Охотник тени

Глава 1

Охотник на тени

Пролог: Пепел и звон

Земля под когтистыми пальцами была мертва. Не влажная прель джунглей Зул'Амана — сухая, как старая кость, крошащаяся в серый пепел.

Мо'тар стоял на колене, прижимая ладонь к спекшейся земле. Его янтарные змеиные глаза смотрели в небо, которого больше не было. Вместо багрового заката — рваная маслянистая пелена, сочащаяся зеленым светом. Свет Скверны.

Они пришли. Не эльфы с их высокомерной магией. Не люди в железных банках. Демоны. Легион.

И тут он услышал звук, которого боялся больше всего. Не рев беса. Голос. Тонкий, дрожащий писк, разрываемый кашлем.

— Мо'тар... брат...

Он резко обернулся. Зеленая лужа расползалась под телом его младшего брата. Когда-то лучший следопыт клана, сейчас придавленный обломком тотемного столба. Из раны на боку, оставленной когтями гончей Скверны, сочилась не кровь — черная слизь, пульсирующая, как живая.

— Тихо, — голос Мо'тара был низким, рычащим. Он подполз, отбрасывая тлеющие угли.

Он уперся плечом в камень. Мышцы вздулись буграми под татуированной кожей. Вены на шее вздулись, клыки скрипнули. Но столб даже не шелохнулся. Скверна делала его тяжелее любой скалы. Мал'ак дернулся, застонал, и Мо'тар замер.

Черные вены поползли от раны по телу брата, прорастая сквозь татуировки, превращая кожу в серый пергамент.

— Брат... — прошептал Мал'ак, его глаза застилала мутная пелена. — Берегись... его... Он в лесу. Он не демон. Он... охотник.

Мо'тар нахмурился. В это мгновение он услышал звон. Металлический, ритмичный. Удар молота о наковальню. Но здесь, в руинах деревни, не могло быть кузницы. Звук доносился из глубины леса, и с каждым ударом по земле пробегала пульсирующая дрожь, как будто само сердце Азерота билось в такт этому безумию.

Он снова посмотрел на брата. Мал'ак не дышал. Из его рта, из глазниц, из всех пор вырывался слабый зеленый свет. Скверна поглотила его. Тело дернулось, из груди, разрывая плоть, показалась костлявая шипастая рука. Маленький демоненок вылез наружу и, сверкая пустыми глазами, кинулся в лес, на звон.

Мо'тар медленно встал. Его рука потянулась к поясу, где висел череп гигантского ящера — вуду-фетиш. Сейчас кости были безжизненны. Духи леса молчали. Они бежали или были убиты зеленой чумой.

Он поднял с земли лук, сделанный из кости дракона, провел пальцем по тетиве, сплетенной из волос матери. И бесшумно, как тень древнего ягуара, шагнул в зеленый мрак, навстречу мерному звону молота.

Охота начиналась.

Глава первая: Серебряный свидетель

Лес кончился резко. Будто ножом отрезало.

Вместо обугленных стволов — бескрайняя гладь. Серебристо-белая, мерцающая, как кожа мертвой рыбы. Трясина. Но не та, что чавкает и воняет гнилью. Гладкая, как стекло. И под ней, на глубине нескольких пальцев, Мо'тар видел движение. Тени. Миллионы теней, сплетенных в узлы, как черви в падали.

«Это не болото. Это кожа. Содранная с мира».

Посередине стоял ОН.

Кузнец. Ростом с три тролля. Скрюченный, с неестественно длинными руками. Лица нет — вместо него маска из человеческой кожи, сшитая грубыми стежками. Десяток лиц с открытыми ртами. В центре груди зияла пустота, и внутри нее горел зеленый огонь, пульсирующий в такт ударам.

В руке — не молот, а камертон. Черный, длинный, с резонатором. Он опускал его на один из стволов, торчащих из трясины. Звон — и ствол вздрагивал. Скверна выжигалась, оставалась чистая белая кость.

Мо'тар прищурился. Это были не деревья. Это были руки. Гигантские руки древних, вмерзшие в болото. Кузнец бил по ним, и из каждого удара рождалась тонкая нить, тянущаяся к небу, запечатывая рваную пелену, как шов на ране.

«Он не демон. Он страж. Но сошел с ума».

Мо'тар бесшумно наложил стрелу. Обсидиановый наконечник, пропитанный ядом мантикоры. Выдох. Пальцы разжались.

Стрела рассекла воздух без свиста. Но за два локтя до цели рассыпалась в серебряную пыль.

Кузнец повернулся к нему. Маска улыбнулась одновременно всеми ртами.

— Ты пришел, — голос звучал прямо в голове, и от него ныли корни зубов. — Я ждал тебя. Последний охотник.

Мо'тар выхватил нож, но чудовище ударило камертоном по воздуху. Волна ударила в грудь. Кости запели. Мышцы свело судорогой. И в следующее мгновение его расплющило о серебряную гладь.

Он уходил вниз. Тени облепили его, впиваясь в кожу, в душу. Он видел лица убитых. Тех, кого не спас. Мать с укором. Брата с шевелящимися губами: «Ты опоздал...»

Черная жидкость хлынула из горла, заливая легкие. И последнее, что он услышал, — снова удар камертона. Только теперь звон шел изнутри.

---

Он очнулся на спине, глядя в небо. Черно-белое. Никакого зеленого свечения, ни облаков — серая пелена, будто рисунок углем по мокрой бумаге.

Мо'тар сел. Ожидая боли. Ничего. Он посмотрел на руки — те же темные руки, шрамы от когтей, костяные браслеты. Но под пальцами земля была не землей. Серой. Как пепел, но плотнее.

Прямо перед ним стояла душа матери. Старая, морщинистая, с седыми ритуальными косами.

— Ты умер, сын, — прочитал он по губам. — Кузнец перековал тебя. Твоя смерть и ярость стали оружием.

Он попытался заговорить — беззвучно. В груди зияла пустота. Не боль — отсутствие. Будто сердце вынули.

Мо'тар встал. И замер.

Он видел все. Каждый куст, каждая травинка оставляли призрачный шлейф — где были минуту назад, час, день. Миллионы светящихся путей, как паутина невидимого паука.

И среди них — зеленый след. Ядовитый, воняющий гнилью. От трясины вглубь леса, к руинам деревни.

«Демоны. Все еще там».

Он шагнул и провалился по колено в землю. Сквозь туман. Отдернул ногу — цела, но он не чувствовал прикосновения.

— Ты теперь нигде, — шептала мать из воздуха. — И везде. Как тень. Можешь проходить сквозь камни, но не можешь сорвать цветок.

Мо'тар сжал кулак — твердый, реальный. Провел ладонью по стволу — она прошла сквозь древесину, как сквозь воду.

Он закрыл глаза. Сосредоточился. Вспомнил, как мальчишкой крался так, чтобы даже ветер не колыхался. Представил, что тело — не тело, а натянутая тетива. Воля.

Пальцы схватили кору.

— Хорошо, — прошептал он, и голос прорвался хриплым шелестом. — Значит, я могу быть здесь. Если захочу.

Зеленый след вел к деревне. И среди демонов Мо'тар увидел чернокнижника. Эльфа с татуировками на лице. Тот поднимал над головой череп его матери. Душа старухи билась внутри, пытаясь вырваться.

— Какой трофей, — улыбнулся эльф. — Лоа этой семьи будут служить мне.

Мо'тар шагнул вперед.

— Отпусти.

Голос прозвучал как удар колокола. Демоны замерли.

Эльф обернулся. Улыбка сползла, когда он увидел призрака, сквозь грудь которого был виден серый пейзаж.

— Ты... — прошептал он, пятясь. — Кузнец забрал тебя... Ты не можешь...

Мо'тар поднял руку. В ней материализовался лук — из чистого серебряного света, сотканного из его воли.

— Я не здесь, — сказал он, натягивая тетиву. — Я — везде. И я вижу тебя насквозь, червяк. Ты уже мертв, просто не знаешь.

Эльф закричал, вскинул щит. Демоны кинулись.

Мо'тар отпустил тетиву.

Стрела была мыслью. Чистой, острой. Прошла сквозь демонов, сквозь щит, сквозь грудь чернокнижника, унося его душу.

Череп матери упал. Свет погас.

Мо'тар поднял череп, прижал к груди. Слез не было — они испарялись, не долетая до щек.

Но он поклялся. В этом мире, где он теперь вечный странник, где каждый шорох — книга, а каждая душа — мишень, он найдет Кузнеца.

«Почему ты оставил меня жить в этой пустоте?»

Он поднял взгляд на трясину. Кузнец все еще бил в камертон, зашивая небо. И с каждым ударом из серебряной глади поднимались новые тени. Души павших сегодня. Слепые, они брели в центр трясины, где их ждало перерождение.

Мо'тар понял все. Кузнец собирал души, чтобы создать армию против Легиона. Но эти души навечно останутся в трясине, звенеть в такт его ударам. Никогда не уйдут к Лоа.

— Нет, — прошептал Мо'тар. — Не сегодня.

Он оглянулся. У обломка стены сидела маленькая душа. Девочка из его деревни, дочь кузнеца Грука. Тал'ара. Она тихо плакала.

Мо'тар подошел, присел на корточки.

— Тал'ара. Ты видишь меня?

Она подняла заплаканные глаза. Кивнула.

— Ты призрак, дядя Мо'тар?

— Да, — усмехнулся он горько. — Теперь я призрак. Но я не дам тому монстру забрать тебя. Слышишь? Я обещаю.

Она снова кивнула, доверчиво, по-детски.

Он взял ее за руку — холодную, но она не отдернула.

— Пошли. Нужно найти того, кто знает, как остановить кузнеца.

Он повел ее прочь от руин. За спиной оставался дымящийся пепел и призрачный звон камертона, который теперь звучал в его голове вечно.

«Я был охотником на зверей. Теперь я — охотник на богов. И этот бог заплатит за каждую душу, которую украл у моих Лоа».

Глава вторая: Шепот из костей

Тал'ара шла за ним, не отпуская его холодной руки. Ее маленькие ноги ступали по серой земле, не оставляя следов — она тоже была призраком, хотя, кажется, не до конца это осознавала. Девочка смотрела по сторонам с детским любопытством, и Мо'тар видел, как ее душа мерцает — еще яркая, еще не тронутая серебряной пеленой трясины.

Он остановился на холме, откуда была видна вся долина. Теперь, в этом черно-белом мире, он видел все. Каждая травинка оставляла золотистый след — где она росла вчера, где неделю назад. Следы зверей — сверкающие пунктиры, уходящие в чащу. И среди этого переплетения — один след, который заставил его замереть.

Черный. Не зеленый, как у демонов. Абсолютно черный, впитывающий свет вокруг, как дыра в реальности. Он тянулся от трясины на север, извиваясь между деревьями, и на каждом повороте от него отходили тонкие черные нити — как корни, уходящие в землю.

— Это он, — прошептал Мо'тар. — Кузнец. Он ходит здесь. Не только сидит в трясине.

Он присел на корточки, провел пальцем по черному следу. Пальцы на мгновение онемели, и в голове пронесся чужой шепот — десятки голосов, говорящих одновременно:

«...сила не в молоте... в резонансе...»

«...он собирает не души... он собирает боль...»

«...спроси у тех, кто внизу...»

Мо'тар отдернул руку. Шепот стих, но в ушах остался звон — высокий, едва различимый. Тот же звон, что издавал камертон.

— Тал'ара, — позвал он, не оборачиваясь. — Ты знаешь, кто такой Кузнец? До сегодняшнего дня?

Девочка задумалась, наморщив нос. Ее призрачное лицо было почти прозрачным, и сквозь щеки проступала серая земля.

— Старики говорили про него. Называли Хранителем Резонанса. Он жил под землей, там, где корни уходят глубоко-глубоко. Говорили, он слушал песню Азерота и чинил ее, когда она трескалась.

— Чинил, — хмыкнул Мо'тар. — А теперь он бьет по рукам мертвых гигантов и делает из них инструмент.

— Папа говорил, что Легион испортил песню, — Тал'ара шмыгнула носом. — Когда демоны пришли, земля закричала. И Хранитель... он сошел с ума от этого крика. Решил, что если он создаст новую песню из мертвых, то заглушит крик.

Мо'тар нахмурился. Это было больше, чем просто безумие. Это была логика. Извращенная, но логика. Кузнец не хотел уничтожить души — он хотел использовать их, как инструменты, чтобы создать частоту, которая выжжет Скверну.

Но цена...

Он посмотрел на свои руки. Белые, призрачные, с едва заметными черными прожилками — следами прикосновения к чужой боли. «Я тоже теперь его инструмент. Он вложил в меня что-то. Часть себя».

— Нам нужен кто-то, кто знает его лучше, — сказал Мо'тар, поднимаясь. — Старейшина. Кто-то, кто был здесь до того, как Легион пришел. Духи должны знать.

Он закрыл глаза, сосредоточился. В этом мире он был призраком, но он все еще был охотником. Он нашел в себе ту нить, что связывала его с Лоа — с древними духами леса. Обычно они откликались на зов вуду-фетишей, на кости и кровь. Но у него не было ни того, ни другого.

Была только пустота.

Он потянулся в эту пустоту. И нашел.

Где-то глубоко, там, где черные следы Кузнеца уходили под землю, он почувствовал дрожь. Дух земли. Не тот, что разговаривает с шаманами — древний, полусонный, который был здесь задолго до троллей, эльфов, даже до самих демонов.

— Ты слышишь меня? — прошептал Мо'тар, прижимая ладонь к земле.

Земля под пальцами затрепетала. И из нее, как дым из трещины, начал подниматься силуэт. Сначала неясный, расплывчатый, потом — четче. Огромный, почти прозрачный зверь. Не ящер, не медведь. Что-то древнее, с длинной мордой и множеством глаз, светящихся тусклым голубым светом.

«Охотник...» — голос зверя был низким, тягучим, как текущий мед. «...ты пахнешь им. Резонансом. Ты носишь его печать...»

— Он перековал меня, — ответил Мо'тар, не вставая с колен. — Сделал из меня оружие. Но я не хочу быть оружием. Я хочу знать — зачем? Он спасает мир или уничтожает его?

Зверь наклонил голову, его множество глаз моргнуло в разнобой. Тал'ара испуганно прижалась к ноге Мо'тара.

«Он спасает. И уничтожает. Это одно и то же для него. Он не видит разницы между живым и мертвым. Он слышит только вибрации. Для него вы — ноты. Громкие или тихие. Гармоничные или фальшивые».

— Тогда как его остановить? — спросил Мо'тар. — Если я ударю его стрелой, он просто рассыплет меня в пыль. Я уже пробовал.

Зверь издал звук, похожий на смех — глубокий, вибрирующий.

«Ты не можешь его убить. Он уже мертв. Он — память о себе. Ты можешь только заставить его услышать другую песню. Ту, что он забыл».

— Другую песню? — переспросила Тал'ара, выглядывая из-за ноги Мо'тара. — Какую?

Зверь повернул к ней одну голову. Его голубые глаза замерцали.

«Песню жизни. Не смерти. Не боли. Ту, которую он слушал, когда был хранителем, а не кузнецом. Но ее может сыграть только тот, кто помнит, что такое жить. Ты помнишь, маленькая?»

Тал'ара нахмурилась, задумалась. И тихо, почти неслышно, начала напевать. Мо'тар не узнал мелодию — древнюю, простую, как колыбельная. Но когда он услышал ее, его грудь, пустая и холодная, на мгновение дрогнула. Тепло. Едва заметное, но настоящее.

Зверь кивнул. Удовлетворенно.

«Она помнит. Отведи ее к Кузнецу. Пусть она споет ему эту песню. Если он услышит — возможно, он вспомнит. Если нет...» — зверь замолчал, его глаза погасли. — «...тогда ты станешь его оружием навсегда. И будешь вечно звенеть в такт его ударам».

Зверь растворился в земле, оставив после себя едва заметный голубой след.

Мо'тар медленно поднялся. Посмотрел на Тал'ару. Девочка смущенно замолчала, краснея (насколько призрак может краснеть).

— Ты знаешь эту песню? — спросил он мягко.

— Папа пел ее, когда я была маленькая. Он говорил, что ее пели еще до того, как появились тролли. Это песня земли, когда она была одна.

Мо'тар сглотнул. В пустом горле скребся сухой ком.

— Тогда нам нужно вернуться. В трясину. Ты споешь ему, а я... я буду рядом. Если он не вспомнит — я вытащу тебя. Даже если сам останусь там навсегда.

— А если он вспомнит? — спросила Тал'ара, с надеждой глядя на него.

Мо'тар усмехнулся — горько, одними уголками губ.

— Тогда, возможно, я тоже смогу вспомнить, каково это — быть живым.

Он взял ее за руку и повел обратно к трясине.

Но остановился. Замер.

Где-то справа, в черно-белом лесу, он уловил другой след. Не зеленый, не черный. Золотой. Тонкий, почти незаметный. И он тянулся от трясины в другую сторону. И от него пахло не Скверной, не Резонансом. Пахло кровью. Живой кровью.

— Тал'ара, подожди здесь, — сказал он резко. — Я быстро.

— Но дядя Мо'тар...

— Я сказал — жди.

Он скользнул в сторону золотого следа, оставляя девочку на холме. Через несколько прыжков он вышел на поляну. И замер.

На земле лежал живой. Нет, не демон. Тролль. Раненый, но живой. Его тело было покрыто рваными ранами, одна рука сломана, из бока торчал обломок копья. Но он дышал. И в его груди билось сердце — Мо'тар видел его, яркое, пульсирующее золотом.

Рядом с раненым валялся мешок. Из мешка торчала рукоять старого, потрескавшегося кинжала и кусок свернутой кожи.

Мо'тар подошел ближе. Присел на корточки. Раненый открыл глаза — мутные, но живые.

— Ты... призрак? — прохрипел он. — Или мне мерещится?

— Тебе не мерещится, — ответил Мо'тар. — Как тебя зовут?

— Ку'джин. Охотник из клана Темной Реки. Я... я шел к Кузнецу. Хотел остановить его.

Мо'тар нахмурился. В этом мире, где все души бежали от трясины, один живой тролль шел к ней добровольно?

— Зачем? — спросил он.

Ку'джин кашлянул, изо рта пошла кровь.

— Потому что я знаю, кто он такой. На самом деле. И знаю, как его остановить. Не песней, не стрелой, не магией. Есть способ. Древний. Но мне нужна помощь. Твоя помощь.

Мо'тар прищурился.

— Откуда мне знать, что ты не лжешь?

— Открой мешок, — прохрипел Ку'джин. — Там свиток. Прочти его. И ты все поймешь.

Мо'тар колебался мгновение. Затем потянулся к мешку, вытащил свернутую кожу. Развернул.

Там была карта. Не его леса — другой земли. И на ней — отмеченное место. Подпись тролльскими рунами: «Где Резонанс родился».

— Что это? — спросил Мо'тар.

Ку'джин улыбнулся, обнажая сломанный клык.

— Это могила. Там лежит настоящее тело Кузнеца. То, что ты видел в трясине — всего лишь его тень, эхо, которое он создал, чтобы работать. Если ты уничтожишь его тело, эхо исчезнет. Все души освободятся.

Мо'тар смотрел на карту. Звон камертона в его голове стал громче, требовательнее, будто Кузнец почувствовал, что его тайну раскрывают.

— Ты уверен? — спросил он, поднимая взгляд на раненого.

— Уверен, — прохрипел Ку'джин, и в его глазах мелькнуло что-то странное, слишком знакомое. Та же тень, что Мо'тар видел у чернокнижника. Только скрытая лучше.

Мо'тар замер.

И в этот момент он увидел — сквозь золотую ауру Ку'джина, сквозь его живую кровь, проступала тонкая черная нить. Та же, что тянулась от Кузнеца. Только спрятанная глубже.

— Ты лжешь, — сказал Мо'тар холодно, отбрасывая карту. — Ты его слуга. Ты хочешь, чтобы я пошел на могилу и разбудил его настоящее тело. Не уничтожить — вызвать.

Ку'джин дернулся. Его лицо исказилось.

— Как ты...

— Я вижу, — перебил Мо'тар, вставая. — Теперь я вижу все. Ты — приманка. Он послал тебя, чтобы я открыл ему путь обратно в мир живых. Правильно?

Ку'джин зашипел, и его тело начало дергаться, черные нити проступили наружу, разрывая кожу. Он превращался во что-то другое — в демона, подчиненного воле Кузнеца.

— Ты не остановишь его, — прошипела тварь голосом, в котором смешались десятки тонов. — Он все равно найдет способ. Он — Резонанс. Он — голос самой земли. И он будет петь до тех пор, пока Скверна не умрет. Даже если для этого придется уничтожить все живое.

Мо'тар поднял лук. Серебряная стрела вспыхнула в его руке.

— Тогда я найду другую песню, — сказал он. — Ту, что он забыл.

Он выстрелил. Тварь взорвалась серебряным светом, оставив после себя только кучку пепла.

Мо'тар стоял над пеплом, сжимая в руке карту. Теперь он знал больше. И это знание было опаснее любого оружия.

Он вернулся к Тал'аре. Девочка сидела на холме, тихо напевая свою колыбельную.

— Пошли, — сказал он. — У нас новый план. Мы не будем петь ему. Мы найдем его тело. И спросим напрямую. Кто он такой и что ему нужно.

Тал'ара подняла на него глаза.

— А если он не ответит?

Мо'тар посмотрел на карту. На черную отметку на другом конце леса.

— Тогда я заставлю его ответить. Даже если для этого придется разбудить то, что он похоронил.

Они двинулись вглубь леса, в сторону могилы.

Звон камертона сзади становился все тише. Но впереди, где-то в черно-белой мгле, его ждал новый звук.

Тишина.

И она была громче любого удара.

Глава третья: Тот, кто слушал

Карта вела их на северо-восток, туда, где черно-белый лес редел, уступая место голым скалам. Мо'тар шел быстро, но Тал'ара едва поспевала за ним, ее маленькие призрачные ноги путались в серой траве. Он замедлил шаг, взял девочку на руки. Она была легкой, как пух, и почти невесомой.

— Дядя Мо'тар, а что мы там найдем? — спросила она, прижимаясь к его холодной груди.

— Правду, — ответил он коротко.

Он сам не знал, что именно ищет. Карта была старой, начерченной на коже какого-то неизвестного зверя, и отметка в конце пути пульсировала тусклым золотым светом, видимым только в этом мире. Мо'тар чувствовал, что земля под ногами становится другой — более плотной, более старой. Здесь не было следов зверей, не было даже травы. Только серая, гладкая поверхность, будто вылизанная временем.

И запах. Тонкий, едва уловимый. Мо'тар остановился, принюхиваясь. Пахло... не кровью, не гарью. Пахло дождем. Свежим, чистым дождем, которого не было в этом мире уже много лет.

— Мы близко, — сказал он, опуская Тал'ару на землю.

Перед ними открылась впадина. Небольшая, метров двадцать в диаметре, идеально круглая, будто кто-то вырезал ее в скале гигантским ножом. На дне впадины лежал камень. Огромный, черный, с гладкой поверхностью, отражающей серое небо.

Мо'тар спустился вниз. Каждый шаг отдавался глухим эхом, которое, казалось, не хотело затихать. Когда он коснулся ногой дна, эхо превратилось в голос. Тот же голос, что он слышал в трясине, только теперь он шел не сверху, а снизу, из-под камня.

«Ты пришел...»

Мо'тар замер. Тал'ара испуганно вцепилась в его руку.

— Кто ты? — спросил он, глядя на черный камень. — Ты — Кузнец? Или его тело?

Камень замерцал. Из его поверхности, как дым из трещины, начал подниматься силуэт. Человеческий. Высокий, худой, с длинными руками. Но не чудовищный, не скрюченный. В этом силуэте была грация. Старая, уставшая, но благородная.

Когда дым рассеялся, перед Мо'таром стоял тролль. Не такой, как он сам — древний, почти белый от времени, с седыми дредами, спадающими на плечи. Его глаза были закрыты, но на лице застыла легкая улыбка. На груди висел амулет — маленький камертон, но не черный, как у чудовища в трясине, а золотой, светящийся теплым светом.

«Я — то, что осталось от него. От настоящего Хранителя».

Мо'тар нахмурился.

— Ты — его душа? — спросил он. — Та, что была до безумия?

Древний тролль медленно кивнул. Его голос звучал в голове, как музыка — тихая, грустная, но удивительно гармоничная.

«Меня звали Ха'зун. Я был хранителем Резонанса тысячу лет, еще до того, как ваши кланы пришли в эти земли. Я слушал песню Азерота. Я чинил ее, когда она трескалась от землетрясений или извержений. Я любил ее. Она была моей жизнью».

Он поднял руку, и в воздухе возникло видение — зеленые джунгли, синее небо, птицы. Не те, что были сейчас — живые, настоящие.

«Но потом пришли они. Демоны. Скверна. И песня... она зазвучала по-другому. Фальшиво. Больно. Каждая нота резала слух, каждая вибрация причиняла страдания. Я пытался чинить, но Скверна проникала все глубже. И тогда я понял — чтобы спасти песню, я должен создать новую. Из того, что осталось».

Видение сменилось. Теперь Мо'тар видел трясину, серебряную гладь, камертон, бьющий по рукам гигантов. И себя, расплющенного о поверхность.

«Ты видел, что я делаю. Я собираю души. Не чтобы уничтожить их — чтобы настроить. Сделать их частью новой гармонии, которая выжжет Скверну. Это единственный способ».

Мо'тар покачал головой.

— Ты превращаешь живых в инструменты. Ты забрал мою жизнь, мою смерть, мою свободу. Ради чего? Ради гармонии, в которой никто не сможет танцевать?

Ха'зун вздохнул. Его улыбка стала печальнее.

«Я знаю. Я знаю, что это жестоко. Но я не видел другого пути. Моя душа устала, Мо'тар. Тысяча лет слушания крика земли сделала меня глухим к тихим голосам. К таким, как твоя. Как у этой девочки».

Он повернул голову к Тал'аре. Девочка прижалась к Мо'тару, но смотрела на Ха'зуна с любопытством.

«Ты поешь, маленькая?» — спросил он мягко.

Тал'ара кивнула, робко.

— Папа учил. Песню земли, когда она была одна.

«Спой мне. Пожалуйста».

Мо'тар хотел остановить девочку, но Ха'зун поднял руку, останавливая его жестом.

«Дай ей спеть. Если я услышу эту песню... возможно, я вспомню. Возможно, я смогу остановиться».

Тал'ара посмотрела на Мо'тара. Он колебался мгновение. Затем кивнул.

Девочка закрыла глаза и начала петь. Тихо, неуверенно сначала, потом — громче. Мелодия была простой, как дыхание, и в ней не было ни боли, ни страха. Только чистота. Такая же, как дождь, который Мо'тар чувствовал в воздухе.

Ха'зун слушал. Его веки дрогнули. На лице появилось выражение, которое Мо'тар не мог описать — смесь боли, радости и бесконечной тоски.

Когда Тал'ара закончила, в воздухе повисла тишина. И в этой тишине Ха'зун открыл глаза.

Они были золотыми. Не зелеными, не черными. Такими же, как его амулет.

«Я помню...» — прошептал он. — «Я помню, как пахла земля до того, как она закричала. Я помню, как смеялись дети. Я помню, как я был живым».

Он шагнул вперед, протянул руку к Тал'аре. Девочка не отпрянула.

«Спасибо тебе, маленькая. Ты вернула мне то, что я потерял».

Мо'тар шагнул между ними.

— Если ты помнишь, останови свою тень. Ту, что бьет в камертон. Освободи души.

Ха'зун посмотрел на него. Его золотые глаза были полны грусти.

«Я не могу».

— Что?

«Та тень — не просто моя часть. Она — моя ярость. Моя боль. Она отделилась от меня, когда я понял, что не могу спасти песню. Теперь она самостоятельна. Она не подчиняется мне. Она хочет завершить работу, даже если для этого нужно разрушить все».

Мо'тар сжал кулаки.

— Тогда как ее остановить?

Ха'зун посмотрел на свои руки, на амулет на груди.

«Есть один способ. Но ты не будешь его любить».

— Говори.

«Ты должен соединиться со мной. Стать моей волей, моими руками. Впустить мою душу в свое тело. Тогда ты станешь новым Хранителем Резонанса. И сможешь контролировать тень».

Мо'тар замер.

— А что будет со мной?

Ха'зун отвел взгляд.

«Ты перестанешь существовать как Мо'тар. Ты станешь мной. Частью меня. Твоя душа растворится в моей».

Тал'ара вскрикнула, вцепилась в руку Мо'тара.

— Не соглашайся, дядя Мо'тар! Ты же обещал, что мы будем вместе!

Мо'тар посмотрел на нее. Маленькая, испуганная, такая живая в своей призрачной форме. Затем перевел взгляд на Ха'зуна.

— А если я откажусь?

Ха'зун вздохнул.

«Тогда тень продолжит свою работу. Она соберет все души, какие сможет. И когда Скверна будет изгнана, не останется никого, кто мог бы радоваться этому. Никого живого. Только инструменты».

Мо'тар стоял на краю впадины, глядя на двух призраков — древнего тролля и маленькую девочку. В его голове звенел камертон, в груди пульсировала пустота.

И он сделал выбор.

— Нет, — сказал он твердо. — Я не стану тобой.

Ха'зун вздохнул с облегчением и грустью одновременно.

«Я думал, ты так скажешь. Тогда... есть другой способ. Более жестокий. Но он оставит тебя живым. Или тем, что от тебя осталось».

— Говори.

Ха'зун поднял руку, и в воздухе засиял золотой амулет.

«Возьми мой камертон. Он — ключ к моей душе. С ним ты сможешь войти в трясину и говорить с тенью. Убедить ее остановиться. Не силой — голосом. Покажи ей ту же песню, что спела девочка. Если она услышит ее из твоих уст, если она почувствует в ней не боль, а любовь — возможно, она остановится».

Мо'тар нахмурился.

— А если нет?

«Тогда она уничтожит тебя. Навсегда. И твоя душа превратится в пыль, которая никогда не найдет покой».

Мо'тар посмотрел на амулет. Золотой, теплый, светящийся. Пульсирующий в такт с его пустым сердцем.

Он протянул руку.

— Дай.

Ха'зун отдал амулет. Когда золото коснулось ладони Мо'тара, он вздрогнул. Тепло разлилось по телу, заполняя пустоту, превращая серый мир вокруг в более яркий, более живой. Он чувствовал биение земли. Он слышал, как дышат камни.

И он понял, что с этого момента он — Хранитель Резонанса. Не по выбору. По долгу.

«Иди, Мо'тар. Иди и останови мою тень. Освободи души. Но помни...» — Ха'зун начал исчезать, его силуэт таял в воздухе, как утренний туман.

«Будь осторожен. Тень узнает тебя. И она будет пытаться перековать тебя снова. Сделать своим инструментом. Не дай ей сломать тебя».

Ха'зун исчез. Остался только черный камень, неподвижный и холодный, и амулет в руке Мо'тара, пульсирующий теплом.

Тал'ара подбежала к нему, обхватила рукой.

— Ты в порядке, дядя Мо'тар?

Он посмотрел на нее. В ее глазах — страх и надежда. Теперь, с амулетом, он видел ее душу еще ярче. Она светилась золотом, чистым и теплым.

— Я в порядке, — ответил он, хотя знал, что это ложь. — Пошли. Нам нужно остановить тень, пока она не собрала всех.

Они вышли из впадины и двинулись обратно к трясине. Звон камертона стал громче, но теперь он не причинял боли. Он пел в такт с амулетом, как две струны одной гитары.

Мо'тар знал, что его ждет. Он знал, что тень будет пытаться перековать его, сломать, превратить в своего слугу.

Но у него была Тал'ара. И была песня.

И пока он слышал эту песню, он был жив. Даже будучи призраком.

Он шагнул на серебряную гладь трясины, амулет на его груди засиял ярко, разгоняя тьму вокруг.

— «Я здесь, Кузнец!» — крикнул он. — «Я пришел поговорить!»

Из центра трясины поднялась тень. Огромная, скрюченная, с маской из человеческих лиц. Она повернулась к Мо'тару, и ее зеленые глаза вспыхнули яростью.

«Ты снова пришел, маленький охотник. Ты принес мне ключ... Спасибо».

Тень протянула руку, и Мо'тар почувствовал, как амулет на его груди дернулся, пытаясь вырваться.

Он сжал его рукой.

— Нет, — сказал он. — Я принес тебе не ключ. Я принес тебе голос. Голос, который ты забыл.

И он начал петь.

Ту же песню, что пела Тал'ара. Но теперь она звучала в его устах, наполненная его болью, его яростью, его надеждой. Каждая нота была ударом, но не молота — сердца.

Тень замерла. Ее рука дрогнула.

И впервые за тысячу лет Кузнец замолчал.

Глава четвертая: Песня для мертвой дочери

Тишина. Впервые за тысячу лет серебряная трясина не звенела. Камертон замер в руке тени, опущенный, как сломанное копье. Маска из человеческих лиц дрогнула — рты, сложенные в беззвучный крик, прикрылись. Зеленые глаза, горевшие в пустоте груди, потускнели.

Мо'тар стоял на поверхности трясины, амулет на его груди пульсировал теплом, и каждая нота песни, которую он пел, оставляла в воздухе золотые круги. Они расходились по глади, как рябь по воде, касаясь тени, проникая в нее.

— «Ты... помнишь?» — спросил Мо'тар, его голос сорвался от напряжения.

Тень пошатнулась. Ее длинные руки дрожали. Маска на лице начала трескаться — тонкие линии расходились по коже, как паутина.

— «Это... не его голос» — прошептала тень, и в ее голосе впервые не было ярости. Только растерянность. — «Ты поешь не так, как он. Ты поешь... иначе».

Мо'тар сделал шаг вперед. Трясина под его ногами затвердела, превращаясь в гладкую поверхность, похожую на камень. Он шел прямо к тени, не боясь, хотя каждый инстинкт охотника кричал ему бежать.

— Потому что я не он, — сказал Мо'тар. — Я не Ха'зун. Я тот, кто потерял брата, кто видел, как его деревню сожгли. Я тот, кто умер и стал призраком. Но я помню, что значит быть живым.

Тень опустила камертон. Он с глухим стуком упал на серебряную гладь, оставляя за собой черные трещины.

— «Ты не понимаешь...» — заговорила тень, и голос ее стал тише, почти человеческим. — «Я не просто его ярость. Я его... дочь».

Мо'тар замер.

Тень подняла руку и коснулась маски. Пальцы сжались, и маска начала отпадать кусками, как старая кора. Сначала отвалился один рот, потом другой. И под ними Мо'тар увидел лицо. Молодое, почти детское, с большими глазами и острыми ушами, как у тролльского ребенка. Только бледное. Серое. Как пепел.

— «Меня звали Аза'я. Я умерла первой, когда Скверна пришла. Отец не смог меня спасти. И тогда... тогда он создал эту трясину. Он сказал, что если я буду петь вместе с ним, я стану частью новой гармонии. Но я не хотела петь. Я хотела жить».

Она опустила голову. Ее плечи дрожали.

— «Но он не слышал меня. Он слышал только песню. Он превратил меня в свою тень. И я стала делать то, что он хотел. Собирать души. Создавать инструменты. Потому что, если я останавливаюсь, я... исчезаю».

Мо'тар стоял перед ней, глядя в лицо девочки, которая когда-то была живой. Теперь ее душа была сломана, превращена в оружие, которое не могло перестать охотиться.

— Ты не должна исчезать, — сказал он мягко. — Ты должна быть свободной.

Аза'я подняла голову. Ее глаза были зелеными — такими же, как у ее отца, но в них не было ярости. Только боль. Глубокая, старая боль, которая не проходила даже после смерти.

— «Я не могу остановиться, Мо'тар. Если я остановлюсь, все души, которые я собрала, погибнут. Они не уйдут к Лоа. Они останутся здесь, в трясине, навсегда. Как я».

Мо'тар сжал амулет в руке. Тепло разливалось по пальцам, и он почувствовал, что может сделать то, чего не мог раньше. Он мог видеть души. Все души, которые были в трясине. Миллионы светящихся точек под серебряной гладью.

И среди них — его брат. Мал'ак. Его мать. Его старейшины. Все, кого он любил, кого он потерял. Они были там, сплетенные в паутину, ожидающие, когда камертон зазвучит снова.

— Ты можешь отпустить их, — сказал Мо'тар, поворачиваясь к Аза'е. — Если ты перестанешь петь, они не умрут. Они просто... уйдут. К Лоа. К покою.

Аза'я покачала головой.

— «Я пробовала. Когда отец оставил меня одну в трясине, я пыталась остановиться. Но тогда земля начала трескаться. Скверна хлынула обратно. Ты не видел, что там, под трясиной. Под нами. Там — порталы. Десятки порталов. Я держу их закрытыми. Если я остановлюсь, демоны вернутся».

Мо'тар посмотрел под ноги. И впервые за все время он увидел сквозь серебряную гладь. Не души — порталы. Горящие зеленые кольца, в которых копошились тени. Они были закрыты, но не запечатаны. Каждый удар камертона создавал вибрацию, которая удерживала их в покое.

— Ты держишь их, — прошептал он. — Вся эта трясина, все эти души... ты держишь порталы закрытыми.

Аза'я кивнула.

— «Я не могу остановиться. Если я остановлюсь, демоны придут. И тогда все, что сделал отец, все, что я сделала, — будет зря».

Мо'тар стоял на краю пропасти. Он знал, что если он заставит Аза'ю остановиться, порталы откроются. Легион вернется. Но если он позволит ей продолжать, души его народа останутся в ловушке навсегда.

И тут он услышал голос. Тонкий, детский.

— А если мы закроем порталы? — спросила Тал'ара, выходя из-за спины Мо'тара.

Аза'я обернулась. Ее зеленые глаза расширились.

— «Это невозможно. Для этого нужна сила... такая, которой нет».

Тал'ара покачала головой.

— Папа говорил, что любой портал можно закрыть, если найти его сердце. Не бить его, а петь ему. Как я пела песню земли. Если мы споем каждому порталу, они закроются. Навсегда.

Аза'я посмотрела на Мо'тара. Он тоже смотрел на нее. И в его глазах она увидела то, чего не видела тысячу лет.

Надежду.

— «Ты думаешь, это сработает?» — спросила она.

Мо'тар прикоснулся к амулету. Его золотой свет разлился по трясине, касаясь каждого портала, каждой души.

— Мы попробуем, — сказал он. — Вместе. Ты, я и Тал'ара. Ты будешь держать порталы, пока мы поем. А когда они закроются, ты сможешь отпустить души. И себя.

Аза'я молчала долго. Ее лицо было неподвижным, как маска, но в глазах что-то менялось. Там, где была только боль, появлялся свет.

— «Я попробую» — прошептала она.

Мо'тар кивнул. Он посмотрел на Тал'ару. Девочка взяла его за руку, и он почувствовал, как ее тепло смешивается с теплом амулета.

— Начинаем, — сказал он.

И они запели. Втроем.

Мо'тар пел низким голосом, в котором звучала его боль и его ярость, превратившаяся в силу. Тал'ара пела высоким чистым голосом, в котором не было ничего, кроме любви. А Аза'я... она пела впервые за тысячу лет. Не как тень, не как инструмент. Как та девочка, что когда-то играла в лесах Зул'Амана.

Их голоса сплелись в одну мелодию, которая разнеслась по всей трясине, касаясь каждого портала, каждой души. Золотой свет лился из амулета Мо'тара, разгоняя тьму.

Порталы начали закрываться. Медленно, один за другим. Зеленые кольца сжимались, гасли, оставляя за собой только спокойную, чистую землю.

Аза'я пела все громче, и ее голос становился все ярче. Тень, которая была ее телом, начала таять, превращаясь в золотые искры. Они поднимались в небо, к серой пелене, и пробивали ее, открывая чистое синее небо.

— «Я чувствую...» — прошептала Аза'я, когда последний портал закрылся. — «Я чувствую землю. Она... она улыбается».

Мо'тар опустил руку. Песня стихла. Вокруг была тишина. Настоящая, живая тишина, не та, что звенит пустотой.

Аза'я повернулась к нему. Теперь она была почти прозрачной, почти золотой. Ее глаза сияли.

— «Спасибо тебе, Мо'тар. Ты дал мне то, чего у меня не было тысячу лет».

— Что? — спросил он.

Она улыбнулась. Впервые за всю встречу.

— «Свободу».

Ее тело растворилось в золотом свете, и вместе с ним исчезли все души, что были в трясине. Они поднимались в небо, как миллионы светлячков, уносясь к Лоа, к покою, к новой жизни.

Мо'тар стоял среди них, и в его пустой груди билось тепло. Он чувствовал, как амулет на его груди становится легче, как золотой свет растворяется в воздухе, оставляя только холод.

И в этот момент он понял, что он больше не призрак.

Он посмотрел на свои руки — они были плотными, настоящими. Кровь текла по венам, сердце билось в груди. Он снова был живым.

Рядом с ним стояла Тал'ара. Маленькая, настоящая, живая. Она смотрела на него и улыбалась.

— Дядя Мо'тар, ты вернулся!

Он опустился на колени, обнял ее. Ее тело было теплым, настоящим. И Мо'тар понял, что это — его новая жизнь.

Но когда он поднял голову, он увидел вдалеке, на холме, две фигуры. Одну — высокую, с длинными руками. Вторую — маленькую, почти детскую.

Аза'я и Ха'зун стояли рядом, глядя на него. Их руки были сплетены, а на лицах — улыбки. Они посмотрели на небо, на чистое синее небо, и растворились в нем, как два луча света.

Мо'тар стоял посреди серебряной глади, которая медленно таяла, превращаясь в обычную землю. Лес вокруг начинал зеленеть, просыпаться. Жизнь возвращалась.

И он понял, что его охота окончена.

Но он знал: где-то там, в этом мире, есть другие тени. Другие кузнецы. Другие души, которые нуждаются в свободе.

Он посмотрел на амулет в своей руке. Золотой камертон все еще горел теплым светом. И Мо'тар улыбнулся.

— Я не перестану быть охотником, — прошептал он. — Теперь я охочусь за тенями. За теми, кто забыл, как петь.

Он взял Тал'ару за руку и повел ее прочь из леса, в новый мир, где не было ни Скверны, ни звона камертона.

Только тишина.

И песня.

Глава пятая: Корни в пепле

Солнце. Настоящее, живое солнце, которое грело кожу и заставляло жмуриться. Мо'тар стоял на холме, глядя вниз, на долину, где когда-то была его деревня. Три месяца прошло с того дня, как он стоял на серебряной глади трясины и пел. Три месяца, как он снова стал живым.

Он провел ладонью по груди, там, где когда-то зияла пустота. Теперь билось сердце — ровно, спокойно. Амулет, золотой камертон Ха'зуна, висел на шее, спрятанный под одеждой. Теплый, тихий, как напоминание о том, что он пережил.

Деревня внизу не была прежней. Мо'тар видел ее такой, какой она была в тот день, когда Легион пришел. Пепел, обугленные стены, разбросанные кости. Теперь все изменилось.

Там, где раньше были руины, поднимались новые хижины. Стволы молодых деревьев, переплетенные лианами, крыши из широких листьев. Дым поднимался из очагов — не черный, как от пожара, а белый, пахнущий едой. Дети бегали между хижинами, их смех разносился по долине, смешиваясь с криками птиц.

Мо'тар улыбнулся. Впервые за долгое время его улыбка была настоящей.

— Дядя Мо'тар! — раздался звонкий голос снизу.

Тал'ара бежала по тропинке, размахивая руками. За три месяца она выросла — не сильно, но стала увереннее, сильнее. Ее черные волосы были заплетены в две короткие косички, а на шее висел маленький клык — подарок от Мо'тара, первый трофей его новой охоты.

Она подбежала к нему и, запыхавшись, ухватилась за его руку.

— Ты долго! Мы уже думали, ты не вернешься сегодня.

— Я всегда возвращаюсь, — ответил он, потрепав ее по голове. — Ну что, показывай, что у вас тут нового.

Они спустились в деревню. По пути Мо'тар видел знакомые лица — те, кто выжил, те, кто вернулся из лесов, когда Скверна исчезла. Старейшина Мук'та сидел у входа в свою новую хижину, перебирая сушеные травы. Он поднял голову, увидел Мо'тара и ухмыльнулся, обнажая щербатые клыки.

— Охотник вернулся, — прогудел он. — А мы уж думали, ты снова в погоню ушел.

— Успеется, — ответил Мо'тар. — Сначала нужно убедиться, что вы не развалились без меня.

Старейшина хрипло рассмеялся.

— Мы-то? Да мы уже вторую луну без твоей помощи живем. Ты лучше скажи — ты ту тварь выследил? Ту, о которой говорил?

Мо'тар кивнул. Две недели назад он ушел на юг, следуя черному следу, который оставляла тень некроманта, появившаяся в соседних землях. Золотой амулет помогал ему видеть то, что скрыто от обычных глаз — следы душ, сплетенных с темной магией, эхо чужой боли.

— Выследил, — сказал он спокойно. — Больше она никого не побеспокоит.

Старейшина не стал спрашивать подробностей. Он знал Мо'тара достаточно хорошо, чтобы не лезть в его дела. Вместо этого он махнул рукой в сторону площади.

— Иди, там тебя ждут.

Мо'тар нахмурился, но послушался. Он прошел между хижинами, чувствуя, как на него смотрят жители. Не с подозрением или страхом — с уважением. Он видел, как они кивают ему, как дети, завидев его, перешептываются и показывают пальцами.

Он был для них легендой. Тем, кто умер и вернулся. Тем, кто освободил души павших.

На площади стояла группа людей. Не троллей — орков. Несколько мужчин и женщин, одетых в дорожные плащи, с оружием на поясах. Они выглядели уставшими, но живыми. Рядом с ними стоял высокий орк в старомодном доспехе, с лицом, испещренным шрамами.

Мо'тар остановился. Этот орк был ему незнаком, но что-то в его ауре показалось знакомым.

— Ты — Мо'тар? — спросил орк, делая шаг вперед. Его голос был низким, хриплым, как у человека, пережившего много битв.

— Я, — ответил Мо'тар, настороженно. — Кто ты и зачем пришел в мою деревню?

Орк улыбнулся — устало, но искренне.

— Меня зовут Вар'гот. Я шаман из клана Песни Ветра. Я пришел поблагодарить тебя.

Мо'тар нахмурился.

— За что?

Вар'гот поднял руку, и на его ладони загорелся золотой свет — слабый, почти незаметный, но Мо'тар узнал его сразу. Это был тот же свет, что горел в амулете Ха'зуна.

— Ты закрыл порталы, — сказал Вар'гот. — Ты освободил души. Но ты не знаешь, что ты сделал еще. Твоя песня... она разошлась по всей земле. По всем землям. Там, где были порталы, теперь пустота. Там, где были демоны, теперь тишина. Ты спас не только свой лес. Ты спас часть мира.

Мо'тар не знал, что сказать. Он не думал, что его песня может повлиять на что-то за пределами серебряной трясины.

— Я просто хотел освободить своих, — ответил он тихо. — И защитить Тал'ару.

— И ты сделал больше, чем тысячи воинов, — сказал Вар'гот. — Легион отступил. Не навсегда, но на время. И в этом есть твоя заслуга.

Орк протянул руку. В ней был маленький сверток — кожаный, перевязанный веревкой.

— Это подарок. От моего клана. Мы услышали песню, и наш старейшина сказал, что голос, который спел ее, должен иметь этот артефакт. Он поможет тебе в твоих охотах. Он видит тени. Как твой амулет, но сильнее.

Мо'тар взял сверток. Развернул. Внутри лежал кинжал — черный, с рукоятью из кости, на которой были вырезаны руны. Когда он взял его в руки, он почувствовал, как амулет на его груди отозвался теплом.

— Что это? — спросил он.

— Кинжал Теней. Он создан из материала, который собирают с душ павших — не чтобы удерживать их, а чтобы помнить. Он видит то, что скрыто. Он режет то, что не имеет плоти. Ты охотишься на тени? Этот кинжал станет твоим лучшим оружием.

Мо'тар сжал рукоять. Кинжал был холодным, но приятным — он будто пел в такт его сердцу. Мо'тар спрятал его на поясе.

— Спасибо, — сказал он коротко. — Это... пригодится.

Вар'гот кивнул, развернулся и махнул своим людям. Они уходили, оставляя Мо'тара одного на площади.

Он посмотрел им вслед, чувствуя, как ветер играет с его дредами. Тал'ара подошла и тронула его за руку.

— Дядя Мо'тар... ты снова уйдешь?

Он посмотрел на нее. В глазах девочки была тревога. Он присел на корточки, взял ее за плечи.

— Еще нет, — сказал он. — Сначала я должен помочь тебе вырасти. Научить тебя тому, что умею сам. А потом... потом посмотрим.

Тал'ара улыбнулась, обняла его. Мо'тар обнял ее в ответ, чувствуя, как ее тепло наполняет его грудь.

Он встал, повернулся к лесу. Там, в глубине, он видел новые следы — темные, извивающиеся. Не зеленые, не черные. Серые. Следы тех, кто не нашел покой. Тех, кто бродит между мирами.

«Я приду за вами, — подумал он. — Когда придет время».

Но сейчас он был здесь. Среди своих. Среди живых.

Он взял Тал'ару за руку и повел ее обратно в деревню, где пахло дымом и свежим хлебом. Где смеялись дети и старейшины спорили о погоде. Где была жизнь.

Золотой амулет тихо звенел на его груди, напоминая ему о том, что он был мертв и стал живым. О том, что он пел и спас души. О том, что его охота никогда не закончится.

Но пока он мог просто жить.

— Дядя Мо'тар, — сказала Тал'ара, когда они подошли к ее хижине. — А ты мне расскажешь, как ты охотился на ту тень? Некроманта?

Мо'тар улыбнулся, открывая дверь.

— Расскажу. Но сначала — ужин. Ты ведь знаешь, я голодный как волк.

Тал'ара засмеялась и побежала на кухню.

Мо'тар вошел в хижину, сел у очага, глядя, как пламя танцует на углях. В его руках был кинжал Теней, на груди звенел амулет, а в сердце билась жизнь.

Он был дома.

---

Над горизонтом поднималась луна, и где-то в лесу завыл волк. Мо'тар прислушался к его голосу и улыбнулся. Завтра будет новый день. А с ним — новые следы, новые тени, новые песни.

Но сегодня он отдыхал.

Сегодня он был жив.

Конец первой книги.