Скорбь стала знакома всем. Она заставляла соплеменников Халет сжимать зубы, прятать слезы и с усердием погружаться в рутинные дела.

Скорби оказалось слишком много. Она сжимала Халет горло, не давая высказывать слова утешения другим, не позволяя излить собственное горе в погребальных песнях. Скорбь нельзя было ни заесть, ни запить, ни развлечь разговорами, ни забыть в делах. Скорбь жила рядом, просыпалась с первыми лучами одинокого утра и молчала в ночной тишине. После битвы у Загороди всё утратило привычные смыслы. Халет пыталась найти другие, как опору и источник сил, но не получалось. Она не узнавала родной Таргелион. Могучие сосны, тропы, поляны и лесные прогалины выглядели так же, но всё было не то и не так.

Когда смерть дышала в лицо, ужас не чувствовался. Нельзя было представить, как обрывается собственная жизнь. В бою не хватало времени ни для страха, ни для отчаяния, только для желания выжить. Выжить удалось, но жизнь оборвалась. Халет несло в неизвестность, как паутину по ветру, с болью привязанностей, тянущихся в пустоту. Она понимала, однажды все начнется заново. Всё будет другое, и она сама станет другой. Но в ином месте, с незнакомыми людьми, неизвестно когда.

Теперь оставалось лишь ждать, когда уйдет в прошлое всё, что казалось вечным. Нужно было терпеть, пока не утихнет тоска от мысли, что более не услышать любимой отцовской байки про золоторогого оленя. Прежде Халет казалось, что она выучила эту историю наизусть, а сейчас жалела, что не может вспомнить всех подробностей. Нужно было изжить неизменное после каждой охоты желание похвастать дичью перед братом. Нужно было разучиться подбирать для племянника красивые камешки и ракушки. Нужно было придумать, чем заняться вместо заготовки кожи для мужских сапог, и проститься с мыслью о том, как выучиться приручать ловчих птиц. Нужно было вытравить ожидание, что отец вернется с охоты и его тяжелая, мозолистая ладонь привычно ляжет на плечо. Не доведется больше услышать, как брат дразнит её эльфовой невестой за нежелание выходить замуж. Не с кем оттачивать остроты. Не с кем соревноваться в стрельбе. Некому штопать рубашки. Не на кого сердиться, не на кого надеяться. Нужно полагаться лишь на себя. Нужно перестать тосковать, потому что окончания разлуки не дождаться. Нужно смириться…

Халдад учил дочь охотиться и различать следы зверей, но, глядя на отца, она переняла его твердость и решительность, желание добиться своего. Соплеменники доверились ей в бою, а эльфы Таргелиона выражали почтение. Теперь её называли Предводительницей Халет. Так тому и быть.

Со дня падения Загороди минуло достаточно дней. Ранение Халет почти зажило, да и остальные халадины быстро шли на поправку. Благодаря помощи эльфов, маленький лагерь людей был отстроен и обжит. Предводительница дивилась сплоченности и искусности этого народа в любом деле. В том крылась сила большая, нежели в умении владеть оружием. Эльфы уважали чужой уклад, но охотно помогали и делились знаниями. Некоторые заинтересовались языком халадинов и удивительно скоро переняли целые фразы.

Лорд Карантир давно мог уехать в свою цитадель на севере, перепоручив заботы о людях кому-то из приближенных, как только начали возводить лагерь для людей. Но он не уехал. Пока шло строительство, владыка Таргелиона во главе небольшого отряда отправлялся искать раненых и выживших в лесах. Его вылазки увенчались успехом. С десяток полуживых беглецов-одиночек эльфы привезли в лагерь людей, но скоро стало очевидно, что по эту сторону Гелиона спасать больше некого. Затем лорд Карантир тоже пожелал учиться языку халадинов. И, наверное, поэтому каждый день отправлялся поохотиться вместе с Халет.

Ей это не мешало. Ученик оказался сметливый. Хлопот никаких, да и дичи в два раза больше. Лорд Карантир внимательно вслушивался в звуки чужой речи, старательно повторял названия птиц, зверей, вещей. Запоминал. Нож, ремень, колчан, плечо. Стрела, рука, запястье… губы, глаза...

Скоро они могли говорить свободнее. Речи лорда Таргелиона оставались немногословны, но вспыхивали искрами затаившегося в глубине души пламени. Он приходил, и тоска отступала перед ним. Он учился у Халет, а Халет училась у него, отдавая должное снисходительным поправкам, когда невольно коверкала слова, как оказалось, чуждого и для него синдарина. Лорду Карантиру же произношение нового языка давалось с музыкальной точностью.

Уроки становились продолжительнее. Обычно лорд Карантир провожал Халет вдоль реки до самого лагеря, но порой зазывал к эльфам, что обосновались поодаль от людей у каменных бродов Гелиона. Предлагал посмотреть карты, выбрать оружие, лошадей или собак. Он задавал много вопросов: давно ли халадины в Таргелионе? Много ли было защитников Загороди? Часто ли их вожди женщины? Кто учил её сражаться?

Халет тоже хотелось узнать многое. Как далеко крепость Рерир? Почему эльфы живут в горах? Каков он, всем ненавистный Враг? А много ли эльфов в других землях? Дружественны ли они людям? Далеко ли на Запад заезжал сам лорд Карантир? Какие там земли?

Он старался отвечать на новом для себя языке. Сбиваясь, хмурился, но упрямо добивался своего. Слушая и наблюдая, Халет отметила, что братья лорда Таргелиона обосновались в своих крепостях по двое, а он выбрал житьё в одиночку. Что и говорить, резкий неуживчивый нрав сквозил в каждом его движении, но Халет чувствовала схожесть своего сиротства и его одиночества. Её соплеменники побаивались мрачности высокого вождя эльфов, и лишь Халет знала, что он умеет улыбаться, правда, одними глазами. Она заметила это, когда лорд Карантир вздумал называть её Орлицей. Не при всех, конечно. Должно быть, за острый глаз на охоте и умение «клюнуть» в ответ. Халет это нравилось. Она назвала его Тёмный.

А потом он предложил им покровительство и союз. «Оставить временный лагерь, подняться до зимы к горе Рерир. Там есть озеро и леса, много рыбы и зверья». Эти слова Халет повторила слово в слово всем собравшимся под вечер соплеменникам. Сначала люди молчали, а после начались вопросы, каждый из которых Халет ждала:

— А вдруг кто-то все же спасся, успел перейти Гелион? Как они узнают, где мы? Твой отец хотел уйти за реку. Все это знают.

— Я уверена, что мои дети ждут меня в Эстоладе, Халет. Ты же сама отправила их туда!

— Неужели ты не хочешь найти племянника? Или за нас это сделают эльфы?

— Они не станут искать наших за Гелионом.

— А я просто не хочу больше здесь оставаться. И не останусь.

И никто не желал переезжать на холодный север в тень возможной войны.

Возразить было нечем. Халет понимала всё: и надежды, и боль утрат, и гордость. Она не забыла ни о племяннике, ни о его матери. Кроме того, было и еще кое-что, невысказанное. Эльфов принимали с добром и благодарностью, как уважаемых и желанных гостей. Гостей, а не хозяев. Они не были врагами, но не стали своими. Халадины смотрели на эльфов с интересом, но сохраняли свой порядок жизни и, по-прежнему, надеялись быть хозяевами в своем доме. Оставалось лишь сказать об этом Тёмному. Не желая тянуть с ответом, Халет отправилась в его лагерь.

***

Её проводили к Тёмному незамедлительно. Он предложил ей подкрепить силы вином и сыром, пока заканчивал отдавать распоряжения на будущий день. Вместе с двумя командирами они обсуждали над картами, расстеленными на большом столе, обновление переправы Сарн Атрад. Подвернув длинный рукав, Тёмный отмечал чернилами повреждения гномьей дороги, ведущей к бродам. На предплечье Халет заметила тонкий шрам, который прежде всегда был скрыт одеждой.

Халет бывала в шатре Тёмного не раз, всё было знакомо. Просторно, без излишеств. Светильники отбрасывали яркие блики на серебряные украшения доспеха. Меч в ножнах был приставлен к загородке. За ней угадывалась походная кровать.

Халет наполнила кубок и сделала глоток. Вино пахло ягодным летом, хмельным и пронизанным светом, нездешним, потерянным. Халет нравилась его фруктовая сладость. Она перебивала горький привкус пепла, который после пожара в Загороди, казалось, будет преследовать вечно.

Остаться в Таргелионе, под покровительством сплоченных, умелых воинов более чем выгодно – Халет понимала это, но недоумевала сердцем. Предложение, столь щедрое по отношению к людям, совсем не прибыльно эльфам. Они уважали выживших халадинов как героев – в том не было сомнений. Но союзники из кучки немощных погорельцев и беглецов из лесов? Смешно. Их и народом назвать трудно. Беда и потери научили представителей разрозненных кланов думать о других, а не только о своей родне, но этого мало, чтобы собраться в войско даже для собственной защиты. Нужна общая цель, вождь, нужно желание ему доверять и подчиняться, желание вместе сражаться, в конце концов. Без всего это они не союзники, а нахлебники. Зачем это Тёмному? Из жалости?

Их оставили вдвоем. Тёмный молчал, задумавшись над картой, а Халет рассматривала его. Пожалуй, это было неприлично, зато приятно. Вино сделало её еще более дерзкой. Тёмный наверняка чувствовал чужой взгляд, но оставался невозмутимым. Вряд ли такого, как он, могла смутить хмурая смертная. Сколько раз него смотрели так, поди, не сосчитать. Что ему с того?

Насколько же он… другой. Не смертный. Что за чары в каждом из них? Смертные не двигаются так ловко. Его красота — красота пламени, оружия в бою или хищника на охоте. Его слова льются иначе: в простой речи, как в песне. Его взгляд – взгляд хмурого неба. Его шрам едва заметен острому глазу, затянувшийся почти без следа. Интересно, сколько таких еще? Так ли бесследно затягиваются раны и в его сердце? Или же наоборот – остаются навсегда. Если навсегда, то это мука, какую трудно вообразить. Вечно хранить скорбь потерь и разлук. Душа должна быть воистину огромной, чтобы вмещать накопленное за века. Бессмертные, но и их жизнь может оборвать клинок. И они остаются без отцов, братьев, без любимых…

— Что ты хочешь во мне рассмотреть, Предводительница? — Тёмный взглянул ей в глаза.

Халет подумалось, что он понимает, о чем её мысли. Догадывается.

— Ваше вино заставляет забыться. Мой взгляд оскорбляет тебя?

— Нет, раз тебе нравится то, что ты видишь.

Вот теперь она не сможет на него смотреть.

— Что ты решила, Халет?

— Мой народ уходит. Они хотят в Эстолад, как и мой отец. Там они надеются обрести новый дом, но еще больше — пропавших родичей. Кто-то мог ускользнуть, уйти за Гелион.

Он нахмурил брови. Удивился, а может и разгневался. Но гнев этот еще только закипал в сердце, как огонь в недрах далеких северных гор.

— Твой народ хочет идти за бесплотной надеждой. Что ж, я услышал тебя.

Не думала же она, что он станет уговаривать? Нет, не думала. Такие предложения делают один раз.

— И все же что решила ты?

Халет взглянула на него вопросительно.

— Я – это они. Я пойду с ними, владыка.

— Глупо. — Теперь он точно злился. Румянец вспыхнул на смуглых щеках.

Халет оскорбилась.

— Может быть, умнее оставить свой народ, родичей?! Жить чужим умом подле чьих-то ног? Я бы не стала, будь то самое могущественное создание на свете!

Пламень в его взгляде выдержать было непросто, но Халет твердо продолжила:

— Когда-то и ты пожелал найти то, чего не осталось в родных краях. Таргелион был мне домом. Твои леса вырастили и выучили нас, давали кров и пищу. Но дом опустел и умер. Свет в его лесах померк от скорби. Нет такой силы, что возродила бы его. Мы искали мира, мы не хотим воевать. Тень твоих гор — это тень войны. Мы лишь горстка детей, женщин и калек. Потребуются годы и люди, чтобы восполнить всех, кто мог держать оружие.

— Годы не помеха, Халет! Здесь мир увидят ваши потомки.

— Ты обещаешь мир, но ждешь войны! Никто из нас не желает её ни внукам, ни правнукам.

— Война не спрашивает, ждут её или нет! Она просто приходит, Халет. Я и мои братья держим мир! Не одно столетие! Если война придет в мои земли, она придет повсюду. И ты не спрячешься от неё!

— Да, и тогда мы будем защищать свой дом! Так же, как ты свой, владыка! — Халет чувствовала досаду. Но чего-то подобного она ждала. Тёмный… упрямый гордец! И она не лучше!

— Вам в одиночку не выстоять! — он приблизился, возвысившись над ней.

— Но мы выстояли! – вскинув голову, Халет с вызовом посмотрела ему лицо.

Совесть тут же кольнула. Глаза эльфа потемнели, как грозовое небо. Если бы ему захотелось прибить её за такие слова – она бы не удивилась. Она бы и сама себя прибила.

— Прости, лорд Карантир. Я помню, чем тебе обязана, — эти слова дались нелегко, но она справилась. Ни к чему им ссориться. Время мелочной заносчивости прошло. Халет отступила, оперлась на высокую – под эльфийский рост – столешницу, взглянула на очертания земель, рек, долин, гор на картах. Таргелион, Эстолад, эльфийские крепости, дороги. Почти весь край Запада. Выбирай куда идти. Куда глаза глядят? Только смотреть хотелось не на земли, а на их хозяина.

— Я считал, ты умнее и зорче многих! – произнес у неё за спиной Тёмный со злой досадой. — Останься! Разве ты не видишь?..

У Халет упало сердце. Она сжала кулаки, чтобы не выдать, что пальцы задрожали. Прошло некоторое время, прежде чем хватило духа обернуться. Тёмный смотрел на неё, ожидая, предупреждая от поспешного ответа. Халет думала, что выдержит любой взгляд, но этого не смогла. Она видела... всё видела. Но зоркость должна быть осторожной. Какой бы дурой Халет оказалась, даже предположив такое! Но кто посмеет отрицать теперь очевидное, глядя ему в глаза.

— Зоркость — моё оружие, — сказала Халет. — Она не раз спасала меня от бед.

— Тогда не смотри на Таргелион, посмотри на меня. Владения и титулы канут в небытие. Я сын Феанора, в душе моей неугасима ненависть к Врагу, а сердце принадлежит тебе. Это вечно. Это всё, что у меня есть! – он приблизился, и его руки опустились ей на плечи. — Взгляни на меня ласково, не отталкивай. Останься!

— Опасные слова, Тёмный. Для меня и для тебя.

— Не самые опасные из тех, что уже произносил, – он точно не преувеличивал. — Я знаю цену словам, Орлица. Не бросаю их на ветер.

Он ждал.

— Я верю, это так.

Какой же он высокий! Встав на цыпочки, и то не дотянешься. Темный смёл на пол карты и, обхватив Халет за талию, усадил на стол. Теперь они стали почти одного роста и ближе, чем можно было бы представить в самом смелом мечтании.

— Останься, – вновь потребовал он. Губы Халет ощутили его дыхание. Сердце ухало в груди, сбивая дыхание. Халет обняла его, уткнулась в шею, зарылась пальцами в длинные пряди волос. Тут же почувствовала крепкие объятия. Поймал. Не отпустит. Она привыкла быть сильной и свободной, как неприрученная хищная птица. Халет не думала о замужестве. Желающие продолжить род людей, по счастью, найдутся и без неё. Тёмный укротил её свободолюбие. Халет дивилась себе. Эльф опутал её невидимой сетью, и не было ни сил, ни желания тому воспротивился. Тёмный гладил её волосы, и Халет поняла, что не заметила, как он распустил её косу.

— Хотела бы остаться, — шепнула она ему на ухо, — но я дочь своего отца. Пока мы существуем как народ, потери в Загороди не напрасны. Мои отец и брат. Погибшие живы в нашей памяти, в памяти наших детей. Твари врага почти истребили нас. Нужно время и твердая рука, чтобы сплотиться и не повторить этой ошибки. Твердая рука своего, не чужака.

Халет отстранилась и взглянула на Тёмного, пытаясь понять, не оскорбили ли его эти слова.

— Что в моих силах, я для тебя сделаю, — пообещала она. — Приду, коли позовешь, но не предам мой народ. А мой народ уходит.

Тёмный хмурился, но молчал. Наконец вместо ответа снял с мизинца перстень, и, взяв Халет за руку, надел кольцо ей. Пришлось как раз на указательный палец. Халет смотрела непонимающе.

— Что это?

— Знак уважения и равенства. Ты отказалась от союза народов, но брачный союз принять можешь.

— Нет! Жены моего народа идут за мужьями. А я не могу! — Халет торопливо покачала головой. Она дернулась, пытаясь высвободиться, но Тёмный удержал её за запястье и, если бы не кожаный наруч, то красоваться ей с синяками!

— Жены моего народа идут, куда пожелают! — он отпустил её. — Когда твои слова правда – оставь его.

Его мрачный взгляд выражал, как много он хотел бы сейчас объяснить. Должно быть, рассказать, когда мужи его народа дарят такие кольца. Должно быть, это были бы прекрасные слова. Слова на языке, которого она бы не поняла. Халет оставила кольцо.

— Мне нечего дать в ответ.

— Ты станешь моим даром, Орлица. Я возьму только тебя.

— Пусть так. Я буду твоим даром.

Халадины не приняли власти Таргелиона. Но дочь Халдада может любить сына Феанора.

Поцелуй был неловким, жадным и долгожданным. Халет запомнила горячие губы, горячее сбивающееся дыхание и собственное смятение перед силой и страстью Тёмного. Может, ему не достало времени на дев в холодных скалах, а может, у них совсем все иначе. Кто их знает? Сейчас об этом думать незачем.

По телу пробегал то озноб, то жар. Сердце стучало до боли. Пальцы вцеплялись за расшитый ворот эльфийской рубахи, натыкались на мелкие пуговицы и петли. Ах, чтоб его! Пусть сам разбирается! Халет взялась выпутываться из собственного кушака и теплой туники, надетой поверх рубашки и штанов. Ремешки, пряжки, завязки. На ней оказалось куда больше одежды, чем на Тёмном. Рубашка была на запах, вышитая, с потайной застёжкой на боку. Рукава утягивали наручи. Захотелось, видишь ли, приодеться перед важным разговором! Халет уже коснулась крючков, когда Тёмный решил быстрее. Рванул ткань, с треском лопнувших ниток обнажая Халет до пояса, а после и ниже пояса. Она лишь выдохнула. В серых глазах читалось желание сродни жажде лишенного воды. Тёмный склонился, понуждая откинуться на спину. Халет придвинулась ближе к нему, под него.

Ей запомнились все детали: запах, тяжесть и гибкость тела, торопливые поцелуи, еще один едва заметный тонкий шрам у Тёмного под ключицей. Всё, от прохладного дуновения вечернего ветра на влажной коже, до ощущения глубокого, болезненного, но сладостного проникновения, заставившего, выгнуться и порывисто втянуть воздух.

После стола они добрались до более удобной и скрытой от посторонних глаз кровати. Оторваться друг от друга смогли лишь под утро.

***

— Жены твоего народа в самом деле покидают мужей? – Халет взглянула на Тёмного, потуже затягивая на себе кушаком одну из его рубашек. Штаны тоже были из эльфийских запасов. Все слишком велико для неё. Халет пришлось несколько раз подвернуть штанины и рукава.

— Если это позволяет их совесть. – Тёмный провел по волосам рукой, приглаживая растрепавшиеся пряди. Он успел одеться быстрее. — Привязанность сердца – не привязь, Орлица. Потому её нельзя оборвать.

— Не ценят они время, что им дано, — Халет хмыкнула и задумчиво коснулась кольца на указательном пальце. Она никого не обманула и ни о чем не жалела.

— Ты знаешь цену времени. Распорядись им правильно, — Тёмный взглянул на неё с едва уловимой теплотой, улыбнувшись одними глазами. Халет ответила тем же. Когда только успела перенять его привычку?

Она никому не собиралась объяснять, почему провела ночь у эльфов и пришла в их одежде. Это только её дело. Но все же следовало вернуться, пока никто не вздумал её искать.

— Я не изменю своего решения, ты знаешь, Тёмный. Но придется сделать запасы, дождаться тепла, тракт станет пригоден для пути не раньше весны, — размышляла она вслух. — С этим никто не поспорит.

— Я знаю, что и Эстолад не так уж далеко, – отозвался он.

3. По праву мужей (378 г. ПЭ)

Мелькнув рыжей искрой, лиса притаилась в укрытии. Халет понадобилась вся зоркость, чтобы углядеть намеченную добычу, но у ловчей птицы глаз куда острее. Едва освободившись от клобучка и почувствовав свободу, Лаэгон взмыл в вышину, расправил бурые крылья. С десяток мгновений в объятиях ветра, стремительный полет – и мощные лапы вцепились в хребет добычи, не оставив ей надежды. Лиса взвизгнула, извернулась, силясь укусить, обмануть нежданную гибель, но бесполезно. Лаэгон бил крыльями и лишь перехватывал трофей удобнее. Увидев, что зверь пойман, Халет пустила коня вскачь.

***

Три года назад Тёмный щедро заплатил гномам за пару птенцов, привезенных с отрогов Эред Луин. Одного оставил себе, второго подарил Халет. Покрытый белесым пухом, смехотворно большелапый, едва умеющий расправить крылья, птенец выглядел ужасно неуклюжим. Он смотрел с любопытством и все время пищал со страху, когда его брали в руки. Нельзя было и подумать, что из столь неказистого создания может получиться не только ловкий охотник, но и смелый защитник. Сильные лапы орлов-беркутов способны переломить хребет и мелкой дичи, и волкам.

За год, что халадины провели в Таргелионе, прежде чем покинуть его навсегда, Тёмный натаскал обоих птенцов и обучил тому Халет. «Мой брат охотник куда лучший, зато я обхожусь без языка зверей и птиц», – не без гордости сказал он, показывая, как приучить Лаэгона к хозяйской руке. Орел был куда легче орлицы, что пришлась под стать рослому эльфу, но всё же Халет приходилось возить свою птицу на особой седельной подставке. Ловчие беркуты справлялись с зайцами, и с лисами, и даже с дикими козами, коих на просторах Эстолада обитало немало. Халет и Карантир часто охотились вместе и после переселения халадинов. Повседневные обязанности вполне позволяли ей устроить долгую охоту хотя бы раз в пару месяцев.

Халет не скрывала кольца Тёмного, но и про любовь его не болтала. Кто не слепой, за время соседства с эльфами у Сарн Атрад и так все понял, а намеки и праздные расспросы не стоили ответа. Уже в Эстоладе до Халет дошли слухи, что эльфийский лорд зачаровал её, а она ушла со своим народом, желая избавиться от его власти. Дочь Халдада не обращала на эти россказни внимания. Те, кто имел право советовать и беспокоиться, – мертвы, прочие пусть думают что желают.

Минуло несколько лет с ночи, когда Тёмный сделал Халет своей женой. За время, что им удалось провести вместе и познать друг друга, он запомнил, как отвечает её тело, перестал торопиться, научился дразнить, позволяя себе быть ласковее или жестче, наслаждаться своей властью. Жажда друг по другу не иссякала, им не хватало ночей и дней, проведенных вместе. Сначала у Сарн Атрад, затем на границах Эстолада, в Оссирианде, на подступах к Амон Эреб и даже у озера Хелеворн – везде, где за эти годы Халет успела побывать с Тёмным. Она не боялась понести дитя и была уверена: если бы у них кто и родился, то только сын. Будь так, Халет назвала бы его Хундор, что значит «сердце», и оставила бы с Тёмным хотя бы «сердце», уйдя из мира. Ей представлялось, что сын вырастет высоким, таким же сильным и живучим, неподвластным смерти, с огненным нравом, как у отца, но с её светлыми волосами и голубыми глазами. Возможно, Тёмному стало бы утешением узнавать её черты в потомках. Но, видно, не бывать детям эльфа и смертной.

Халет не нравился Эстолад. Среди его пустошей и перелесков тоска по лесам Таргелиона лишь росла, а воля, к которой все так стремились, оказалась только призраком. Халет не задумывалась об этом, пока не взяла на себя заботу о целом народе. За горами, что были пройдены с таким трудом, не оказалось свободных земель: каждая пядь лесов и пустошей принадлежала здесь эльфам и жила в мире только благодаря им. Край за Далеким Морем, куда так стремились Марах и Беор, принадлежал эльфам тем более. Халет знала, что Тёмный и его братья когда-то пришли в Белерианд, желая найти новые земли. Они бились с Врагом за свободу и стерегли мир задолго до появления людей. Они заслужили считать эти земли своими, выкупив их собственной кровью. От западного моря и до восточных хребтов если и находились необжитые места, то лишь потому что эльфам не было до них дела. Как Карантиру до дебрей вдоль Гелиона или его братьям-охотникам – до пастбищ Эстолада. Но люди Мараха и Беора думали иначе, прижившись у «заборов» эльфийских владык. На правом берегу Келона стеной высился лес Регион. Над его вершинами вечным туманом стелилась колдовская завеса королевы Мелиан. Эльф или кто иной мог вернуться в её владения, только покинув их, как гномьи караваны, как воины синдар и нандор, следовавшие в Оссирианд и из него. Слушая немногословные рассказы про Дориат, халадины сетовали, что король Тингол прибрал к рукам самые щедрые и близкие охотничьи угодья. Конечно, его леса были не единственными. С севера Эстолад подпирала мрачная стена Нан Эльмот, но поохотиться там желающих не находилось уже давно. Чёрным лесом владыки Эола пугали непослушных детей и резвых юнцов, едва научившихся распознавать звериный след. Сгинуть в дремучей тьме Нан Эльмот ничего не стоило даже самому опытному охотнику.

Так халадины жили и считали себя вольным народом, вернувшись к прежней беззаботности, совершив те же ошибки. Покидая Таргелион, Халет верила, что устроит жизнь своего народа иначе. Теперь же от этой веры почти ничего не осталось, а разочарование лишь крепло. В Эстоладе не ждали новых ртов, хотя и приняли обездоленных с вежливым радушием. Беор Старый, первым позвавший людей искать лучшую долю, отправился служить эльфийскому королю. Следом за ним ушли его сыновья, внуки и многие из его народа. Те же, кто остался в Эстоладе, подчинялись вождям народа Мараха. За сорок с небольшим лет немногочисленные беоринги смешались с его скотоводами. Старый Марах умер в год, когда Халет привела халадинов в Эстолад. Место вождя занял Малах сын Мараха, седой, грозный, тоже успевший послужить эльфийскому королю на севере. Он отдал неведомому владыке свою юность, храбрость, пламя души, но все же вернулся в Эстолад, чтобы взять жену из своих, чтобы вырастить сына и дочь по законам своего народа.

Магор и Аданель давно покинули отца. Как и сам Малах когда-то, они ушли в неведомые эльфийские земли, желая утолить любопытство юности и жажду приключений. Вождь народа Мараха редко вспоминал о службе тамошнему королю: то ли в обиде за одинокую старость, то ли от разочарования. Он еще крепко стоял на ногах и решал споры на общем сходе. Его младший брат стал верным советником, но ушами, глазами и руками вождей был Имрах.

Он был самым неистовым и младшим из рода. Имрах принял службу брата, Амлаха, эльфийскому королю как месть за клевету Моргота на эльфов от его имени. Но сам не видел нужды дружить с эльфами. Он привел Халет пред взор дяди, чтобы договориться о землях, занятых халадинами. Имрах считал, что небольшое воинство, которое хотела сохранить Халет, – лишь блажь вздорной женщины.

– Вы хотите есть наши хлеб и мясо за то, что стережете дороги и стада? Что моему дяде с твоих лучниц? Его пастухи справляются с волками не хуже! Или ты хочешь, чтобы мы платили твоим женщинам за то, что они привечают эльфов и гномов?

– Я хочу, чтобы вы дали пищу тем, кто будет стеречь общий покой. Или ты хочешь, чтобы с женами и детьми Эстолада стало то же, что с женами и детьми Таргелиона? Или ваши пастухи зорче и сильнее эльфийских застав?

Имрах опалил её взглядом и хотел ответить, но старый Малах поднял ладонь, повелев обоим замолчать. Он одобрил желание Халет стеречь границы Эстолада и назначил её дозорам плату.

Халадины обосновались южнее народов Мараха и Беора, вблизи от трактов, ведущих в Дориат. Порой дозорным действительно приходилось встречать у своих костров эльфов или гномов, шедших с востока на запад, делиться теплом и разговором. Халет было кстати выгодное приятельство и новости. Здешние эльфы отличались друг от друга. Живущие в лесах Тингола оставались невероятно спокойными, приветливыми, но настороженными, преданными только им известному долгу. Приходящие из Оссирианда были проще. Скрытные и ловкие, как лесные звери, но такие же любознательные. Они могли говорить без умолку, если хотели, и тут же переставали понимать человеческий синдарин, когда разговор им был не по нраву. Узнать от них что-то лишнее, пожалуй, не удалось бы и под чашу-другую вина. Голодрим встречались дозорам изредка на границах с Химладом, мелькали вдали и никогда не обращались к людям.

Карантир оставался непохожим ни на кого из них. Даже на своих. Он жил, имея какую-то желанную, необходимую цель, достичь которой не хватило бы и его бессмертия. Он торопился, как если бы гибель могла помешать в достижении этой цели. Это довлело над ним так же, как приближение конца жизни довлеет над смертным. Должно быть, Темный не сознавал этого, но Халет видела сходство его цели и неотвратимости собственного увядания. Возможно, потому столь разные создания потянулись друг к другу. Халет желала Тёмному жить и достигнуть того, к чему он стремился.

***

Привязав лисицу к седлу, предводительница халадинов отправилась домой. Она жила на краю Эстолада, в небольшой усадьбе близ Келона, там, где высился одинокий бук, распавшийся на два могучих ствола-близнеца. Один тянулся к востоку в сторону Таргелиона, другой на запад к высокой стене леса Регион, за вершинами которого по вечерам скрывалось солнце.

Охота вышла быстрой, ехать предстояло недалеко. Хотелось поскорее освежевать и выделать лисью шкурку. Халет задумала сделать Тёмному подарок к зиме: сшить новую ловчую перчатку и оторочить полоской огненного меха.

День обещал быть спокойным, однако выяснилось, что у дома Халет поджидали гости: несколько хуторян-соседей; лучницы, что собирались в новый дозор; Халдан, вновь обретенный в Эстоладе племянник, жилистый и худощавый, как и все мальчишки, едва вступившие в пору юности; и Харет, его мать. Все громко спорили, окружив Имраха. Судя по его недовольному виду, сердитому тону и нетерпеливым жестам, он давно дожидался возвращения предводительницы. Халет поморщилась. Даже по обрывкам фраз цель его прихода была яснее дня. Недавно пастухи Малаха потеряли десяток овец и оправдались тем, что гномы поживились за счет людей Эстолада. По мнению Имраха, виноваты в том были лучницы-халадинки, раз вызвались охранять границы и не доглядели за проходящим гномьим караваном. Халет опросила всех, кто был в том дозоре, но никто из стражниц не видел ни гномов, ни овец, ни даже овечьих шкур. Предводительница поверила им. Гномьи караваны не проходили незамеченными. И все же, не имея для того веских оснований, Имрах требовал от Халет возместить ущерб.

– Я пришел получить плату, дочь Халдада! – заявил он без всякого приветствия.

Халет спешилась и встретилась с Имрахом взглядом. Статный, с горящим взором, он был ловким охотником, не лез за словом в карман и привлекал взоры многих дев. Он мог стать достойным вождем своего народа, если бы не вспыльчивый нрав, чрезмерная заносчивость и самодовольство.

– Я не стану выслушивать напрасные обвинения, Имрах! Тем более платить в ответ на них! – отрезала она. – Лучше заставь пастухов тщательнее следить за стадами. Раз называешь гномов или эльфов ворами, а моих воинов – пособниками, то должен доказать это!

Услышав голос хозяйки, Лаэгон тревожно завертел накрытой клобучком головой и захлопал крыльями. Халет погладила его и взялась отвязывать притороченную к седлу лисицу.

– Ты слышал! Уходи! – подал за спиной голос юный Халдан. Мать тут же шикнула на него.

– Твои ли это слова, дочь Халдада? – отозвался Имрах. – Ты печешься об эльфах и гномах больше, чем о своих людях?

Халет оставила лису и обернулась.

– Говори.

Племянник Малаха не был бы собой, не сказав в споре последнее слово.

– Все знают, отчего так. Знают, куда ты смотришь! – усмехнулся он в ответ на грозный вопросительный взгляд. – На кого охотишься со своей птицей! Что бегаешь к таргелионскому эльфу, как бесстыжая девчонка!

Кто-то присвистнул. Краем глаза Халет заметила, как замерли окружавшие их мужчины и женщины. Все молчали. Предводительница сжала кулаки, но гнев её лишь позабавил Имраха. Рослый, как и все из рода Мараха, он возвышался над предводительницей халадинов на голову и раза в два был шире в плечах.

– Нечего сказать? – Имрах осклабился. – А я скажу, не дело, когда баба решает за свой народ в постели чужака!..

Он хотел добавить еще что-то, но увесистая зуботычина заставила его заткнуться. Так поступил бы её отец, так поступил бы и брат, так ответила она сама. Вокруг послышались несколько то ли одобрительных, то ли удивленных возгласов. От неожиданности Имрах отшатнулся, прижал ладонь к разбитым губам, ошалело глянул на окровавленные пальцы. Когда он рванулся вперед, Халет была готова.

Народ Мараха умело сходился не только в стремительных рукопашных, но и в драках на длинных охотничьих ножах. Схватка для развлечения тешила удаль и велась до первой крови. Наблюдая за этими играми, Халет запомнила главное: что Имрах всегда носит с собой нож и что безоружному нужно держаться от клинка подальше. Она успела уклониться от удара и заметила близко промелькнувшее лезвие. Имрах рванулся за ней, ухватил за руку. Ударил в ребра. Высокий кожаный пояс и ловкость спасли Халет, удар пришелся вскользь. Вонзить нож в другой раз Имраху не позволил Халдан, повисший на его локте. Халет рванулась, пытаясь освободиться. Дыхание сбилось от боли в ране, а в глазах потемнело. Имрах отшвырнул Халдана прочь. Противник дернул Халет к себе и вывернул ей руку, оказавшись за спиной, прикрывшись от луков стражниц. Сердце замерло от ожидания. Сейчас нож вонзится под ключицу и конец!

Вдруг свет затмила бурая тень. Лаэгон набросился за миг до смертельного удара. Беркут вцепился в плечо Имраха, хлестал крыльями, бил клювом, рвал лапами. Почувствовав, что хватка ослабла, прикрыв лицо, вслепую Халет рванулась прочь. Забыв о ней, Ирмах пытался спасти собственную руку и глаза. Лаэгон не унимался, намертво вцепившись в «пойманного зверя». Орел разжал когти, лишь услышав окрик хозяйки, метнулся к брошенному в сторону кусочку сырого мяса. Имрах корчился от боли. Лицо его было исцарапано, страшно разорванная когтями рука повисла плетью. Нож лежал в пыли, запятнанный кровью их обоих. Халет схватила повод, тянущийся к лапе орла, и заставила его вернуться к себе.

– Уходи! Считай эту кровь платой за своё оскорбление! – крикнула Халет. – А если пастухи не справляются с волками, то Малаху нужны не только охранники, но и скотоводы!

Переведя дыхание, она посмотрела на притихших очевидцев безобразной драки. Хуторяне молчали, лучницы были готовы взять Имраха на прицел по первому мановению, Халдан потирал ушибленное плечо, его мать стояла у седла коня, сжимая в руке клобучок Лаэгона.

– Кто еще считает, что лорд Карантир позорит меня? А может, одурманил мне разум? Тогда отправляйтесь в крепость Рерир и скажите об этом ему! Я, дочь Халдада, сражалась за Загородь и привела наш народ в эту землю, как вы того хотели. Никто не смеет упрекать меня в безволии и бесчестности!

Желающих ехать в Рерир не нашлось. Перевязав раны, Имраха проводили восвояси. Халет знала, что свидетели его позорной стычки не станут болтать, если он сам не развяжет язык.

Полученная рана казалась безобидной. Халет не обратила на неё особого внимания. Сколько было таких ран. Смазать покрасневший порез мазью, перебинтовать чистым полотном – и можно забыть о боли. Однако через день стал пробирать озноб, а еще через день лихорадка уложила в постель. Три дня Харет потратила на бесполезные мази, отвары и нашептывание заговоров. К исходу третьего Халет позвала племянника, приказав взять её коня и ехать на юг до перелеска. Она велела сказать всадникам, что встретят его, одну лишь фразу: «Халет не придет». Тёмный будет ждать её, как условлено ранее, но, видимо, в этот раз ему не дождаться.

Тело горело огнем, когда сквозь мутную дрёму пришло ощущение прохлады, коснувшейся лба. Халет открыла глаза, не сразу поняла: день сейчас или ночь. В окружавшем полумраке она различила лицо склонившегося над ней. Тёмный? Здесь? Как странно. Губы запеклись от жара. Волосы прилипли ко лбу. Хотелось пить. Недоставало сил говорить, чтобы услышали, хотя бы назвать Тёмного по имени. Руку на груди накрыла сильная ладонь, и Халет едва смогла сжать в ответ прохладные, знакомые пальцы. Значит, не сон. Значит, здесь. Она, должно быть, умирает?.. Почему? Почему так быстро? Почему так глупо?

Халет то проваливалась в забытьё, то выныривала из него, разбуженная звуками голоса или ощущением прикосновения. Её подняли, переложили, накрыли меховым покрывалом, подоткнув края под бока. Полутьма над головой сменилась высокой, густой синевой. К лицу прикоснулся прохладный ветер, и по телу пробежал мерзкий озноб, заставивший зарыться глубже в мех. Халет помнила, что сейчас лето, но трясло её как в лютый мороз. Где-то над головой различались голоса, сливалась человеческая и эльфийская речь, порой она складывалась в слова, собиралась во фразы. Вокруг сквозняком шептало едва уловимое: «Карантир… лорд Таргелиона… Карантир…»

– Эльфы забирают Владычицу Халет? – выкрикнул кто-то. – По какому праву?

– Владычица Халет больна, но вернется, если того пожелает, – ответил Тёмный. – Владычицу Халет я забираю по праву мужа! Как дозволяет ваш обычай.

4. Рерир (378 г. ПЭ)

Карантир считал, что больше, чем кто-либо из братьев, унаследовал отцовскую вспыльчивость, замешанную на материнском упрямстве. В придачу к своей законной доле прихватил и то, что причиталось Маглору и Амроду с Амрасом. И ни капли обаяния. Впрочем, в искусстве расположения к себе среди всех семерых можно было заподозрить только Маглора. Отваги, страстности, умения внушать страх и дерзости, как говорила Халет, лопатой греби – а обаяния ни пылинки. Может, потому сердце дрогнуло не среди сияния Тириона, а в сосновниках горного края, неприветливого, как его собственный нрав. За год, что халадины провели в Таргелионе до ухода в Эстолад, Орлица не раз гостевала в эльфийском лагере у гномьей переправы, изучала карты, изучала самого Карантира. Она назвала его Тёмный. Угадала. В годы мира Ангбанд не стал дальше, а ненависть к врагу – меньше, но Карантир готов был признать, что в его долгой жизни это время навсегда останется светлым. Он говорил об Орлице лишь с Маэдросом, после одной из больших охот в Оссирианде. В крепости на могучем холме Амон Эреб, овеваемом в ту зиму злыми ветрами, бывало и приветливее, но доброе вино, пламя очага и богатая добыча смягчали сердца и речи.

– Я полагаю, халадины покинули твои земли, – старший брат всегда начинал без обиняков.

– Перешли в Эстолад. Ты знаешь это место, ─ Карантир изобразил улыбку. Попытки смертных не замечать существования эльфов забавляли.

– Вижу, близнецы не без причины жалуются, что ты полюбил наезжать к ним в гости, – Маэдрос вопросительно приподнял бровь.

– Я люблю братьев! Если братья не любят меня, это их дело!

– Причина тому – предводительница Халет?

– Она стала моей женой. Твой гнев ничего не изменит. Поздравлений не надо.

Маэдрос отпил вина.

– Дело твое. Только не забудь обещанное отцу. Если Клятва призовет тебя в Эстолад…

Карантир нахмурился, но кивнул.

– Я помню.

Орлица на пути Клятвы — бред больного, но Владыка Судеб напророчил им вслед многое…

Более к этой теме не возвращались. Остальные братья прислушались к старшему и приняли всё как есть: что Орлица существует, что она принадлежит Карантиру, что Клятва есть Клятва. Этого было достаточно.

Смерть внушила бессильный страх впервые с тех пор, как погиб Финвэ. В Альквалондэ Карантир её не замечал, сеял вокруг и не жалел о содеянном. Близ Эйтель Сирион дрожал от злости, когда, обожженный и яростный, вместе с братьями вывез после боя с балрогами едва живого отца. В одной из самых стремительных и победоносных битв они проиграли, как никогда, но не могли поверить в это до последнего. Когда тело отца полыхнуло и развеялось прахом, Карантир изумился и замер, оглушенный Клятвой, болью ран и первой потерей в своей жизни, столь великой, что невозможно было вместить её в целый мир. Отец не мог умереть. Он жил где-то, по-прежнему не сломленный. Он ждал их победы. Когда Маэдроса взяли в плен, пришлось заставить себя проститься с ним навсегда. Что толку горевать и проливать слезы, когда нужны силы, чтобы отомстить за брата, за отца, за себя, за всех! Возвращение Маэдроса стало настоящим воскрешением. Прежде Карантир не видел и не желал видеть, как смерть подкрадывается, не ощущал её, ни разу не боролся за чужой вдох, не выдумывал кары виновным в еще не наступившей утрате. Сломить хрупкую человеческую жизнь ничего не стоило, и смерть намеривалась победить быстро.

Целители Таргелиона успели спасти Орлицу, но Карантир испугался по-настоящему.

Он отрядил ей покои и приказал лекарям не оставлять раненую ни на миг. Орлица упрямо цеплялась за жизнь, хотя и ослабела, её бросало то в жар, то в холод, пробивала испарина. Карантира пустили к ней, когда целители убедились, что состояние подопечной заметно улучшилось. Жар спал, появился аппетит, но сейчас она лежала в полудреме, слишком истощенная болезнью. Бледное лицо осунулось, под глазами залегли тени. На большой постели, в просторной рубашке Орлица выглядела еще меньше и тоньше, чем казалась прежде. Тростинка. Перышко. И не скажешь, что эти ослабевшие руки могли занести меч, а пальцы — натянуть тетиву. Целители исполняли свой долг, пока Карантиру приходилось заниматься тем, что он любил меньше всего: ждать. Но кое-что он всё же сделал: призвал Эстолад к ответу.

Несколько дней назад Карантир явился в земли людей с оружием и в броне во главе небольшого отряда. Он пришел не для сражения, но чтобы принести в обманчиво безопасный мирок за хилой околицей страх смерти. Ведь смерти они боялись больше всего!

Мальчишка Халдан, что прежде указал дорогу к дому Халет, сопроводил отряд к вождю Малаху. Их появление было нежданным. Люди выходили из жилищ, провожали взглядом. Некоторые шли следом. Представляться не потребовалось.

– Что привело в мои владения владыку Карантира и его воинов? Мы не враги эльфам.

– Твои люди, Малах, напали на мою жену – госпожу Халет. Этим они оскорбили меня, и я требую платы.

Вождь смертных нахмурился. Помолчал.

– Госпожа Халет скрыла от всех, что она тебе жена.

– Он упрекал её в этом! – Халдан ткнул пальцем в мужлана, стоящего по правую руку Малаха. – Все слышали, как Имлах называл её эльфийской подстилкой!

Кровь застучала в висках. Карантир зыркнул на мальчишку, решив позже вмазать мальцу по губам, чтоб не вторил принародно наветам глупцов. Пусть даже с благими намерениями. Отец за такое убил бы на месте любого из них.

– Ты оскорбил её первым. Она защищалась, а не ты! – обвинял Халдан.

Малах, должно быть, слышал эту историю иначе.

– Дядя!.. – мужлан не желал сдаваться.

– Моли его о пощаде.

Некоторое время племянник вождя напряженно молчал. Все смотрели на него, как на безумца. Наконец, сделав несколько шагов, он бухнулся на колени у ног Карантира.

– Я смиренно прощу прощения, что ранил госпожу Халет и оскорбил владыку эльфов…

Услышав шаги, Орлица приоткрыла глаза. На ее губах появилась улыбка. Карантир остановился, прислонившись плечом к столбику кровати, сложил руки на груди.

– Почему ты не сказала им, что я тебе – муж?

На лице Орлицы отразилось замешательство, потом она нахмурилась, сжала край одеяла.

– Почему ты не сказала мне, что тебя оскорбляют? – продолжил Карантир. – Стыдишься меня? Считаешь, у меня не найдется, что ответить им? Или, думаешь, не стану защищать тебя?

– Тёмный… – её голос оказался едва узнаваем: слабый, осипший. Орлица сглотнула. Карантир показал жестом, что хочет, чтобы его выслушали. Он сел рядом и склонился над женой, желая, чтобы она услышала и осознала каждое слово.

– Если бы ты умерла, я пришел бы за твоим убийцей и теми, кто его не остановил. Я убил бы всех, одного за другим. Даже если бы пришлось сжечь дотла Эстолад. Даже если бы старшему брату пришлось заплатить за мир с людьми моей головой. Даже если бы моя крепость осталась без господина. Ты хотела этого?

Орлица стала еще бледнее.

– Нет.

– Когда вернусь, возможно, буду готов выслушать извинения. Но знай, ты покинешь Рерир, когда поправишься, а достаточно ли ты здорова, буду решать я!

– Я твоя пленница? – на её щеках вспыхнул румянец, голос окреп от гнева.

– Моя жена!

– Ваши жены идут, куда желают.

– Только не к верной гибели! Народ Мараха интересует моя постель? Я ответил им! А если мало… – Карантир склонился к ней еще ближе: – Мне не нужно, чтобы ты прикрывала… мою задницу! Так ведь ты говоришь?

– Да, – собралась с силами Орлица, – но я бы сказала: бесстыже соблазнительную задницу!

Карантир запнулся, почувствовал, что кровь бросилась ему в лицо. Жар опалил тело. Судя по довольной улыбке Халет, покраснел он до корней волос. Карантир поднялся на ноги и вышел вон. Следом в закрывшуюся дверь глухо шмякнуло. Похоже, у Орлицы хватило сил швырнуть подушку. Хорошо. Гнев поднимает на ноги не хуже снадобий.

Вечером того же дня он отправился с отрядом к отрогам, спускавшимся к гномьему тракту. Горные стражи обнаружили в одной из расщелин нору. Что это: пустая пещера, логово неведомой опасной твари или же орочий лаз, который стоит завалить камнями, – следовало выяснить до появления из этой дыры неприятностей. Заодно и охладить жар в крови, пока их злость друг на друга не… наломала дров!

Орлица умела говорить хлестко, не слишком приглядно, зато парой фраз точно обрисовать суть. Слова её цеплялись за память, как дикий плющ, или хмель, что заплетает сад. Благодаря ей даже безыскусный язык тёмных эльфов стал казаться Карантиру витиеватым! Что уж говорить об утонченной квенье! Белерианд не желал пользоваться учтивым языком мудрецов и мастеров, зато хорошо понимал слова, рожденные детьми лесов и гор. В иных случаях – даже Маглор соглашался – здешним землям куда лучше подходил язык смертных. Во всяком случае, только на нем можно было с душой описать всё дерьмо, что довелось выгребать в Синих Горах за ублюдками Моргота.

Карантир вернулся почти через неделю, к вечеру. Подозрительная пещера оказалась брошенным медвежьим логовом. Ничего опасного, сложнее было спуститься в ущелье и выбраться из него. За годы покорения новой вотчины Карантир и его верные успели подняться на многие вершины и исследовать самые глубокие ущелья Синих Гор. С заснеженных пиков величественной Рерир и коварной Долмед не раз довелось полюбоваться Белериандом, простершимся до моря, по одну сторону хребта, а по другую – неизведанной землёй, где пробудились Старшие Дети Эру.

Карантиру всегда нравились горы.

Едва вернувшись в крепость, он призвал целителя и узнал, что госпожа Халет окрепла, начала вставать и каждый день всё увереннее ходила по комнате, опираясь на чужую руку. Она терпела заботы, утверждала, что чувствует себя здоровой, и не раз спрашивала: не вернулся ли хозяин крепости? Умывшись и едва сбросив горное снаряжение, Карантир отправился к Орлице.

Она сидела в кресле у камина в длинной ночной рубашке и задумчиво проводила гребнем по тяжелым, еще влажным после купания волосам. Длинные пряди отсвечивали золотыми бликам в свете огня.

– Время желать спокойного сна, а не совершать визиты, но ждать утра слишком долго.

От неожиданности Орлица вздрогнула, обернулась и протянула руку, жестом призывая не подходить ближе. Карантир озадаченно остановился.

– Подожди! – она улыбнулась, поднялась и сделала несколько осторожных шагов, как была, босиком, не держась за опору. Свет пламени за её спиной обозначил стройное тело под тонким полотном рубашки. Карантир напряженно сглотнул. Орлица позволила себе взглянуть на него, улыбнуться – и тут же оступилась. Карантир бросился навстречу, поддержал и крепко обнял, сознавая, как скучал. Все слова, учтивые и не слишком, вылетели из головы, кроме одного, насмешливо-незлобивого, подхваченного у неё же:

– Дурёха…

Она прижалась щекой к груди, вцепилась в рубаху, пропахшую его потом и медвежьим логовом.

– Прости, Тёмный. Прости. Я решила, что ты моя слабость, а не защита.

– Я – твоя защита. Мы на одной стороне.

Это была правда от слова до слова, но полный смысл Орлица вряд ли осознавала. Истина имела горький привкус, но Карантир тут же подавил мимолетное смятение. Мандос не дождется. Она всегда будет на его стороне!

Орлица взглянула снизу вверх. Потянулась, отвела ему за ухо выбившуюся прядь, привстала на цыпочки. Карантир склонился ближе, желая поцелуя так же, как и она. Подхватить на руки, отнести в постель – вот что ему было нужно всё это время. Целовать её губы, глаза, ощущать запах волос, чувствовать, как её пальцы расстегивают пряжки, растягивают завязки, знакомо гладят по обнаженной коже. Орлица была непривычно покорной, ласковой, исхудавшей. С трудом Карантир все же заставил себя отстраниться, взглянуть ей в лицо.

– Достаточно ли у тебя сил на это?

Она улыбнулась, оценивающе прищурила блестящие глаза.

– Не такой уж ты тяжёлый!

Страсть и гнев взвились неистово, как пламя.

– Тогда берегись!..

Минуло еще несколько дней. О возвращении к смертным Орлица не заговаривала, лишь раз спросила, в какой стороне Эстолад.

– Если хочешь уйти – ты не пленница. Если они желают твоего возвращения, то сами найдут дорогу и придут за тобой. А Эстолад… там. – Карантир жестом указал на запад.

Она хмыкнула, но, похоже, признала его правоту.

– Покажешь свою крепость?

Карантир усмехнулся.

– Хоть сейчас!

Смотреть крепость они отправились на следующее утро, когда солнце прогрело воздух достаточно, чтобы разогнать в горах влажную дымку. Увидев снаряжение и короткие сапоги на цепкой подошве, принесенные для прогулки, Орлица удивилась. Она удивилась ещё больше, когда одетый для горной вылазки Карантир вместо улиц города вывел её за крепостную стену, направился через перевал вверх по тропе, а на недоуменные вопросы ответил кратким: «Увидишь!»

Орлица сердилась, утверждала, что не любит неожиданностей, но шла следом, подстегиваемая любопытством. Карантир нес на плечах нехитрый скарб, что пригодился бы в кратком походе, и непреклонно молчал. Когда добрались до места, и он помог забраться на валун у края горного уступа, Орлица поняла, что неведение стоило первого впечатления. От вида простора, открывшегося с высоты, она восхищенно ахнула.

– Думаю, ты не расстроилась, что не увидела наши конюшни и гномьи постоялые дворы?

Это было действительно лучшее место, чтобы полюбоваться на крепость и озеро. Дозорные башни на севере скрывала гора Рерир. Через перевал от отрога, на который они поднялись, возвышалась цитадель, её башни, острые крыши домов и ажурные мосты. Дальше гладь Хелеворна, небо и склоны гор, отраженные в черных водах. И за лентой Большого Гэлиона только пустоши и перелески до самой туманной полосы горизонта. Красиво и спокойно. Будто нет ни Ангбанда, ни Моргота, ни Клятвы.

Камни прогрелись за день, летом тепло даже ночью и можно было не возвращаться в крепость. Они остались в горах, занимались любовью до крика, а после лежали обнаженными на шкурах, согреваясь в объятиях, и смотрели на звезды. Хотелось бы, чтобы Орлица полюбила горы. Ведь она стала воплощением этих диких земель, каким не могла быть ни одна из воительниц народа нолдор, ни одна из загадочных скромниц народа синдар.

На рассвете Карантир впервые заметил, что в светлых волосах Орлицы, незамысловато собранных в толстую косу, мерцало серебро. Неожиданно это напомнило о другом сиянии белого и золотого, в локонах гордячки кузины, принявшей имя Коронованная Светом. Карантира забавляло это сравнение. Предводительница Халадин и принцесса из рода Финвэ были схожи куда более чем можно представить. Только в отличие от могущества заносчивой Галадриэль, сила Орлицы была земной и иссякала в руках Карантира. Халет не считала свои косы драгоценностью.

Из отцовского красноречия ему досталась ничтожная доля, но все же он решился сказать:

– У тебя серебро в волосах. Это красиво.

– Это время, Тёмный. – Орлица покачала головой. – Скоро такого серебра станет больше. Потом оно выбелит мои косы, как снег, и я превращусь в старуху. Ты знаешь, что значит: старуха?

Карантир не ответил. Среди людей в Эстоладе он видел странное создание, сгорбленное, немощное телом и угасшее духом. По голосу можно было опознать в ней женщину. Орлица не могла стать такой.

– Когда придет мое время, я уйду, Темный. Совсем уйду. Не хочу, чтоб ты видел, как время гнет меня к земле и сводит в могилу.

– Это время придет нескоро.

Она улыбнулась его упрямству, но ничего не сказала и молчала еще долго, устроившись рядом и укрыв плечи одеялом. Здесь, среди скал и сосен, в свете занимавшейся зари, она выглядела прекраснейшей из дочерей Эру.

– Тёмный, – сказала она наконец, – не нужно, чтоб люди искали твоей дружбы. Не ищи её сам. Ты держишь войну за горло, но тебе не нужен мир. Не знаю почему. Те из нас, кто ушел к твоим родичам, жаждут знаний, сытой жизни и спокойствия. Они будут преданно сражаться за это. Те, кто пойдут за тобой ради войны и золота, станут плохими союзниками.

Карантир усмехнулся. Ей следовало не тратить силы и время на все эти заботливые глупости, хотя они и правдивы. Ему действительно не нужны вассалы! Нянчиться с кем-то, как Финрод или Фингон, – не для него. Лишние клинки, а не рты, – вот что укрепит силы мести за отца. И что с того, что Амлах служит Маэдросу не за дружбу и знания, а потому что так же сильно ненавидит врага. Все это он знал давным-давно. Но все же стоило отдать Орлице должное – пожалуй, впервые за долгие годы, сейчас он понял отцовского брата, Финголфина. Он пытался до последнего сложить осколки былой жизни, не желая признавать, что вернуть прежнее невозможно. Отчасти из благодарности за это понимание, отчасти разморенный её близостью и теплом, Карантир не стал затевать спора, но усмешки не сдержал. Орлица нахмурилась. Потянувшись к дорожной сумке, она достала флягу с вином и походные чаши, задумчиво наполнила одну для Карантира.

– Скажи, что ты видишь в этих вещах? – спросила она вдруг, передавая ему вино.

Он принял чашу и устроился удобнее, неопределенно пожал плечами, делая вид, что рассматривает столь обыденные предметы. Будто не видел их тысячи раз. Работа гномов не то, что у Куруфина, но достаточно тонкая. За годы существования переправы Сарн Атрад мастера Белегоста и Ногрода хорошо изучили вкусы соседей-эльфов. Золото с серебром гармонично перевились в узоре на опоясывающей кайме, но главное – чаша удобно ложится в ладонь, а подогретое вино до сих пор еще теплое.

– Во фляге хорошее вино!.. А еще… – Карантир задумался. – А еще я вижу неплохой замысел, красоту узора и руку мастера.

Орлица кивнула.

– А мы видим лишь богатство. И власть, что оно дает. Даже те, кто устыдятся сказать об этом. Мне страшно, Тёмный.

Она, едва не умершая от пустяковой раны, с трудом выжившая в стычке с орками за хилой оградой, боялась за него! Боялась, что ему – за всю жизнь пролившему своей крови больше, чем течет в её венах, – вонзят в спину нож. Как он будет без неё?

– Не беспокойся, я же бессмертный, помнишь? – Карантир протянул ей руку. – Забудь про это. Лучше иди ко мне. Иди сюда.

Халадины все же прислали гонцов в Рерир еще через неделю. Орлица согласилась вернуться в Эстолад.

И все же это было их место и время. Может быть, где-то во Тьме за гранью жизни память о том станет спасением, а пока будут еще ночи и дни, разделенные на двоих.

Их время длилось шестнадцать лет и закончилось строками письма из Химлада.

«…Дозорные по-прежнему ищут Ириссэ, но трижды клятый Нан Эльмот изгоняет разведчиков. Можно подумать, что там невозможно заблудиться!

Еще видели, что халадины ушли из Эстолада. Недели две назад заметили следы от телег вдоль Ароса, а затем и сами колымаги, направляющиеся к переправе Ароссиах. И, судя по следам, добрались они без сложностей. Напрасно им вздумалось сложить головы в Эред Горгорот, но мешать им не стали. Возможно, тебе о том известно больше. Амлах, что служит Майтимо, говорил, что Халет повела своих дальше на запад.»

5. Мудрая (400 г. ПЭ)

В просторном зале, где вчера пировали гости, было неприбранно, пустынно и сыро. Халет протянула ладони к огню, зябко повела плечами. Осень выдалась обманчиво ласковой: днём радовала теплом, но по ночам моросил дождь и пробирал морозец.

Свадебный пир в честь племянника Магора закончился за полночь. В доме Магора, что поселился у истоков Тейглина, всё не так. В покоях, отведённых почтенной родственнице, показалось неуютно. Не спасли ни тёплый очаг, ни радушный приём. Халет поднялась рано и решила не задерживаться в гостях. Пусть Халдан выпьет за друга и его молодую жену, пусть повеселится ещё несколько дней, а ей затяжные празднования в тягость. Времена, когда поздние пиры давались легко, остались в прошлом, как и Эстолад.

Страшно вспомнить, когда в последний раз она была на свадьбе. Десять лет тому назад. Халдан женился через год после похорон старого Малаха. Выдались такая же осень и плотные синие вечера, время горячих пирогов и величальных песен. Славное время. Много еды, много радостей для двоих и долгие ночи. На той свадьбе Халет сидела за столом рядом с Тёмным и чувствовала, как он сжимает её пальцы в ладони. Халдан был волен звать на праздник по своему усмотрению. Халет была рада, что племянник не забыл, кого следовало благодарить за спасение тётки. Вернувшись из крепости Рерир, она переплела одну косу на две, как замужняя. Халадины и народ Мараха приняли это как должное.

Всё это минуло. Годы шли, но Халет оставалась ловкой и сильной, неутомимой в охоте и твердой в принятии решений. Она выглядела моложе сверстниц, обременивших себя заботами о муже и детях. Искра пламени Тёмного навсегда проникла в её душу. Стоило ли так торопиться уйти? Но сделанного не воротить, как не стряхнуть снега седины. Лучше жалеть, что ушла рано, чем гадать: не слишком ли задержалась?

Халет потерла ладони, коснулась эльфийского обручального кольца и снова потянулась к огню. Тепло ласкало, как прикосновение Тёмного. Она закрыла глаза и увидела себя молодой. Представила, будто вновь обнимает Тёмного и, прильнув к груди мужа, слышит стук его сердца. Вспомнились его длинные, прямые ресницы; россыпь едва заметных на матовой смуглой коже веснушек; сила его и страсть; голос, шепчущий на ухо непонятные, певучие слова; ловкий жест, которым он стряхивал кровь с меча; привычка обнимать во сне и целовать в затылок; веселье в глазах. Халет перебирала все мелочи, как бусины в ожерелье, и страшилась, что время украдет её воспоминания. Она едва помнила отцовский голос, черты лица и жесты. Время водой сточило шероховатости и оставило гладкий, как речной камень, образ сильного духом, храброго человека. Брата Халет помнила лучше: Халдан вырос его живым воплощением. Но Тёмный стал частью её самой, затмил собой всё и всех, вытесняя даже из памяти. Каждый день он был рядом даже в разлуке. И каждый день, засыпая и просыпаясь, она думала о нём.

— Светлого утра, Предводительница Халет.

Халет открыла глаза и обернулась. Пред ней стояла Андрет, дочь вождя беорингов, прозванная Мудрой за знание древних легенд.

Взгляд её был пронзительным, но стылым, как у раненого, сознающего, что рана смертельна. По меркам людей Андрет вышла из поры дев на выданье, но многие воины на празднестве всё ещё засматривались на неё, не думая про годы. Жены и мужи народа Беора переняли эльфийские повадки не только в речи и одежде, но и умении держаться. Андрет была хороша застывшей красотой. Стан её сохранял легкость и гибкость, а косы оставались темны и тяжелы. Седина тронет их ещё не скоро. Но красота эта была безжизненной — такая с годами не поблекнет, а высохнет, как срезанный цветок.

Про любовь к эльфу, которая опалила сердце Андрет, не говорили плохого вслух, будто про покойника, но нашептывали из всех щелей, дули в уши осенними сквозняками. Халет сметала сплетни прочь, как ранний снег с воротника, и верила лишь тому, что совпадало со словами Тёмного. Сейчас она сожалела, что в своё время мало расспрашивала про родичей мужа, их порядки, давние дела и подвиги. Хотя и сам он не любил говорить о прошлом. Тогда их интересовало настоящее.

Величальная песнь Андрет в честь принца Фингона Халет не понравилась. Не понравилась она и тому, кому предназначалась. «И даже предатели и убийцы Первого Дома склоняются перед его благородством», — пела Андрет, а во взгляде принца Фингона появилась непроницаемая собранность, как перед ударом. Пару раз Халет видела такое выражение у Тёмного, когда он пытался погасить гнев, клокотавший в душе. Ей-Эру, если это не так! Два эльфа в этот миг показались куда более схожими, чем выглядело на первый взгляд. Только Тёмного надолго не хватало, а этот с собой совладал легко. Взгляд принца Фингона смягчился. Дослушав до конца, он кивнул учтиво, улыбнулся и приветливо ответил:

— Благодарю тебя, госпожа Андрет, за красивый голос. И за песню.

Только в словах его слышалось больше вежливости, чем искренней благодарности. Халет слышала, что принц Фингон — двоюродный брат Тёмного. Когда-то давно Маэдрос отдал корону его роду из благодарности за спасение. Халет в этом ничего не понимала, но запомнила слова Тёмного, что Маэдрос и принц Фингон по сей день крепко дружили. Когда-то их рассорила большая обида и тяжкие испытания, но то осталось в прошлом. Вряд ли принцу Фингону понравилось, что друга назвали убийцей и предателем, даже если так оно и было когда-то на деле.

Как бы то ни было, но по окончании пира эльфы уехали в крепость Дортониона.

— Светлого утра, Андрет, — сказала Халет.

Та взглянула на кольцо Тёмного.

— Ответь, почему ты не называешься женой лорда Карантира?

Халет вскинула бровь.

— Наши жены убили орков больше, чем любой мужчина. Мы заслужили носить имена по заслугам, а не по мужу. Вождь халадин – я, а не лорд Карантир. Потому я Предводительница Халет. Ты поднялась так рано, чтобы узнать о чужих традициях, дочь Боромира?

– Я знаю многие предания о народах Мараха и Беора, но не о твоём. Окажи мне честь. Поведай, как удалось уговорить народ покинуть Эстолад?

Андрет смотрела пытливо, Халет удивилась её интересу. Она слышала, что Андрет собирает предания о славных делах прошлого, но не ожидала, что ей любопытна не оборона Загороди, а история пусть тяжкого, но мирного перехода.

– Я не уговаривала. Я решила покинуть Эстолад, а мой народ всего лишь пожелал следовать за своей предводительницей…

Покидая Эстолад, Халет отпустила ручного орла Лаэгона. Когда переходили отроги Горгорота, то едва справились, жертвуя многим. Самое последнее, самое тяжелое путешествие. Халет сто раз пожалела, что разрешила Халдану потащить с собой жену и малолетнего сына. Никто не ожидал таких трудностей. Пришлось идти очень быстро почти не отдыхать, ничего не есть и не пить, беречь воду и корки хлеба. Кто-то отравился водой из ручьёв, кого-то утащили пауки. Переход расколол халадин, но большинство остались преданы своей предводительнице и нашли мир и покой в Бретиле.

— Что ещё ты хочешь узнать, дочь Боромира? — Халет ждала нового вопроса, видя, что рассказ не исчерпал интереса Андрет.

— Историю Халет, что презрела бессмертного принца из рода Феанора.

— Тогда мне нечего тебе рассказать. Это история не о презрении.

— А о чем же? — Андрет вспыхнула. — О любви? Разве может жена покинуть супруга, когда не оскорблена его поступком до глубины души?

— Может.

— Если он насладился твоей молодостью и любовью, а после оставил. Разве это не оскорбление? — холодно бросила Андрет.

От гнева перехватило дыхание. Халет стиснула зубы.

— Меня не считают Мудрой, но я не сужу о том, чего не знаю. Ты видела многих эльфов, должно быть, но вряд ли знаешь лорда Карантира, чтобы обвинять его.

— Я наслышана о деяниях сыновей Феанора. Этого достаточно, чтобы судить о нём! — отозвалась Андрет. Лицо её было исполнено презрением.

— А я слышала, что лорд Аэгнор поманил тебя и бросил. Этого достаточно, чтобы судить о нём?

Андрет побледнела. Надменность сменилась на её лице растерянностью, а после гневом. Не верится, что кто-то может думать подобное? А так думают!

— Мы любили друг друга!

— Если бы ты не сомневалась в этом, то пела бы его родичам другие песни.

— Ты жестока, Халет!

— Хочешь — считай правду жестокостью, Андрет. Ты слишком обижена, чтобы видеть разницу. Только я не лорд Аэгнор, чтобы утолить твою горечь, потому наш разговор — лишь свара двух гордячек. Жизнь эльфа с человеком не то же, что человека с человеком. Что ты хочешь на самом деле услышать от меня? Я могу рассказать, что тот, кто спас твою жизнь, кажется прекрасным, даже если оба вы в крови, а вокруг дым, огонь и мертвые тела. Что в объятиях эльфа смертная выдохнется раньше, чем он хотя бы устанет. Что в его постели и в голову не придет думать: с кем он враждовал во времена, когда тебя даже на свете не было. Рассказать о шрамах — свидетелях битв, о которых Мудрые слыхом не слыхивали. А может тебе интересно узнать, что страшнее всего не собственная старость и не его жалость, а бессилие? Что невыносимо видеть, как он противостоит неизбежному, будто возраст можно вылечить, подобно болезни? Что союза, долгого для меня и краткого для него, не хватило ни ему, ни мне? Что даже у сына Феанора есть сердце? Мне не нужны слушатели, чтобы знать всё это. А тебе знать всё это не хочется. Возможно, я горда и самоуверенна. Я училась на своих ошибках, а не на древних преданиях. Меня не назовут Мудрой. Я дерзнула поверить, что любовь и воспоминание о ней переживут меня и утешат его. Даже зная, какую рану ему нанесу, я ни разу не пожалела, что сказала ему: «Да». Про таких, как я, не слагают легенд. Легенды слагают о таких, как ты. Прощай, дочь Боромира.

Халет вышла из пиршественного зала и остановилась на крыльце, вдохнув свежий, холодный воздух осеннего утра.

Мне не постичь твоей жизни, которая была до меня и будет после. Отказаться было бы мудро. Но ты согласился, и я не могла предать твою храбрость. Потому что моя храбрость в сравнении с твоей – была ничем.

Халет прожила долгую жизнь, оставив о себе и днях своего правления добрую память. Её тело было похоронено вне завесы Дориата под курганом, который люди назвали Хауд-эн-Арвен.

Тёмный пережил Орлицу на 89 лет. Он потерял Таргелион в Битве Внезапного Пламени. В Битве Бесчисленных Слез его предали союзники-люди из племени харадрим, а после Клятва отца привела Карантира в леса Дориата. Он погиб от тяжких ран в сражении за Сильмарилл в Менегроте. Говорят, что Маэдрос приказал похоронить брата рядом с могилой Предводительницы Халет.