Opfer

Пролог

Электронное табло над аптекой мигнуло влажным зеленым светом, высветив цифры 14:17.

Был обычный вторник. Под ногами блестел мокрый асфальт, над крышами висело низкое серое небо цвета нестиранной портянки, а прямо на перекресток с ревом вылетел шеститонный грузовик с отказавшими тормозами.

Визг лысой резины резанул по ушам. Ржавый бампер оказался в полуметре от моих коленей, и в какой-то соседней ветке реальности этот удар уже наверняка завершился глухим хрустом моей грудной клетки и остановкой сердца. Я даже успел на долю секунды ощутить этот фантомный удар в ребрах, но для меня самого столкновение так и не наступило.

За миллисекунду до удара пространство вокруг просто лопнуло. До перекрестка докатилась волна колоссального взрыва. Пространство перед глазами вспухло беззвучной белой вспышкой, а в следующее мгновение легкие обожгло таким лютым морозом, будто я вдохнул толченое стекло.

Меня с размаху приложило спиной о мерзлую брусчатку, покрытую черной жижей, похожей на угольную.

Я судорожно закашлялся, пытаясь продышаться, и перевернулся на четвереньки. Пальцы в тонких осенних перчатках тут же заныли от холода. Никакого Лиговского проспекта вокруг не наблюдалось, как и грузовика. Вместо привычных фасадов надо мной нависали мрачные кирпичные стены в пять этажей, стянутые клепаными чугунными балками и увешанные пузатыми трубами, из которых с шипением травил белесый пар.

Я поднял голову кверху и замер с открытым ртом.

В просвете между закопченными крышами и густыми клубами печного дыма висела луна. Огромная, бледная и расколотая почти наполовину: от правого края небесного тела в черноту космоса тянулся целый шлейф неподвижных каменных обломков.

— Охренеть, — сипло выдохнул я, чувствуя, как от одного взгляда на это небо по позвоночнику ползет неприятный холодок.

Долго любоваться местной астрономией мне не дал собственный организм. Осенняя ветровка и джинсы, вполне терпимые для сырого климата в Петербурге, против здешнего ледяного ветра защищали примерно никак. Судя по ощущениям, за бортом давило под минус двадцать пять, а из глубины переулка несло гарью, прелой капустой и чем-то резко химическим, напоминающим сгоревший порох.

Пришлось подниматься и включать голову, пока я не превратился в ледяную статую.

Первые полчаса блужданий по окрестным улицам наглядно показали, что я угодил в очень странный гибрид конца девятнадцатого века и какой-то сумрачной индустриальной антиутопии. Улицы освещались коваными фонарями, внутри которых вместо газа или обычных ламп накаливания тускло светились граненые синие и желтые кристаллы. По мостовой, звеня цепями по укатанному снегу, ползли тяжелые паровые грузовики вперемешку с конными повозками, а навстречу мне топали угрюмые работяги в промасленных тулупах и тяжелых башмаках с железными набойками.

На перекрестках стояли агитационные тумбы с плакатами. Я подошел к одной из них, пряча подбородок в воротник, и с облегчением выдохнул: текст был написан на старом добром английском. Правда, шрифт выбрали такой рубленый и готический, что с непривычки рябило в глазах. С пожелтевшей бумаги суровый усатый мужик в остроконечной каске и шинели тыкал пальцем в прохожих под надписью: «Королевство Мантл требует дисциплины. Твой труд в забое кует щит человечества».

Рядом висела свежая сводка городской управы, из которой я со своим базовым словарным запасом уяснил две вещи: во-первых, за нарушение комендантского часа в Нижнем Ярусе полагается двадцать ударов плетью или месяц принудительных работ, а во-вторых, какие-то господа из Верхнего Города вчера успешно провели благотворительный бал в честь спуска на воду нового броненосца, собрав пожертвования на позолоту полковых знамен.

Я отвлекся на шум, по главной улице с ревом пронесся длинный черный лимузин на огромных колесах с белыми ободами. На радиаторе красовался странный серебряный герб, а за толстым граненым стеклом мелькнул господин в собольей шубе и дама с бокалом чего-то игристого в тонких пальцах. Машина даже не притормозила на перекрестке, обдав веером грязного снега толпу фабричных рабочих, которые покорно вжались в стены домов и стащили с голов шапки. По бокам от проезжей части прошагали двое жандармов в длиннополых серых шинелях, вооруженных длинными винтовками со странными барабанными магазинами у казенной части. На поясах у стражей порядка висели массивные тесаки в металлических ножнах.

Вся атмосфера этого государства неуловимо напоминала дикую смесь кайзеровской Германии и дореволюционной России.

Прожить следующую неделю в этом ледяном чистилище и не отбросить коньки мне помогло только чудо, помноженное на отсутствие лишней брезгливости. Документов у меня не было, местных денег тоже, а мой российский паспорт и банковские карты в кармане джинсов здесь годились разве что на растопку. Поэтому уже в первую ночь, когда пальцы на ногах перестали сгибаться от стужи, я переквалифицировался из законопослушного гражданина в мелкого уличного щипача.

Мне повезло наткнуться на задний двор трактира для заводских мастеров, где на веревках под навесом сушилось казенное шмотье, а у черного хода дремал в дымину пьяный возчик. Совесть вежливо промолчала, когда я снял с веревки тяжелое, пропахшее махоркой и бараньим жиром суконное пальто до пят, подбил свою куртку украденным овчинным жилетом, а с самого возчика аккуратно стянул добротные кожаные сапоги на два размера больше моих и шерстяные портянки. В кармане чужого пальто обнаружился приятный бонус: складной рабочий нож с костяной рукоятью, пачка дешевых папирос и горсть мелких граненых монеток с дырочкой посередине.

На этих скромных трофеях я продержался шесть дней. Спал на теплых вентиляционных решетках чугунолитейного завода № 4, покупал у уличных разносчиков копеечные пирожки с требухой, стараясь лишний раз не открывать рот, чтобы не светить своим акцентом, и потихоньку тащил все, что плохо лежало на рыночных складах. Я уже почти решил, что нащупал рабочую схему выживания, но на седьмой день жадность и незнание местной географии вышли мне боком.

На угольном складе у восточной ветки железной дороги я присмотрел плохо закрепленный ящик с армейскими консервами, который грузчики оставили у рампы на время перекура. Едва я подцепил крышку ломиком и сунул за пазуху четыре жестяные банки с тушеной олениной, как выход из-за штабелей перекрыли трое.

Никакой полиции: обычная заводская шпана в клетчатых кепках, подбитых мехом куртках и с тяжелыми разводными ключами наперевес. Старший, рябой детина со сломанным носом и медным кастетом на правой руке, сплюнул себе под ноги и хрипло поинтересовался на ломаном уличном жаргоне:

— И че это за хмырь пасется на делянке Ржавого Томаса? Выворачивай карманы, падаль, и пальто снимай, пока ребра целы.

Отдавать пальто в двадцатиградусный мороз было равносильно самоубийству. Да и консервы за пазухой грели душу. Поэтому вместо дипломатических переговоров я молча перехватил короткий стальной ломик поудобнее и на выдохе шагнул вперед, целясь рябому в ключицу.

Драться один против троих на обледенелом шлаке было идеей паршивой, но без боя ложиться под сапоги я не собирался. Мой первый удар рябой умудрился принять на подставленное плечо, хотя хрустнуло у него под курткой знатно, и он со злобным воем попятился. Второй подельник зашел мне сбоку и вмазал разводным ключом по ребрам. Овчинный жилет и банки с тушенкой под пальто смягчили удар, но дыхание выбило напрочь, а во рту тут же разлился солоноватый привкус крови.

Следующие две минуты превратились в грязную, тяжелую возню. Я пропустил глухой удар кастетом в скулу, от которого в глазах посыпались искры, потерял шапку, но в партере сумел дотянуться ломиком до колена второго ублюдка и со всей дури приложил третьего затылком об угол деревянного поддона. Когда я, шатаясь и размазывая кровь по разбитому лицу, снова поднялся на ноги и выставил перед собой окровавленную железку, энтузиазм у местных хозяев жизни заметно поубавился. Двое скулили на снегу, зажимая разбитые части тела, а рябой вожак, держась за перебитую ключицу, попятился к выходу со склада, матерясь и обещая скормить меня собакам, как только позовет старших парней.

Ждать подкрепления я не стал. Сгреб с земли две выпавшие банки консервов, сунул за пояс свой рабочий нож и, прижимая локтем гудящие ребра, рысью припустил через пути в сторону соседнего квартала.

Левый глаз быстро заплывал лиловым отеком, ребра при каждом глубоком вдохе отзывались тупой болью, но главное я отстоял: пальто осталось на плечах, деньги в сапоге уцелели, а в карманах болтался запас мяса на три дня. Правда, возвращаться к теплым решеткам литейного завода теперь было нельзя. Шпана Ржавого Томаса явно знала в том районе каждую собаку, и следующей ночью меня бы просто прирезали во сне.

Нужно было искать крышу над головой в другом конце Нижнего Яруса.

К сумеркам, когда метель окончательно затянула улицы белой пеленой, я добрел до Шестого ремесленного сектора. Сил почти не осталось, ноги в чужих сапогах гудели, а мороз пробирался даже сквозь двойной слой шерсти и овчины. У закрытой булочной я заметил старого одноногого инвалида на костылях, который грел руки над импровизированной жаровней в виде бочки, и решил рискнуть. Достал из кармана одну мелкую монетку, протянул ему и на самом простом английском, какой только смог выдавить сквозь распухшую губу, спросил:

— Где тут можно поспать? Не на улице.

Старик ловко цапнул монетку, спрятал ее в тряпье и внимательно осмотрел мою разукрашенную физиономию.

— Крепко тебя приложили, парень. На восточных складах, небось, шарился? — он глухо хохотнул, обнажая щербатый рот, и махнул костылем вдоль проспекта, туда, где за рядами мрачных доходных домов светилась большая вывеска из желтого стекла. — Иди по прямой два квартала до Старого Литейного двора. Там ночлежка старика Фогеля. Пока старый хрыч еще Богу душу не отдал, там всех пускают без паспорта и денег не берут. Даже баланды горячей нальют, если к семи успеешь.

— А с чего такая щедрость? — настороженно уточнил я, привыкший, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

— Так Генрих Фогель сам из наших, из шахтерских сирот вышел полвека назад, — старик уважительно сплюнул в жаровню. — Головастый мужик оказался, придумал какие-то клапана для паровых котлов на Прахе, разбогател не хуже столичных баронов, а про яму нашу не забыл. Пять приютов по всему Нижнему Мантлу открыл на свои кровные. Только поторопись, парень. Говорят, слег наш благодетель с черной горячкой на прошлой неделе, врачи и трех дней не дают. А как помрет старик, так Министерство Попечения живо его приюты к рукам приберет. Уж наши-то господа давно на эти приюты зубы точат.

Я молча кивнул одноногому, поправил воротник тяжелого пальто и зашагал сквозь метель к желтым огням в конце улицы.