ООО "Напрасный труд"

История первая. Воспоминания. Гермес.

Радио в такси надрывалось о величии.

— …и сегодня, в День дружбы Миров, мы с гордостью вспоминаем тех, кто подарил человечеству дорогу к иным мирам! Аркадий Аверин, гениальный учёный, чьё открытие навсегда изменило ход истории…

Гермес поморщился и отвернулся к окну. Таксист, пожилой мужик с седыми усами и брюшком, прибавил громкость.

— Во дают! — он хлопнул ладонью по рулю. — Аркадий Аверин! Слыхали? Наш, омский! Ну, не сам омский — родился-то он в Питере, но лаборатория-то здесь была! Я внукам всегда говорю: гордитесь, пацаны, без нашего Аверина не было бы ни торговли с этими, как их, наррлами, ни вездеходов пустошных. Сидели бы как сычи на своей Земле и носу бы не казали!

Гермес промолчал.

Он прилетел в Омск два часа назад. Вызов был срочный и тайный — маленький конверт без обратного адреса, сургучная печать с вензелем, который он не видел уже много лет. И короткая записка: «Дело государственной важности. Выйдете на связь через Алексея Меньшова». Алексей Меньшов — ректор Московской колдовской Академии, бывший разведчик, друг отца. Для всех остальных — просто старик, с которым сыщик Аверин изволит выпить коньяку и вспомнить былое. Легенда удобная и скучная.

Официально он ехал к Меньшову.

Неофициально — понятия не имел, во что ввязывается.

Таксист тем временем не унимался. Пробка на Воскресенском проспекте давала ему возможность высказаться по всем вопросам повестки.

— Я ж говорю, праздник — он для всех праздник, а только Пустошь — она ж не парк аттракционов. Вы вот понимаете, что это вообще такое — Пустошь? Новый космос, вот что! Раньше-то как было: космос — он наверху, холодный, вакуум, ракеты туда запускали. Думали — там будущее. А до других-то звёзд через космос не долететь. Далеко слишком. Только через Пустошь и можно. Одна она все миры связывает. Аэро — те вообще уникальные: у себя в системе, между тремя планетами, через обычный космос летают. Им корабли не нужны — сами как облака. А до нас всё равно через Пустошь добирались. Без неё — никак. А в Пустоши расстояния — раз! — и схлопываются. Вышел из Омска, прошёл несколько километров, вышел — а ты уже на планете наррлов. Красота!

— Расстояния в Пустоши не линейны, —зачем-то сказал Гермес, не поворачивая головы. — И без поля Аверина вы бы не прошли и ста метров.

Таксист на секунду умолк.

— О! Специалист! — он явно не понял, с кем говорит, и принял поправку за обычную въедливость образованного пассажира. — Ну, может, и не несколько. Я ж не учёный, я механик. Но суть-то верная? Верная! Пустошь — она нам теперь как море. Раньше люди моря боялись, а теперь — ничего, плавают. Так и тут.

Он вывернул руль, объезжая затор, и продолжил:

— А император-то наш, покойный, Александр Владимирович, царствие ему небесное… Он ведь как говорил? Не надо все яйца в одну корзину складывать. И за лунную программу был, и за пустошные экспедиции. Всё верно понимал. Аэро-то вон и через космос у себя летают, и через Пустошь теперь с нами торгуют. И так хорошо, и так. Молодец был мужик. Дальновидный.

Гермес чуть заметно кивнул.

— А императрицу-то видели? — таксист понизил голос, словно их могли подслушать. — Вот не везёт женщине. И сорока нет, а уже вдова. Жалко императора. Хороший мужик был, даром что болел. Бледный, худой, а глаза — живые. Умные. Сразу видно — государь.

— А эти, как их… ну, расы которые с нами теперь… — он снова перескочил, явно наслаждаясь собственной лекцией. — Я так понимаю: наррлы — они разумные деревья, нет? Им мясо не нужно, им фотосинтез подавай. Аэро — облака электрические. Шепчущие — жуки, причём такие, что своих дивов на химии держат, не то что мы, культурные люди. Кованые — железные люди, броня у них, внутрь не залезешь. А фантомы…

— Фантомы, — перебил Аверин, — не «несъедобные». Они как люди. Просто им не повезло. У них жизненная сила ярче, и они не сумели привязать дивов. Почти все истреблены.

— Вот-вот! — подхватил таксист, нимало не смутившись. — Истреблены. А всё почему? Потому что технологий не было. Поля Аверина у них не было. Вот что значит — один человек, а судьбу цивилизаций решает. Эх, не уберёг наш император учёного…

Он покосился на пассажира, ожидая реакции. Гермес не отреагировал.

Он смотрел на проплывающие мимо флаги, на детей с шарами, на плакат с портретом отца — тот самый, хрестоматийный, где Аркадий Аверин стоит у кульмана с логарифмической линейкой в руке и смотрит куда-то вдаль. Молодой, красивый, живой.

Гермесу было четыре, когда лабораторию взорвали. Он не помнил взрыва — только утро после. Снег за окном. Брат в дверях. «Папа и мама не вернутся».

Он не любил этот день. День дружбы Миров. День, когда вся страна празднует открытие, которое сделало её центром вселенной — и которое убило его отца.

Если бы отец не был таким знаменитым учёным — стал бы он мишенью? Если бы его открытие не перевернуло мир — нужно ли было его убирать?

— А я вам так скажу, — таксист снова хлопнул по рулю, — неспроста его убили. Аркадия-то. Слишком умный был. Слишком много знал. И не боялся правду в лицо говорить. А правда, она кому нужна? Никому. Особенно наверху.

Гермес хотел что-то ответить, но не стал.

***

Гермес проснулся с чугунной головой и отчётливым ощущением, что вчера он сделал что-то непоправимо глупое.

Секунду он лежал, глядя в потолок гостиничного номера и пытаясь понять, который час и какой именно из вчерашних поступков был самым идиотским. Потом сел. В висках стукнуло. Да, коньяк у Меньшова был хороший. Даже слишком.

Карты, напомнил он себе. Я проиграл в карты. Прилюдно. Нет, это не было глупостью. Это было частью плана.

Он нащупал на тумбочке графин с водой, плеснул в стакан, выпил. За окном сияло солнце — яркое, праздничное, совершенно не соответствующее его состоянию. Часы показывали десять утра. В одиннадцать ему предстояло быть у императрицы.

Гермес потянулся за телефоном. Нужно было позвонить брату.

Василь снял трубку после второго гудка.

— Алло?

— Это я, — голос у Гермеса был хриплый.

— Слышу. Ты в Омске?

— В Омске.

— И как прошла встреча с Меньшовым?

Гермес откинулся на подушку и прикрыл глаза.

— Отлично, — сказал он вслух. — Посидели, выпили, повспоминали отца. Я проиграл в карты.

В трубке повисла пауза.

— Ты? Играл? С Меньшовым?

— Представь себе.

— Ты вообще в карты не играешь.

— Ну вот видишь — сыграл. И проиграл.

Василь хмыкнул. Гермес отчётливо представил, как брат качает головой — старший, вечно скептичный, привыкший, что младший влипает в истории.

— И что он загадал?

— Желание. Чтобы я отправился в Пустошь. Развеяться. Вспомнить молодость. Купить вездеход и пойти в исследовательский рейс.

— Вездеход, — повторил Василь. — У меня.

— У тебя. Новая модель, только с завода. Ты же не откажешь брату?

— Не откажу, — Василь вздохнул. — Но ты понимаешь, что это звучит как бред? Ты, частный сыщик, который годами не вылезал из Петербурга, вдруг решаешь отправиться в Пустошь? Потому что проиграл в карты?

— Так и было, — сказал Гермес вслух. — Я проиграл в карты. Меньшов загадал желание. Я еду в Пустошь.

А перед глазами стояло другое.

Маленькая комната. Задёрнутые шторы. Свеча на столе. Императрица Софья в трауре — белое лицо, искусанные губы, чёрный платок на плечах.

«Императорский див пропал», — сказала она.

За её спиной стояли два Алексея, хоть желание загадывай.Алексей Меньшов — ректор, бывший разведчик, друг отца. Тот самый, что вчера пил с ним коньяк и тасовал карты, не снимая перчаток. И второй — молодой, хромой, с протезом глаза и тяжёлой тростью. Алексей Перов. Крестник императрицы. Официально — скучающий аристократ со своим старым вездеходом и казино в лакуне среди Пустоши.

«Вы найдёте его, граф», — сказала императрица. Не попросила. Приказала.

«Найдёте и вернёте».

На столике перед ней лежал меч. Катана в ножнах, старую, с потёртой оплёткой.

— Светлячок...Императорский див всегда был привязан к этому мечу. Не знаю почему. Он его узнает.

Гермес взял её. Рукоять легла в ладонь, как влитая.

«Сделайте вид, что вы просто скучаете», — добавил Меньшов. — «Купите вездеход. Соберите команду. И — в Пустошь».

— Гермес? — голос брата вернул его в реальность. — Ты ещё тут?

— Тут.

— Я спросил: когда за вездеходом приедешь?

— Как можно быстрее.

— Хорошо. Я распоряжусь.

— Спасибо, Василь.

— Не за что. — В трубке снова повисла пауза. — Гермес… Ты точно в порядке?

— В полном, — Гермес посмотрел на футляр, в котором лежала катана. — Просто хочу развеяться.

Гермес спросил у ее величества:

- Почему вы обратились ко мне?

Она подняла заплаканные глаза.

- Светлячок... Доверял вам. Вообще. И после Острова Рождественского особенно.

***

{За полгода до смерти императора}

Он наткнулся на это дело почти случайно.

Остров Рождественского — крошечный клочок земли в Финском заливе, не значившийся ни в одном туристическом справочнике. Частная собственность, старый особняк, запущенный парк. Гермеса наняли для рутинной проверки: некий господин хотел купить остров и желал убедиться, что с документами всё чисто. Ничего интересного.

Он и не ожидал ничего интересного. Пока не обнаружил, что островом интересуются люди, которых там быть не должно. Тайная канцелярия. Военная разведка. И кто-то ещё — те, кто не оставлял следов, но оставлял ощущение чужого присутствия: едва уловимый запах магии, смазанный контур на периферии зрения, тень, которой не должно быть.

Когда он понял во что ввязался уже было поздно.

***

В ту ночь он вернулся домой поздно. Усталый, раздражённый, с головной болью от обилия фактов, которые отказывались складываться в картину. Принял душ, выпил коньяку, сел в кресло в гостиной. На стене, как у всякого порядочного дворянина, висел портрет императора — Александр V, бледный, с умными глазами, в парадном мундире.

Он не помнил, как начал засыпать. Помнил только, что веки налились тяжестью, а потом…

Тошнота.

Резкая, внезапная, скрутившая желудок ледяным узлом. Гермес дёрнулся, попытался встать — и не смог. Тело не слушалось. Инсульт, — мелькнула паническая мысль. — Рановато, конечно, но…

А потом он увидел фигуру.

Кто-то сидел в кресле у окна — там, где секунду назад никого не было. Тонкий силуэт, залитый лунным светом. Гермес не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд. Тошнота накатывала волнами — не болезнь, понял он вдруг, а сила. Чистая, концентрированная мощь императорского дива, от которой у обычного колдуна скручивало внутренности.

— Вы ведь не планируете лезть в это осиное гнездо без поддержки, дорогой граф?

Голос был нежный, женский. Совершенно не вязавшийся с той мощью, что давила на него. Гермес разлепил пересохшие губы:

— Кто… вы?

Свет упал на лицо гостьи.

Юная японка. Не просто красивая — совершенная, как фарфоровая кукла. Тонкие черты, гладкая кожа, волосы убраны в высокую причёску. Кимоно — тёмно-синее, с серебряной вышивкой. Она сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на него с лёгкой, почти насмешливой улыбкой.

— Зачем нам имена? — она склонила голову к плечу. — Я несу вам свет помощи, если желаете.

— Какая… помощь? — он всё ещё боролся с тошнотой, стараясь не показать слабости.

— Мой хозяин хотел бы, чтобы вам была оказана помощь.

— Ваш хозяин?

Японка подняла руку и изящным жестом указала на стену. Туда, где висел портрет.

Гермес перевёл взгляд. Портрет императора. Александр V. Бледное лицо, умные глаза, парадный мундир.

В голове что-то щёлкнуло.

— Вы… — он снова посмотрел на неё. — Императорский див?

Красавица улыбнулась — мягко, почти по-матерински, — и кивнула.

Тошнота отпустила. Медленно, как отступающий прилив. Гермес понял: див убрал давление. Не потому что доверял — потому что хотел говорить на равных.

— Остров Рождественского, — произнёс он, растирая виски. — Вы здесь из-за него.

— И да, и нет. Остров — лишь часть большой картины. Вы случайно коснулись того, что мы — мой хозяин и я — пытаемся распутать уже несколько лет. И вы нам нужны.

— Зачем?

— Затем, что вы — Аверин, — она поднялась. Движение было текучим, нечеловеческим. — Сын Аркадия Аверина. И вы не боитесь правды.

— Зачем императору помогать частному сыщику?

— Потому что частный сыщик может задавать вопросы, которые не может задать император, — она улыбнулась иначе, горше. — И получать ответы, котрые императору неоткуда узнать.

Помощь императорского дива в этом деле оказалась неоценимой. Сам Аверин бы не справился.

История первая. Воспоминания. Александр

Глава. Воспоминания Мары

Всё началось с плача.

Мара стоял у дверей императорской опочивальни и слушал, как кричит императрица. Он слышал такие крики раньше, много раз. Так кричат матери, потерявшие детёнышей.

Потом дверь открылась. Владимир вышел в коридор — серый, постаревший на десять лет за одну ночь. В руках у него был свёрток. Мара знал, что в свёртке. Знал по запаху.

— Ребёнок мёртв, — сказал Владимир. Голос был пустой. — Ей удалили матку.

Он посмотрел на Мару — не как на дива. Как на инструмент, который всегда был под рукой. Вспомнил о его уникальной способности - личины не фонил.

— Ты примешь его облик. Ты будешь Александром. Больным, слабым — но живым. Потом я избавлюсь от неё, женюсь снова. А пока — Империя должна думать, что династия продолжается.

Мара молчал. Он не мог возражать — и не хотел. Приказы императора не обсуждают.

— Ты понял?

— Да, — сказал Мара. И это было правдой.

Личин детей разного возраста у него было в достатке.

Когда он закончил, Владимир взял его на руки. Посмотрел. Кивнул.

— Хорошо. Теперь ты — мой сын.

И вынес к придворным.

Мара лежал на руках императора и смотрел в потолок.

3.

Годы детства — странное слово для дива, который помнит падение Рима, — слились в череду ритуалов. Уроки, церемонии, врачи. Врачей было много. Мара играл больного наследника: бледнел по команде, замедлял пульс, изображал слабость. Это было нетрудно.

Труднее было с императрицей.

Она ничего не знала. Ей сказали, что ребёнок выжил. Что он слаб, но будет жить. Она приходила каждый вечер, садилась у кровати, гладила его по голове. Называла Сашей. Рассказывала сказки, которые он помнил в других версиях, на других языках, из других эпох.

Её прикосновения были тёплыми. Ему было приятно — так, как бывает приятно диву от руки сильного колдуна.

Он лежал и думал: я — хищник. Я — див. Я старше этого государства. А она гладит меня и плачет от счастья, что я жив.

Это не было ложью. Это было странной, вывернутой наизнанку правдой. Идея Владимира начала ему нравиться. Если ее правильно подкорректировать...

4.

Аркадий Аверин приходил во дворец часто. Друг детства императора, гениальный учёный, человек, который не умел молчать. Когда он говорил Владимиру в лицо: «Володя, это бред», — Мара смотрел и запоминал.

Аркадий иногда склонялся над колыбелью, смотрел на «маленького Сашу» и улыбался.

— Бледный какой, — говорил он. — Но глаза умные. Весь в отца.

Потом Мара узнал что Аркадию недолго осталось.

От фамильяроа мало что скрывают. А если и хотят скрыть - забывают об их присутствии.

— Аркадий зарвался, — сказал Владимир. Голос был глухой, незнакомый. — Вчера, при всём Совете, он заявил, что указ — «безграмотная глупость». При всех.

— Он всегда был резок, ваше величество, — осторожно ответил один из военных.

— Резок? — Владимир рассмеялся — коротко, зло. — Он выставил меня идиотом перед всем Советом. Перед министрами. Перед губернаторами. Он думает, что если он гений, то ему всё позволено. Что он может говорить что угодно. Что он — совесть Империи. Я устал, господа.

Не то чтобы Маре был важен этот человек. Но убирать его - нерационально.

Он попытался связаться с фамильяром Авериных, Анонимусом через "дивный телеграф".Как его называла его знакомая дива. Старая и мудрая, служившая ещё Владу Цепешу.

Фамильяры - отдельная каста. И у них был свой способ связи.

"Опасность. Лаборатория. Владимир. Взрыв. Предупреди."

Сообщение предали.

Но было поздно.

7.

После смерти императрицы Владимир остался один.

Он вызвал Мару — в личине японки. Ту самую на которую когда-то любовались Аркадий и Володя. Шутка. Игра. «Пусть твой див примет экзотическую внешность — будет красиво».

Теперь это не было шуткой.

— Останься, — сказал Владимир.

И Мара остался.

Он не мог отказаться. Он был привязан к трону, к императору, к этой форме — ко всему сразу. Он не мог солгать, не мог ослушаться, не мог уйти. И он лежал рядом с человеком, который убил Аркадия, который сломал Меньшова, который создал его, Мару, как инструмент, — и чувствовал тепло.

Диву приятно, когда сильный колдун прикасается без агрессии.

Это было самой страшной пыткой: тело отвечало, а разум кричал. Но Мара утихомирил его: для его плана ему требовалось чтобы Владимир не помышлял более о женитьбе и других наследниках.

8.

Владимир умер. Не от руки Мары — Мара не мог его убить. Просто время. Болезнь.

Мара стоял у смертного одра и смотрел на человека, который был его хозяином, его мучителем и — в каком-то извращённом смысле — его отцом.

— Ты… — прошептал Владимир. — Ты…

Он не закончил. Мара не узнал, что хотел сказать император.

Короновали Александра V.

Дива короновали. Хищник из Пустоши надел шапку Мономаха и сел на трон Российской Империи. Он поклялся защищать государство. Он поклялся служить народу. Он не лгал, вокруг было слишком много колдунов чтобы он смог солгать. Просто никто не знал, кто даёт клятву.

Он правил хорошо.

Див не устаёт, не раздражается, не скучает. Он находит смысл в любом деле — а управление Империей давало смысла в избытке. Он работал шестнадцать часов в сутки. Он помнил каждое имя, каждую цифру, каждое обещание. Министры боялись его спокойствия. Придворные терялись перед его вежливостью. Враги — перед его терпением.

Он женился на Софье. Она была молода, умна, смешлива. Она не знала, кто он. Она просто любила — открыто, искренне, без оглядки. Он отвечал ей тем, чему научился за две с половиной тысячи лет: вниманием, заботой, спокойным теплом.

Он не мог иметь детей. Вместо этого он придумал план.

Искусственное оплодотворение. Софье он сказал: «Я слишком слаб здоровьем, чтобы зачать естественным путём». Она поверила — как верила всему, что он говорил. В конце концов, он был хорошим мужем. Он не лгал. Просто не договаривал.

Ребёнок родился. Мальчик. Здоровый, крепкий.

Мара взял его на руки и посмотрел в лицо. Маленькое, сморщенное, пахнущее молоком и теплом. Его сын. Не его плоть — но его сын.

План был прост: вырастить наследника, а когда тот войдёт в возраст — сожрать, занять его место и править дальше. Вечно. Бесконечно. Как он планировал изначально, ещё когда Владимир только приказал ему стать младенцем.

Пятнадцать лет он растил мальчика. Пятнадцать лет учил ходить, говорить, читать. Держал за руку, когда тот болел. Рассказывал сказки, и выслушивал о его несчастьях и горестях.

Он смотрел, как мальчик растёт, и понимал: он не хочет его жрать.

Не потому, что это неправильно. Не потому, что мораль. А потому, что он любит его. Разумом. Осознанно. Так, как див может научиться любить за две с половиной тысячи лет.

План, который он строил десятилетиями, рассыпался.

***

Он не мог остаться.

Если бы он остался на троне, ему пришлось бы либо выполнить план, либо раскрыть себя. Первое — невозможно. Второе — разрушит всё: семью, династию, Империю.

Он не мог притворяться вечно. Даже див, который не устаёт, устаёт от лжи, которая стала жизнью.

Он выбрал третий путь.

Болезнь — та самая, которую он играл с детства, — стала реальной. Он угасал на глазах. Врачи разводили руками. Софья плакала. Сын держал его за руку.

Он умер для них.

Александр V, император Всероссийский, скончался после долгой болезни. Империя скорбела. Флаги приспустили. Газеты вышли с чёрными рамками.

А Мара сбежал в Пустошь...Бросил горевать Соню, бросил Владимира.

И вот он в Пустоши.

Холод. Ветер. Лед. Серое небо, которое не было небом.

История первая. Воспоминания. Алексей Перов

Не то чтобы Алексей Перов планировал предаваться воспоминаниям. И не то чтобы он любил вспоминать детство. Или юность.

Просто когда он открыл шкаф в своей каюте, пустошный вездеход качнуло особенно сильно, и альбом упал ему на голову. И раскрылся.

Алексей выругался — очень тихо, чтобы Анастасия не услышала.

Первое, что он увидел, — Верины косички. Собственное перекошенное плечо. И Верину руку на нём — лёгкую, спокойную, ничуть не брезгливую.

Он сел на пол. Почувствовал через связь, как напряглась за штурвалом Анастасия, и глубоко вздохнул.

Он был бы очень неблагодарным человеком, если бы счёл своё детство несчастным.

У него были Анастасия и Артемий. У него был сад и зверодивы. В больницах он насмотрелся на то, как могло быть иначе. Даже сквозь призму отдельной палаты, даже с личной медсестрой он видел, как живут другие.

Потом появился Ворон.

Див, который гуляет сам по себе, — так он шутил. Хотя демоном Ворон вроде бы не был. У него обнаружились какие-то невероятные связи, и именно Ворон обратил внимание императора на историю Алексея — когда отец умер, а родственники пытались доказать, что юный барон Перов, неспособный связать двух слов и сделать шаг, недееспособен.

Император вмешался.

Алексей помнил первую встречу со своей будущей крёстной матерью — императрицей Софьей. Она была беременна. Он помнил, как однажды Анастасия рискнула вывезти его на детскую площадку — и как на него смотрели другие родители. Другие дети. Алёша разнервничался и показал себя во всей красе: судорога, слюна изо рта. Он столько лет не играл с детьми — и сразу вот так.

Одна беременная женщина сказала громко:

— Боже, я не могу на него смотреть…

Алёша мысленно попросил Анастасию: «Давай уйдём».

Больше они не гуляли. Со зверодивами было лучше.

Но императрица — она не испугалась его лица. Не испугалась дёрганых движений. Не сказала, что беременным нельзя смотреть на такое. Она понимала его почти как див, и это было удивительное, ни с чем не сравнимое ощущение свободы.

Императрица оказала ему высочайшее покровительство. Артемия назначили опекуном. На время операций Анастасию временно привязывали к сильным колдунам. Алексей поступил в Московскую колдовскую Академию. Его замедленная речь и нога, которую он приволакивал, — всё это было ничто по сравнению с тем, что было тогда, когда императрица пришла и гладила его скрученную спастикой руку.

Алексея и его друзей, которыми он неожиданно для себя обзавёлся, считали неудачниками.

Он снова посмотрел на фотографию.

Вера Аверина — первая светская колдунья России. Алиса Шанкова, чародейка, дочь колдуна-преступника. И он, Алексей.

А рядом с ними — уже почти взрослыми — первак. Смешной тогда, ушастый. «Володька — Алёшин хвостик».

И только к Новому году до Алексея наконец дошло, что фамилия Володьки — Колчак. А отчество — Александрович.

Цесаревич.

Теперь — император Владимир.

---

Алексей вытянул больную ногу поудобнее. Каюта — два на два метра: как ни сядь, во что-нибудь упрёшься. Койка от стены до стены, под ней выдвижные ящики; напротив — стол, кресло и шкаф. Маленькое окошечко, за ним — однообразный рельеф Пустоши. Сидеть на твёрдом, покрытом ковролином полу Алёше было проще, чем на стуле или кровати.

За стеной кто-то разговаривал. Кажется, Алиса сказала Анастасии, что идёт мыться. Единственная женщина на вездеходе, не считая Анастасии (та — дива, это всё-таки другое), да ещё и монахиня, — она отчаянно стеснялась этих объяснений. Вездеход Алексея, «Унылый Роджер», был немолод, и душ — всего один на трёх человек и двух дивов.

Алексей взглянул на ещё одно фото.

Алиса. Здесь она ещё обычная девчонка. И никто ещё не знает, что она влюблена в своего фамильяра. Что фамильяр скоро сделает её соучастницей преступления и буквально подведёт под монастырь. Что Алиса, по наущению Никоши, проведёт кровавый обряд и лишится возможности иметь детей. Что перед ней встанет выбор: тюрьма — или пострижение.

Алиса была первой девушкой, с которой Алексей поцеловался. Точнее, это она его поцеловала. Ещё до того, как до девушек дошло, с кем дружит хромой барон Перов и чей он крестник. Потом за ним бегали. Но поздно. Он искренне верил, что они с Алисой поженятся, — пока в один день она просто перестала с ним разговаривать. А в следующий раз он увидел её уже после суда, перед пострижением. Он пришёл к ней с предложением высочайшего помилования: она должна была выйти замуж, сменить род, чтобы никакой связи с Никошей у неё больше не было. Она отказалась.

— Я несчастна, — сказала она тогда. — Я бесплодна. Но у тебя, Лёш, всё ещё будет.

В монастыре она не прижилась. Стала монахиней в миру. Алексей надеялся, что она обрела покой. Или, по крайней мере, что ей неплохо здесь. В Пустоши. Рядом.

Алиса была права. Алёша не любил её. Был бы хорошим мужем — с детьми бы что-нибудь придумали. Но не любил.

Потому что любил Веру Аверину. Яркую серебряную русалку, по иронии судьбы тоже влюблённую в дива.

Алексей хмыкнул и, вспомнив дурацкую рекламу, пробормотал:

— Не все дивы одинаково полезны...

***

Алёша попал тогда из огня да в полымя. В Коимбре — прямиком в расследование: в кого влюблена Вера? В ментора Педру? Коимбрского льва? Самого сильного дива Португалии?

После драки с коимбрским львом и распития мировой...( Гранатовый сок. Дивы не переносят алкоголя, и если обычно дивов от спиртного просто тошнило, то ментор Педру отличался в подпитии буйными выходками. Качался на люстре в обличии льва, бегал голым по резиденции короля и пел непристойные песни. А Алексей и так ходил и разговаривал как пьяный. Куда ещё?) они долго сидели на берегу океана и говорили о любви. Пока Вера спала, после того как Алексей, чем не подозревая что так может, ворвался в ее разум...

Агапэ.

Педру чувствовал любовь к блестящей колдунье. К серебряной русалке — умной и дерзкой, лучшей своей ученице. Он был бы рад видеть её женой своего будущего хозяина, принца-анархиста Афонсу Браганса. У них была странная, сложная связь — сыграло роль то, что мать Веры русалка. А русалки никогда прежде не становились дипломированными колдуньями и не привязывали дивов. Это было… как будто див привязал дива. Двусторонняя, сложная, опасная связь. Любовь? Но любовь эта была не чувственной.

Разумеется, див мог доставить женщине такое удовольствие, что мужчине с этим не сравниться. Но этого грязного приёма Педру избегал. Хотя женщины любой взгляд в свою сторону от томного южного красавца расценивали однозначно. И влюблялись в него и страдали. Но Вера стала первой с кем Педру готов был не из корысти и не из скуки...

Однако от хорошей драки с сильным колдуном Педру получал не меньше удовольствия.

И каждая их случайная встреча заканчивалась вопросом Педру:

— Поборемся, сеньор Перов?

***

Вездеход тряхнуло — сильно, так что задребезжала посуда в кухонной нише. Алексей развернулся, встал сначала на колени, потом вытянул больную ногу и одним неожиданно быстрым, ловким движением поднялся. Со стороны, наверное, казалось, что он вот-вот рухнет, но Алёша давно привык: тело слушается не тогда, когда ему приказываешь, а когда с ним договариваешься.

Он вышел из каюты и двинулся по узкому коридору, держась за поручни. «Унылый Роджер» был стар, но надёжен — каждая царапина на металле, каждая потёртость на пластике были своими, родными, почти как шрамы на собственном теле. За иллюминатором тянулась всё та же серая равнина. Пустошь никогда не менялась — и всё-таки каждый раз выглядела иначе.

Алексей толкнул дверь в кают-компанию.

Артемий сидел за откидным столом, заваленный бумагами так, что из-за них торчали только его лысина. Проверял документы, как всегда перед прибытием: страховки, лицензии, разрешения на переход. Педантичный до скрежета зубовного, он перекладывал бумажки в каком-то одному ему ведомом порядке и тихо шевелил губами.

Ворон хозяйничал в кухонной нише. К плите Алексея не подпускали принципиально — не барское это дело, как выражался Артемий, да и готовил Алёша так, что даже всеядный Ворон однажды сказал: «Барон, вы, кажется, нашли способ отравить дива». Сам Ворон колдовал над кастрюлей, длинный и тощий, в неизменном чёрном кимоно, и со стороны казалось, что это не див готовит ужин, а мрачный алхимик варит философский камень. Пахло, впрочем, вкусно — чесноком и травами.

Пустошь убивает. Не мгновенно, не жестоко — скорее равнодушно, как равнодушен вакуум или открытый огонь. Для человека она смертельна без защиты: здесь нет пищи, нет тепла. Но для дива она смертельна иначе.

Див — существо энергетическое по своей природе. В Пустоши его истинное тело распадается, теряет форму, становится тем, чем было до встречи с первой добычей, — безымянным сгустком голода и воли. Чтобы сохранить человеческий облик, чтобы оставаться собой, диву нужна опора. Нужна энергия, достаточно плотная, чтобы имитировать давление человеческого мира.

Эту опору дало открытие Аркадия Аверина.

Поле Аверина — невидимая глазу оболочка из колдовской энергии, по плотности близкая к земной атмосфере. Оно окутывает вездеход, словно кокон, и внутри этого кокона див может оставаться в личине — не тратить силы на удержание формы, не чувствовать, как Пустошь тянет из него жизнь по капле. То же поле питает лакуны — искусственные оазисы, созданные общими усилиями всех разумных рас. Там, под куполом чужой энергии, дивы ходят среди людей, не отличаясь от них.

Клёпа, прибившийся к вездеходу пушистый слабый зверодив размером со шпица, рассортировывал на полу свои богатства. Он доставал их из кармашка на животе — крошечного, безразмерного, явно магического — и раскладывал по категориям: гайки к гайкам, бусины к бусинам. Одна бусина, красная, самая любимая, всё время укатывалась, и Клёпа ловил её лапой, смешно подпрыгивая.

Алиса стояла у иконы в углу кают-компании. Уже принявшая душ, она была в своём обычном облачении: чёрный клобук, белый передник, деревянный крест поверх. Монахиня в миру — не монастырская затворница, а скиталица. Она читала вечернее правило — губы двигались беззвучно, пальцы перебирали край передника.

Алексей сел за стол, вытянул ногу, блаженно выдохнул.

Анастасия коснулась его мысленно — мягко, как всегда: «Через два часа будем на месте. Как раз успеем поужинать».

— Вот и славно, — сказал он вслух. — А то я что-то проголодался.

История вторая. Пикник в Пустоши. Гермес Аверин

История вторая. Пикник в Пустоши. Гермес Аверин.

Завод брата — длинные приземистые цеха из серого кирпича, уходящие в степь, насколько хватало глаз. Дымили трубы, гудели генераторы, пахло железом, машинным маслом. Где-то внутри, за высокими воротами с родовым гербом Авериных, рождались машины, способные ходить сквозь Пустошь.

Гермес вышел из такси и на секунду замер. Он не был здесь много лет — с тех пор, как они с Василем виделись последний раз, предпочитал видеться с братом в поместье.

— Гермес Аркадьевич! — к нему уже спешил молодой человек в форменной куртке с шевроном завода. — Василь Аркадьевич предупредили. Прошу за мной. Вас ждут.

Они миновали контрольно-пропускной пункт, прошли через цех сборки (Гермес мельком увидел остов вездехода, опутанный проводами, как пациент на операционном столе), и вышли в отдельный ангар. Здесь было тише. Чище. И здесь стояла она.

— «Меркурий», — произнёс провожатый с гордостью, словно представлял породистую лошадь. — Новейшая модель. Только с конвейера. Повышенный комфорт. Три уровня. Грузопассажирский класс. Ваш брат распорядился подготовить для вас именно этот экземпляр.

Гермес обошёл машину.

Вездеход не был похож на те старые модели, к которым он привык. Те напоминали бронированные автобусы — приземистые, тяжёлые, с узкими коридорами и низкими потолками, о которые вечно бились головой. Этот был выше. Изящнее, насколько вообще можно говорить об изяществе применительно к пустошной технике. Длинный, обтекаемый корпус, широкие иллюминаторы, блестящая обшивка. Не машина — корабль. Только без парусов.

— Три уровня, — продолжал провожатый, открывая люк. — Нижний ярус — склад и место для хранения. Просторный, с усиленными стеллажами. Поместится всё: снаряжение, припасы, дополнительное оборудование. Вот здесь, — он указал на люк в полу, — доступ к ходовой части. При необходимости можно провести ремонт, не выходя наружу.

Гермес кивнул. Полезно. В Пустоши лишний раз наружу не выйдешь.

— Поднимаемся выше.

Жилой уровень. Здесь было… просторно. Не Потолки — на добрых пятнадцать сантиметров выше, чем в старых моделях. Гермес, человек не маленького роста, выпрямился в полный рост и не задел макушкой обшивку. Уже хорошо.

— В носовой части — капитанская рубка, — провожатый указал на дверь впереди. — Четыре кресла, два поста управления, дублирующие системы. Обзор — двести сорок градусов. За рубкой — кают-компания. Стол, кресла, библиотечный шкаф. Дальше — кубрик. Рассчитан на трёх человек, но если что — можно разложить дополнительные койки.

— А каюты?

— Каюты в кормовой части. Вот, прошу.

Он открыл дверь. Гермес шагнул внутрь и присвистнул. Каюта была вдвое больше той, в которой он жил во время прошлых экспедиций. Полноценная кровать, а не откидная полка. Письменный стол. Кресло. Шкаф для одежды. Иллюминатор — широкий, почти во всю стену. На старых моделях иллюминаторы напоминали бойницы.

— Брат постарался, — пробормотал он. — Комфорт…

— Повышенный, — напомнил провожатый. — Но это ещё не всё.

Он подвёл Гермеса к небольшой нише в стене кают-компании. Там, в углублении, стояла статуя — женская фигура в полный рост, вырезанная из серого камня. Лицо было гладким, без черт, руки сложены на животе, поза — спокойная и торжественная.

— Голем-домработница, — объявил провожатый. — Бонус от завода. Работает от стационарного поля вездехода. Готовит, убирает, следит за порядком. Не ест, не спит, не жалуется. Идеальный член экипажа.

Гермес с интересом оглядел статую.

— А почему без лица?

— Активируется после того, как вы выберете версию.

— Версию?

— Существует две конфигурации, — провожатый чуть заметно улыбнулся. — Первая — Машенька. Вторая — Маргарита.

— И в чём разница?

— Машенька, — провожатый откашлялся, — это горничная. Молодая, привлекательная. В микроскопическом платьишке. Фартук, чепчик. Очень… э-э-э… заботливая. Подаёт кофе, делает комплименты, создаёт уют. Некоторые заказчики предпочитают именно этот вариант. Говорят, поднимает настроение в долгих рейсах.

Гермес представил себе эту картину и едва заметно поморщился.

— А Маргарита?

— Маргарита — дама серьёзная. Седые волосы, убраны в пучок. Очки. Строгий костюм. Минимум слов, максимум дела. Готовит идеально, убирает бесшумно, в разговоры не вступает без необходимости. Если спросите совета — ответит. Если не спросите — не навяжется. Некоторые заказчики, — он снова откашлялся, — находят её слишком суровой. Но функционально разницы никакой.

Гермес посмотрел на безликую статую. Представил Машеньку в микроскопическом платьишке, снующую по кают-компании с подносом. Представил, как она делает ему комплименты. Представил, как на это смотрит Меньшов.

Потом представил Маргариту — седую, строгую, с пучком. Молчаливую. Деловитую. Которая не лезет в душу и не создаёт ненужного уюта.

— Маргариту, — сказал он.

Провожатый кивнул и коснулся статуи рукой. Камень ожил — по серой поверхности пробежала рябь, черты лица проступили, как проявляется фотография в проявителе. Высокий лоб, строгие губы, седые волосы, убранные в тугой пучок. Одежда — тёмно-серое платье с белым воротничком, ни намёка на фартук или чепчик. Голем открыла глаза — спокойные, серые, как осеннее небо — и оглядела кают-компанию.

— Добрый вечер, — произнесла она ровным, хорошо поставленным голосом. — Я — Маргарита. Отвечаю за порядок и питание на борту. Если вам что-то понадобится — обращайтесь.

Гермес кивнул.

— Добрый вечер, Маргарита.

Голем едва заметно склонила голову и направилась в кухонную нишу. Движения у неё были плавные, бесшумные — ни стука камня о камень, ни скрежета. Настоящее чудо инженерной мысли.

Провожатый с улыбкой наблюдал за этой сценой.

— Прекрасный выбор, Гермес Аркадьевич. Василь Аркадьевич говорили, что вы человек серьёзный. Без глупостей.

— Брат меня хорошо знает, — ответил Гермес.

Он ещё раз обвёл взглядом кают-компанию. Просторно. Чисто. Маргарита уже чем-то гремела на кухне. Вездеход был готов к рейсу.

Оставалось только собрать команду.

Третий отсек располагался на верхнем уровне — неожиданно просторный, с усиленной броней и собственным генератором поля, независимым от основного. Сюда вела отдельная лестница из капитанской рубки, и провожатый, прежде чем открыть люк, на секунду замялся.

— Здесь, — сказал он, — Василь Аркадьевич распорядились установить кое-что сверх стандартной комплектации. Сказали — для брата.

Гермес поднялся первым. И замер на пороге.

Это был не просто оружейный отсек. Это был маленький арсенал, собранный с умом и явным знанием того, с чем приходится сталкиваться в Пустоши.

У дальней стены на специальных креплениях висел гарпун — не просто оружие, а произведение инженерного искусства. Длинное веретено из воронёной стали, с катушкой силового троса и сменными наконечниками в отдельном кофре. Наконечники поблёскивали тусклым серебром.

Гермес провел пальцем по древку, стараясь не касаться наконечника. Баланс был идеальным. Таким гарпуном можно бить и с плеча, и с бедра. Катушка тихо щёлкнула под рукой — трос уходил в недра механизма, готовый размотаться на полсотни метров.

В центре отсека, прямо в полу, был выложен алатырь.

Восьмиконечная звезда, вписанная в сложную вязь линий. Славянский аналог пентаграммы — древний, как сама колдовская традиция. Линии светились тусклым багровым, пульсируя в такт генератору поля. Гермес знал этот рисунок с детства: алатырь был одним из первых, что заставлял его чертить отец. Див, попавший внутрь такой звезды, беспомощен. Не может двигаться. Не может менять личину. Не может атаковать. Рисунок блокирует любое воздействие — и входящее, и исходящее. Не клетка — скорее, колдовской сейф и аварийный выход если на борту есть див. Но Гермес не любил работать с дивами.

Брат не пожалел серебра на наконечники — и не пожалел энергии на то, чтобы вписать алатырь в пол вездехода. Гермес присел у края звезды, всмотрелся в линии. Второй контур. Связка. Два алатыря, соединённых в одну систему. Один здесь, на вездеходе. Второй, надо полагать, где-то на земле — может, в Омске, может, в Петербурге, может, в загородном поместье Василя. Шаг — и ты уже не в Пустоши.

Нужен только див.

Колдун в одиночку через связанные алатыри не пройдёт. Нужен якорь — живой, энергетический. Див, за которого можно зацепиться. Без него рисунок на полу останется просто рисунком. С ним — станет порталом.

— И наконец, — провожатый указал на третью установку. — Пулемёт.

Он был смонтирован на поворотной турели, выдвигающейся через люк в потолке. Ствол — длинный, ребристый, с кожухом охлаждения. Лента уходила в бронированный ящик. Калибр — не авиационный, но и не пехотный: что-то среднее, способное остановить и человека, и дива, и тварь покрупнее. Прицел — оптический, с магическим усилением. Рядом на стеллаже лежали запасные короба с лентами.

— Огонь очередями или одиночными. Боезапас — пятьсот выстрелов в основном коробе, плюс резерв. Перезарядка механическая. Управление — из капитанской рубки или вручную, с площадки.

Гермес подошёл к турели. Взялся за рукоятки. Они легли в ладони удобно, словно были отлиты по его мерке. Он представил себе, как ведёт огонь по тёмному силуэту, вынырнувшему из пустошного марева. Представил — и отогнал мысль. Успеется.

— Василь Аркадьевич сказали: «Младший брат без приключений не может, так пусть хоть подготовится как следует», — провожатый позволил себе лёгкую улыбку. — Это его слова, не мои.

Гермес хмыкнул. Отпустил рукоятки, оглядел отсек ещё раз. Гарпун. Алатырь. Пулемёт. Всем этим можно убить многое. Почти всё, что водится в Пустоши.

Кроме, пожалуй, правды. Но для правды у него был другой инструмент.

Он развернулся и, кивнув провожатому, направился к лестнице.

— Спасибо. Передайте брату — я оценил.

— Непременно, Гермес Аркадьевич. Счастливого пути.

***

КПП завода было местом скучным и функциональным: бетонная будка, турникет, охранник с постным лицом. Гермес вышел из ангара, всё ещё прокручивая в голове устройство вездехода — гарпун, алатырь, пулемёт, — и не сразу заметил фигуру, что ждала его у ворот.

А когда заметил — остановился.

Девушка стояла, прислонившись плечом к бетонной стене, и улыбалась так, словно они расстались вчера, а не несколько лет назад. На ней было платье в бельевом стиле — светлое, с тонкими бретелями и кружевным краем, не достающее до колен. Поверх платья — мужской пиджак, явно с чужого плеча, с подвёрнутыми рукавами, из которых торчали тонкие запястья. На ногах — кеды, старые, разношенные, с потёртыми носами. Русые волосы заплетены в две косы — одна переброшена на грудь, вторая за спину.

И браслеты. Десятки серебряных браслетов — тонких, гладких, витых, с крошечными подвесками и без, — звенели на обеих руках от запястий почти до локтей. При каждом движении они издавали лёгкий перезвон, чистый и холодный, как зимний ручей.

Серебро. Много серебра. Слишком много, чтобы это было простым украшением.

— Привет, дядюшка, — сказала она. Голос у неё был нежный, почти детский, но в глазах плясали бесенята. — Тебе нужен второй колдун?

Гермес смотрел на неё и молчал.

Вера Аверина. Дочь Василя. Его племянница. Первая светская колдунья России — титул громкий, но за ним стояли годы тренировок, блестяще сданные экзамены и диплом с отличием. Она давно закончила Академию. Отслужила обязательную практику — где-то в Сибири, кажется, на границе с Пустошью. А потом её взяли на службу. Бумажки перебирать. Потому что женщин-колдуний всё ещё не рассматривали всерьёз. Диплом с отличием? Опыт полевой практики? Первая советская колдунья? Кому это интересно. Садись, Аверина, за стол. Вот тебе входящие. Вот тебе исходящие. Не путай.

И она сидела. И перебирала.

— Уволилась? — Гермес поднял бровь.

— Вчистую, — она шагнула к нему. — Сожгла мосты. Точнее — бумажки. Весь стол завалила исходящими, так что пусть теперь разбираются. Ты не представляешь, какое это удовольствие — написать рапорт и уйти.

— Представляю, — сказал Гермес. — Но Пустошь — не курорт.

— А я и не ищу курорт, — она подошла вплотную. От неё пахло серебром и какими-то цветами — не духами, а именно живыми цветами, словно она только что вышла из сада. — Я ищу дело. Настоящее. Где не смотрят на то, какого пола колдун. Где серебро нужно не для украшения. Где я смогу делать то, чему меня учили. Дядюшка, — она посмотрела ему прямо в глаза, — я Аверина. Ты Аверин. У нас в крови — лезть туда, куда не просят. Но я ещё и дочь своего отца. А отец строит вездеходы, а не перебирает бумажки. Я хочу работать. Дай мне работу.

Гермес хотел возразить. Хотел сказать, что Пустошь — не место для мести бюрократам, даже если месть справедлива. Хотел напомнить, что её дед погиб именно там. Что он, Гермес, не хочет отвечать ещё и за племянницу.

Но он посмотрел в её глаза — светлые, упрямые, аверинские — и промолчал.

— Ладно, — сказал он. — Второй колдун нужен. Но ты будешь меня слушаться.

— В пределах разумного, — она улыбнулась ещё шире. — Я уже посмотрела твой вездеход. Симпатичный. Маргарита — прелесть. Ты выбрал правильную версию. Машенька действовала бы мне на нервы.

Гермес вздохнул.

— Ты уже и туда залезла?

— А ты думал, я на КПП мёрзну? — она взяла его под руку, и браслеты зазвенели снова. — Пойдём, покажешь оружейный отсек. Гарпун я видела, а вот алатырь — не успела.

И она потащила его обратно к ангару, не переставая улыбаться и звенеть серебром. А он шёл и думал: Аркадий Аверин когда-то открыл Пустошь. Один его сын строит вездеходы. Второй — колдун-сыщик — ищет правду. А третье поколение — Вера, дочь Василя, — рвётся в бой просто потому, что кому-то в голову пришло, что женщина-колдун годится только для бумажек.

Эти бюрократы даже не представляли, какой подарок они ему сделали..

История вторая. Пикник в Пустоши. Див Бася

Холодно.

Холодно, холодно, холодно — как же он замёрз. Свитер совсем не грел. Дырявый, колючий, пахнущий чужой бедой, он висел на плечах мешком, и ночной ветер пробирал до самых костей. Может, этот вивисектор что-то повредил в нём? Может, вырезал какую-то важную часть, без которой див не может согреваться? Див не знал. Он уже давно не понимал, где заканчивается его тело и начинается боль.

С него регулярно спускали шкуру. Сначала — просто так, из любопытства. Потом — чтобы посмотреть, как быстро отрастёт. Потом — чтобы снять ещё раз. Кожа восстанавливалась — дивы живучи, дивы первого класса особенно, — и каждый раз он ждал следующего раза. Ждал и не знал, когда это кончится.

Потом чучельнику пришла в голову мысль сажать его в рефрижератор.

Данила Синицын накупил серебра столько, что див не слышал собственных мыслей. Серебро звенело, серебро жгло, серебро забивало даже собственные мысли что уж там говорить о связи с Анастасией? Анастасия была так близко — за забором, может быть, в сотне метров, — а он не мог до неё докричаться. Не мог даже понять, жив ли ещё или уже умер и просто не заметил.

Алёша ведь говорил: не ходи. Не ходи один. Не лезь. А он, дурак, хотел отомстить за Алёшину рысь.

Рысь была хорошая. Она мурлыкала, когда Алёша гладил её, и щурила жёлтые глаза. А потом она пропала. Див решил, что найдёт её. Или найдёт того, кто её тронул. И накажет.

Он не учёл одного: Данила Синицын был не просто псих и вивисектор. Он был умён. Он вычислил, что перед ним див. Выследил. Понял что у Перовых полно зверодивов. Знал, что рано или поздно кто-то из соседей — кто-то с участка Перовых — придёт искать пропавшую рысь. И ждал. Готовился. Расставил алатырь. Разложил серебро. И когда див пересёк границу участка, ловушка захлопнулась.

Сколько лет прошло с тех пор? Див не знал. Время в клетке текло иначе — не днями, а вспышками боли. Алёша был маленьким мальчиком в инвалидном кресле, когда див попался. Теперь, наверное, уже взрослый. Может, даже старый. Может, они все думают, что див сам ушёл. Как прибился к их стае, так и отбился. Был — и нет. Бродячий зверодив, что с него взять.

Они не знали. Они не могли знать.

Руки хозяйки — вот что он помнил всё это время. Анна Сомова. Его первая хозяйка, ещё до Перовых. Она гладила его и говорила: «Бася… Басенька…» Тёплые руки. Мягкий голос. Она была хорошая. А её муж — у-у-у, дебил! — заставлял убивать людей. Басенька убивал, потому что не мог ослушаться приказа. А потом убил и его. Этого приказа не было — он сам придумал как. Просто понял, что так надо. Что иначе хозяйка никогда не будет свободна.

Потом он прибился к дому Перовых. Анастасия помогала таким, как он. Дивам, потерявшим хозяев. Зверодивам, бродячим, неприкаянным. Он не сказал ей, что он первого класса. Сделал вид, что обычный зверодив — маленький, пушистый, безопасный. Пусть думают, что он просто кот.

Алёша тискал его. Гладил скрученными спастикой пальцами — неловко, но бережно. И научил читать. И Басенька был счастлив.

А потом — клетка. Серебряные кандалы. Рефрижератор. Боль. На языке — язвы, потому что он постоянно грыз серебро. Не мог остановиться. Грыз и грыз, хотя каждый укус обжигал, как кислота. Грыз, потому что это было единственное, что он мог делать. Единственное, что зависело от него.

Больно. Больно. Больно. Больно.

Очень долго было больно. Наверное, Данила Синицын думал, что победил. Что сломал дива. Что сделал его послушным, покорным, сломленным.

Но див был первого класса. Он был старше этого человека. И однажды — он не запомнил, в какой именно день, потому что все дни были одинаковы, — он перегрыз чёртово серебро.

Зубы крошились. Язык горел. Но серебро поддалось. Когда Данила Синицын вошёл в рефрижератор — проверить, не сдох ли наконец его пленник, — он встретил свою разноглазую смерть.

В руке у вивисектора был какой-то медицинский инструмент. Он любил снимать с дива кожу разными медицинскими инструментами. Теперь этот инструмент валялся на полу, а Данила Синицын лежал рядом. Дива тошнило — от боли, от серебра, от ненависти. Но память Данила Синицина не сбросил: пытался вытащить оттуда все что можно.

Он сумел расковырять алатырь. Рисунок погас. Клетка перестала быть клеткой.

Он забрал документы Данилы Синицына. Обнаружил среди них диплом навигатора вездеходов — настоящий, с печатью, на гербовой бумаге. Полезная вещь. Он сунул диплом за пазуху, под свитер, прямо к голой коже.

И вышел наружу.

Ночь. Он шёл, шатаясь, по знакомой дороге — той самой, по которой когда-то бегал за Алёшиным креслом. Вот забор Перовых. Вот ворота. Но что-то было не так. Сад зарос. Дорожки засыпаны листвой. Окна темны.

Пусто.

Он обошёл дом, заглянул в сарай, позвал — тихо, мысленно: Анастасия? Алёша? Никто не ответил. Никого не было. Они уехали. Давно, судя по тому, как покосился забор и как проросла трава сквозь ступеньки крыльца.

На веранде, под перевёрнутым стулом, он нашёл газету. Старую, пожелтевшую, мокрую от дождя. Поднёс к глазам — в свете уличного фонаря ещё можно было разобрать буквы. Дата. Число, месяц, год.

Он смотрел на цифры и не мог сосчитать.

Сколько лет прошло? Десять? Двадцать? Пятьдесят? А теперь этот го в газете — он больше того, который он помнил. Намного больше. Но насколько? Алеша учил его счету. Но сейчас див почти ничего не помнил.

Див смотрел на цифры, и они расплывались перед глазами. Он разучился считать. Он разучился думать. Он умел только мёрзнуть и помнить боль.

Он сел на ступеньки и завернулся в дырявый свитер. Надо подумать. Надо понять, что делать дальше. Перовых нет. Анастасии нет. Алёши нет. Он один.

Куда податься диву, который не хочет больше ни к кому привязываться?

В Пустошь.

Там, в льдистых равнинах, он сможет быть собой. Но там холодно. Но есть миры где тепло. И никто не может привязать дива. Бася будет хороший. Он не будет жрать местных разумных, чтобы не попасться колдунам с Земли которых в таких мирах теперь нанимают для охоты на демонов. Там тепло. Только как туда попасть? Через городскую станцию? Там охрана, документы, колдуны. Его вычислят мгновенно. Он — див первого класса, и любой, кто умеет видеть, увидит.

Притвориться человеком?

У него есть диплом. Навигатор вездеходов. Данила Синицын когда-то учился на навигатора — неизвестно зачем, неизвестно когда, но бумага настоящая. Можно попробовать наняться на какой-нибудь вездеход. Прийти, показать диплом, сказать: «Я навигатор, мне нужен рейс». Люди верят бумагам. Люди верят документам. Он спрячет глаза за очками. Его возьмут.

А там — сбежать.

Первая же остановка в Пустоши. Первый же выход наружу. Он спрыгнет с борта, уйдёт в ледяную равнину, и никто его не догонит. Доберётся до какого-нибудь другого мира. До тёплого, он будет жить где-нибудь в джунглях, не будет жрать разумных... Только бы добраться до такого мира! До такого, где не нужен свитер. До такого, где нет серебра, нет алатырей, нет вивисекторов. До такого, где можно просто лежать на солнце и не думать ни о чём.

Главное — чтобы было тепло.

Главное — чтобы не было больно.

Див поднялся со ступенек, поправил свитер и пошёл прочь от пустого дома Перовых. В кармане у него лежал диплом навигатора, паспорт. Память Данила Синицина перезванивались. На языке всё ещё саднили язвы. Но он шёл — не в Пустошь пока, а к городу, к людям, к вездеходам.

Он притворится человеком.

Он найдёт тепло.

Он больше никогда не попадётся.