Однажды в Вечности.

Пролог.

Битва за Хогвартс закончилась на рассвете. Когда последние заклинания погасли и стало известно о смерти Волан-де-Морта, в Большом зале уже лежали те, для кого победа ничего не могла изменить.

Рон Уизли был среди них.

Он получил смертельное ранение в последние минуты сражения, когда Гарри находился в другой части замка. Гермиона оставалась рядом до конца, сжимая холодеющие пальцы и снова произнося исцеляющие заклинания, хотя давно поняла: ни одно из них не действует.

— Ты слышишь меня? — спросила девушка, стараясь говорить ровно. — Рон, посмотри на меня.

Рыжеволосый юноша с трудом открыл глаза. На его губах появилась слабая, почти прежняя улыбка.

— Ты опять командуешь.

— А ты опять споришь. Значит, всё не так плохо.

Оба знали, что это неправда.

— Где Гарри?

— Он закончит то, что должен.

Рон едва заметно кивнул.

— Конечно, закончит. Этот болван всегда…

Договорить Уизли не смог. Гермиона крепче сжала его руку, словно ещё могла удержать друга одним прикосновением.

— Мы почти победили, — прошептала она. — Тебе нужно только продержаться ещё немного.

— Гермиона…

— Не надо. Ничего не говори.

— А если я не успею потом?

Она посмотрела на него, и на несколько секунд вокруг перестали иметь значение чужие голоса, шаги целителей и грохот обрушившейся кладки.

— Я и так знаю, — ответила Грейнджер.

— Самоуверенная, как всегда.

— Невыносимый, как всегда.

Рон попытался улыбнуться. Его пальцы дрогнули в её ладони — и больше не шевельнулись.

Первые крики победы раздались спустя несколько минут.

Гермиона не заплакала. Она продолжала сидеть рядом, не выпуская его руки, пока в зал не вошёл Гарри. Поттер сразу увидел знакомые рыжие волосы и остановился. На лице друга не осталось ни боли, ни страха, но именно это спокойствие оказалось страшнее любых ран.

Гарри опустился на колени напротив девушки.

— Я должен был быть здесь.

— Ты не мог.

— Должен был.

Она ничего не ответила. В тот день между ними осталось слишком много слов, для которых не нашлось ни сил, ни времени.

Мир начал восстанавливаться почти сразу. Министерство возобновило работу, в Косом переулке открывались лавки, в Хогвартс вернулись ученики. Разрушенные дома отстроили, виновных судили, погибшим поставили памятники. Всё это можно было исправить чарами, трудом или новыми законами.

С людьми оказалось сложнее.

Гарри не мог простить себе, что отсутствовал в последние минуты жизни лучшего друга. Гермиона не знала, как принять будущее, в котором Рона больше не было. Они писали друг другу письма, оставляли их без ответа, встречались и говорили обо всём, кроме того, что действительно имело значение.

Но годы всё равно шли. В их жизни появились новые обязанности, редкие праздники, смех Тедди Люпина и вечера, когда прошлое уже не казалось единственным, что у них осталось. Боль не исчезла — просто перестала определять каждый прожитый день.

Лишь однажды Гермионе почудилось, что привычный порядок нарушился.

Это случилось глубокой ночью. Все часы в доме одновременно остановились. Стрелки замерли на одной минуте, хотя ни одно заклинание не обнаружило неисправности.

Женщина стояла в темноте, прислушиваясь к собственному дыханию, когда услышала голос, которого не могла слышать.

— Гермиона…

Она закрыла глаза.

Прошло слишком много лет, но ошибиться было невозможно.

— Рон?

Ответа не последовало. Часы снова пошли, и в комнате осталось только мерное тиканье.

Гермиона ещё долго не двигалась с места.

Она всегда считала, что смерть необратима. Однако после войны ей следовало помнить: в мире магии невозможным чаще всего называют то, чему пока не нашли объяснения.

Возможно, Рон Уизли не исчез окончательно.

Возможно, всё это время он ждал.

Глава 1. Победа, в которой не было победителей.

Когда Бузинная палочка вылетела из руки Волан-де-Морта, Гарри успел заметить её в воздухе. Он поймал древко, ещё хранившее тепло чужих пальцев, и только после этого посмотрел на человека, которого магическая Британия боялась много лет.

Том Реддл лежал на каменном полу Большого зала.

Без вспышки. Без превращения в пепел. Без последнего проклятия, способного унести за собой ещё несколько жизней. После исчезновения крестражей и отражённого заклинания от него осталось обычное человеческое тело — худое, неподвижное и лишённое той силы, ради которой он разрушил столько судеб.

Несколько секунд никто не двигался. Гарри слышал собственное дыхание, чей-то приглушённый стон возле стены и потрескивание огня в дальней части зала. Затем кто-то выкрикнул его имя. Следом раздался ещё один голос, потом десятки других. Люди поднимались с пола, обнимали друг друга, плакали и смеялись, ещё не до конца понимая, что больше не требуется защищаться.

Гарри не присоединился к ним. Последнее, что он увидел перед заключительным поединком, не имело отношения к Волан-де-Морту. В памяти остались рыжие волосы за перевёрнутой скамьёй, Гермиона, опустившаяся на колени, и голубоватый свет целебного заклинания между её ладонями. Тогда Гарри заставил себя отвернуться. Перед ним стоял человек, которого мог остановить только он. Поттер пообещал себе, что вернётся к друзьям через минуту. Теперь эта минута закончилась.

Гарри шагнул в сторону. Кто-то попытался обнять его, но юноша высвободился, едва заметив лицо подошедшего. Он пробирался между обломками мебели и уцелевшими людьми, пока не увидел семью Уизли.

Артур стоял, обняв Молли за плечи. Рядом находились Билл и Флёр. Перси прижимал к груди раненую руку, а Фред поддерживал его с одной стороны. На виске близнеца темнела засохшая кровь, но он держался на ногах. Джордж, лишившийся уха ещё до начала последней битвы, был бледен и непривычно серьёзен. Джинни стояла чуть поодаль, сжимая чужую мантию, которой кто-то накрыл лежавшего на полу брата. Оба близнеца выжили. Рон — нет.

Гермиона сидела рядом с ним. На её мантии остались следы пыли и крови, волосы спутались, на щеке темнела ссадина. Молодая ведьма держала ладонь Уизли обеими руками, хотя уже не пыталась применить заклинание.

Гарри остановился. За его спиной продолжали выкрикивать имя победителя. Этот шум доносился словно издалека и не имел отношения к тому, что происходило возле разрушенной стены.

— Когда? — спросил Поттер.

Гермиона подняла голову. В её глазах не было слёз. Только изнеможение и ясное понимание случившегося.

— Несколько минут назад.

Гарри посмотрел на лицо лучшего друга. Рон казался спокойным, но это спокойствие было неправильным. При жизни рыжеволосый юноша постоянно хмурился, усмехался, морщил нос, сердился или собирался сказать что-нибудь неуместное. Теперь ни одно привычное выражение не нарушало неподвижности его черт.

— Я видел, как он упал, — произнёс Гарри. — Я должен был подойти.

— Ты не мог.

— Мог.

— Перед тобой стоял Волан-де-Морт.

— А здесь был Рон.

Гермиона опустила взгляд на их соединённые руки.

— Он спросил о тебе.

У Гарри перехватило дыхание.

— Что ты ему сказала?

— Что ты закончишь битву.

— Он что-нибудь ответил?

На лице девушки на мгновение появилось выражение, похожее на болезненную улыбку.

— Назвал тебя безнадёжным болваном. Потом сказал, что всё равно тебе верит.

Гарри закрыл глаза. Последние слова Рона оказались настолько похожими на него самого, что на короткое мгновение юноше почудилось, будто друг сейчас фыркнет, сядет и потребует перестать смотреть на него как на покойника. Но ничего не произошло.

Молли высвободилась из рук мужа и опустилась рядом с младшим сыном. Материнские пальцы осторожно поправили его волосы. За время битвы миссис Уизли успела поверить, что потеряла Джинни, увидев девочку на полу перед Беллатрисой. Несколькими часами ранее она разыскивала Фреда и Джорджа среди раненых. Оба нашлись живыми. Рон находился рядом почти до самого конца, и потому его смерть казалась особенно невозможной.

— Он ведь только что разговаривал со мной, — прошептала женщина. — Сказал, что после всего этого съест целого гиппогрифа. Я велела ему не говорить глупостей.

Артур крепче сжал плечо жены, но ответить не смог. Фред отвернулся. Джордж подошёл ближе и встал рядом с братом-близнецом. Обычно их невозможно было надолго лишить дара речи. Сейчас оба молчали.

Джинни подняла взгляд на Гарри. В её лице не было открытого обвинения. Пока ещё не было. Только потрясение и вопрос, на который Поттер не мог дать ответа: почему человек, отправившийся навстречу смерти, вернулся, а Рон, собиравшийся жить, остался лежать на холодном полу? Гарри не выдержал этого взгляда.

— Гермиона, — тихо позвала Молли. — Милая, тебе нужно отпустить его руку.

Девушка не пошевелилась.

— Ему будет неудобно, если мы…

Голос миссис Уизли оборвался. Она отвернулась, прижав ладонь ко рту. Гермиона медленно разжала пальцы. На коже Рона остались светлые следы от её прикосновения, но спустя несколько секунд исчезли и они.

Минерва Макгонагалл уже отдавала распоряжения. Профессор направляла легкораненых к целителям, велела перенести погибших в свободную часть зала и отправляла старшекурсников проверять повреждённые помещения. Она говорила чётко и спокойно, хотя на её мантии виднелись прорехи, а левая рука была перевязана. Гарри увидел, как несколько человек приблизились к Рону с носилками.

— Нет, — резко произнёс он.

Целители остановились. Макгонагалл подошла ближе. Её взгляд задержался на теле ученика, которого она знала с одиннадцати лет.

— Мистер Поттер, погибших необходимо перенести.

— Не сейчас.

— Гарри, — произнесла Гермиона.

Он посмотрел на неё и понял, что спорит не с профессором. Юноша отказывался принимать следующий шаг. Пока Рон лежал там, где погиб, случившееся ещё можно было считать частью битвы. После того как тело унесут, оно станет окончательной потерей.

Грейнджер поднялась. Колени у неё дрожали, однако от предложенной помощи девушка отказалась.

— Пусть его перенесут, — сказала она. — Миссис Уизли должна побыть рядом с ним в более спокойном месте.

Молли благодарно сжала её руку. Носилки поднялись в воздух. Семья двинулась следом, и Гарри остался среди обломков Большого зала с двумя палочками в руках: своей и той, ради которой Волан-де-Морт совершил последнее убийство.

…

На противоположной стороне помещения сидел Драко Малфой. Рядом находились Люциус и Нарцисса. Все трое выглядели измученными, их одежда была разорвана и покрыта пылью. В другой день Драко обязательно отвёл бы глаза или попытался изобразить привычное презрение. Теперь слизеринец несколько секунд смотрел на Гарри, после чего опустил голову.

Малфои выжили. Уизли потеряли сына. Поттер вернулся из Запретного леса, а Римус и Тонкс никогда не увидят, как вырастет Тедди. Война закончилась, но в распределении спасённых и погибших не было ни справедливости, ни понятного порядка. К Гарри подошёл Кингсли Бруствер.

— Тебе нужно показаться целителю.

— Я в порядке.

— Ты несколько часов назад применил к себе Воскрешающий камень, пережил смертельное проклятие и сражался с самым опасным тёмным магом нашего времени.

— Значит, мне повезло.

Кингсли внимательно посмотрел на него.

— Везение не заменяет помощь.

— Скажите это Рону.

Бруствер выдержал резкий ответ, не изменившись в лице.

— Твоя вина сейчас говорит громче здравого смысла.

— Я видел, как он упал, — повторил Гарри. — Видел и отвернулся.

— Если бы ты этого не сделал, Волан-де-Морт мог победить.

— Я знаю.

Именно это было хуже всего. Гарри понимал, что поступил правильно. Ни одно разумное объяснение не заставляло его чувствовать себя лучше.

…

В тот день победители не праздновали. Они искали пропавших, помогали раненым и составляли списки. Домовые эльфы во главе с Кикимером собирали брошенное оружие и приносили из кухонь воду. Ученики, ещё недавно прятавшиеся от Пожирателей смерти, разбирали обломки вместе с преподавателями. Авроры уводили пленных.

Гарри несколько раз замечал Кикимера среди работающих. Домовик был перевязан через плечо обрывком ткани и всё ещё носил на груди медальон Регулуса Блэка. Приблизиться к хозяину он не решался.

…

К вечеру в Большом зале стало свободнее. Раненых разместили в больничном крыле и нескольких классах. Погибшие оставались в отделённой части помещения, куда допускали только близких. Гермиона не уходила от Рона до тех пор, пока Молли не убедила её переодеться и позволить мадам Помфри обработать раны.

В умывальной девушка долго оттирала руки. Кожа покраснела от холодной воды, но ощущение чужой крови не исчезало. Гермиона понимала, что это всего лишь память о прикосновении, однако продолжала тереть ладони, пока в помещение не вошла Джинни.

— Ты поранишь себя, — сказала младшая Уизли.

Гермиона закрыла кран.

— Я пыталась остановить проклятие.

— Мама сказала.

— Я знала контрзаклинание. Оно должно было подействовать.

Джинни прислонилась спиной к стене. На её лице сохранялось то же неподвижное выражение, которое появилось после смерти брата.

— Он что-нибудь сказал перед смертью?

Гермиона взяла полотенце, но не стала вытирать руки.

— Спросил о Гарри.

— Конечно.

В двух слогах прозвучало столько горечи, что Грейнджер внимательно посмотрела на собеседницу.

— Джинни…

— Я знаю, что Гарри не виноват. Не нужно объяснять.

— Тогда почему ты говоришь так, словно уже вынесла ему приговор?

— Потому что я ещё не решила, кого винить.

Прямота ответа лишила Гермиону возможности возразить. Джинни опустила глаза.

— Если я обвиню Пожирателя смерти, который бросил заклинание, это ничего не изменит. Если обвиню Рона за то, что он полез вперёд, мне придётся злиться на человека, которого завтра будут хоронить. Если обвиню себя, мама потеряет ещё и дочь, даже если я останусь жива.

— Поэтому остаётся Гарри?

— Он всегда остаётся.

Гермиона вздрогнула.

— Это несправедливо.

— Я знаю.

Джинни произнесла это без спора и оправданий. Усталость наконец нарушила её внешнее спокойствие.

— Я видела, как Рон пошёл за ним в Министерство. Видела, как он отправился искать крестражи. Каждый раз Гарри выбирал то, что считал необходимым, а Рон шёл следом. Никто его не заставлял. Я понимаю. Но сейчас мне от этого не легче.

— Гарри сам собирался умереть.

— Именно.

Джинни подняла голову. В её глазах появились слёзы, но девушка не позволила им пролиться.

— Они оба решили, что могут отдать жизнь за остальных, а нам останется только поблагодарить их за благородство. Гарри вернулся. Рон — нет.

Гермиона не нашла ответа. Всего несколько часов назад она сама убеждала Рона держаться, словно одной настойчивости было достаточно, чтобы не позволить ему умереть.

— Ты сказала Гарри, что Рон спрашивал о нём? — поинтересовалась Джинни.

— Да.

— Тогда он будет помнить об этом до конца жизни.

— Он и без того никогда не забудет.

— Я знаю, — тихо повторила младшая Уизли. — В этом и заключается проблема.

***

На следующее утро тех, кто мог стоять, вновь собрали в Большом зале. Это не было похоронной церемонией. Семьи ещё не приняли решений, тела не успели подготовить к погребению, а некоторые имена по-прежнему числились среди пропавших. Макгонагалл назвала собрание прощанием перед отъездом, но никто не обманывался относительно его смысла.

Профессор стояла возле преподавательского стола с длинным пергаментом в руках. Кингсли находился по правую сторону от неё, мадам Помфри — по левую. Перед ними собрались ученики, преподаватели, члены Ордена Феникса, авроры и семьи погибших.

— Сегодня мы называем тех, кого больше нет среди нас, — начала Макгонагалл. — Ни один список не способен рассказать, кем они были. Однако каждый из присутствующих должен знать, за чью жизнь и за чью свободу была заплачена эта цена.

Она стала читать.

Римус Джон Люпин.

Нимфадора Тонкс.

Колин Криви.

Лаванда Браун.

Имена сменяли друг друга. Иногда в зале раздавался плач. Иногда кто-нибудь выходил, не дождавшись окончания. Гарри стоял рядом с Невиллом и не поднимал головы. Каждый погибший напоминал о решениях, которые он принимал, и о людях, согласившихся сражаться после его возвращения.

Фред и Джордж находились возле родителей. В другое время они обязательно переглянулись бы, услышав особенно длинное имя, или прошептали что-нибудь друг другу. Сейчас братья стояли молча. Фред держал ладонь на плече Джорджа, словно ему требовалось постоянно убеждаться, что близнец действительно рядом.

— Рональд Билиус Уизли, — произнесла Макгонагалл.

Молли вскрикнула. Это был единственный звук. Негромкий, короткий, совершенно не похожий на голос женщины, способной перекричать семерых детей. Артур обнял жену. Билл опустил голову, Перси снял очки, а близнецы одновременно сжали челюсти.

Гермиона не шевельнулась. Она слушала, пока профессор не прочла следующее имя, затем ещё одно. Только после окончания списка девушка обнаружила на своей ладони четыре полукруглых следа от ногтей.

Гарри ушёл первым. Ему удалось добраться до пустого класса на третьем этаже прежде, чем кто-либо последовал за ним. От большей части парт остались обломки, а на доске ещё сохранялось незаконченное задание, написанное до начала битвы. Поттер сел на пол возле стены и положил палочки рядом.

Слёз не было. Он ожидал их, почти хотел, чтобы они появились, но чувствовал лишь усталость. В памяти снова возникал один и тот же момент: Рон падает, Гермиона бросается к нему, а Гарри поворачивается к Волан-де-Морту.

Дверь открылась. Гермиона вошла без разрешения, закрыла её и остановилась напротив друга.

— Все тебя ищут.

— Зачем?

— Кингсли хочет обсудить Министерство. Макгонагалл — восстановление школы. Журналисты требуют заявление. Миссис Уизли спрашивает, ел ли ты.

— Нет.

— На какой вопрос ты ответил?

— На все.

Гермиона опустилась рядом. Между ними осталось небольшое расстояние, но ни один не попытался его сократить.

— Ты не мог уйти к Рону во время поединка, — сказала она.

— Не начинай.

— Я была рядом с ним. Я видела, что происходило. Если бы ты отвлёкся, Волан-де-Морт убил бы тебя.

— Возможно.

— Не возможно, а наверняка.

— Тогда почему мне от этого не легче?

Грейнджер посмотрела на свои руки.

— Потому что разум не отменяет утрату.

— Ты всегда находишь правильное объяснение.

— Я не считаю его правильным. Только правдивым.

— Есть разница?

— Огромная.

Гарри прислонился затылком к стене.

— Он должен был выжить. Мы прошли через всё остальное.

— Да.

— Это единственное, что ты можешь сказать?

— А что ты хочешь услышать? Что существует заклинание, способное вернуть его? Что мы неправильно проверили пульс? Что завтра Рон войдёт в зал, пожалуется на еду и спросит, почему все смотрят на него?

Её голос становился громче с каждой фразой. В конце Гермиона резко отвернулась.

— Я тоже хочу, чтобы это оказалось ошибкой, Гарри. Но если мы начнём лгать друг другу сейчас, нам уже никто не поможет.

— Нам и так никто не поможет.

— Тогда придётся помочь друг другу.

— У тебя не получилось помочь ему.

Слова вырвались прежде, чем Поттер успел остановиться. Гермиона побледнела. Гарри сразу понял, что сделал, но извинение не могло вернуть сказанного.

— Я знаю, — ответила девушка.

— Гермиона, я не это имел в виду.

— Именно это.

— Нет. Я говорил о себе.

— Ты всегда говоришь о себе, когда винишь себя за чужую смерть.

Она поднялась.

— Не превращай Рона в ещё одно доказательство того, что ты должен был умереть вместо всех. Он заслуживает большего.

Дверь закрылась за ней. Гарри остался в пустом классе. Впервые после окончания битвы к вине прибавилось другое чувство — стыд. Он хотел пойти за Гермионой, но не знал, что сможет сказать. Простого «прости» было недостаточно, а других слов не нашлось.

***

Рона похоронили через три дня на небольшом волшебном кладбище неподалёку от Оттери-Сент-Кэчпоул. Место выбрала Молли. Оттуда были видны холмы, верхушки деревьев и часть дороги, по которой её дети много лет возвращались в Нору.

Собралось больше людей, чем ожидала семья. Пришли преподаватели, бывшие однокурсники, члены Ордена Феникса, игроки гриффиндорской команды и те, кто знал Рона лишь по рассказам о войне. Кингсли предложил выставить охрану, но Артур отказался. После сражения семье хотелось хотя бы один день провести без авроров и официальных лиц.

Гроб опустили в землю без речей. Молли не могла говорить. Артур начал, но после первых двух предложений передал подготовленный пергамент Биллу. Старший сын прочёл несколько строк о храбрости, преданности и семье. Всё это было правдой, однако Гермионе казалось, что в тексте не хватает самого важного: громкого смеха, вечного голода, вспыльчивости, неуверенности, нелепых шуток и способности остаться рядом после любой ссоры.

Когда остальные начали расходиться, она приблизилась к могиле и положила на свежую землю белую шахматную фигуру — коня из старого набора, сохранившегося в Норе.

— Ты бы сказал, что это ужасно сентиментально, — произнесла девушка. — И потребовал бы вернуть его, потому что без одной фигуры невозможно играть.

Ответа не последовало.

— Я всё равно не отдам.

Она коснулась губами кончиков пальцев, затем прижала их к холодному дереву волшебной палочки, лежавшей рядом с именем Рона. После этого Гермиона отошла, освободив место для семьи.

Фред и Джордж остались у могилы вдвоём. Один стоял справа, другой — слева. Несколько минут братья молчали.

— Теперь нас опять двое, — тихо произнёс Фред.

Джордж посмотрел на него.

— Нас всегда было трое, когда требовалось довести маму до сердечного приступа.

— Перси не считается. Он делал это иначе.

Уголок рта Джорджа дрогнул, но улыбка сразу исчезла.

— Мы должны были его вытащить.

— Гермиона пыталась.

— Я говорю о войне.

Фред опустил голову.

— Тогда пришлось бы вытаскивать всех троих. Рона, Гарри и Гермиону. Они никогда не умели вовремя остановиться.

— Мы тоже.

— Зато теперь придётся научиться.

Джордж ничего не ответил. Близнецы одновременно посмотрели на имя младшего брата, после чего Фред взял Джорджа под руку и повёл к остальным.

Гарри наблюдал за ними издалека. Он пришёл на кладбище вместе с Хагридом и всё время держался в стороне. После разговора в классе Гермиона не избегала его, но между ними сохранялось напряжение. Она отвечала на вопросы, обсуждала с ним необходимые дела и не позволяла оставаться одному слишком долго. О личном они больше не говорили. Джинни подошла, когда почти все направились к Норе.

— Ты видел, как он упал? — спросила она без приветствия.

Гарри решил не лгать.

— Да.

— И остался перед Волан-де-Мортом.

— Если бы я ушёл…

— Я знаю, что могло произойти.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Джинни посмотрела на могилу.

— Хочу понять, смогу ли однажды перестать видеть тот момент, хотя меня там не было.

— Гермиона сказала, что всё произошло быстро.

— Она пыталась его спасти. А ты спасал всех остальных.

В её голосе снова появилась горечь.

— Я не выбирал между ним и остальными.

— Выбирал. Просто у тебя не было времени назвать это выбором.

Гарри сжал руки в кулаки.

— Ты хочешь, чтобы я сказал, что должен был позволить Волан-де-Морту победить?

— Нет. Я хочу злиться на тебя и одновременно понимаю, что не имею права. От этого ещё хуже.

Джинни наконец посмотрела ему в глаза.

— Рон семь лет шёл за тобой. В Министерство. На поиски крестражей. В эту битву.

— Я его не заставлял.

Она отшатнулась, словно Гарри ударил её.

— Никогда больше так не говори.

— Я не хотел…

— Он шёл не потому, что ты заставлял. Он любил тебя. Ты был его другом, почти братом. Не смей теперь делать вид, будто его выбор не имел к тебе отношения.

— Я знаю, почему он шёл.

— Нет. Сейчас ты думаешь только о том, что не умер вместо него.

Гарри отвёл взгляд.

— Я бы отдал всё, чтобы поменяться с ним местами.

— Вот об этом я и говорю. Вы оба считали, что можете погибнуть за других, и ни разу не подумали, что останется тем, кто вас любит.

— Я думал.

— Тогда ты должен понимать, что я чувствую.

— Я понимаю.

— Нет, Гарри. Пока нет.

Джинни сделала шаг назад. На этот раз в её лице не было ни холода, ни ярости. Только усталость.

— Мама тебя не винит. Папа тоже. Фред с Джорджем ничего не говорят, а Перси вообще пытается убедить себя, что нужно немедленно помочь Министерству. Возможно, однажды и я перестану искать виноватого.

— А до тех пор?

— До тех пор я не могу быть рядом с тобой и притворяться, что всё осталось прежним.

Гарри кивнул.

— Ничего не осталось прежним.

— Хотя бы это ты понимаешь.

Джинни развернулась и направилась к Норе. Поттер не попытался её остановить.

…

В тот же вечер Гарри уехал. Он не предупредил Молли, не поговорил с Кингсли и не дождался Гермиону, которая помогала убирать после поминок. В одном из пустых помещений юноша повернулся на месте и аппарировал к площади Гриммо. Кикимер появился в прихожей сразу после хлопка.

— Хозяин Гарри вернулся.

— Похоже на то.

Домовик осмотрел его помятую одежду и осунувшееся лицо.

— Кикимер приготовит ужин.

— Не нужно.

— Кикимер уже приготовил.

— Тогда убери.

Старый эльф поджал губы, но спорить не стал. Гарри поднялся в комнату, не снимая плаща. Он закрыл дверь, сел на край кровати и несколько часов смотрел в пол. В помещении постепенно стемнело. Палочку юноша так и не достал, поэтому свечи остались незажжёнными.

Спать он не мог. Стоило закрыть глаза, как в памяти появлялись люди, которых больше не было: Сириус за аркой, Дамблдор у подножия башни, Ремус и Тонкс в Большом зале. В конце всегда возникал Рон. Живой, раздражённый и уверенный, что после победы у них будет достаточно времени для всех несказанных слов.

***

На третью ночь Гарри перестал ложиться. Он сидел в кресле возле окна, иногда открывал случайную книгу и подолгу смотрел на одну страницу. Кикимер приносил еду, но почти всегда уносил нетронутые тарелки.

— Хозяин Гарри должен есть, — заявил домовик на четвёртый день.

— Я ел.

Кикимер посмотрел на полную тарелку.

— Кикимер не настолько стар, чтобы не заметить ложь.

— Оставь меня в покое.

— Старый хозяин Регулус тоже велел Кикимеру уйти.

Гарри поднял голову. Домовик стоял прямо, прижав длинные пальцы к переднику.

— Что ты сказал?

— Молодой хозяин Регулус приказал Кикимеру оставить его в пещере. Кикимер исполнил приказ. Потом хозяин не вернулся.

— Это другое.

— Живые всегда так говорят.

Гарри хотел рассердиться, но сил не хватило.

— Я не собираюсь умирать.

— Кикимер рад.

— Просто не хочу никого видеть.

— Это Кикимер уже понял.

Домовик придвинул тарелку ближе и исчез. Гарри не прикоснулся к еде, но и не велел её убрать.

***

Письма начали прибывать на следующий день. Первым написал Кингсли. Министерству требовались показания, решения по Пожирателям смерти и официальное подтверждение обстоятельств гибели Волан-де-Морта. Гарри отложил конверт, прочитав только имя отправителя.

Второе письмо пришло от Макгонагалл. Профессор сообщала, что его вещи сохранены и что он может вернуться в Хогвартс в любое время.

Третье отправила Андромеда Тонкс. Конверт был тонким, а почерк — неровным. Гарри не открыл и его.

— Молодой хозяин Тедди здоров, — сообщил Кикимер тем же вечером.

Поттер резко повернулся.

— Откуда ты знаешь?

— Госпожа Андромеда написала на конверте, что с ребёнком всё хорошо. Сегодня волосы молодого хозяина стали синими. Он разбил две бутылочки.

Несмотря на всё, Гарри едва заметно улыбнулся. Выражение исчезло так быстро, что домовик мог его не заметить.

— Он не виноват, что я не отвечаю.

— Молодой хозяин слишком мал, чтобы винить.

— Андромеда не слишком мала.

— Госпожа Андромеда потеряла дочь и зятя. Возможно, она понимает больше, чем хозяин думает.

Гарри посмотрел на нераспечатанные письма.

— Я не знаю, что ей сказать.

— Хозяин может сказать правду.

— Какую именно?

Кикимер пожал плечами.

— Что хозяин Гарри не знает, что сказать.

После исчезновения домовика Гарри взял письмо Андромеды, но открыть не решился.

***

Гермиона оставалась в Норе. Вернуться к родителям она пока не могла: под именами Уэнделла и Моники Уилкинс они всё ещё находились в Австралии и не помнили, что у них есть дочь. До начала войны решение казалось необходимым. Теперь Грейнджер не знала, удастся ли вернуть им прежние воспоминания и сможет ли после этого объяснить месяцы чужой жизни.

Молли не позволяла ей уехать в гостиницу. Свободных комнат в Норе всегда не хватало, но для Гермионы приготовили небольшую спальню на верхнем этаже. Раньше там хранились школьные принадлежности и коробки с неудачными изобретениями близнецов. Теперь Фред и Джордж убрали всё лишнее, ничего не сказав.

Первое письмо Рону девушка написала после похорон.

«Рон, сегодня тебя похоронили. Я знаю, как нелепо сообщать тебе об этом. Ты бы непременно спросил, не ударилась ли я головой, раз решила, будто ты не заметил собственных похорон».

Гермиона остановилась. На пергамент упала капля, и чернила возле имени расплылись. Она вытерла щёку, подождала и продолжила.

«Пришло столько людей, что твоя мама не смогла со всеми поговорить. Фред и Джордж не произнесли ни одной шутки. Это пугает почти так же сильно, как всё остальное.

Я оставила шахматного коня. Даже не думай требовать его обратно».

Письмо получилось коротким. Адреса у него не было. Гермиона сложила пергамент и спрятала в расшитую бисером сумочку.

…

На следующий вечер появилось второе послание. В нём она написала о Молли, которая готовила на десятерых, хотя за столом почти никто не ел. О Перси, проводившем большую часть дня в Министерстве. О близнецах, впервые закрывших магазин без таблички с датой возвращения. Имя Гарри девушка упомянула лишь в последней строке.

«Он ушёл. Я знаю, где он находится, но не уверена, что сумею до него достучаться».

Третье письмо Гермиона начала ночью, но закончить не смогла.

…

Утром её нашла Джинни. Младшая Уизли вошла без стука, увидела пергамент и остановилась.

— Ты пишешь Рону?

— Да.

— Зачем?

— Не знаю.

Джинни села на кровать.

— Это помогает?

— Иногда мне кажется, что да.

— Тогда продолжай.

Она заметила другое имя на чистом листе.

— А это Гарри?

Гермиона накрыла письмо ладонью.

— Он никому не отвечает.

— Он хотя бы читает?

— Не знаю.

— Значит, отправь ему такое письмо, которое он не сможет оставить закрытым.

— Ты всё ещё злишься на него.

— Да.

— Но хочешь, чтобы я написала?

Джинни посмотрела в окно.

— Злость не означает, что я хочу найти ещё одного мёртвого друга.

Гермиона взяла перо.

— Что ему сказать?

— Ты всегда знаешь, что говорить.

— В последнее время — нет.

— Тогда напиши правду.

После ухода Джинни девушка долго сидела над чистым листом. Первые варианты она уничтожила. В одном оказалось слишком много упрёков, в другом — осторожности. Гарри мог отвернуться и от того, и от другого. Наконец Гермиона начала заново.

«Гарри, мы не попрощались. Возможно, сейчас тебе кажется, что так проще, но ты ошибаешься.

Я не прошу тебя возвращаться в Нору. Не прошу говорить о битве или о Роне. Просто сообщи, что ты жив и что рядом с тобой есть хотя бы Кикимер.

Мы уже потеряли одного из нас. Я не соглашусь потерять второго только потому, что он решил исчезнуть раньше времени.

Мне тоже больно. Я тоже не знаю, что делать дальше. Но мы не обязаны знать это сейчас.

Пожалуйста, ответь.

Гермиона».

Она перечитала письмо один раз, сложила и сразу отправила.

***

Сова добралась до площади Гриммо вечером. Гарри сидел в библиотеке, когда раздался стук в окно. Сначала он не обратил внимания. Птица ударила клювом ещё раз, после чего начала сердито перебирать когтями по подоконнику.

Поттер впустил её. По почерку на конверте он сразу узнал отправительницу. Несколько секунд юноша держал письмо в руке, не вскрывая.

— Да, — произнёс Гарри, заметив требовательный взгляд совы. — Я получил.

Птица не улетела.

— Ответа пока не будет.

Сова расправила крылья и ущипнула его за палец.

— Прекрасно. Вы с ней стоите друг друга.

Кикимер наблюдал из дверного проёма.

— Хозяин Гарри получил ещё одно письмо.

— Я заметил.

— Это письмо госпожи Гермионы.

— И это заметил.

— Хозяин откроет его?

Гарри положил конверт на стол.

— Не сейчас.

Домовик подошёл ближе.

— Хозяин всё время говорит «не сейчас».

— Потому что не хочу читать.

— Хозяин боится читать.

— Я не боюсь письма.

— Тогда хозяин его откроет.

Гарри посмотрел на домовика. Прежде Кикимер никогда не позволил бы себе разговаривать с ним подобным образом. Впрочем, за последние дни привычный порядок перестал иметь значение.

— Тебе обязательно стоять здесь?

— Кикимер может отвернуться.

Эльф послушно повернулся спиной. Гарри вскрыл конверт. Он прочёл письмо один раз. Потом второй. На строке о Роне пришлось остановиться. Поттер закрыл глаза, но на этот раз не отложил пергамент.

— Она думает, что я собираюсь исчезнуть, — сказал он.

Кикимер продолжал стоять спиной.

— Хозяин заперся в доме, не ест и не отвечает на письма.

— Я не запирался. Дверь можно открыть.

— Кикимер рад, что разница так велика.

— Можешь повернуться.

Домовик выполнил разрешение. Гарри сел за стол, достал чистый лист и долго держал перо над пергаментом. Наконец написал одно слово: «Гермиона». Продолжения не последовало.

— Я не знаю, что сказать, — признался он.

— Хозяин может написать именно это.

— Она не заслуживает ещё одной пустой страницы.

— Тогда хозяину придётся когда-нибудь заполнить её.

Гарри положил перо. Ответ Гермиона в тот вечер не получила, но её письмо он не убрал к остальным. Оно осталось рядом с чистым пергаментом.

— Кикимер, — позвал Гарри, когда домовик направился к двери.

— Да, хозяин?

— Ужин ещё остался?

Кикимер выпрямился.

— Кикимер знал, что хозяин Гарри проголодается.

— Не начинай.

— Кикимер ничего не сказал.

Через несколько минут на столе появилась тарелка горячего супа. Гарри съел меньше половины, но впервые после похорон не отодвинул еду нетронутой. Письмо осталось без ответа. Пока без ответа.

Глава 2. Письма без ответа.

К середине июля Гермиона писала Рону каждый день. Сначала девушка считала это временной мерой, необходимой, чтобы пережить первые недели после похорон. Позже перестала искать объяснение. Она доставала пергамент, открывала чернильницу и выводила знакомое имя, потому что без этого не могла привести мысли в порядок.

Обычно Грейнджер садилась за стол рано утром, до пробуждения родителей. После возвращения из Австралии они снова поселились в прежнем доме, закрытом почти год. За время отсутствия на мебели скопилась пыль, часть растений засохла, а соседи решили, что супруги уехали надолго из-за выгодного предложения по работе. Подготовленная Гермионой история оказалась достаточно убедительной, и никто не задавал лишних вопросов.

…

Вернуть родителям настоящие воспоминания было гораздо сложнее. Она нашла их в небольшом городке неподалёку от Сиднея. Уэнделл и Моника Уилкинс жили в светлом доме, принимали пациентов в частной стоматологической клинике и не знали, что у них когда-либо была дочь. Гермиона несколько дней наблюдала за ними издалека, прежде чем решилась подойти. Впервые в жизни молодая ведьма боялась не того, что заклинание не сработает, а того, что после возвращения памяти родители возненавидят её за принятое без их согласия решение.

Восстановление заняло почти неделю. Воспоминания возвращались постепенно: сначала отдельные имена, затем лица, события и годы, которые Гермиона заменила вымышленной жизнью. Мать узнала дочь на третий день. Посмотрела на неё после очередного сеанса, побледнела и едва слышно произнесла:

— Гермиона?

Девушка не успела ответить. Миссис Грейнджер встала, обняла её и сразу же расплакалась.

Отец вспомнил всё следующим вечером. Его первой реакцией оказалось не облегчение.

— Ты решила за нас, — сказал мужчина, когда они остались наедине.

— Я пыталась вас защитить.

— И поэтому заставила забыть, что ты существуешь?

— Если бы Пожиратели смерти нашли вас…

— Я понимаю, почему ты это сделала. Но понимание не означает, что я согласен.

Она не стала спорить. Ещё недавно Гермиона непременно привела бы десяток доводов, перечислила возможные последствия и доказала, что другого выхода не существовало. После войны подобная уверенность исчезла. Девушка знала лишь то, что родители остались живы. Всё остальное им предстояло разбирать вместе.

…

Они вернулись в Англию в конце июня. Мистер и миссис Грейнджер не требовали объяснить войну за один вечер, однако между ними и дочерью сохранялась осторожность. Иногда мать прерывала разговор, встретившись с чем-нибудь, чего не помнила до конца. Отец задавал вопросы о месяцах, проведённых Гермионой в бегах, но гриффиндорка отвечала не на все. Рассказать о голоде, пытках в поместье Малфоев и смерти Рона оказалось сложнее, чем описать крестражи и падение Волан-де-Морта.

***

По утрам в доме было тихо. Гермиона заваривала чай, садилась за кухонный стол и долго смотрела на чистый пергамент. Перо оставляло первую строку всегда одинаковой: «Рон».

После имени становилось немного легче продолжить. Молодая ведьма писала о возвращении родителей, об их осторожных разговорах и о том, что пока не решилась рассказать им всё.

«Мама помнит тебя. Не сразу вспомнила фамилию, зато сразу спросила, остался ли ты таким же высоким и рыжим. Я сказала, что ты стал ещё выше. О другом не смогла».

Она сделала паузу и посмотрела на лестницу, проверяя, не спускается ли кто-нибудь из родителей.

«Папа злится на меня. Он имеет право. Ты бы сейчас обязательно сказал, что я поступила правильно, а через минуту добавил бы, что всё равно не хотел бы оказаться на их месте. Потом мы начали бы спорить, потому что ты никогда не умел выбрать одну сторону».

На этой строке Гермиона едва заметно улыбнулась.

«Мне не хватает наших споров».

Признаваться в чём-то большем она пока не могла даже на бумаге.

…

Законченные послания девушка складывала в деревянную шкатулку. На каждом конверте стояло одно и то же имя — «Рональду Б. Уизли». Адреса не было. Письма предназначались человеку, которому их уже не могла доставить ни одна сова.

Гермиона не перечитывала написанное. Иногда открывала шкатулку и пересчитывала конверты, словно проверяла, не пропустила ли день. В середине июля их стало двадцать семь.

…

Мать обнаружила письма случайно. Она вошла на кухню раньше обычного и увидела, как дочь запечатывает очередной конверт.

— Это Гарри? — спросила миссис Грейнджер.

— Нет.

Гермиона накрыла письмо ладонью, но было поздно. Мать успела заметить имя.

— Ты пишешь Рону?

— Да.

— Каждый день?

Девушка закрыла чернильницу.

— Почти.

Миссис Грейнджер села напротив. Несколько секунд она подбирала слова, опасаясь задать неправильный вопрос.

— Тебе это помогает?

— Я не знаю.

— Тогда зачем ты продолжаешь?

Гермиона посмотрела на конверт.

— Пока я пишу, у меня остаётся возможность сказать то, что я не успела.

— Но он не может ответить.

— Я знаю, мама.

Ответ прозвучал резче, чем требовалось. Молодая ведьма сразу пожалела об этом и опустила голову.

— Прости.

— Тебе не за что извиняться.

— Я всё время говорю людям, что знаю. Будто этого достаточно. Гарри говорит, что виноват, я отвечаю: «Я знаю». Миссис Уизли говорит, что не может войти в комнату Рона, и я снова повторяю: «Я знаю». Но я ничего не могу исправить.

Мать протянула руку и накрыла её пальцы своими.

— Возможно, сейчас от тебя не требуется ничего исправлять.

— От меня всегда этого требуют.

— Кто?

Гермиона открыла рот и замолчала. До войны ответ был бы простым: друзья, преподаватели, Орден, обстоятельства. Теперь никто не просил её спасать мир или находить решение. Привычка осталась, хотя необходимость исчезла.

— Не знаю, — призналась девушка.

— Тогда хотя бы некоторое время не требуй этого от себя.

Миссис Грейнджер поднялась, поцеловала дочь в висок и занялась завтраком. Она не предложила выбросить письма и больше не спрашивала, зачем Гермиона разговаривает с умершим. В тот день гриффиндорка написала Рону второе послание.

«Мама считает, что я не обязана всё исправлять. Не говори ей, но это совершенно бесполезный совет. Я не умею иначе».

…

В Норе Гермиона бывала несколько раз в неделю. Иногда оставалась до вечера, а иногда проводила там ночь, когда Молли слишком крепко обнимала её на пороге и просила никуда не уходить.

Снаружи дом почти не изменился. В саду созревали первые яблоки, куры по-прежнему забирались туда, куда им не следовало, а возле сарая Артур оставил разобранный магловский радиоприёмник. Внутри исчезла прежняя неразбериха. Никто больше не кричал с верхнего этажа, не перебивал за столом и не спорил из-за последней порции. Члены семьи старались не оставлять Молли одну, но каждый возвращался к делам раньше, чем был к этому готов.

Артур проводил большую часть дня в Министерстве. После падения прежнего режима требовалось отменить десятки незаконных постановлений, разыскать пропавших и освободить тех, кого заключили в Азкабан по сфабрикованным обвинениям. Мистер Уизли приходил домой поздно, рассказывал о работе больше обычного и ни разу не произносил имени младшего сына за ужином.

Перси также пропадал в Министерстве. Он взял на себя составление списков пострадавших и добивался пересмотра дел маглорождённых. Билл вернулся в «Гринготтс», хотя отношения между гоблинами и волшебниками оставались напряжёнными. Чарли собирался уехать в Румынию, но постоянно переносил отъезд.

Фред и Джордж снова открыли магазин. Первые несколько дней они лишь разбирали повреждения и проверяли товары, оставленные на складе. Потом на дверях появилась табличка: «МЫ ВЕРНУЛИСЬ. Война закончилась. Скука — пока нет».

Посетителей было немного, но близнецы приходили на Косую аллею каждое утро. Джордж утверждал, что Министерство должно признать их работу общественно полезной: магической Британии требовалось срочное лечение от всеобщей угрюмости. Фред добавлял, что первым покупателям они готовы продавать средство от скорби, но пока не решили, будет ли оно взрываться сразу или через пять минут.

Оба шутили. Просто теперь после шуток иногда возникали паузы, которых прежде не было.

Когда Гермиона вошла в кухню, близнецы сидели за столом и спорили над чертежом нового изделия. Молли стояла у плиты, Джинни чистила морковь, а Артур читал газету.

— Гермиона! — Миссис Уизли сразу отложила ложку. — Почему ты не предупредила? Я приготовила совсем мало.

Девушка посмотрела на кастрюлю, в которую без труда поместилось бы содержимое трёх обычных котлов.

— Тогда мне придётся ограничиться четырьмя порциями.

— Вот видишь, Джордж, — торжественно произнёс Фред. — Наше воспитание всё-таки дало результаты.

— Ты хочешь присвоить себе заслугу мамы?

— Я научил Гермиону ценить хорошую еду.

— Ты однажды подменил её пирожное канареечным кремом.

— Это и был урок.

Грейнджер сняла мантию. Разговор близнецов был похож на прежние перепалки, и на несколько мгновений ей стало легче. Молли обняла её, затем отстранилась и внимательно осмотрела.

— Ты опять похудела.

— Я ем.

— Это не одно и то же.

— Мама, она только вошла, — вмешалась Джинни.

— Именно поэтому я сразу заметила.

— Мы можем взвешивать гостей на пороге, — предложил Джордж. — А тех, кто не соответствует семейным требованиям, не выпускать до Рождества.

— Записывай, — велел Фред, указывая на чертёж. — Первое полезное изобретение за неделю.

Молли бросила на сыновей предупреждающий взгляд, однако уголки её губ дрогнули. Это была первая улыбка, которую Гермиона увидела у неё за несколько дней.

…

За обедом место Рона оставалось свободным. Стул никто не убирал, но и не садился на него. Во время предыдущего визита Грейнджер едва не заняла его по привычке. Теперь заранее выбрала место рядом с Джинни и старалась не смотреть в противоположную сторону стола.

Артур рассказывал о новом временном министре и предстоящем расследовании преступлений Пожирателей смерти. Перси недовольно комментировал состояние архивов. Близнецы строили предположения, сколько бывших сотрудников Министерства внезапно обнаружат, что находились под Империусом.

— Судя по первым показаниям, проклятие охватило половину страны, — заметил Фред.

— Особенно часто оно поражало обеспеченных чистокровных волшебников, — добавил Джордж.

— Удивительно разборчивое заклинание.

— Мальчики, — одёрнула их Молли.

— Мы всего лишь выражаем доверие правосудию.

— Очень глубокое доверие, — подтвердил второй близнец.

Гермиона слушала, почти не вмешиваясь. Когда Артур упомянул Малфоев, она подняла голову.

— Люциуса будут судить? — спросила девушка.

— Да. На этот раз его прежние связи вряд ли помогут. Нарцисса, вероятнее всего, избежит заключения. Её показания уже подтвердили несколько человек.

— А Драко?

Мистер Уизли сложил газету.

— Решение пока не принято. Он несовершеннолетним оказался втянут в действия семьи, но в прошлом году ему исполнилось восемнадцать. Министерство рассматривает его участие отдельно. Гарри мог бы дать показания о том, что произошло в поместье и Выручай-комнате.

При имени Поттера Джинни перестала есть.

— Для этого сначала нужно его найти, — произнесла она.

— Кингсли знает, где он находится, — возразил Артур. — Гарри остаётся на площади Гриммо.

— Это не значит, что с ним можно поговорить.

Молли опустила ложку.

— Он ответил кому-нибудь?

— Нет, — сказала Гермиона. — Я отправила четыре письма.

— Пять, — поправила Джинни.

— Последнее ещё не считается. Сова улетела только утром.

Фред и Джордж переглянулись.

— Мы можем помочь, — предложил первый.

— Нет, — одновременно ответили Гермиона и Джинни.

— Вы даже не знаете, что мы собирались сделать.

— Именно поэтому и нет, — пояснила Грейнджер.

Джордж изобразил оскорблённое достоинство.

— Мы хотели отправить Гарри совершенно безопасное напоминание.

— Сколько времени оно кричало бы? — поинтересовалась сестра.

— Не больше трёх часов.

— Четырёх, — уточнил Фред.

— Не смейте, — предупредила Молли.

— Хорошо. Тогда воспользуемся обычным способом и выломаем дверь.

Несмотря на лёгкий тон, близнецы не шутили до конца. Они тоже беспокоились о Поттере и не знали, как приблизиться к человеку, который последовательно отказывался от любой помощи.

…

После обеда Гермиона помогла Молли убрать со стола. Хозяйка Норы мыла посуду вручную, хотя могла закончить за несколько секунд с помощью палочки.

— Ты можешь оставить это мне, — сказала молодая ведьма.

— Тогда мне нечем будет занять руки.

Грейнджер вытерла очередную тарелку и поставила её в шкаф.

— Мои родители вернулись в Англию.

— Я знаю. Артур рассказывал. Они всё вспомнили?

— Почти всё.

— И как они приняли… произошедшее?

— Не очень хорошо. Папа всё ещё злится из-за заклинания. Мама старается не показывать, что боится каждого раза, когда я беру палочку.

— Дай им время.

— Все говорят мне это.

Молли посмотрела на неё.

— Вероятно, потому, что другого совета нет.

Они продолжили работать. Через несколько минут миссис Уизли спросила:

— Ты всё ещё пишешь Рону?

Гермиона едва не уронила чашку.

— Джинни рассказала?

— Нет. Я нашла одно письмо в его комнате. Наверное, оно выпало из твоей сумки.

— Вы прочитали?

— Конечно нет.

Молли вытерла руки о передник и открыла ящик буфета. Внутри лежал знакомый конверт.

— Я не знала, вернуть тебе или оставить там, — призналась женщина. — На мгновение подумала, что оно действительно предназначено ему.

Гермиона взяла письмо.

— Простите.

— За что?

— Наверное, это выглядит странно.

— Я каждое утро захожу в его комнату и проверяю, всё ли лежит на месте. Иногда поправляю покрывало, хотя никто в нём не спал. На нашем фоне твои письма выглядят вполне разумно.

В голосе Молли прозвучала горькая ирония. Гермиона прижала конверт к груди.

— Я не знаю, как перестать с ним разговаривать.

— Не переставай, если не готова.

— А если я никогда не буду готова?

— Тогда однажды поймёшь, что рассказываешь ему не только о боли.

Молодая ведьма нахмурилась.

— Что вы имеете в виду?

— Сейчас ты пишешь, потому что не можешь принять его смерть. Позже, возможно, захочешь рассказать о чём-нибудь хорошем. Это не будет предательством.

— Я не думаю, что со мной произойдёт что-нибудь хорошее.

Молли взяла её за подбородок и заставила поднять голову.

— Не говори так. Мне достаточно одного ребёнка, который не вернулся домой.

Гермиона закрыла глаза. Миссис Уизли обняла её, и несколько секунд обе молчали.

— Гарри тоже так думает, — сказала девушка. — Будто не имеет права на что-то хорошее.

— Гарри всегда считал, что должен расплачиваться за спасение.

— Он не отвечает.

— Тогда продолжай писать. Только не пытайся в одиночку удержать всех нас.

— Я не пытаюсь.

Молли отстранилась и посмотрела на неё так, как смотрела на собственных детей, когда те говорили очевидную неправду.

— Разумеется.

…

Джинни ждала Гермиону в саду. Она сидела на невысокой ограде возле курятника и крутила в пальцах травинку. После похорон девушка почти не упоминала Гарри. Они не объявляли о разрыве, не возвращали подарки и не произносили последних слов. Отношения просто прекратились в тот момент, когда Джинни призналась, что не может находиться рядом с ним.

— Мама опять тебя откармливает? — спросила младшая Уизли.

— Пытается.

— Значит, считает тебя членом семьи. Посторонним она предлагает добавку только три раза.

Гермиона села рядом.

— Ты действительно думаешь, что близнецам стоит идти на площадь Гриммо?

— Нет. Гарри запечатает дверь, и Фред попытается войти через камин. Потом придётся лечить обоих.

— Тогда что нам делать?

— Не знаю.

Джинни отбросила травинку.

— Ты сказала ему, что вернулась от родителей?

— В последнем письме.

— Напиши ещё раз.

— Он не ответил на предыдущие.

— И что? Когда это останавливало тебя?

— Я не хочу давить.

— Гермиона, ты умеешь исправлять произношение заклинания, пока человек падает с метлы. Перестань изображать деликатность.

Грейнджер невольно улыбнулась.

— Он сейчас не в том состоянии, чтобы выслушивать лекции.

— Поэтому не читай лекцию. Напиши, что ты рядом.

— А ты?

Джинни сразу поняла вопрос.

— Я не могу.

— Не хочешь?

— И не могу, и не хочу. По крайней мере сейчас.

Она посмотрела на дом. Через открытое окно было видно, как Фред пытается незаметно подложить что-то на стул Перси, а Джордж следит за дверью.

— Иногда я ужасно злюсь на Гарри. Потом вспоминаю, что он пошёл в Запретный лес, заранее зная, что его убьют. Я понимаю, зачем он это сделал, и злюсь ещё сильнее.

— Он не хотел причинить тебе боль.

— Знаю. Гарри вообще редко хочет причинить кому-то боль. Он просто решает всё за остальных, а потом удивляется последствиям.

— Так было не всегда.

— Было. Просто раньше у нас оставался Рон, который мог назвать его идиотом.

Обе замолчали.

— Я не хочу, чтобы Гарри умер, — добавила Джинни. — Даже если сейчас не могу простить ему то, в чём он, возможно, вообще не виноват.

— Он не умрёт.

— Ты не можешь этого обещать.

Гермиона посмотрела на свои руки.

— Нет. Но могу продолжать писать.

— Вот и продолжай.

— А если он никогда не ответит?

— Тогда придётся выломать дверь. Только не бери близнецов. Они всё испортят.

Из кухни донёсся громкий хлопок, за которым последовало возмущённое восклицание Перси.

Джинни повернула голову.

— Слишком поздно.

…

На могилу Рона Гермиона приходила одна. Кладбище находилось достаточно далеко от деревни, поэтому случайные посетители появлялись редко. Несколько надгробий принадлежали волшебным семьям из Оттери-Сент-Кэчпоул, остальные были защищены чарами от маглов.

В тот день девушка не принесла цветов. Утром она долго выбирала между белыми лилиями и ветками лаванды, а затем решила, что Рон посмеялся бы над обеими попытками подобрать правильный букет. Грейнджер села на траву и положила ладонь на край камня.

— Я снова здесь.

Произносить это вслух было необязательно, но молчать рядом с ним она не умела.

— Мои родители вернулись. Папа по-прежнему сердится, хотя старается не показывать. Мама задаёт слишком много вопросов и делает вид, что спрашивает из любопытства. Думаю, теперь я понимаю, почему ты иногда сбегал из кухни, когда твоя мама начинала выяснять, всё ли у тебя в порядке.

Она провела пальцами по выбитым буквам.

— Фред и Джордж открыли магазин. Пока продают не так много, но оба утверждают, что это исключительно из-за недостаточного уровня общественного вкуса. Сегодня они подложили Перси что-то на стул. Я не стала выяснять, что именно.

Голос оставался ровным, пока Гермиона перечисляла новости. Так она разговаривала с Роном при жизни: рассказывала слишком подробно, перескакивала с одного события на другое и заранее придумывала ответы на его замечания.

— Гарри никому не отвечает.

После этой фразы девушка замолчала.

— Я знаю, что ты велел бы мне пойти к нему. Возможно, уже пошла бы, если бы не боялась увидеть, насколько всё плохо.

Признание далось труднее, чем она ожидала.

— Это ужасно звучит, правда? Я говорю, что не оставлю его, а сама отправляю письма с безопасного расстояния. Но если он посмотрит на меня так же, как в Хогвартсе… Если снова скажет, что я не смогла спасти тебя…

Гермиона закрыла глаза.

— Он не хотел. Я понимаю. Просто иногда мне всё равно больно.

Воспоминание о пустом классе сохранилось до мельчайших подробностей: измученное лицо Гарри, лежавшие рядом палочки, его глухое «у тебя не получилось помочь ему». Поттер сразу попытался забрать слова обратно, однако она уже повторяла их себе каждую ночь.

— Я действительно не смогла, — продолжила девушка. — Знала заклинание, понимала, что происходит, делала всё правильно. Этого оказалось недостаточно.

Слёзы появились внезапно. Гермиона вытерла лицо рукавом и сердито покачала головой.

— Ты бы возмутился, если бы увидел, как я вытираю нос мантией.

Она тихо рассмеялась сквозь слёзы.

— А потом предложил бы свой рукав. Как будто он чище.

Некоторое время гриффиндорка сидела молча. Затем достала из сумки сложенный пергамент.

— Я написала тебе ещё одно письмо. Не знаю, зачем приношу их сюда, если всё равно забираю обратно.

Девушка положила конверт перед надгробием.

— Наверное, потому, что пока не готова оставить их навсегда.

Она поднялась, отряхнула мантию и уже собиралась уйти, когда вернулась за письмом.

— Я приду через несколько дней. Завтра мама хочет, чтобы я помогла разобрать оставшиеся вещи после Австралии.

Гермиона сделала два шага и остановилась.

— Рон…

Слова не складывались в привычную фразу. Она хотела сказать, что любит его, но при жизни произносила это слишком редко, а после смерти каждое признание казалось опоздавшим.

— Я всё ещё не понимаю, куда теперь девать всё, что чувствую к тебе.

На этот раз она не стала ждать воображаемого ответа.

***

Письмо из Хогвартса пришло в последнюю неделю июля. Гермиона завтракала вместе с родителями, когда крупная сипуха постучала в кухонное окно. Мистер Грейнджер вздрогнул и едва не пролил кофе.

— Неужели волшебники так и не придумали почтовые ящики? — недовольно спросил он.

— Придумали. Но совы ими не пользуются.

— Удивительно нецивилизованная система.

Это прозвучало почти как раньше. До Австралии отец часто ворчал на магические способы решения простых задач, а Рон каждый раз защищал совиную почту, хотя сам постоянно забывал отвечать.

Гермиона открыла окно и отвязала плотный конверт. На красной печати был отчётливо виден герб Хогвартса.

— Из школы? — спросила мать.

— Да.

Девушка не вскрыла письмо сразу. Она вернулась на место и положила конверт возле чашки.

— Ты собираешься просто смотреть на него? — поинтересовался отец.

— Собираюсь открыть.

— В обозримом будущем?

Гермиона бросила на мужчину короткий взгляд.

— Теперь понятно, откуда ты набралась этой привычки, — заметила миссис Грейнджер.

— Какой?

— Отвечать вопросом на вопрос.

— Я так не делаю.

Родители одновременно посмотрели на неё.

— Иногда, — признала молодая ведьма.

Она сломала печать. Почерк Минервы Макгонагалл был строгим и хорошо знакомым.

«Мисс Грейнджер!

В связи с чрезвычайными обстоятельствами прошедшего учебного года Совет попечителей утвердил дополнительный курс для студентов, которые не смогли завершить обучение. Вы имеете право вернуться в Хогвартс первого сентября, сдать экзамены и получить свидетельство о полном магическом образовании.

Я также хотела бы предложить Вам обязанности старосты школы. Предстоящий год потребует не только восстановления повреждённых помещений, но и возвращения к установленному порядку. Ваши знания, ответственность и опыт будут полезны ученикам, преподавателям и школе.

Это предложение не является приказом. После всего пережитого Вы вправе отказаться.

Буду ждать Вашего решения до пятнадцатого августа.

С уважением,

Минерва Макгонагалл,

Директор школы чародейства и волшебства Хогвартс».

Гермиона перечитала письмо.

— Что там? — осторожно спросила мать.

— Мне предлагают вернуться и закончить седьмой курс.

— Ты ведь всегда хотела получить диплом, — заметил отец.

— Хотела.

— А теперь?

Девушка провела пальцем по краю пергамента.

— Не знаю.

Миссис Грейнджер села напротив.

— Там погиб Рон?

— Да.

— И многие другие?

— Да.

— Тогда почему они считают, что ты должна сразу вернуться?

— Профессор Макгонагалл не считает, что я должна. Она написала, что могу отказаться.

— Но предложила тебе какую-то должность.

— Старосты школы.

— Разумеется, — пробормотал мистер Грейнджер. — Даже после войны наша дочь не способна просто учиться и не отвечать за остальных.

Гермиона ожидала гордости или одобрения, но отец выглядел обеспокоенным.

— Это большая честь.

— Я не сомневаюсь.

— Ты думаешь, мне не следует возвращаться?

— Я думаю, тебе восемнадцать лет и ты пытаешься вести себя так, будто обязана восстановить целую школу.

— Я не говорила, что обязана.

— Ты уже произнесла это про себя.

Молодая ведьма нахмурилась. Спорить было трудно, потому что отец оказался прав.

— Если останусь здесь, ничего не изменится.

— А в Хогвартсе изменится?

— Не знаю.

Мистер Грейнджер кивнул.

— Тогда не отвечай сегодня.

— Решение требуется только к пятнадцатому августа.

— Прекрасно. Воспользуйся хотя бы одним сроком не для того, чтобы сделать всё в первый день.

Мать накрыла письмо ладонью.

— Вернись, если хочешь учиться. Не возвращайся только потому, что кто-то назвал тебя необходимой.

Слово из письма, которого на самом деле там не было, всё равно точно передавало причину сомнений. Гермиона привыкла откликаться, когда становилась необходимой. Эта привычка привела её в Министерство, на поиски крестражей, в поместье Малфоев и обратно в Хогвартс. Иногда она спасала людей. Иногда теряла их. После завтрака девушка поднялась в комнату и открыла шкатулку.

«Рон, сегодня мне предложили вернуться в Хогвартс».

Чернила легли ровно. Затем Гермиона несколько минут не могла продолжить.

«Профессор Макгонагалл хочет назначить меня старостой школы. Ты сейчас сказал бы, что никто не удивлён. Потом обязательно напомнил бы, какой невыносимой я была со значком старосты на пятом курсе».

Она улыбнулась, представив выражение его лица.

«Я всегда хотела закончить обучение. Ты это знаешь. Но раньше я думала, что мы вернёмся вместе. Что будем жаловаться на домашние задания, спорить о расписании и готовиться к экзаменам в последнюю ночь, потому что ты снова всё отложишь. Если я вернусь одна, это будет уже не тот Хогвартс».

Гермиона остановилась, затем зачеркнула последнее предложение. Не потому, что оно было неправдой. Девушка устала приписывать зданиям то, что происходило с людьми. Вместо него она написала:

«Без тебя я буду воспринимать там всё иначе».

Так было точнее.

«Я не знаю, смогу ли спать в башне, проходить мимо Большого зала и сидеть в библиотеке, не ожидая, что ты сейчас придёшь и начнёшь жаловаться. Но ещё я не знаю, что буду делать, если не вернусь».

Она оставила письмо незаконченным. Впервые не стала запечатывать его и прятать в шкатулку. Вечером Гермиона написала Гарри:

«Мне пришло приглашение из Хогвартса. Полагаю, тебе тоже.

Я пока не ответила. Было бы неплохо хотя бы один раз принять важное решение после разговора, а не по отдельности.

Пожалуйста, сообщи, что получил письмо.

Гермиона».

Сова вернулась на следующий день без ответа.

***

Гарри получил приглашение тем же вечером. Кикимер принёс конверт в библиотеку и положил рядом с остальными письмами.

— От директора Макгонагалл, — сообщил домовик.

— Вижу.

— Сова ждёт ответ.

— Пусть не ждёт.

Кикимер неодобрительно поджал губы.

— Хозяин Гарри не отвечает уже на семь писем госпожи Гермионы, три письма госпожи Молли, два письма госпожи Андромеды и пять официальных посланий из Министерства.

— Ты их считаешь?

— Кикимер ведёт хозяйство.

— Это не хозяйство.

— Нераспечатанные письма занимают половину стола. Теперь это часть хозяйства.

Гарри отложил книгу, которую несколько часов держал открытой на одной странице.

— Я отвечу позже.

— Хозяин говорил это вчера.

— Значит, ответ не изменился.

Домовик посмотрел на него, но продолжать спор не стал.

…

Поттер всё же вскрыл письмо после полуночи. Он несколько раз перечитал предложение вернуться в Хогвартс и завершить обучение. Макгонагалл не предлагала ему должности старосты и не убеждала стать примером. Вероятно, директор понимала, что подобные доводы заставят Гарри немедленно отказаться. В конце находилась приписка:

«Мистер Поттер, Вы не обязаны возвращаться ради окружающих. Но Вам следует решить, чего хотите Вы сами. Если ответ пока неизвестен, это тоже допустимо».

Гарри положил письмо рядом с посланиями Гермионы. Она наверняка согласится. Вернётся, сдаст все экзамены лучше остальных, станет старостой и возьмёт на себя столько обязанностей, что к Рождеству окажется в больничном крыле. Рон ворчал бы, но отправился вместе с ней.

Мысль возникла быстро и привычно. Следом пришло осознание, что Рон никуда не отправится.

Гарри встал и несколько раз прошёл по комнате. За последние недели он научился прерывать воспоминания движением: менял помещение, открывал окно, спускался на кухню или выходил во двор. Метод действовал недолго, но другого у него не было.

На столе лежало письмо Андромеды. Кикимер несколько раз сообщал, что Тедди здоров. Гарри всё ещё не видел крестника после похорон Римуса и Тонкс. Он взял конверт и впервые открыл его. Текста оказалось совсем мало.

«Гарри,

Тедди растёт и каждый день меняет цвет волос. Сегодня они были зелёными, и это напомнило мне о тебе. Я не стану требовать, чтобы ты немедленно приехал. Но когда сможешь, знай: мы будем ждать.

Андромеда».

К письму прилагалась колдография. Тедди лежал на голубом одеяле, сердито размахивал руками и несколько раз менял цвет волос с бирюзового на ярко-зелёный. В последнюю секунду младенец чихал, после чего на его голове появлялся рыжий пушок. Гарри отвернулся. Рыжий цвет оказался слишком знакомым.

— Хозяин Гарри? — Кикимер появился у двери.

— Что?

— Кикимер услышал шум.

— Я ничего не разбил.

Домовик посмотрел на фотографию.

— Молодой хозяин Тедди похож на мать.

— Я почти её не знал.

— Зато хозяин знал господина Люпина.

— Недостаточно хорошо.

— Теперь уже невозможно узнать лучше.

Гарри резко поднял голову. Кикимер не отвёл глаз.

— Ты в последнее время говоришь слишком много.

— Кикимер долго жил в доме, где никто не говорил правду. Это плохо закончилось.

Возразить было нечего.

— Я должен навестить Тедди.

— Да.

— Но не сейчас.

Домовик тяжело вздохнул.

— Кикимер приготовит хозяину список дел под названием «не сейчас». Понадобится очень длинный пергамент.

— Это была шутка?

— Кикимер служит близко к магазину близнецов Уизли. Дурное влияние.

На мгновение Гарри почти улыбнулся. Затем снова посмотрел на фотографию.

— Напиши Андромеде, что я приеду.

— Когда?

Поттер задумался.

— В воскресенье.

— В это воскресенье?

— Да, Кикимер. В ближайшее.

Домовик кивнул и исчез выполнять поручение, прежде чем хозяин успел передумать.

…

На столе оставались письма Гермионы. Гарри открыл не все. В одном она рассказывала о возвращении родителей, в другом — о Норе. Последнее содержало всего несколько строк об Хогвартсе и просьбу поговорить. Он достал чистый пергамент.

«Гермиона».

Дальше ничего не получилось. Гарри смял лист, бросил в корзину и взял новый.

«Рон».

Это имя написать оказалось легче, хотя адресат никогда не прочтёт письмо.

«Мне предложили вернуться в Хогвартс. Гермионе тоже. Она хочет поговорить, а я не знаю, что ей ответить».

Поттер остановился и провёл ладонью по лицу.

«Ты бы сказал, чтобы я перестал вести себя как идиот. Возможно, добавил бы что-нибудь о том, что Гермиона всё равно доберётся до меня и разговор будет гораздо хуже».

На этот раз Гарри действительно усмехнулся.

«Ты всегда умел разговаривать с ней лучше, чем думал. Даже когда вы орали друг на друга».

В груди возникло знакомое болезненное напряжение. Он переждал его и продолжил:

«Я видел, как ты упал. Каждый раз вспоминаю эту секунду и думаю, что должен был подойти. Все объясняют, почему я не мог. Я знаю их доводы. Они ничего не меняют».

Перо остановилось над пергаментом.

«Все считают, что я справился, потому что я остался жив. Я не справился. Я просто не умер».

Последнюю строку Гарри перечитал несколько раз. Затем добавил:

«А ты должен был быть здесь».

Он не сложил письмо и не запечатал. Оставил его рядом с фотографией Тедди, приглашением из Хогвартса и конвертами Гермионы.

…

Спать Поттер не лёг. До рассвета просидел в кресле, иногда смотрел на движущуюся колдографию и пытался решить, сможет ли выполнить обещание, данное Андромеде.

***

Утром он вышел из дома. Гарри не собирался ни к Тедди, ни в Министерство, ни в Нору. Ему требовалось хотя бы несколько часов провести там, где никто не знал о письмах и не спрашивал, что он намерен делать дальше.

В магловской части Лондона узнавали редко. Несколько прохожих обращали внимание на шрам, но принимали его за последствие несчастного случая. Поттер шёл без определённого направления, выбирая улицы, на которых раньше не бывал. После нескольких недель в помещении солнечный свет раздражал глаза, городской шум утомлял, однако возвращаться на площадь Гриммо не хотелось.

…

Ближе к вечеру он оказался возле неприметного входа в небольшой волшебный паб. Заведение располагалось в переулке недалеко от Чаринг-Кросс-роуд и не пользовалось популярностью у сотрудников Министерства. На вывеске значилось только название — «Последний довод».

Внутри находилось несколько посетителей. Двое пожилых волшебников играли в карты у окна, женщина в дорожной мантии читала газету, а бармен протирал стаканы. Никто не повернулся к двери, когда вошёл Гарри. Именно это его устроило. Он сел у стойки и положил несколько сиклей.

— Огневиски.

Бармен посмотрел на него внимательнее.

— Вам есть семнадцать?

Гарри поднял голову, показав шрам.

— Вопрос снят, — невозмутимо произнёс мужчина.

— Я мог получить его при падении с метлы.

— Тогда вам особенно нужен огневиски.

Стакан появился перед ним. Первый глоток обжёг горло, но Поттер продолжил пить. Он не рассчитывал забыться после одной порции. Ему хотелось лишь на некоторое время снизить остроту мыслей.

— Не думал, что знаменитый спаситель магической Британии пьёт в подобных местах.

Знакомый голос заставил Гарри поставить стакан. Через два места от него сидел Драко Малфой. Светлые волосы были короче, чем в школе, дорогая мантия сменилась простой тёмной рубашкой. На лице слизеринца сохранялась привычная бледность, но высокомерное выражение исчезло. Перед ним стояла почти пустая бутылка.

— Не думал, что тебя выпускают из дома, — ответил Гарри.

— Меня пока не посадили.

— Пока?

Малфой криво усмехнулся.

— Министерство ещё решает, кем меня назначить: несовершеннолетней жертвой обстоятельств, совершеннолетним пособником или удобным свидетелем против отца. Процесс требует времени.

— Люциуса будут судить.

— Я в курсе. Это сложно не заметить, когда авроры трижды в неделю проверяют наше поместье.

Гарри сделал ещё один глоток.

— А твоя мать?

— Нарциссу Малфой пока считают женщиной, которая солгала Тёмному Лорду и тем самым помогла закончить войну. Через неделю «Пророк» наверняка снова назовёт её сообщницей.

— Она спасла мне жизнь.

Драко посмотрел на него.

— Знаю.

— Я скажу об этом на допросе.

— Зачем?

— Потому что это правда.

— Ты всегда настолько невыносимо благороден или только после двух стаканов?

— Я выпил один.

— Тогда всё ещё хуже.

В реплике слышалась прежняя манера Малфоя, но открытой враждебности не было. Гарри мог бы уйти. Вместо этого подозвал бармена и заказал вторую порцию.

Некоторое время они молчали. Драко вращал стакан, наблюдая за янтарной жидкостью.

— Я слышал про Уизли, — произнёс он наконец.

Пальцы Гарри сильнее сжали стекло.

— Не надо.

— Я не собирался выражать соболезнования.

— Хорошо.

— У меня они всё равно плохо получаются.

— Это я заметил ещё на первом курсе.

Малфой хмыкнул.

— Приятно знать, что некоторые вещи не меняются.

Гарри выпил половину содержимого стакана.

— Что ты здесь делаешь?

— Сижу.

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Ты мог выбрать любое место. Почему это?

Слизеринец оглядел полупустой зал.

— Здесь не бывает журналистов. Владельцу всё равно, кто выиграл войну, пока посетители платят. И никто не просит меня рассказать, каково это — жить с Тёмным Лордом под одной крышей.

— Каково?

Драко медленно повернул голову.

— Ты только что сказал, что не хочешь соболезнований, а теперь задаёшь личные вопросы.

— Можешь не отвечать.

— Могу.

Он допил и налил себе ещё.

— Паршиво, Поттер. Было паршиво.

Гарри кивнул. Простота ответа звучала убедительнее подробного рассказа.

— Ты мог уйти, — сказал он.

— Куда?

— Не знаю.

— Именно. Ты провёл год в лесах с двумя друзьями и волшебной сумкой Грейнджер. У меня были родители, за которыми следили, поместье, полное Пожирателей, и метка на руке. Я несколько раз думал о побеге. Потом представлял, что сделают с матерью.

— А с отцом?

Малфой усмехнулся без веселья.

— С отцом всё сложнее.

— Он сам выбрал Волан-де-Морта.

— Как и я.

Гарри посмотрел на него.

Драко не отвёл взгляда.

— Не нужно изображать удивление. Я хотел стать Пожирателем. Хотел доказать, что достоин фамилии, и считал метку почётной. Потом получил всё, о чём мечтал.

— И передумал.

— Слишком поздно.

— Ты не выдал меня в поместье.

— Не был уверен, что это ты.

— Был.

Пальцы Малфоя замерли на стакане.

— Возможно.

— Почему промолчал?

— Потому что не хотел смотреть, как Тёмный Лорд убивает тебя в нашей гостиной. Это не делает меня хорошим человеком.

— Я и не говорил, что делает.

— Очень успокаивает.

Поттер повернулся к стойке. Между ними сохранялось слишком много прошлого, чтобы несколько честных фраз могли превратить их в приятелей. Гарри помнил оскорбления, попытку убить Дамблдора, Пожирателей смерти в школе и Гермиону на полу поместья. Одновременно он помнил, как вытаскивал Малфоя из огня в Выручай-комнате и как Нарцисса солгала Волан-де-Морту.

— Крэбб погиб, — неожиданно сказал Драко.

— Знаю.

— Он пытался убить вас.

— Знаю.

— Мы дружили с первого курса. По крайней мере я называл это дружбой. Он слушал меня, смеялся, когда требовалось, и выполнял то, что я приказывал. В последний год слушать перестал. Может быть, поэтому я впервые понял, что почти ничего о нём не знал.

Гарри вспомнил стену живого огня, охватившую Выручай-комнату.

— Ты не создавал Адское пламя.

— Зато привёл его туда.

— Он пришёл сам.

— Забавно. Когда речь идёт о твоём друге, ты винишь себя. Когда о моём — сразу находишь разумное объяснение.

Поттер нахмурился.

— Рон не пытался нас убить.

— Я не сравниваю их. Говорю только, что мёртвые оставляют живым достаточно материала для бессмысленной вины.

— Не ожидал услышать это от тебя.

— Я много пью. Иногда случайно произношу что-нибудь разумное.

— А иногда?

— Обычно остаюсь собой.

Гарри впервые усмехнулся без усилия. Малфой заметил это, но не стал комментировать.

Бармен поставил перед ними новую бутылку.

— За счёт заведения, — сказал мужчина. — При условии, что вы не устроите дуэль.

— Мы больше не в школе, — ответил Драко.

— Именно поэтому я дал вам бутылку, а не вызвал профессора.

Когда бармен отошёл, Малфой наполнил оба стакана.

— Ты вернёшься? — спросил он.

— Куда?

— В Хогвартс. Письма разослали всем, кто не закончил обучение.

— И тебе?

— Даже мне. Макгонагалл обладает неприятной верой в образование.

— Ты собираешься?

Драко пожал плечами.

— Мать считает, что диплом поможет на суде. Отец считает возвращение унижением. Значит, идея не так уж плоха.

— Ты хочешь вернуться?

— Не знаю. Там погиб Крэбб. Там я едва не убил Дамблдора. Там половина учеников захочет проклясть меня в первый день.

— Ты заслужил часть этого.

— Благодарю за поддержку.

— Я не собираюсь лгать.

— Именно поэтому разговаривать с тобой проще, чем с теми, кто теперь уверяет, что всегда сомневался в Тёмном Лорде.

Гарри покрутил стакан.

— Гермиона, вероятно, вернётся.

— Разумеется. Грейнджер скорее воскресит директора Бинса, чем позволит себе не сдать экзамены.

— Она пишет мне.

— А ты не отвечаешь.

Поттер резко посмотрел на собеседника.

— Откуда ты знаешь?

— Не знал. Но выражение твоего лица оказалось достаточно красноречивым.

— Это не твоё дело.

— Согласен.

Драко отпил из стакана.

— Однако если Грейнджер пишет, а ты молчишь, скоро она явится лично. Возможно, с книгой, содержащей пошаговую инструкцию по возвращению идиотов к жизни.

— Рон сказал бы примерно то же самое.

После имени друга в разговоре возникла короткая пауза.

— Он был твоим другом, — произнёс Малфой.

— Да.

— Лучшим?

Гарри не ответил сразу.

— Да.

Светловолосый юноша опустил взгляд на стакан.

— Тогда ты уже понял, что это не исчезает.

— Что именно?

— Ожидание. Ты входишь в комнату и на секунду считаешь, что он там. Слышишь похожий голос. Собираешься рассказать что-нибудь, а потом вспоминаешь.

— Я не собираюсь к этому привыкать.

— Никто не собирается.

— И не привыкну.

— Привыкнешь, — спокойно ответил Драко. — И возненавидишь себя в первый день, когда не подумаешь о нём сразу после пробуждения.

Гарри резко допил огневиски.

— Замолчи.

— Хорошо.

Малфой действительно замолчал. Не стал извиняться или смягчать сказанное. Через несколько минут Поттер сам нарушил молчание.

— Тебе кто-нибудь пишет?

— Министерство. Адвокаты. Несколько бывших приятелей отца, внезапно вспомнивших, что всегда презирали его убеждения.

— Я не об этом.

Драко понял.

— Нет.

— Пэнси?

— Уехала во Францию. Её родители решили, что расстояние улучшит семейную репутацию.

— Забини?

— Прислал записку из Италии. Там было три слова: «Не попадай в Азкабан». Очень трогательно.

Гарри невольно усмехнулся.

— Может, это был дружеский совет.

— Тогда Блейз совершенно не умеет дружить.

— Ты тоже.

— Я хотя бы не спорю.

Они снова выпили. Алкоголь не убирал воспоминания и не давал ответов. Он лишь позволял произносить то, что оба предпочли бы оставить при себе.

— А что делаешь ты? — спросил Гарри.

Малфой на секунду замер. Потом усмехнулся — коротко, горько.

— Пью. — Пауза. — Пытаюсь не думать. — Он сделал ещё глоток. — Получается плохо.

Гарри кивнул.

— Да. Плохо.

Коротко. Честно. Они продолжили пить. Не как враги. Не как друзья. Просто как двое, которые пережили одну войну с разных сторон и всё равно пришли в одну и ту же точку. Туда, где уже нет победы. Нет ясных объяснений. Есть только вопрос: что делать дальше. И ни у одного из них не было ответа.

Глава 3. Неумение возвращаться.

К полуночи в «Последнем доводе» осталось не больше десятка посетителей. Двое пожилых волшебников закончили карточную партию, женщина в дорожной мантии свернула газету, а сидевшая возле окна компания расплатилась и вышла на улицу. Бармен убрал опустевшие бутылки, поставил перед Гарри и Драко кувшин воды и больше не предлагал огневиски.

Они потеряли счёт времени и выпитому. Алкоголь не помог забыть ни Рона, ни приглашение из Хогвартса, ни оставшиеся на площади Гриммо письма. Мысли стали менее последовательными, но никуда не исчезли. Теперь Гарри просто воспринимал их с небольшим запозданием.

— Ты действительно думаешь, что со временем становится легче? — спросил он.

Малфой посмотрел на собеседника поверх стакана.

— Нет.

— В прошлый раз ты говорил иначе.

— Я сказал, что ты привыкнешь.

— В чём разница?

Слизеринец долил себе воды.

— Однажды ты проживёшь несколько часов, не вспоминая о нём. Потом вспомнишь и почувствуешь себя виноватым уже за эти часы.

Гарри нахмурился.

— Откуда ты знаешь?

— Предполагаю.

— Очень убедительно.

— Ты спрашиваешь совета у пьяного Малфоя в сомнительном пабе, Поттер. Если рассчитываешь услышать мудрость, проблема серьёзнее, чем я думал.

Несмотря на раздражение, Гарри усмехнулся. От Драко не требовалось сочувствия или правильных слов. Он мог говорить неприятную правду, не ожидая, что Поттер немедленно вернётся к прежней жизни.

…

Некоторое время они молчали. За окном начался мелкий дождь, но сквозь мутное стекло были видны только редкие капли в свете фонаря.

— Ты видел отца после ареста? — спросил Гарри.

Рука Малфоя остановилась возле стакана.

— Нет.

— Министерство не разрешает?

— Он находится не в Азкабане. Пока его держат в охраняемом отделении Святого Мунго. Авроры считают, что после нескольких месяцев рядом с Тёмным Лордом ему требуется обследование.

— Тогда почему ты не идёшь?

— Не хочу.

Ответ прозвучал слишком быстро. Гарри повернул голову.

— Можешь не говорить.

— Какая великодушная уступка.

Драко выпил воду и отодвинул стакан. Поттер решил, что разговор закончен, но через несколько минут светловолосый юноша заговорил сам:

— Я не знаю, кого там увижу. Человека, который учил меня летать и подарил первую метлу, или Пожирателя смерти, готового унижаться перед Тёмным Лордом ради собственной жизни.

— Это один человек.

— Знаю. В этом и заключается проблема.

Малфой не смотрел на собеседника.

— Пока я не поговорил с ним, могу представить, что он всё осознал. Или хотя бы понял, какую цену мы заплатили за его убеждения. После встречи подобной возможности может не остаться.

— А если он действительно всё понял?

— Тогда мне придётся решить, готов ли я его простить.

— Не обязан.

Драко коротко усмехнулся.

— Легко говорить, когда речь идёт не о твоём отце.

Гарри опустил взгляд. Джеймса Поттера он знал по чужим воспоминаниям, рассказам друзей и нескольким фотографиям. В одиннадцать лет ему хотелось верить, что отец был безупречным человеком. Позже пришлось признать, что Джеймс мог быть жестоким, высокомерным и несправедливым. Правда не уничтожила любовь к нему, но лишила Гарри удобной уверенности.

— Я сумел понять Снейпа, — сказал Поттер. — Это не означает, что простил всё, что он делал.

— Он ненавидел тебя.

— Я тоже его ненавидел.

— И всё же называешь среди тех, кто помог победить.

— Понимание и прощение — разные вещи.

Слизеринец кивнул.

— Теперь ты говоришь как Грейнджер.

— Никому не рассказывай.

— Твоя репутация не переживёт.

Дождь стал сильнее. Бармен начал ставить освободившиеся стулья на столы.

— У тебя хотя бы был дом, — произнёс Гарри после паузы. — Поместье. Родители. Место, куда можно было вернуться.

Малфой медленно повернулся.

— Последний год в нашем поместье жил Тёмный Лорд. В гостиной допрашивали людей, в подвале держали пленников, по ночам я боялся выходить из комнаты. Сейчас там работают авроры, а у ворот круглые сутки находится охрана. Ты действительно называешь это домом?

— До войны всё было иначе.

— До войны я просто не понимал, чему меня учат.

Драко провёл пальцем по краю стакана.

— Отец покупал мне лучшие вещи и объяснял, каким человеком я обязан стать. Мать защищала от последствий, но тоже считала, что фамилия важнее любого желания. Меня любили. Просто к этой любви всегда прилагался список требований: правильные друзья, правильные взгляды, правильное будущее.

— Но они действительно тебя любили.

— Да.

Он не пытался представить себя жертвой и не отказывался от ответственности.

— Именно поэтому всё сложнее. Было бы проще, если бы я мог их ненавидеть.

Гарри кивнул.

— А ты? — спросил Малфой. — Ты ведь жил у родственников матери.

— В чулане под лестницей.

Драко несколько секунд ждал продолжения.

— Это метафора?

— Нет. Обычный чулан. Там стояла моя кровать.

— Сколько времени?

— До одиннадцати лет.

Слизеринец медленно поставил стакан.

— И Дамблдор об этом знал?

— Насколько понимаю, да.

— Даже мой отец не додумался бы поселить ребёнка в чулане.

— В школе ты считал меня избалованным любимцем преподавателей.

— А ты меня — избалованным трусом.

— Вторая часть не совсем ошибочна.

Драко криво улыбнулся.

— Я был трусом.

— Тебе было шестнадцать.

— В шестнадцать я впустил Пожирателей смерти в Хогвартс.

— Но не убил Дамблдора.

— Потому что не смог.

— Или потому что не захотел.

Малфой резко посмотрел на него.

— Не оправдывай меня.

— Не собираюсь. Просто оба объяснения могут быть правдой.

— Снова Грейнджер?

— На этот раз я.

— Алкоголь творит чудеса.

Бармен положил перед ними счёт.

— Господа, закрываемся.

Гарри поднялся и сразу схватился за край стойки, пережидая головокружение. Пол оставался неподвижным, однако равновесие пришлось восстанавливать несколько секунд. Малфой встал осторожнее, но тоже был слишком пьян для трансгрессии.

На улице оказалось холоднее. Дождь почти прекратился, на тротуаре оставались небольшие лужи.

— Вызовем «Ночного рыцаря», — предложил Драко.

— Не хочу.

— Тогда иди до своего дома пешком.

Гарри посмотрел на тёмную улицу. В обычном состоянии дорога до площади Гриммо не показалась бы долгой. Теперь он не был уверен, что правильно выберет направление.

— Кикимер.

Домовик появился с негромким хлопком. На нём была ночная рубашка, сшитая из старой занавески, и два разных шерстяных носка. Кикимер осмотрел хозяина, после чего перевёл взгляд на слизеринца.

— Хозяин Гарри пьян.

— Спасибо, я заметил.

— Молодой хозяин Малфой тоже пьян.

Драко выпрямился.

— Я совершенно трезв.

Кикимер выразительно посмотрел на него.

— Молодой хозяин Малфой лжёт хуже своего отца.

— Вот теперь я оскорблён.

— Можешь доставить нас на площадь Гриммо? — спросил Поттер.

— Хозяин приглашает молодого Малфоя в дом Блэков?

Гарри посмотрел на спутника. Драко открыл рот, собираясь отказаться.

— На одну ночь.

— Я предпочту гостиницу.

Светловолосый юноша сделал шаг, поскользнулся на мокром камне и схватился за фонарный столб.

— Очень убедительно, — заметил Гарри.

Кикимер протянул им руки.

— Молодой хозяин Малфой переночует на диване в библиотеке. Кикимер уберёт ценные предметы.

— Я не вор.

— Кикимер имел в виду бутылки.

Домовик переместил их прежде, чем слизеринец успел придумать ответ.

***

На площади Гриммо Кикимер выдал обоим зелье от похмелья. Драко выпил своё, осмотрел потемневшие обои и остановился возле закрытого тканью портрета Вальбурги Блэк.

— Значит, это дом Блэков.

— Принадлежал Сириусу, — ответил Гарри.

— Мы с ним дальние родственники.

— Почти все чистокровные семьи связаны.

— Какая неприятная мысль.

— Кикимер приготовил диван, — сообщил домовик. — Молодому хозяину Малфою следует идти тихо и не будить портреты.

— У тебя есть зелье, после которого я забуду этот вечер?

— У Кикимера закончились яды.

Гарри не удержался от смеха. Драко посмотрел на домовика с неожиданным уважением.

— Начинаю понимать, почему ты его держишь.

— Обычно он не такой разговорчивый.

— Хозяин обычно не приводит домой пьяных Малфоев, — возразил Кикимер.

До спальни Поттер добрался самостоятельно. Он лёг поверх покрывала, не раздеваясь, и почти сразу уснул.

***

Утром Гарри разбудили голоса на первом этаже. Голова болела меньше, чем должна была после выпитого, однако рубашка пахла дымом и огневиски.

— Я отправила ему семь писем, — говорила Гермиона.

— Кикимер знает. Он складывал их на столе.

— И Гарри не ответил ни на одно.

— Хозяин Гарри написал несколько ответов.

— Тогда почему не отправил?

— Кикимер не читает личную переписку хозяина.

Поттер вышел в коридор и столкнулся с Малфоем. Драко выглядел ненамного лучше: светлые волосы торчали в разные стороны, а на щеке остался след от диванной подушки.

— У тебя гости, — сообщил слизеринец.

— Я слышал.

— Судя по голосу, Грейнджер.

— Тоже слышал.

— Можно уйти через камин?

— Порошок на полке.

Драко посмотрел вниз.

— Если спущусь сейчас, она неправильно всё поймёт.

Гарри уставился на него.

— Что?

— Мы ночевали в одном доме, Поттер. Не льсти себе.

— Я прекрасно вас слышу, — раздалось снизу.

Гермиона стояла у подножия лестницы, скрестив руки на груди. На ней была летняя дорожная мантия, волосы собраны в небрежный узел. Девушка перевела взгляд с Гарри на Драко.

— Доброе утро, — произнёс Малфой.

— Малфой.

— Грейнджер.

— Почему ты ночевал на площади Гриммо?

Слизеринец указал на хозяина дома.

— Он похитил меня при помощи домовика.

— Мы оба были пьяны, — пояснил Гарри.

— Это многое объясняет.

Кикимер появился с подносом, на котором стояли чайник и два флакона.

— Молодому хозяину Малфою следует выпить вторую дозу.

— Я уже могу трансгрессировать.

— Кикимер не хочет собирать части молодого хозяина Малфоя с ковра.

Драко выпил зелье, забрал горсть летучего пороха и направился к камину.

— Постарайся не умереть до суда, Поттер. Мне может понадобиться свидетель.

— Очень заботливо.

— Не привыкай.

Зелёное пламя скрыло его фигуру. Гермиона дождалась, пока огонь снова станет обычным, и посмотрела на Гарри.

— Малфой?

— Не начинай.

— Я ещё ничего не сказала.

— Поэтому и прошу.

Она вошла в кухню. Поттер последовал за ней, понимая, что избежать разговора не удастся. Кикимер разлил чай и вышел, хотя остановился сразу за дверью. Перед Гермионой лежала стопка конвертов.

— Ты получил мои письма.

— Да.

— Все?

— Кажется.

— Их семь.

— Тогда все.

— И ни на одно не ответил.

Гарри взял чашку.

— Я не знал, что написать.

— Можно было написать одно слово.

— Какое?

— «Жив».

— Ты знала, что я жив.

— Я знала только, что ты находишься здесь и никому не позволяешь войти.

— Кикимер впустил тебя.

— После того как я пригрозила снять дверные чары.

— Значит, он спас дверь.

— Не меняй тему.

Гарри поставил чашку.

— Я читал твои письма.

— Это должно меня утешить?

— Нет.

— Тогда объясни, что происходит. Ты несколько недель не выходил из дома, не отвечал друзьям, не посетил Тедди и вчера напился с Драко Малфоем.

— Я собираюсь к Тедди сегодня.

— Правда?

— Кикимер отправил Андромеде ответ.

Выражение лица девушки немного смягчилось, но тревога не исчезла.

— Почему Малфой?

— Я встретил его случайно.

— Один случайный стакан обычно не заканчивается ночёвкой.

— Мы выпили больше одного.

— Я заметила.

Гарри отвернулся.

— С ним проще разговаривать.

Гермиона замерла.

— С Малфоем проще, чем со мной?

— Он ничего от меня не ждёт.

— Я просила только ответить на письмо.

— Ты ждёшь, что я вернусь. Что снова стану прежним. Что соглашусь ехать в Хогвартс и буду вести себя так, словно всё можно продолжить с того места, где мы остановились.

— Я никогда этого не говорила.

— Тебе не нужно. Я знаю тебя.

— Значит, знаешь недостаточно хорошо.

Гермиона отодвинула нетронутый чай.

— Прежнего Гарри больше нет. Как нет прежней меня и прежней Джинни. Я хочу понимать, что ты не решил исчезнуть из жизни тех, кто ещё остался.

— Я не исчез.

— Тебя нет ни в Норе, ни у Андромеды, ни на кладбище. Ты не отвечаешь Кингсли и профессору Макгонагалл. Как ещё это назвать?

— Мне нужно побыть одному.

— Несколько дней — возможно. Но ты превратил одиночество в наказание.

Гарри резко поднялся.

— Ты думаешь, я не понимаю, что делаю?

— Думаю, понимаешь и всё равно продолжаешь.

— Потому что не могу вернуться в Нору и сидеть за столом напротив пустого места Рона!

Гермиона тоже встала.

— Никто не предлагает тебе занять его место!

— Тогда чего вы от меня хотите?

— Чтобы ты занял своё!

Громкость её голоса заставила Кикимера заглянуть на кухню. Убедившись, что палочки остаются в карманах, домовик снова скрылся. Гарри смотрел на девушку, тяжело дыша.

— Моего места больше нет.

— Неправда.

— Раньше нас было трое.

— Я помню.

— Каждый раз, когда смотрю на тебя, вижу, что его нет.

Боль отразилась на лице Гермионы. Она справилась с собой и не отвела глаз.

— А я смотрю на тебя и вижу человека, которого ещё могу потерять.

Поттер отвернулся.

— В Хогвартсе ты сказал, что я не спасла Рона, — продолжила молодая ведьма. — Ты помнишь?

— Да.

— Это правда. Я действительно не смогла его спасти.

— Гермиона…

— Дослушай. Я делала всё, что знала. Пробовала заклинания, звала мадам Помфри, не позволяла ему закрывать глаза. Этого оказалось недостаточно. Мне придётся жить с этим независимо от того, считаешь ты меня виноватой или нет.

— Я не считаю.

— Но тогда использовал это против меня.

Гарри закрыл глаза.

— Знаю.

— Зачем?

— Потому что ты хотела помочь, а я не мог позволить. Если бы ты осталась, мне пришлось бы признать, что я тоже нуждаюсь в тебе.

Гермиона перестала двигаться. Признание прозвучало неожиданно даже для него самого.

— Нуждаться в ком-то не стыдно, — сказала она.

— Все, в ком я нуждался, умирали.

— Я жива.

— Пока.

Она отшатнулась.

— Не смей решать это за меня.

— Я не решаю.

— Именно это ты и делаешь. Отталкиваешь заранее, чтобы потом убедить себя, будто никого не потерял.

Гарри опустился на стул и провёл ладонью по лицу.

— Прости.

— За ту фразу или за последние недели?

— За всё.

— Это не исправит случившегося.

— Знаю.

Некоторое время оба молчали. Затем Поттер посмотрел на письма.

— Я писал Рону.

Гермиона замерла.

— Что?

— Почти каждый день. Иногда по несколько строк, иногда больше. Я не знаю, зачем, но только ему могу сказать всё, что думаю.

— Где письма?

— В библиотеке. Большинство не закончены.

Девушка медленно села.

— Я тоже ему пишу.

Теперь замер Гарри.

— Каждый день?

— Почти.

— Ты не говорила.

— Ты не спрашивал.

— Тогда должна понимать.

— Именно поэтому я не понимаю.

Гермиона подняла голову.

— Я пишу Рону, но всё равно разговариваю с родителями, езжу в Нору и отвечаю на письма. Разговор с ним не должен заменить живых.

— У тебя получается справляться. У меня нет.

— У меня тоже не получается. Я просто продолжаю пытаться.

— Думаешь, я не пытаюсь?

Она посмотрела на пустые бутылки, которые Кикимер не успел убрать.

— Вчерашний вечер выглядит иначе.

— Это случилось один раз.

— Тогда не позволяй случиться во второй.

Гарри не дал обещания.

— Что ты ему пишешь? — спросил он.

— Рассказываю о родителях, Норе, Хогвартсе. Иногда жалуюсь.

— Он бы этим наслаждался.

— Сначала возмутился бы. Потом сказал, что я совершенно не умею отдыхать.

На несколько секунд напряжение ослабло. Они оба представили одну и ту же реакцию Рона.

— Я написал, что он должен был быть здесь, — признался Гарри.

— Я тоже так думаю.

— Он спросил обо мне перед смертью.

— Да.

— А я даже не подошёл.

Гермиона закрыла глаза.

— Ты сражался с Волан-де-Мортом.

— Я видел, как Рон упал.

— Если бы ты отвернулся, рядом с ним могли погибнуть и другие. Я могла погибнуть. Ты мог погибнуть.

— Это не меняет того, что его нет.

— Не меняет. Но его смерть не становится твоим преступлением только потому, что ты выжил.

Она накрыла его руку ладонью.

— Я не требую, чтобы ты немедленно вернулся в Нору или согласился ехать в Хогвартс. Просто не заставляй нас гадать, собираешься ли оставаться живым.

— Я не собираюсь умирать.

— Тогда веди себя соответственно.

— Ты всегда говоришь приказами.

— Потому что просьбы ты игнорируешь.

Уголок его рта едва заметно поднялся.

— Вот. Это уже больше похоже на тебя, — сказала Гермиона.

— Я никуда не исчез.

— Хорошо. Докажи. Начни с Тедди.

— Я поеду.

— Потом ответь профессору Макгонагалл.

— Не знаю, вернусь ли.

— Так и напиши.

— А ты?

— Скорее всего, вернусь.

Гарри кивнул.

— Я так и думал.

— И это всё?

— Ты всегда хотела закончить обучение.

— Раньше я думала, что мы закончим его вместе.

— Теперь этого не будет.

— Я знаю.

Она отпустила его руку и поднялась.

— Когда получишь следующее письмо, напиши хотя бы одно слово.

— «Жив»?

— Для начала.

Перед выходом Гермиона остановилась.

— И ещё. Малфой может ничего от тебя не ждать. Это удобно. Но удобство не всегда означает безопасность.

— Я ему не доверяю.

— Хорошо.

— Он тоже мне не доверяет.

— Ещё лучше.

— Мы просто разговаривали.

— Я не запрещаю тебе с ним разговаривать. Только не убеждай себя, что человек, которому безразлично твоё состояние, понимает тебя лучше тех, кому не всё равно.

Она ушла. Кикимер появился на кухне с тряпкой и принялся вытирать чистый стол.

— Кикимер ничего не слышал.

— Конечно.

— Но госпожа Гермиона права.

— Ты ничего не слышал.

— Кикимер обладает богатым жизненным опытом.

— И совершенно невыносим.

— Кикимер приготовит кофе.

— Лучше ещё зелье от похмелья.

— Третья доза может лишить хозяина волос.

Гарри машинально коснулся и без того непослушной шевелюры.

— Кофе подойдёт.

***

Андромеда жила в небольшом доме на окраине волшебной деревни. Защитные чары не позволяли трансгрессировать прямо к калитке, поэтому Гарри пришлось пройти несколько сотен ярдов по узкой дороге.

Женщина открыла почти сразу. Сходство с Беллатрисой оставалось настолько сильным, что Поттер невольно потянулся к палочке. Андромеда заметила движение.

— Если собираешься меня оглушить, сначала войди. Соседи и без того слишком любопытны.

— Простите.

— Ты не первый, кто ошибается.

Внутри пахло молоком, детской присыпкой и лечебными травами. На спинке кресла висели пелёнки, возле камина стояла корзина с игрушками, а на столе громоздились флаконы из Святого Мунго.

— Ты пришёл, — сказала Андромеда.

— Я обещал.

— Многие обещают.

— Мне следовало приехать раньше.

— Вероятно.

— Вы сердитесь?

Женщина посмотрела на него.

— У меня не было времени сердиться. Тедди ест каждые три часа, плохо спит и меняет внешность при каждом чихе.

Из соседней комнаты раздался детский плач. Андромеда вернулась с младенцем на руках. Волосы Тедди были ярко-синими, а глаза меняли цвет от серого к карему.

— Хочешь подержать?

Гарри отступил.

— Я не умею.

— Никто не умеет до первого раза.

Она передала ему ребёнка и поправила положение рук.

— Поддерживай голову.

— Я поддерживаю.

— Локтем, а не ладонью. Вот так.

Тедди внимательно посмотрел на крёстного и схватил его за ворот рубашки. Синие волосы стали чёрными.

— Он меня копирует?

— Иногда.

Младенец потянулся к очкам Гарри и улыбнулся. Через несколько секунд волосы приобрели ярко-зелёный оттенок.

— Теперь точно копирует, — заметила Андромеда.

Гарри тоже улыбнулся. Затем волосы Тедди стали рыжими. Поттер замер и слишком сильно прижал ребёнка. Тот недовольно завозился.

— Осторожнее, — сказала женщина.

— Простите.

Гарри попытался вернуть мальчика, но Андромеда покачала головой.

— Не отдавай его каждый раз, когда испугаешься.

— Он напомнил Рона.

— Я поняла.

Она села напротив.

— Иногда Тедди похож на Римуса. В такие минуты мне хочется одновременно держать его рядом и уйти в другую комнату. Оба желания естественны. Важно только не оставлять ребёнка одного надолго.

Гарри провёл пальцем по маленькой ладони крестника.

— Я не знаю, что должен делать.

— Быть крёстным.

— Это ничего не объясняет.

— Приезжать. Разговаривать. Позже рассказывать о родителях. Следить, чтобы он не попал в Азкабан раньше совершеннолетия.

— Почему сразу Азкабан?

— Он сын моей дочери и Римуса Люпина, а его крёстный — Гарри Поттер. Я предпочитаю учитывать худшие варианты заранее.

Гарри тихо рассмеялся. Тедди отреагировал довольным бульканьем.

— Римус выбрал тебя не потому, что ты всегда знаешь, как поступить, — продолжила Андромеда. — Он доверял тебе.

— Не должен был.

— Не решай за мёртвых, что они должны были чувствовать.

— Все говорят мне примерно одно и то же.

— Возможно, стоит прислушаться.

— Вы тоже считаете, что я виноват в смерти Рона?

— Я почти не знала твоего друга и не находилась рядом. Моё мнение не имеет значения. Но Римус и Тонкс погибли в той же битве. Если начну выбирать одного выжившего и обвинять его, придётся обвинить половину Хогвартса.

— Они сражались из-за меня.

— Они сражались против Волан-де-Морта.

— Без меня битвы могло не быть.

— Без Волан-де-Морта её точно не было бы.

Андромеда поправила пелёнку.

— У людей иногда появляется уверенность, что вина даёт власть над случившимся. Если трагедия произошла из-за твоей ошибки, можно представить, что при другом решении ты всё исправил бы. Признать отсутствие подобной власти гораздо труднее.

— Вы хотите сказать, что я ни в чём не виноват?

— Нет. Не каждая смерть принадлежит тебе.

Тедди зевнул и закрыл глаза. Его волосы стали тёмно-каштановыми.

— Он уснул, — прошептал Гарри.

— Ненадолго.

Перед уходом Поттер пообещал приехать снова. На этот раз сам назвал день. Рыжие волосы ребёнка он вспоминал всю дорогу.

***

Вместо площади Гриммо Гарри отправился на кладбище возле Оттери-Сент-Кэчпоул. У могилы Рона стояла Джинни. Услышав шаги, девушка не обернулась. Гарри собирался уйти и вернуться позже.

— Даже не думай, — сказала она.

Он остановился.

— Я не хотел мешать.

— Мне или себе?

Джинни положила цветы перед надгробием и выпрямилась.

— Ты всё-таки пришёл.

— Да.

— Почему сегодня?

— Навестил Тедди. Он изменил цвет волос на рыжий.

— Рон решил бы, что это в его честь.

— А потом обиделся бы, когда цвет изменился снова.

На лице девушки появилась слабая улыбка.

— Мама всё ещё ждёт тебя к каждому ужину.

— Я не знал.

— Потому что не спрашивал.

Гарри посмотрел на белого шахматного коня возле цветов.

— Гермиона часто приходит?

— Несколько раз в неделю. Я — почти каждый день.

— Я не мог раньше.

— Не мог или не хотел?

— Есть разница.

— Для тех, кто ждал, не очень большая.

Джинни опустилась на траву.

— Я всё ещё злюсь. Иногда понимаю, что обвиняю тебя несправедливо. Потом вспоминаю Рона, и мне снова всё равно.

— Я не прошу прощения.

— Хорошо. Потому что пока не могу простить.

Гарри сел рядом, оставив между ними расстояние.

— Я писал Рону.

— Гермиона рассказала, что тоже пишет.

— Ты знала?

— Да. Мама разговаривает с ним в пустой комнате. Папа хранит его старые часы. Фред и Джордж делают вид, что с ними всё в порядке. Каждый нашёл свой способ.

— А ты?

— Прихожу сюда.

Она посмотрела на имя брата.

— Мы все справляемся плохо, Гарри. Но хотя бы видим друг друга.

— Я не мог вернуться в Нору.

— Ты был частью нашей семьи задолго до того, как начал встречаться со мной.

— Ты сказала, что не можешь находиться рядом.

— Я говорила о нас. Не обо всей семье.

Несколько секунд они молчали.

— Я всё ещё люблю тебя, — сказала Джинни. — И иногда не могу на тебя смотреть. Оказывается, это возможно одновременно.

— Я тоже тебя люблю.

— Знаю.

— Что теперь?

— Не знаю. И не хочу решать у могилы Рона.

Гарри кивнул.

— Ты вернёшься в Хогвартс?

— Да. Мне нужно закончить седьмой курс.

— Гермиона тоже собирается.

— Разумеется.

— Меня пригласили.

— Тогда решай, чего хочешь сам. Не возвращайся ради меня и не оставайся из-за Рона. Иначе его смерть определит ещё одну жизнь.

Джинни поднялась.

— Я оставлю вас вдвоём.

— Спасибо.

Перед уходом девушка задержалась рядом.

— В следующий раз просто приходи. Не жди, пока Тедди станет рыжим.

Когда она скрылась за деревьями, Гарри пересел ближе к надгробию и взял шахматного коня.

— Гермиона оставила его. Ты бы обязательно пожаловался, что теперь набор неполный.

Он вытер с фигуры грязь и поставил обратно.

— Я видел Тедди. Он сначала стал похож на меня, потом волосы сделались зелёными, а потом рыжими. Ты бы смеялся.

Голос начал дрожать.

— Гермиона пишет тебе. Я тоже. При жизни мы часто не могли нормально поговорить, а теперь оба отправляем письма без адреса.

Гарри сжал пальцы на коленях.

— Ты спросил обо мне, а меня не было рядом. Я знаю, что должен был остановить Волан-де-Морта. Знаю, что ты понимал.

Он закрыл глаза.

— Но я всё равно должен был быть там.

Впервые Гарри произнёс у могилы то, что повторял в мыслях со дня битвы:

— Прости.

Ответа не последовало. Поттер и не ожидал его. Он оставался рядом около часа, а перед уходом пообещал вернуться.

***

Вечером Гарри снова оказался в «Последнем доводе». Он понимал, что нарушает просьбу Гермионы, но возвращаться к письмам пока не хотел. Драко сидел на прежнем месте.

— Быстро ты вернулся, — заметил слизеринец.

— Ты тоже.

— Я пришёл первым. Значит, имею право осуждать.

Гарри сел рядом.

— Грейнджер тебя не убила?

— Нет.

— Разочарован.

— Она была права.

— Это хуже проклятия.

Бармен поставил перед Поттером стакан, но предупредил, что больше трёх порций не подаст.

— Я был у Тедди, — сказал Гарри.

— А потом?

— На кладбище.

Малфой посмотрел на грязь на его ботинках.

— В первый раз?

— После похорон — да. Там была Джинни.

— Она простила?

— Нет.

— Тогда почему ты выглядишь немного лучше?

— Потому что мы хотя бы поговорили.

Драко кивнул.

— А ты был у отца? — спросил Гарри.

— Да.

— Вчера не собирался.

— Утром у меня исчезла уверенность.

— Как прошло?

Малфой сжал стакан.

— Он спросил, что адвокат велел говорить на допросе. Потом потребовал сохранить доброе имя семьи. Будто проблема заключалась в неудачном союзе, а не в наших убеждениях.

— Ты сказал ему это?

— Да. Он назвал меня неблагодарным мальчишкой и велел охране увести.

— Значит, встреча была не напрасной.

— Не ищи в этом полезный урок.

— Почему?

— Начинаешь звучать как Грейнджер.

Они выпили.

— Ты вернёшься в Хогвартс? — спросил Драко.

— Не знаю.

— Значит, вернёшься.

— Почему?

— Грейнджер и Уизли поедут. Ты плохо переносишь, когда твои друзья отправляются куда-то без тебя.

— Рон не поедет.

— Я помню.

Малфой не стал смягчать ответ.

— Всё будет иначе, — добавил Гарри.

— Всё уже иначе.

— А ты?

— Возможно. Мать считает, что окончание школы поможет на суде. Отец называет возвращение унижением. Уже поэтому идея мне нравится.

Гарри усмехнулся.

— Гермиона сказала, что я сбежал.

— Она права?

Поттер долго смотрел в стакан.

— Да.

— Понятно.

— И это всё?

— Ты ждал утешения?

— Нет.

— Прекрасно. Я всё равно не умею.

— Я не хотел причинять им боль.

— Никто обычно не хочет. Это не мешает причинять.

— Гермиона сказала почти то же самое.

— Умная женщина.

— Девушка.

— После пережитого разница несущественна.

Гарри допил огневиски.

— Я не знаю, как всё исправить.

— Не исправишь.

— Ты хотя бы иногда можешь сказать что-нибудь обнадёживающее?

— Твои друзья пока продолжают с тобой разговаривать.

— Очень щедро.

— Для тебя — да.

К закрытию они выпили больше, чем собирались. Бармен выставил их на улицу и предупредил, что в следующий раз не пустит.

…

Шёл дождь. Малфой предложил вызвать «Ночного рыцаря», но Гарри отказался. Они направились вдоль пустой улицы, не договорившись, куда идут. Через несколько минут Поттер остановился и сел на мокрый бордюр.

— Ты серьёзно? — спросил Драко.

— Я устал.

— Все устали.

— Знаю.

Малфой выругался и сел рядом.

— Ненавижу тебя.

— Знаю.

Некоторое время они молчали.

— Я всё испортил, — сказал Гарри.

— Что именно?

— Всё.

Драко повернул голову.

— Удобный ответ. Если испорчено «всё», не нужно разбираться с отдельными ошибками.

— Гермиона сказала бы то же самое.

— Пугающая девушка.

Дождь усилился.

— Это алкоголь говорит, — сказал Малфой.

— Нет.

Пауза.

— Это я.

Он посмотрел на него дольше.

— Тогда у тебя правда проблемы.

Гарри усмехнулся.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста.

Они снова замолчали. Сидели под дождём. Промокшие. Уставшие. И впервые никто из них не пытался делать вид, что знает, как жить дальше.

Глава 4. Там, где тебя всё ещё ждут.

Дождь не ослабевал. Вода стекала по волосам и лицу, одежда промокла насквозь, но ни Гарри, ни Драко не спешили подниматься с бордюра. Вокруг почти не осталось прохожих. Изредка по дороге проезжали магловские автомобили, на несколько секунд освещая фарами две неподвижные фигуры.

— Если продолжим здесь сидеть, утром нас найдут в Святом Мунго, — сказал Малфой.

— Тебя это беспокоит?

— Меня беспокоит, что в газетах напишут, будто я убил Гарри Поттера после совместной попойки.

— Тебя всё равно собираются судить.

— Именно. Не хочу добавлять новые обвинения.

Слизеринец поднялся и отряхнул брюки, хотя в сложившихся обстоятельствах это было бесполезно. Гарри остался на месте.

— Поттер.

— Что?

— Вставай.

— Не хочу.

— Я не собираюсь тащить тебя.

— Тогда уходи.

Драко несколько секунд смотрел на него сверху. Можно было трансгрессировать в поместье, оставить бывшего противника под дождём и утром убедить себя, что Поттер сам выбрал подобный конец вечера. Вместо этого Малфой снова опустился рядом, уже не скрывая раздражения.

— Я начинаю жалеть, что заговорил с тобой в баре.

— Поздно.

— Ненавижу это слово.

Гарри снял очки и попытался протереть стёкла мокрым рукавом. Ничего не изменилось, поэтому он оставил оправу в руке.

— Я ушёл не только из-за Рона, — произнёс брюнет.

Драко повернул голову.

— Мы опять возвращаемся к исповеди?

— Ты можешь не слушать.

— После такого вступления уже поздно.

Гарри долго молчал. Без очков очертания домов и фонарей расплывались, но сейчас это не мешало. Смотреть на собеседника он всё равно не хотел.

— Я не мог находиться рядом с Гермионой.

— Потому что она напоминает об Уизли?

— Не только.

Малфой нахмурился.

— Тогда почему?

Ответ застрял в горле. Гарри не произносил его вслух даже перед самим собой. После смерти Рона он несколько раз приближался к этой мысли, но каждый раз отступал. Назвать чувство означало признать, что оно существовало ещё до битвы, похорон и писем без адреса.

— Потому что для меня это давно не просто дружба.

Драко замер. Несколько секунд он пытался понять, не ослышался ли из-за дождя.

— Грейнджер?

— Да.

— Ты влюблён в Грейнджер?

— Говори громче. Думаю, в соседнем переулке ещё не услышали.

— Я пытаюсь убедиться, что правильно понял.

Гарри снова надел мокрые очки.

— Теперь убедился.

— Давно?

— Не знаю.

— Очень содержательно.

— В четвёртом классе впервые понял, что она может быть для меня кем-то большим. Потом решил, что показалось. Рон начал ревновать её к Краму, а я предпочёл не разбираться.

Малфой провёл ладонью по мокрым волосам.

— А потом ты встречался с Уизли.

— Я любил Джинни.

— Одно другому не мешало?

— Очевидно, нет.

Гарри сказал это с горечью, не пытаясь оправдаться.

— С Джинни всё было иначе. Рядом с ней я мог забыть о войне. Она знала, что значит быть связанной с Волан-де-Мортом, и не относилась ко мне как к человеку, которого нужно постоянно спасать.

— А Грейнджер?

— С ней я никогда не мог забыть, кто я. Она видела почти всё — Турнир, Министерство, крестражи. Даже когда злилась, всё равно оставалась.

— Теперь Уизли мёртв, — произнёс Драко.

Гарри резко повернулся к нему.

— Я знаю.

— Поэтому ты решил, что получил возможность?

— Нет!

Крик прозвучал громче, чем требовалось. Поттер сжал очки так сильно, что оправа впилась в ладонь.

— Я ничего не собираюсь ей говорить. Рон любил её. Она любила его. Его смерть не даёт мне права занять освободившееся место.

— Разумно.

— Не говори так, словно я прошу совета.

— Ты рассказываешь мне о тайной влюблённости под дождём после нескольких стаканов огневиски. Это очень похоже на просьбу о совете.

— Я просто не мог больше держать это в себе.

— Почему сказал мне?

Гарри посмотрел на него.

— Потому что ты не имеешь к этому никакого отношения.

Драко поморщился.

— Поразительная способность выражать доверие.

— Ты не станешь смотреть на меня и вспоминать Рона.

— Не стану.

— И если решишь, что я отвратительный человек, ничего не изменится. Ты и так считал меня таким семь лет.

— Шесть. На седьмом тебя не было в школе.

Гарри невольно усмехнулся.

— Видишь? Именно поэтому.

Малфой некоторое время обдумывал услышанное.

— Не говори Грейнджер сейчас.

— Не собирался.

— После войны чувства легко перепутать с необходимостью за кого-нибудь держаться. Если признаешься, она может решить, что обязана ответить, потому что вы оба потеряли Уизли.

— Я знаю.

— И тебе придётся разобраться с Джинни.

— Знаю.

— А ещё перестать ежедневно напиваться.

— Ты тоже пьёшь.

— Я не утверждаю, что справляюсь лучше.

Драко поднялся и протянул руку. На этот раз Гарри принял помощь. Стоило выпрямиться, как улица перед глазами качнулась. Малфой удержал его за локоть.

— Ты не дойдёшь до площади Гриммо.

— Дойду.

— Несколько минут назад ты не мог встать.

— Уже могу.

Гарри сделал шаг, споткнулся о край тротуара и едва не упал.

— Впечатляет, — сухо произнёс Драко. — Кикимер!

Домовик появился с негромким хлопком. Увидев хозяина, он сжал губы.

— Хозяин Гарри снова пьян.

— Я не настолько пьян.

— Хозяин не способен стоять без помощи молодого Малфоя.

Драко немедленно отпустил его. Гарри качнулся и упёрся рукой в фонарный столб.

— Теперь способен, — сказал слизеринец.

Кикимер посмотрел на него с осуждением.

— Молодой хозяин Малфой должен был остановить хозяина Гарри.

— Мне не поручали за ним следить.

— Кикимер тоже не поручал молодому Малфою помогать хозяину напиваться.

— Я сам заказывал огневиски, — вмешался Поттер.

— Кикимер не сомневался, что хозяин принимал плохие решения самостоятельно.

Домовик протянул руку.

— Кикимер отведёт хозяина домой.

При упоминании площади Гриммо Гарри почувствовал знакомое сопротивление. Там его ждали неотправленные письма, приглашение из Хогвартса, пустые комнаты и утро, в котором снова придётся принимать решения.

— Не туда.

— Куда желает хозяин?

Гарри закрыл глаза. В памяти возникла Нора: перекошенные этажи, яблоневый сад, большая кухня, Молли возле плиты и свободное место за столом.

— Домой.

— На площадь Гриммо?

— Нет.

Кикимер ждал более точного ответа.

— В Нору, — произнёс Гарри.

Домовик едва заметно изменился в лице. Драко тоже посмотрел на него внимательнее, но не стал комментировать выбор.

— Кикимер доставит хозяина к дому Уизли, — сказал эльф. — Но Кикимер не может войти без приглашения.

— Не нужно. Просто отведи меня туда.

— И оставь на пороге? — спросил Малфой.

— Они найдут.

— Очень ответственный план.

Гарри посмотрел на него.

— Ты можешь уйти.

Драко помедлил, затем отступил.

— Утром ты пожалеешь, что рассказал мне о Грейнджер.

— Уже жалею.

— Хорошо. Значит, в тебе осталось немного здравого смысла.

Кикимер взял хозяина за руку. Перед исчезновением Гарри успел заметить, как Малфой поднял с мокрого тротуара его выпавшие очки.

— Поттер!

Драко бросил оправу. Гарри поймал её в последний момент, и улица исчезла.

***

Трансгрессия закончилась возле крыльца Норы. Дождя в Девоне не было, но трава оставалась влажной после недавней непогоды. Над деревьями уже светлело: до рассвета оставалось совсем немного.

Гарри сделал шаг к двери и остановился. На втором этаже горело одно окно. За занавеской на мгновение появилась чья-то тень, но сразу исчезла.

— Кикимер должен постучать, — заявил домовик.

— Не надо.

— Хозяин не может остаться здесь.

— Я посижу несколько минут.

— Хозяин говорил то же самое под дождём.

Гарри опустился на ступеньку, прислонился к перилам и закрыл глаза. Согревающие чары домовика помогли, но усталость оказалась сильнее холода.

— Кикимер позовёт миссис Уизли.

— Нет.

— Тогда Кикимер останется.

— Иди домой.

— Хозяин Гарри находится дома.

Гарри приоткрыл глаза. Домовик смотрел на него с упрямством, которое за последние недели стало почти привычным.

— Я справлюсь.

— Хозяин много раз говорил это. Результат неудовлетворительный.

Кикимер щёлкнул пальцами. На Гарри появилась сухая шерстяная мантия, а возле локтя — небольшой флакон с зельем от похмелья.

— Кикимер вернётся через десять минут. Если хозяин не войдёт, Кикимер разбудит весь дом.

— Это угроза?

— Обещание.

Домовик исчез. Гарри собирался подняться до его возвращения, но закрыл глаза всего на несколько секунд.

…

Его разбудили голоса.

— Я тебе говорю, там кто-то сидит.

— Если это садовый гном, на этот раз ты ловишь его сам.

— Гном в очках?

— Очень образованный гном.

Дверь открылась. На пороге появились Фред и Джордж. Оба были одеты, словно вовсе не ложились: близнецы вернулись из магазина поздней ночью и успели поспать не больше нескольких часов. Фред первым заметил очки и шрам.

— Гарри?

Джордж выглянул из-за его плеча и замер. Поттер попытался подняться, но голова закружилась. Пришлось снова опереться на ступеньку.

— Привет.

Близнецы переглянулись.

— Ты серьёзно лежишь у нас на крыльце? — спросил Джордж.

— Вообще-то сижу.

— Это значительно улучшает ситуацию, — заметил Фред.

Они спустились. Джордж присел рядом и внимательно осмотрел гостя.

— Ты пил.

— Немного.

Фред наклонился ближе.

— От тебя пахнет так, будто немного пил весь «Дырявый котёл».

— Это был другой бар.

— Тогда всё в порядке.

Шутливый тон не скрывал тревоги. Джордж коснулся его лба, проверяя температуру.

— Давно ты здесь?

— Не знаю. Кикимер обещал вернуться через десять минут.

— Значит, не больше девяти. Иначе мама уже подняла бы на ноги всё графство.

— Я не хотел никого будить.

— Поэтому выбрал крыльцо дома, где живёт Молли Уизли?

Фред протянул руку.

— Поднимайся.

Гарри посмотрел на неё, но не двинулся.

— Я не уверен, что мне стоит входить.

Близнецы снова переглянулись. На этот раз без улыбок.

— Ты не приходил, — произнёс Джордж.

— Знаю.

— Не отвечал на письма, — добавил Фред.

— Знаю.

— Мы злились.

— Всё ещё злимся, — уточнил его брат.

Гарри опустил взгляд.

— Понимаю.

— Но обсуждать это на крыльце глупо, — продолжил Джордж.

— Особенно пока ты мокрый, пьяный и голодный, — добавил Фред. — В таком состоянии у тебя слишком много преимуществ.

— Каких?

— Если разговор не понравится, можешь потерять сознание.

Несмотря на тревогу, Гарри усмехнулся и принял протянутую руку. Близнецы подняли его с двух сторон. Ноги дрожали, однако с их помощью он устоял.

— Мама вас убьёт, если увидит меня в таком виде, — предупредил Поттер.

— Нас?

— Вы впустили.

— Тебя принёс Кикимер.

— Хорошая версия, — одобрил Фред. — Будем придерживаться её на допросе.

Джордж открыл дверь.

— Пойдём. Пока мама действительно не проснулась.

Кикимер появился возле калитки в тот момент, когда они переступили порог. Домовик убедился, что хозяин находится внутри, коротко кивнул близнецам и исчез.

…

В кухне было тепло. Пахло хлебом, яблоками и вчерашним пирогом. На спинках стульев висели мантии, возле плиты сохли полотенца, а на столе остались чашки после позднего семейного ужина.

Гарри остановился у двери. Всё выглядело почти так же, как до войны. Разница заключалась в людях, а не в доме. За столом больше не раздавался голос Рона, возле лестницы не стояли его старые ботинки, на вешалке отсутствовала потёртая синяя куртка.

— Садись, — тихо сказал Джордж.

Гарри выбрал стул возле окна. Место Рона находилось напротив, и смотреть на него было трудно. Фред поставил чайник, а его брат достал хлеб и сыр.

— Не обязательно меня кормить.

— Обязательно, — ответили близнецы одновременно.

— Это семейное правило, — добавил Джордж.

— Мама узнаёт о голодных гостях на расстоянии, — продолжил Фред. — Если не поешь добровольно, она применит силу.

— Не сомневаюсь.

Чайник ещё не успел закипеть, когда на лестнице послышались шаги. Артур вошёл на кухню, застёгивая мантию. Вероятно, собирался рано отправиться в Министерство. Увидев Гарри, он остановился.

— Доброе утро, папа, — сказал Фред.

— Мы нашли кое-что на крыльце, — пояснил Джордж.

Мистер Уизли не обратил внимания на попытку пошутить. Несколько секунд он смотрел на юношу, словно проверяя, действительно ли тот находится перед ним.

— Гарри.

Поттер поднялся.

— Здравствуйте, мистер Уизли.

Официальное обращение прозвучало неуместно. Артур медленно подошёл и неожиданно обнял его. Гарри напрягся, но почти сразу ответил. Знакомый жест оказался сложнее любого упрёка.

— Где ты был, мальчик мой? — спросил мужчина.

Гарри отвёл взгляд.

— На площади Гриммо.

— Я спрашивал не об адресе.

Объяснения не нашлось. Артур не стал требовать его и только сжал плечо юноши.

— Хорошо, что ты пришёл.

— Я не совсем пришёл. Кикимер принёс.

— Главное, что ты здесь.

— Кто здесь, Артур? — раздался голос Молли.

Она появилась на лестнице в халате, с наспех собранными волосами. Увидев гостя, женщина замерла. Затем быстро спустилась, едва не пропустив последнюю ступеньку.

— Гарри…

Миссис Уизли подошла и крепко обняла его. В этом движении одновременно чувствовались облегчение, страх и накопившаяся за последние недели боль.

— Где ты был? Мы не знали… Ты не отвечал…

Слова оборвались. Молли прижала его сильнее, словно проверяла, действительно ли он жив.

Гарри закрыл глаза. От неё пахло мукой, травяным мылом и теми же духами, которые он помнил с первого лета в Норе.

— Простите.

— За что именно, я выясню позже.

Она отстранилась и осмотрела его с головы до ног.

— Ты весь мокрый. И от тебя пахнет алкоголем.

— Кикимер применил сушащие чары.

— Значит, до них было ещё хуже.

— Немного.

Молли повернулась к близнецам.

— Вы позволили ему пить?

— Мы нашли его на крыльце, — напомнил Фред.

— И впервые за много лет не имеем отношения к случившемуся, — добавил Джордж.

— Садись, Гарри. Сейчас принесу завтрак.

— Я не голоден.

Все находившиеся на кухне посмотрели на него.

— Хорошо, — сдался Поттер. — Немного голоден.

Молли занялась плитой. Движения были быстрыми и резкими: она открывала шкафы, ставила посуду, взмахивала палочкой и одновременно требовала, чтобы Фред заварил чай правильно, а Джордж перестал резать хлеб вместе с деревянной доской.

…

Остальные начали спускаться после запаха еды и голосов. Все старшие дети остались в Норе на выходные: Молли настояла на семейном ужине перед возвращением Чарли в Румынию.

Первым появился Перси. Он поправлял очки и на ходу просматривал министерский документ. Увидев Гарри, молодой чиновник остановился.

— Поттер.

— Перси.

— Рад, что ты вернулся.

Сдержанный тон не скрывал искренности. Чарли вошёл следом, широко зевнул и оглядел гостя.

— Ну наконец-то.

Он хлопнул Гарри по плечу, едва не заставив его уткнуться лицом в тарелку.

— Выглядишь отвратительно.

— Мне часто говорят это в последнее время.

— Значит, вокруг тебя честные люди.

Билл и Флёр спустились вместе. Француженка внимательно посмотрела на Гарри, но не стала расспрашивать. Она лишь коснулась его руки.

— Мы рады, что ты здесь.

— Спасибо.

Билл коротко кивнул.

— Давно пора.

Последней появилась Джинни. Она остановилась на нижней ступеньке и посмотрела на Гарри. После разговора на кладбище её лицо уже не выражало прежней холодности, но девушка не подошла.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

Этого оказалось достаточно. Пока. Молли поставила перед Гарри яйца, тосты, жареные помидоры и несколько ломтиков бекона. Порция была рассчитана как минимум на трёх человек.

— Я не смогу всё съесть.

— Начни, а там посмотрим.

Он послушно взял вилку. Еда почти не имела вкуса из-за похмелья, но после первых нескольких кусочков желудок болезненно напомнил, как давно Гарри нормально не ел.

…

Разговор за столом сначала касался безопасных тем. Чарли рассказывал о драконице, которая недавно уничтожила половину ограждения в заповеднике. Перси жаловался на архивы Министерства. Фред и Джордж обсуждали новое изделие, способное заставить портреты ругаться голосами владельцев.

— Министерство это запретит, — заявил Перси.

— Значит, спрос будет выше, — ответил Фред.

— Мы даже напечатаем на упаковке: «Не одобрено Перси Уизли», — добавил Джордж.

— Использование моего имени потребует письменного разрешения.

— Видишь? Уже помогает рекламе.

Молли потребовала прекратить за завтраком разговоры о незаконной торговле. На короткое время всё стало почти привычным. Гарри слушал перебранку и невольно ждал, что Рон сейчас вмешается, поддержит близнецов или пожалуется на то, что Перси окончательно превратился в министерскую инструкцию. Но место напротив оставалось пустым. Гарри опустил вилку. Артур первым заметил перемену.

— Как Тедди? — спросил он, давая юноше возможность переключиться.

— Хорошо. Я был у него вчера.

Молли подняла голову.

— Андромеда сказала, что ты обещал приехать.

— Он меняет цвет волос. Сначала стал похож на меня, потом волосы были зелёными, а затем рыжими.

За столом стало тише. Фред посмотрел на Джорджа.

— У ребёнка хороший вкус, — сказал первый близнец.

— Надеюсь, он вовремя сменил цвет, — подхватил второй. — Иначе пришлось бы срочно учить его шахматам.

Шутка была осторожной и предназначалась не для смеха, а для того, чтобы имя Рона могло существовать в разговоре без полного молчания.

— Он бы понравился Рону, — произнёс Гарри.

— Да, — ответила Молли. — Очень.

Она отвернулась к чайнику.

…

Разговор возобновился, но прежней непринуждённости уже не было. Гарри понимал, что каждый ждёт объяснения его отсутствия. Никто не хотел начинать первым, опасаясь снова заставить его уйти. Перси всё же решился.

— Где ты был всё это время?

Вопрос прозвучал негромко. Гарри медленно положил вилку.

— На площади Гриммо.

— Мы знаем адрес, — сказала Джинни. — Он спрашивает, почему ты не приходил.

— Я не знал, как вернуться.

Чарли скрестил руки на груди.

— Можно было открыть дверь и войти. Сегодня получилось.

— Сегодня меня принёс Кикимер.

— Значит, домовик оказался разумнее всех нас, — заметил Фред.

Джордж не улыбнулся.

— Мы писали, Гарри.

— Знаю.

— Тогда почему не отвечал?

— Не мог подобрать слова.

— Для ответа «я жив» не требуется большой словарный запас, — произнёс Перси.

В его голосе не было издёвки. Только усталость человека, который тоже потерял брата и несколько недель не знал, потеряла ли семья ещё одного.

— Я читал письма, — сказал Гарри.

— Но мы об этом не знали, — ответил Билл.

— Я не хотел, чтобы кто-нибудь приходил.

— Почему? — спросила Молли.

Гарри посмотрел на пустой стул.

— Потому что здесь всё напоминает о нём.

Миссис Уизли сжала полотенце в руках.

— Нам тоже.

— Вы семья. Вы можете помнить его вместе.

— А ты кем был для Рона? — спросил Фред.

Поттер не ответил.

— Он называл тебя братом, — продолжил Джордж. — Даже когда хотел придушить.

— Особенно когда хотел придушить, — поправил его близнец.

— Я видел, как он упал, — произнёс Гарри.

Слова оборвали их попытку вернуть лёгкость.

— Я находился в нескольких шагах. Гермиона бросилась к нему, а я отвернулся.

— Перед тобой был Волан-де-Морт, — напомнил Артур.

— Я знаю.

— Тогда почему продолжаешь говорить так, словно выбрал его смерть?

— Потому что сделал выбор! — Гарри резко поднял голову. — Решил, что сначала закончу поединок, а потом вернусь. Мне понадобилась одна минута. Когда она прошла, возвращаться было уже не к кому.

Молли побледнела.

— Рон знал, почему ты не подошёл.

— Откуда вы знаете?

— Потому что знала своего сына. Он бы не хотел, чтобы ты отвернулся от Волан-де-Морта и погиб рядом.

— Это не меняет случившегося.

— Нет, — согласилась она. — Но мы не обвиняем тебя.

— Джинни обвиняла.

Все посмотрели на девушку. Она не спряталась от их взглядов.

— Обвиняла, — призналась младшая Уизли. — Иногда всё ещё обвиняю, хотя понимаю, что это несправедливо.

— Джинни, — тихо произнесла Молли.

— Он знает.

— Я не виню её, — сказал Гарри. — Она хотя бы говорит правду.

Джинни встала из-за стола.

— Ты тоже мог говорить правду. Вместо этого исчез.

— Какую именно правду ты хотела услышать?

— Любую! Что тебе больно. Что не можешь прийти. Что злишься, боишься или ненавидишь всех нас. Нам пришлось узнавать от Кингсли, что ты хотя бы выходишь из дома.

— Я не обязан был отчитываться.

— Нет. Но мог написать одному человеку.

Гарри почувствовал, как раздражение, стыд и похмельная боль смешиваются.

— Я писал!

— Кому?

Ответ уже прозвучал в разговоре с Гермионой и не должен был оставаться тайной.

— Рону.

Молли перестала сжимать полотенце.

— Ты писал Рону?

— Почти каждый день.

— Почему никому не сказал?

— Потому что это между мной и ним.

— Ты мог писать ему и одновременно отвечать живым, — сказала Джинни.

— Гермиона уже объяснила.

— Она права.

— Все вокруг правы! — Гарри встал, опрокинув стул. — Гермиона права, ты права, Малфой прав, даже Кикимер прав! Только никто не может сказать, что мне теперь делать!

— Малфой? — одновременно переспросили несколько голосов.

Гарри понял ошибку слишком поздно.

— Я встретил его в баре.

Молли широко раскрыла глаза.

— Ты напивался с Драко Малфоем?

— Он оказался там случайно.

— Дважды? — спросила Джинни, уловив его заминку.

— Это неважно.

— Похоже, для тебя именно это и стало важным, — возразил Билл. — Ты разговариваешь с Малфоем, но отказываешься разговаривать с нами.

— Потому что он ничего от меня не ждёт!

Голос Гарри сорвался.

— Ему не нужно, чтобы я снова был тем человеком, который всё исправит. Он не смотрит на меня и не вспоминает Рона. Не просит вернуться, не требует решить, поеду ли в Хогвартс. Если я окончательно всё испорчу, Малфой ничего не потеряет!

За столом никто не двигался.

— А мы потеряем, — тихо сказал Артур.

Гарри тяжело дышал.

— Я не знаю, как быть рядом с вами.

— Мы тоже не знаем, как быть рядом друг с другом, — ответил мистер Уизли. — Но остаёмся.

— Я не могу смотреть на пустое место за столом.

Молли закрыла глаза.

— Думаешь, я могу?

В её голосе не было гнева.

— Каждое утро я накрываю на одного человека больше. Потом вижу лишнюю тарелку и убираю её до того, как кто-нибудь заметит. Я захожу в комнату Рона и поправляю покрывало. Иногда слышу шаги наверху и на секунду думаю, что это он. Я тоже не знаю, как жить дальше.

Она посмотрела на него.

— Но если уйдут все, кто его любил, легче не станет.

Сопротивляться после этих слов Гарри больше не мог. Злость исчезла так же быстро, как появилась, оставив после себя усталость.

— Я не знаю, как жить дальше, — произнёс он. На этот раз в голосе не осталось ни раздражения, ни защиты.

Никто не ответил сразу. Артур поднял опрокинутый стул и поставил на место.

— Тебе не обязательно знать сегодня.

— А завтра?

— Завтра попробуешь прожить ещё один день.

— И что потом?

— Следующий.

Ответ оказался слишком простым. Гарри посмотрел на мистера Уизли, пытаясь понять, действительно ли этого может быть достаточно.

— Останься сегодня, — попросила Молли. — Не навсегда. Не до Хогвартса. Только на один день.

Гарри перевёл взгляд на пустой стул, затем на близнецов, Джинни и остальных. Все ждали, но никто не пытался решать за него.

— Я не уверен, что смогу.

— Тогда не будь уверен здесь, — сказал Джордж.

— У нас достаточно места для сомневающихся, — добавил Фред.

Гарри опустился на стул. Молли поставила перед ним свежий чай. Руки дрожали, и часть напитка выплеснулась в блюдце.

Флёр первой вернулась к прерванному завтраку. Чарли заговорил о предстоящем отъезде, Перси поднял документ, а близнецы снова начали спорить о названии нового товара. Они не пытались сделать вид, что разговора не было. Просто давали Гарри возможность остаться за столом без новых вопросов. Несколько минут он действительно оставался.

Потом Молли положила на пустое место чистую салфетку. Вероятно, сделала это автоматически, не заметив. Гарри увидел движение и сразу представил Рона: растрёпанные рыжие волосы, набитый едой рот, возмущение из-за того, что Гермиона снова читает во время завтрака. В груди резко сжалось. Он отодвинул стул.

— Мне нужен воздух.

— Гарри… — начала Молли.

— Я не ухожу.

Он сам не знал, правда ли это.

…

Дверь закрылась за ним прежде, чем кто-нибудь успел ответить. В саду было прохладно. После ночного дождя на траве и листьях оставалась вода. Гарри прошёл по дорожке, миновал сарай Артура и остановился возле старой яблони.

Он собирался просто постоять несколько минут, успокоить дыхание и вернуться. Вместо этого перед глазами снова возник пустой стул.

Каждое утро я накрываю на одного человека больше.

Гарри сжал кулаки.

— Хватит.

Голос прозвучал едва слышно. Следом вспомнилась Гермиона:

А я смотрю на тебя и вижу человека, которого ещё могу потерять.

Джинни:

Мы все справляемся плохо. Но хотя бы видим друг друга.

Драко:

Ты ничем не рискуешь, когда разговариваешь со мной.

Слова сменяли друг друга, и от каждого становилось труднее дышать.

— Хватит.

Он сделал несколько шагов, не выбирая направления. Руки дрожали, сердце билось слишком быстро.

— Хватит!

Последнее слово прозвучало криком. Гарри согнулся, уперевшись ладонями в колени. Воздуха не хватало. Он пытался вдохнуть глубже, но каждый вдох обрывался на середине.

— Я не могу…

Ноги подогнулись. Поттер опустился на влажную траву и не попытался подняться. Земля под ладонями была холодной, стебли прилипали к пальцам. Он смотрел в одну точку, почти ничего не различая.

Сначала слёз не было. Только дрожь и сбившееся дыхание. Затем из груди вырвался короткий болезненный звук, которого Гарри не смог сдержать. Он закрыл лицо руками.

Последние недели Поттер не позволял себе плакать. На похоронах держался ради Уизли, на площади Гриммо оставался один, возле могилы Рона сумел произнести только несколько фраз. Теперь остановить слёзы не получилось.

Гарри не услышал, как открылась дверь. О присутствии других он догадался по шагам на гравии.

— Дайте ему минуту, — тихо сказал Артур.

— Он не должен быть один, — ответила Молли.

— Он не один. Мы здесь.

Близнецы остановились первыми. Фред посмотрел на Джорджа, но ни один не попытался пошутить. Чарли встал немного позади, рядом с ним находились Билл и Флёр. Перси остался возле дорожки. Джинни стояла ближе остальных, однако не решалась подойти.

Гарри не поднимал головы. Он слышал их дыхание и осторожные шаги. Никто не задавал вопросов и не требовал вернуться в дом.

— Он идиот, — тихо сказал Фред.

— Полный, — согласился Джордж.

В их голосах не было злости.

— Но наш, — добавил первый близнец.

Артур медленно опустился на траву в нескольких шагах от Гарри. Он не касался юноши и не пытался заставить посмотреть на окружающих.

Молли ждать дольше не смогла. Женщина подошла, присела рядом и осторожно положила ладонь ему на плечо.

— Гарри… — тихо сказала миссис Уизли. Без упрёка. Без вопросов. Только с тем, что осталось сильнее всего остального.

Он не ответил. Не поднял головы. Но и не отстранился. И этого было достаточно.

Остальные подошли ближе. Кто-то присел рядом. Кто-то остался стоять чуть дальше. Никто не говорил громко. Никто не пытался это «исправить». Никто не требовал объяснений.

Они просто были рядом. Несмотря на обиду. Несмотря на злость. Несмотря на всё, что он сделал. Потому что сейчас это было важнее всего.

Глава 5. Слишком поздно, чтобы молчать.

В дом Гарри вернулся не сразу. Несколько минут он всё ещё сидел на влажной земле, опустив голову и не пытаясь ни подняться, ни объяснить, что с ним произошло. Молли держала ладонь у него на затылке, как делала много лет назад, когда кто-нибудь из её детей разбивал колено или просыпался после дурного сна. Остальные стояли неподалёку. Даже близнецы молчали, хотя прежде любое затянувшееся молчание казалось им личным оскорблением.

Первым опустился рядом Артур. Он ничего не спросил, только осторожно коснулся плеча Гарри. Чарли подал руку, но Поттер не сразу её заметил. Потом всё же ухватился за протянутую ладонь и попытался встать. Ноги не удержали его с первого раза.

— Потише, — негромко произнёс Билл. — Никто никуда не торопится.

Фред встал слева, Джордж — справа. Вместе они помогли Гарри добраться до крыльца. Обычная для них синхронность теперь не выглядела забавной. Оба двигались осторожно и время от времени поглядывали на него, словно боялись, что он снова упадёт.

…

В кухне было тепло. Пахло углями, травами и хлебом, который Молли испекла утром. На столе остались чашки после завтрака, у плиты сохла медная кастрюля, а под одним из стульев лежала забытая прихватка. Гарри прежде не замечал подобных мелочей. Теперь они казались доказательством того, что жизнь может состоять не только из похорон, донесений и списков погибших.

Его усадили возле камина. На плечи легло старое клетчатое одеяло, и брюнет машинально сжал его край. Молли поставила перед ним кружку с горячим отваром.

— Выпей.

— Не хочу.

— Я не спрашивала.

Гарри поднял на неё усталый взгляд. В другое время он, вероятно, попытался бы спорить, но сейчас только обхватил кружку ладонями. Пальцы дрожали так сильно, что горячая жидкость расплескалась на край стола. Джинни принесла тряпку и молча вытерла капли. На Поттера она не посмотрела.

На семейных часах почти все стрелки указывали на слово «дома». Одна застыла между делениями и не двигалась со дня битвы. Артур пытался починить механизм, однако быстро понял: дело было не в шестерёнках. Стрелку с именем младшего сына никто не снял. Гарри заметил её и отвернулся.

— Дайте ему немного воздуха, — сказала Молли.

Возражать никто не стал. Билл увёл Флёр в гостиную, Чарли отправился наверх, Артур задержался у двери и только после короткого кивка вышел следом. Близнецы удалились последними.

— Если понадобится непрошеный совет, — сказал Фред, — мы располагаем огромным запасом.

— А если понадобится очень плохой совет, — добавил Джордж, — запас практически неисчерпаем.

Гарри слабо выдохнул. До улыбки дело не дошло, но оба сочли попытку достаточной и закрыли за собой дверь. Джинни всё ещё стояла у стола.

— Я останусь, — произнесла она.

Молли посмотрела на дочь внимательно.

— Не сейчас.

Рыжеволосая девушка напряглась, однако спорить не стала. Положила тряпку возле раковины и вышла, не попрощавшись. Когда дверь закрылась, Молли придвинула соседний стул и села.

Гарри сделал несколько глотков. Отвар оказался горьким, несмотря на мёд, но постепенно дрожь в руках ослабла. Хозяйка Норы не торопила его. Она поправила край скатерти, убрала со стола лишнюю чашку, затем сложила руки на коленях.

— Я не собираюсь расспрашивать тебя обо всём сразу, — сказала женщина. — Сегодня ты не выдержишь, а я скажу лишнее.

— Вы имеете право.

— Возможно. Но право и необходимость — не одно и то же.

Он опустил взгляд в кружку.

— Джинни тоже имеет право.

— И она поговорит с тобой, когда сможет сделать это без желания огреть тебя чем-нибудь тяжёлым.

— Справедливо.

— Нет, Гарри. Не справедливо. Просто понятно.

За окном пролетела сова. На несколько секунд её тень закрыла участок солнечного света на столе. Поттер проводил птицу взглядом и вспомнил конверты, скопившиеся на площади Гриммо. Он прочитал лишь несколько. Остальные лежали нераспечатанными.

— Гермиона писала тебе, — произнесла Молли.

Его пальцы сильнее сжали кружку.

— Знаю.

— Ты отвечал?

— Нет.

— Хотя бы читал?

Гарри помедлил.

— Некоторые.

Молли глубоко вдохнула, но не стала отчитывать его.

— Она не знает, где ты и в каком состоянии.

— Так лучше.

— Для кого?

Он открыл рот и тут же закрыл. Готового ответа не оказалось.

— Для неё, — сказал юноша после паузы.

— Это ты решил?

— Если бы она увидела меня…

— Она видела тебя после пыток, погонь, укуса змеи и семи лет попыток погибнуть раньше срока. Не думаю, что небритый подбородок испугает Гермиону Грейнджер.

— Дело не во внешности.

— Я понимаю.

Гарри поставил кружку. Керамика тихо стукнула о дерево.

— Я не мог вернуться.

— Почему?

— Потому что здесь всё напоминает о нём.

— Рон жил здесь, — спокойно ответила Молли. — Было бы странно, если бы ничего не напоминало.

— Не только здесь.

Он провёл ладонями по лицу и на несколько секунд закрыл глаза.

— Везде. В Лондоне. В Хогвартсе. В письмах. Иногда я просыпаюсь и думаю, что он сейчас в соседней комнате. Потом вспоминаю.

Молли опустила взгляд. Её пальцы сцепились крепче.

— Я до сих пор ставлю на стол лишнюю тарелку, — призналась она. — Не каждый день. Но достаточно часто.

Гарри посмотрел на неё.

— Я писал ему.

Эти слова прозвучали тише, чем он рассчитывал.

— Рону?

Юноша кивнул.

— Сначала я хотел объяснить, почему меня не было рядом. Написал всё, что произошло в лесу. Про камень. Про Волан-де-Морта. Про то, что я думал, будто иду умирать. Потом понял, что оправдываюсь.

Он стиснул зубы. Дыхание снова стало неровным.

— Следующее письмо было о похоронах. Потом я написал, что ненавижу его за то, что он умер. Ещё через день попросил прощения за это. Глупо.

— Нет.

— Я ждал ответа.

Молли медленно протянула руку и накрыла его пальцы.

— Я иногда разговариваю с ним, когда никого нет на кухне.

Гарри сглотнул.

— Но вас хотя бы не было рядом, потому что вы не могли там оказаться. А я выбрал уйти.

— Ты пошёл в лес, чтобы закончить войну.

— А он погиб без меня.

— Эти две вещи могут быть правдой одновременно.

— От этого не легче.

— Я и не пытаюсь сделать легче.

Миссис Уизли смотрела на него без жалости. В её лице было собственное горе, слишком глубокое для утешительных фраз. Она потеряла сына и всё же сидела рядом с человеком, который считал себя виновным в этой смерти.

— Джинни права, — сказал Гарри. — Если бы я остался, Рон всё равно мог погибнуть. Но хотя бы не один.

— Он был не один.

— Меня там не было.

— Рядом с ним были Фред и Джордж. Невилл. Несколько учеников. Он вытаскивал из-под обломков мальчика с четвёртого курса, когда второй взрыв обрушил лестницу. Твои друзья пытались помочь ему.

Гарри резко поднял голову. Эту подробность ему прежде не рассказывали.

— Какого мальчика?

— Денниса Криви. Рон успел закрыть его щитом.

Несколько мгновений Поттер не мог произнести ни слова. Перед глазами возник рыжий юноша — испуганный, упрямый и всё равно бросающийся туда, где кому-то требовалась помощь.

— Он спас его?

— Да.

— А сам…

Молли кивнула. Гарри отвернулся. Под рёбрами стало тесно, но вместе с болью появилось ещё что-то: короткая, почти невыносимая гордость.

— Он всегда считал, что героем можешь быть только ты, — произнесла женщина. — Иногда злился из-за этого. Иногда завидовал. А в конце даже не задумался, как это будет выглядеть со стороны. Просто увидел ребёнка и побежал.

— Это на него похоже.

— Да.

В голосе матери прозвучала нежность. Она быстро вытерла щёку и снова взяла Гарри за руку.

— Ты не обязан прощать себя сегодня. Но перестань наказывать всех остальных своим отсутствием.

Он нахмурился.

— Я никого не наказываю.

— Ты пропал, ничего не объяснив. Гермиона отправляла письма. Артур несколько раз ходил к твоему дому. Кикимер отвечал, что хозяин не принимает посетителей. Джинни злилась, а я каждое утро ждала очередную сову из Министерства.

— Я не хотел…

— Знаю. Но намерение не отменяет того, что ты сделал.

Поттер опустил голову. Спорить было бессмысленно.

— Я не знал, как смотреть на них.

— На кого?

— На Джинни. На Гермиону.

Молли не ответила сразу. Из гостиной донёсся приглушённый голос Фреда, затем короткое возмущённое замечание Флёр. Близнецы, вероятно, снова пытались убедить её, что небольшой взрыв улучшит настроение любому человеку. Обычный семейный спор позволил Гарри собраться с силами.

— Я должен поговорить с Джинни, — сказал он.

— Должен.

— Она возненавидит меня.

— Возможно.

Он удивлённо взглянул на миссис Уизли.

— Вы могли бы хотя бы притвориться, что всё закончится хорошо.

— Могла бы. Но ты слишком долго жил среди людей, которые скрывали от тебя правду ради твоего же блага. Не хочу присоединяться к ним.

На губах Гарри мелькнула слабая улыбка. Она быстро исчезла.

— Есть ещё кое-что.

Женщина ждала.

— Я ушёл не только из-за Рона.

Пальцы юноши снова задрожали, хотя кружка уже не была у него в руках.

— Я не мог находиться рядом с Гермионой.

Молли чуть выпрямилась. На её лице отразилось понимание, но она позволила ему договорить самому.

— Потому что каждый раз, когда видел её, думал не только о нём.

Он произнёс это почти неслышно. Потом заставил себя поднять голову.

— Я люблю её.

Миссис Уизли закрыла глаза. Всего на мгновение, но Гарри заметил. В этом коротком движении была боль матери, сразу подумавшей о погибшем сыне. Он отдёрнул руку.

— Простите.

— За что?

— За это.

— Не проси у меня прощения за свои чувства.

— Она любила Рона.

— Да.

— Они только успели…

Он не договорил. О первом поцелуе Рона и Гермионы знали почти все, кто пережил битву. В другой жизни эта история стала бы семейной шуткой, которую повторяли бы за каждым праздничным столом. Теперь воспоминание о ней причиняло боль.

— Мой сын любил Гермиону, — произнесла Молли. — По-своему, иногда неумело и очень долго. Она любила его. Одно не перестанет быть правдой из-за того, что случится потом.

— А если то, что случится потом, неправильно?

— Ты имеешь в виду свои чувства или намерение однажды что-нибудь с ними сделать?

Гарри растерялся.

— Разве это не одно и то же?

— Нет. Чувство возникает без разрешения. За поступки отвечаешь ты.

Она встала, взяла остывший чайник и налила себе полчашки.

— Если собираешься просить Гермиону спасти тебя от твоей вины, оставь её в покое. Если видишь в ней только то, что осталось от Рона, тоже не приближайся. Но если любишь именно её — со всем упрямством, книгами, нравоучениями и привычкой спорить до последнего, — тогда хотя бы не лги.

— А Рон?

Молли крепко сжала ручку чайника.

— Рона нет, Гарри.

Простые слова прозвучали страшнее крика. Женщина поставила чайник, чтобы не уронить его.

— Я отдала бы всё, чтобы сказать иначе. Но моего сына нет. Гермиона жива. Ты жив. Джинни жива. Никто из вас не обязан провести остаток жизни у его могилы, чтобы доказать, что любил достаточно сильно.

Юноша смотрел на неё, не отрываясь.

— Вы не ненавидите меня?

— Сейчас я порой ненавижу весь мир. Это не значит, что мир должен перестать существовать.

Она снова села.

— Но прежде поговори с моей дочерью. Честно. Не исчезай посреди разговора и не пытайся решить за неё, что она чувствует.

— Я постараюсь.

— Нет. Сделай.

В словах Молли прозвучала прежняя твёрдость, и впервые с момента возвращения Гарри ощутил не только стыд, но и облегчение. От него требовали не исправить прошлое. Требовали совершить один понятный поступок.

— Хорошо, — сказал он. — Сделаю.

Для ночлега ему отвели комнату Рона. Гарри остановился на пороге и долго не решался войти. На стенах висели выцветшие плакаты «Пушек Педдл», на подоконнике лежало сломанное перо, а в углу стояла шахматная доска. Несколько фигур не были расставлены по местам. Чёрный конь валялся возле ножки кровати, словно его сбили во время последней партии и забыли поднять.

— Могу приготовить другую комнату, — предложила Молли из коридора.

— Нет.

Голос прозвучал хрипло, но Гарри всё же переступил порог. На спинке стула висел старый джемпер. Юноша узнал его: Рон надевал эту вещь во время рождественских каникул на шестом курсе и жаловался, что рукава слишком короткие. Теперь рукава доходили бы Гарри почти до запястий. Молли положила на кровать чистое полотенце.

— Если станет совсем тяжело, разбуди кого-нибудь.

— Даже близнецов?

— Особенно близнецов. Они заслужили хотя бы одну бессонную ночь не по собственной инициативе.

Гарри посмотрел на неё с удивлением.

— Это была шутка?

— Не привыкай.

После её ухода он поднял шахматного коня и поставил на доску. Затем сел на край кровати. Сон не приходил. За тонкой стеной кто-то прошёл по коридору, внизу закрыли дверь, а позднее послышались шаги Артура, вернувшегося из сарая.

Поттер лёг, не раздеваясь, и смотрел на потолок. В памяти возникала не битва, а совсем другой вечер: первый курс, камин в гостиной Гриффиндора, Рон объясняет ему правила волшебных шахмат и сердится, потому что Гарри в третий раз подставляет ладью.

«У тебя есть поразительный талант погибать без всякой пользы».

Тогда они рассмеялись. Теперь Гарри закрыл рот ладонью, чтобы никто не услышал сорвавшийся звук. Он повернулся к стене и впервые за много недель не стал бороться со слезами.

…

Утром его разбудил стук в дверь.

— Входите.

На пороге стояла Джинни. Волосы были собраны в небрежную косу, под глазами залегли тёмные тени. Она уже переоделась, но застегнула мантию неправильно и, похоже, не заметила.

— Мама сказала, что ты обещал поговорить.

Гарри сел и нащупал очки.

— Да.

— Тогда одевайся. Здесь я не могу.

Она вышла, не дожидаясь ответа.

…

Через десять минут они шли к фруктовому саду. После ночного дождя трава промокла, и холодная вода быстро пропитала края мантий. Джинни остановилась возле старой яблони. От Норы их закрывали ветви и высокий куст бузины. Некоторое время рыжеволосая ведьма смотрела на поле. Гарри не пытался начать первым. Он понимал: девушка подбирает слова, которые слишком долго приходилось сдерживать.

— Я всё ещё злюсь, — сказала она наконец.

— Знаю.

— Нет, не знаешь. Ты не видел, как мама ждала тебя. Как Гермиона каждое утро спрашивала у Кикимера, ел ли ты. Как папа возвращался с площади Гриммо и говорил, что не смог войти.

— Мне жаль.

— Мне тоже.

Джинни обхватила себя руками.

— Я сказала на похоронах, что виню тебя в смерти Рона.

— Ты имела право.

— Перестань соглашаться со всем, что я говорю. От этого хочется ударить тебя ещё сильнее.

— Тогда не буду.

— И это тоже раздражает.

Несмотря на напряжение, в её голосе на миг появилась знакомая интонация. Гарри почти улыбнулся, но вовремя остановился.

— Я действительно винила тебя, — продолжила младшая Уизли. — Иногда до сих пор виню. Не разумом. Разумом я понимаю, зачем ты ушёл в лес. Если бы ты не ушёл, погибло бы гораздо больше людей.

— Но Рона это не вернёт.

— Да.

Она сорвала с ветки мокрый лист и стала рвать его на мелкие части.

— Мне было нужно, чтобы виноват оказался кто-то живой. Волан-де-Морт умер. Тот Пожиратель, который взорвал лестницу, тоже. На них нельзя кричать. А ты вернулся.

— Я понимаю.

— Нет. Но, может быть, когда-нибудь поймёшь.

Гарри принял эти слова молча.

— Ты ушёл после похорон, — сказала Джинни. — Даже не посмотрел на меня.

— Если бы посмотрел, не смог бы уйти.

— И это должно меня утешить?

— Нет. Это не оправдание.

Она бросила остатки листа в траву.

— Что случилось с нами?

Вопрос прозвучал неожиданно спокойно. Гарри посмотрел на неё. Перед ним стояла не девочка, которая когда-то краснела при его появлении, и не девушка, целовавшая его после победы в квиддич. Война изменила их обоих, а гибель Рона уничтожила последнюю возможность притвориться, будто всё можно вернуть в прежнее состояние.

— Я не знаю, — признался он.

— Знаешь.

Джинни повернулась к нему.

— Просто не хочешь произносить.

Он отвёл взгляд. В поле за оградой показалась стая ворон. Птицы опустились возле борозды и принялись искать в земле корм.

— Я любил тебя, — сказал Гарри.

— Любил?

— И сейчас люблю. Только…

— Не так.

Он кивнул. Лицо девушки почти не изменилось. Лишь губы сжались сильнее.

— Есть кто-то другой?

Гарри не ответил сразу, и этого оказалось достаточно.

— Гермиона, — произнесла Джинни.

Это не было вопросом.

— Да.

Рыжеволосая ведьма закрыла глаза. Гарри ждал вспышки, обвинения или пощёчины. Ничего не последовало.

— Она знает?

— Нет.

— Уверен?

— Я ей ничего не говорил.

— Это не то же самое.

Он промолчал. Джинни отошла к дереву и прислонилась плечом к стволу.

— Как давно?

— Не знаю. Возможно, дольше, чем мне хотелось бы признавать.

— Когда Рон был жив?

— Да.

Она резко вдохнула. Гарри заставил себя не отводить глаз.

— Я ничего не делал, — добавил он. — И не собирался. Они были вместе. Ты была со мной.

— Но чувствовал.

— Да.

Несколько секунд Джинни смотрела на него с такой болью, что он предпочёл бы удар.

— Значит, всё это время я была…

— Нет, — перебил Гарри. — Не говори, что была заменой. Это неправда. То, что я чувствовал к тебе, было настоящим.

— Просто оказалось недостаточным.

— Оказалось другим.

— Какая удобная разница.

Он опустил голову.

— Прости.

— Я пока не могу.

— Знаю.

— И не говори, что у меня есть право. Я устала от твоего смирения.

Гарри стиснул зубы.

— Тогда чего ты хочешь от меня?

— Чтобы ты хоть раз не стоял передо мной так, словно я выношу тебе приговор! — Голос Джинни повысился. — Разозлись. Возрази. Скажи, что я несправедлива. Сделай хоть что-нибудь, кроме этой проклятой готовности принять любое наказание!

— Хорошо! — сорвался он. — Ты несправедлива.

Она замолчала.

— Я ушёл в лес, потому что иначе Волан-де-Морт продолжил бы убивать вас, — продолжил Гарри. — Я не выбирал между Роном и кем-то ещё. Я пытался дать всем шанс. Я не знал, что лестницу взорвут. Не знал, что он окажется там. И если ты хочешь ненавидеть меня — ненавидь, но не говори, будто я бросил его потому, что мне было всё равно.

Джинни побледнела, однако не отвернулась.

— Мне не было всё равно, — хрипло добавил юноша. — Он был моей семьёй. Ближе у меня никого не было.

— У тебя были мы.

— Именно поэтому я пошёл.

Между ними осталось несколько шагов. Гарри тяжело дышал; руки были сжаты в кулаки.

— Вот, — тихо произнесла девушка. — Наконец-то.

— Что?

— Наконец-то ты сказал правду, а не то, что, по-твоему, я хотела услышать.

Злость сразу оставила его. Осталась усталость.

— Я не знаю, как это исправить.

— Никак. Рон не вернётся. Мы с тобой не станем прежними. Ничего нельзя исправить так, чтобы всё было как раньше.

Она быстро вытерла глаза тыльной стороной ладони.

— Наверное, поэтому я так цеплялась за тебя. Если бы мы снова были вместе, можно было бы представить, что война закончилась и жизнь продолжилась с того же места.

— Я тоже об этом думал.

— Но ты не вернулся ко мне.

— Нет.

— И не вернёшься.

Гарри не солгал.

— Нет.

Джинни кивнула. Слёзы всё-таки покатились по её щекам, но голос остался ровным.

— Тогда всё.

Эти два слова лишили его воздуха. Хотя решение уже было принято, произнесённое вслух оно стало окончательным.

— Мне жаль.

— Мне тоже.

— Я никогда не хотел причинить тебе боль.

— А я не хотела обвинять тебя в смерти брата. У нас обоих получилось не то, чего мы хотели.

На этот раз у Гарри вырвался короткий, горький смешок.

— Похоже на нас.

Джинни тоже едва заметно улыбнулась. Потом выражение её лица снова стало серьёзным.

— Я не ненавижу Гермиону.

— Я этого не говорил.

— Но подумал. Я вижу.

Она опустила взгляд.

— Не знаю, смогу ли спокойно смотреть на вас, если… если что-то произойдёт. Не сейчас. Может быть, долго не смогу. Но это не её вина.

— И не твоя.

— Не решай за меня, — напомнила девушка.

— Прости.

— И хватит извиняться за каждое слово.

Они постояли ещё немного. Затем Джинни подошла ближе и обняла его. Не как прежде. В этом прикосновении не было обещания или попытки вернуть утраченное. Только прощание с тем, что могло бы случиться. Гарри осторожно обнял её в ответ.

— Я всё ещё злюсь, — произнесла она у его плеча.

— Я знаю.

— Но уже не хочу, чтобы ты исчез.

— Не исчезну.

Джинни отстранилась и посмотрела прямо на него.

— Не обещай, если не уверен.

Гарри вспомнил письма на столе, закрытые двери и недели, проведённые в темноте.

— Тогда скажу иначе. Если захочу исчезнуть, сначала сообщу кому-нибудь, где меня искать.

— Ужасное обещание.

— Пока это лучшее, на что я способен.

— Ладно. Для начала сойдёт.

Она пошла к дому первой. Гарри задержался возле яблони и впервые за долгое время почувствовал не желание убежать, а страх перед возвращением. Это было неприятно, но страх всё же отличался от пустоты. С ним можно было что-то сделать.

…

В Норе он прожил ещё три дня. Молли не позволяла ему пропускать обеды, Артур не задавал вопросов, а близнецы разработали сложную систему наблюдения, которую называли «совершенно ненавязчивой». Она заключалась в том, что Фред каждые полчаса случайно оказывался в той же комнате, а Джордж регулярно интересовался, не желает ли Гарри проверить новое средство от похмелья.

— Я не пил со вчерашнего дня, — напомнил Поттер.

— Именно поэтому испытание будет безопаснее, — объяснил Джордж.

— Для тебя, — уточнил Фред. — Не для кухонного потолка.

Оба выжили в битве, но прежняя беззаботность не вернулась вместе с ними. Иногда один начинал шутку, а второй не подхватывал её. Порой они одновременно смотрели на пустой стул Рона и сразу находили дело в другом конце кухни. Гарри замечал это, хотя ни один из братьев не говорил о погибшем напрямую.

…

На третий вечер Джордж всё-таки сел напротив него с шахматной фигурой в руке. Это был белый конь из старого набора.

— Нашёл наверху, — пояснил он. — Кажется, Рон украл его у нас лет десять назад.

— Рон называл это компенсацией.

— За что?

— Не помню. Вероятно, за само ваше существование.

Фред придвинул третий стул.

— Звучит убедительно.

Гарри взял фигуру. На основании сохранилась царапина, похожая на букву «Р».

— Мама рассказала про Денниса, — сказал он.

Близнецы переглянулись.

— Мы были там, — тихо ответил Фред.

— Почему вы не сказали?

— Когда? — спросил Джордж. — На похоронах? Или пока ты запирался от всех?

В его голосе не было злости, только усталость.

— Он испугался, — продолжил Фред. — Не Рон. Деннис. После первого взрыва парень застыл посреди лестницы. Мы были ниже, слишком далеко.

— Рон добрался первым, — добавил второй близнец. — Поставил щит, вытолкнул мальчишку за колонну. Потом ударило ещё раз.

Гарри провёл большим пальцем по царапине.

— Он что-нибудь сказал?

Фред опустил глаза.

— Да.

Пауза затянулась.

— Что?

— «Только не говорите Гермионе, что я снова полез без плана».

Несколько секунд никто не двигался. Потом Гарри рассмеялся. Звук получился коротким и болезненным, почти сразу перешёл в рыдание. Он закрыл лицо руками. Фред пересел ближе. Джордж положил ладонь ему на спину.

— Это точно был он, — выговорил Гарри.

— Последние слова могли быть куда внушительнее, — заметил Фред дрогнувшим голосом.

— Мы собирались придумать более героическую версию, — добавил его брат. — Но решили, что Рон нас потом достанет.

Они сидели втроём, пока за окном не стемнело. В тот вечер Гарри впервые вспоминал друга не только мёртвым. В памяти остались его голос, нелепая последняя просьба и привычка думать о Гермионе даже в тот миг, когда вокруг рушился камень. Боль не уменьшилась. Она просто перестала быть единственным, что осталось от Рона.

***

В среду Гарри отправился к Андромеде Тонкс. Перед трансгрессией он предупредил Молли, Джинни и Кикимера. Хозяйка Норы ничего не сказала, только поправила ему воротник и сунула в руки корзину с пирогом. Джинни кивнула из другого конца кухни. Этого оказалось достаточно.

Тедди спал у Андромеды на руках. За несколько месяцев мальчик заметно подрос, хотя всё ещё казался слишком маленьким для количества потерь, связанных с его именем. Волосы младенца были светло-голубыми и постепенно становились сиреневыми.

— Он меняет цвет во сне, — сказала Андромеда. — Раньше чаще становились розовыми.

На женщине было простое серое платье. После гибели мужа, дочери и зятя она похудела, а в тёмных волосах появились новые седые пряди. Гарри неловко протянул ей корзину.

— Миссис Уизли передала.

— Значит, мне придётся вернуть посуду и признать, что её пирог лучше моего.

— Она на это рассчитывает.

Андромеда впервые улыбнулась. Совсем немного. Они прошли в гостиную. На столике лежали детские вещи, пузырьки с зельями и несколько колдографий. На одной Римус Люпин держал новорождённого сына так осторожно, словно ему доверили самое ценное и самое хрупкое существо на земле. Тонкс стояла рядом, растрёпанная и счастливая. Гарри задержал взгляд на фотографии.

— Хочешь подержать его? — спросила Андромеда.

Он испугался сильнее, чем перед многими сражениями.

— Я не уверен, что умею.

— Он пока тоже мало что умеет. Найдёте общий язык.

Женщина показала, как поддерживать голову младенца, и осторожно передала его крёстному. Тедди проснулся, нахмурился и уставился на Гарри большими карими глазами. Волосы сразу стали зелёными.

— Это из-за меня? — спросил юноша.

— Вероятно. Или он уже выражает мнение о твоей рубашке.

Мальчик ухватился крошечными пальцами за край его мантии. Гарри боялся пошевелиться.

— Привет, — сказал он. — Я Гарри.

— Полагаю, эту часть он запомнит не сразу.

— Да. Я не очень хорошо подготовился.

Андромеда отошла к чайнику, оставляя их вдвоём. Поттер посмотрел на крестника.

— Твой отец был одним из самых добрых людей, которых я знал, — тихо произнёс он. — Иногда он считал себя трусом, хотя это было неправдой. Он учил меня защищаться от дементоров. Ещё давал шоколад после особенно паршивых дней. Это полезный навык. Шоколад, я имею в виду.

Тедди моргнул. Его волосы стали тёмно-русыми, почти как у Римуса.

— А мама была храбрее большинства взрослых волшебников и постоянно что-нибудь роняла. Не верь тем, кто расскажет, будто она была изящной. Они просто плохо её знали.

Андромеда тихо фыркнула возле окна.

— Я всё слышу.

— Тогда сможете исправить неточности.

Гарри снова посмотрел на ребёнка.

— Они очень тебя любили. Я знаю, что этого недостаточно. Но когда ты подрастёшь, я расскажу всё, что помню. И постараюсь быть рядом раньше, чем ты научишься задавать неудобные вопросы.

Тедди зевнул.

— Кажется, он согласен, — заметила бабушка.

— Или считает речь слишком длинной.

— Это сын Римуса. Он привык бы к длинным речам.

Когда настало время уходить, Гарри не сразу передал ребёнка Андромеде.

— Я могу приходить по средам? — спросил он. — Если вы не против.

— Можешь приходить в любой день. Но предупреждай заранее. Мне уже хватает одного человека, который меняет цвет волос без спроса.

…

Возвращаясь в Нору, Гарри впервые думал о следующей неделе не как о чём-то, что придётся пережить. В следующую среду его ждал Тедди. Это было небольшое обязательство, но оно требовало оставаться живым.

***

На площадь Гриммо Поттер вернулся на следующий день. Он сообщил семье точное время, пообещал прислать сову вечером и разрешил Артуру прийти, если письма не будет. Джинни назвала условия чрезмерно торжественными. Молли сказала, что недостаточно строгими. Гарри согласился с обеими. Кикимер появился в прихожей ещё до того, как хозяин успел снять мантию.

— Хозяин вернулся один.

— Да.

Большие глаза домового эльфа сузились.

— Хозяин снова намерен запереться?

— Нет.

— Кикимер уже слышал это слово от хозяина. Обычно оно означает, что хозяин поступит наоборот.

— Тогда я постараюсь тебя удивить.

Эльф осмотрел его с головы до ног.

— Хозяин ел?

— Завтракал.

— Полностью?

— Почти.

— Кикимер приготовит обед.

— Я не голоден.

— Кикимер не спрашивал.

Гарри невольно улыбнулся. Сходство с Молли оказалось тревожным. В гостиной на столе лежали письма. Кикимер собрал их в аккуратную стопку и рассортировал по отправителям. Большая часть принадлежала Гермионе. Рядом находились два послания от Макгонагалл, конверт из Министерства и сложенный вчетверо лист без подписи.

— Новые приходили? — спросил Гарри.

— Мисс Грейнджер отправила ещё три. Профессор Макгонагалл — одно. Молодой мистер Малфой передал записку с филином, который пытался укусить Кикимера.

— И кто победил?

Домовик оскорблённо выпрямился.

— Филин больше не пытается.

Записка Малфоя состояла из нескольких строк.

«Поттер.

Если ты умер после нашей встречи, сообщи об этом. Иначе я буду вынужден предположить, что твоя манера исчезать заразна.

Я принял предложение вернуться в Хогвартс. Не потому, что соскучился по тебе.

Д. М.»

Гарри перечитал послание дважды и положил рядом. Относительно доброжелательная записка от Драко Малфоя всё ещё выглядела подозрительно, но после их разговора под дождём притворяться врагами стало труднее.

— Пергамент, — попросил он.

Кикимер принёс письменные принадлежности и остался возле стола.

«Малфой.

Пока жив. В Хогвартс тоже вернусь. Постараюсь пережить твоё общество.

И спасибо.

Г. П.»

Последние два слова Гарри написал после долгой паузы. Отправить записку было легче, чем продолжать избегать человека, который однажды не позволил ему остаться одному на улице.

Затем он взял первый конверт Гермионы. Письма располагались по датам. В ранних она рассказывала о Норе, родителях и восстановлении их памяти. Писала, что отец сердится из-за Австралии, мать почти не разговаривает с ней, но они согласились попробовать начать заново. Между строками чувствовалась усталость, которую Гермиона не позволяла себе называть. В следующих посланиях становилось меньше новостей и больше прямых вопросов.

«Ты ешь?»

«Кикимер говорит, что да, но я ему не верю».

«Я не требую разговора. Напиши одно слово, чтобы я знала, что ты жив».

Позднее аккуратные строчки начали уходить вниз.

«Сегодня я снова написала Рону. Получилось шесть страниц, и четыре из них — обвинения. Наверное, он сказал бы, что даже после смерти не может избежать моих нравоучений».

Гарри прикрыл глаза. В памяти сразу прозвучал возмущённый голос друга: «Шесть страниц? Это уже не письмо, а наказание».

Он продолжил читать.

«Иногда мне кажется, что, если я перестану писать ему, это будет означать, что я согласилась с его смертью. Я понимаю, насколько это нелогично. Не нужно объяснять мне логику. Мне и без того известно, что я веду себя нелогично».

Следующий лист был испачкан чернилами.

«Я не могу потерять ещё и тебя только потому, что ты решил исчезнуть первым».

Гарри отложил пергамент и долго смотрел на свои руки. В груди появилась знакомая тяжесть, но теперь он не ушёл из комнаты и не спрятал письма в ящик.

— Кикимер, — позвал он.

— Да, хозяин?

— Почему ты говорил ей, что я ем?

Домовик перестал натирать серебряную рамку.

— Иногда хозяин ел.

— Иногда — это не то же самое.

— Мисс Грейнджер задавала слишком много вопросов.

— И ты солгал?

— Кикимер давал ответы, которые удерживали мисс Грейнджер от разрушения входной двери.

Гарри не нашёл возражений.

— Она пыталась?

— Три раза.

— Понятно.

Он развернул чистый лист. Первые строки дались тяжело.

«Гермиона. Я жив».

Гарри поморщился. Двух слов было недостаточно. Он снова обмакнул перо в чернила.

«Я прочитал все твои письма. Должен был сделать это раньше и должен был ответить сразу. Я не отвечал не потому, что мне всё равно. Наоборот. Каждое твоё слово напоминало, сколько боли я причинил тем, что ушёл.

Это не оправдание.

Я был в Норе. Поговорил с миссис Уизли и Джинни. Сегодня вернулся на площадь Гриммо, но теперь они знают, где я. В среду снова пойду к Тедди.

Я тоже писал Рону. Наверное, поэтому понимаю, о чём ты говоришь.

Не знаю, готова ли ты меня видеть. Если нет, я пойму. Но больше не оставлю твои письма без ответа.

Гарри».

Он перечитал написанное. Желание вычеркнуть половину фраз появилось почти сразу.

— Хозяин закончил? — спросил Кикимер.

— Наверное.

Эльф взял письмо и быстро сложил его.

— Я ещё не решил, отправлять ли.

— Хозяин решал несколько месяцев.

— Кикимер.

— Письма мёртвым можно хранить, — произнёс домовик, не опуская больших глаз. — Письма живым нужно отправлять.

Гарри замер.

— Откуда ты знаешь?

Кикимер аккуратно запечатал конверт.

— Старый хозяин Регулус не отправил много писем. Потом стало поздно.

В его голосе не было привычной ворчливости. Гарри вспомнил юношу с семейного древа, погибшего в пещере прежде, чем кто-либо узнал правду о его поступке.

— Отправь, — сказал он.

Кикимер кивнул и исчез вместе с письмом. Ответ пришёл в тот же вечер. Гарри стоял на кухне и пытался приготовить чай без магии, когда сова ударила клювом в окно. Он впустил птицу и сразу узнал почерк.

«Гарри.

Одного слова «жив» мне хватило бы неделю назад. Сегодня его недостаточно.

Я всё ещё злюсь. Очень. Но готова тебя увидеть.

Не завтра. Мне нужно время, чтобы не начать разговор с проклятия.

И я рада, что ты был у Тедди.

Гермиона».

Ниже, почти у самого края, была приписка:

«Спасибо, что ответил».

Гарри прочёл письмо ещё раз. Потом написал Молли обещанную записку и впервые за много недель лёг спать до полуночи.

***

Переписка продолжалась почти три недели. Сначала они сообщали друг другу только самое необходимое. Гарри писал, что ел, спал и выходил из дома. Гермиона рассказывала о родителях и неудачных попытках объяснить им войну, которую они не помнили. Постепенно письма становились длиннее.

Она призналась, что не решила, вернётся ли в Хогвартс. Ей казалось неправильным сидеть за партой после всего, что произошло, но ещё более неправильным — позволить войне отнять у неё последний год обучения. Гарри ответил, что получил такое же предложение и пока не открыл второй конверт Макгонагалл.

«Открой», — написала Гермиона.

Он открыл.

Директор предлагала всем ученикам, пропустившим занятия из-за войны, вернуться первого сентября. Совершеннолетние могли жить вне общежитий, отказаться от некоторых предметов и выбрать дополнительные занятия, необходимые для будущей работы. В конце письма Минерва добавила от себя:

«Мистер Поттер, возвращение в школу не исправит прошлого. Тем не менее оно может помочь вам решить, что делать с будущим. Полагаю, профессор Дамблдор сформулировал бы это изящнее. Вам придётся довольствоваться моим вариантом».

Гарри усмехнулся и впервые задумался о Хогвартсе без немедленного желания выбросить письмо в камин.

…

Он ответил согласием через два дня. Гермиона приняла решение на следующий вечер. Драко прислал ещё одну записку, где сообщил, что возвращается под надзором нового преподавателя защиты и не нуждается в торжественной встрече. Гарри пообещал не заказывать оркестр.

…

По средам он навещал Тедди. Иногда младенец спал всё время, иногда кричал, а однажды превратил волосы в ярко-алые и не менял их несколько часов. Андромеда решила, что это влияние семьи Уизли. Молли назвала такое предположение комплиментом.

Гарри дважды обедал в Норе. Джинни разговаривала с ним мало, но уже не уходила, когда он входил в комнату. Во второй раз она попросила передать соль и не отдёрнула руку, когда их пальцы случайно соприкоснулись. Это было небольшое движение, однако Поттер понял, сколько усилий оно ей стоило.

С Гермионой он пока общался только на бумаге. В одном письме она спросила:

«Ты рассказал Джинни?»

Он долго не решался отвечать, но в конце концов написал правду.

«Да. Мы расстались. Она догадалась о тебе раньше, чем я успел произнести имя».

Ответ пришёл на следующий день.

«Мне жаль, что ей больно».

Ни вопроса, ни предположения. Гарри не понимал, обрадовало это его или напугало. Он написал:

«Я ничего от тебя не жду. И не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной отвечать на то, чего я ещё даже не сказал».

На этот раз сова вернулась только через три дня.

«Тогда скажи это лично. Не в письме».

Гарри несколько минут смотрел на одну строчку. Затем перевернул пергамент и написал адрес и время.

***

Гермиона пришла во вторник незадолго до полудня. Гарри услышал звонок, хотя Кикимер мог впустить её сам. Несколько секунд он стоял посреди кухни, глядя на дверь. Потом снял передник, который домовик заставил его надеть во время приготовления пирога, поправил рубашку и пошёл открывать.

Гермиона ждала на крыльце. На ней была светлая блузка, тёмная юбка и тонкая мантия, перекинутая через руку. Волосы она пыталась собрать, но несколько прядей уже выбились и лежали на щеках. В руках девушка держала небольшую сумку. Они смотрели друг на друга дольше, чем позволяла обычная встреча.

— Привет, — сказал Гарри.

— Привет.

— Ты нашла дом.

— Я бывала здесь раньше.

— Да. Глупое замечание.

— Немного.

Знакомая сухость в её голосе неожиданно успокоила его.

— Войдёшь?

— Если именно для этого ты меня пригласил.

Гермиона переступила порог. Кикимер появился в конце коридора, поклонился и забрал её мантию.

— Мисс Грейнджер будет обедать.

— Я ещё не решила, — возразила она.

— Будет, — повторил домовик и направился к кухне.

— Он стал похож на миссис Уизли, — заметила девушка.

— Я стараюсь не говорить этого при нём. Или при ней.

В кухне стояли две чашки, чайник и слегка подгоревший пирог. Гермиона осмотрела выпечку.

— Это сделал Кикимер?

— Я.

— Тогда выглядит замечательно.

— Настолько плохо?

— Я хотела поддержать тебя.

— Получилось неубедительно.

На этот раз она улыбнулась. Совсем чуть-чуть, но напряжение между ними ослабло. Они сели напротив друг друга. Кикимер налил чай, поставил на стол тарелки и исчез после предупреждения, что вернётся проверить, поел ли хозяин.

Несколько минут Гарри и Гермиона говорили о безопасных вещах: о её родителях, о письме Макгонагалл, о новых правилах в Хогвартсе. Девушка сообщила, что собирается продолжить занятия по чарам, трансфигурации, зельям, защите и древним рунам. Поттер предположил, что это почти прежнее расписание.

— Я отказалась от арифмантики, — возразила она.

— Значит, война действительно тебя изменила.

— Не настолько, чтобы я перестала готовиться заранее.

— Этого я и боялся.

Разговор снова оборвался. Гермиона провела пальцем по краю чашки.

— Ты выглядишь лучше, — сказала она.

— Это очень осторожная формулировка.

— Хорошо. Ты всё ещё выглядишь ужасно, но уже не так, будто собираешься умереть назло окружающим.

— Гораздо честнее.

Она подняла глаза.

— Ты правда хотел?

Гарри перестал улыбаться.

— Не совсем. Я не планировал ничего делать. Просто не видел причины особенно стараться жить.

— Это почти то же самое.

— Теперь знаю.

— Что изменилось?

Он задумался.

— Молли. Разговор с Джинни. Фред и Джордж рассказали, как погиб Рон. Потом я увидел Тедди.

— Как он?

— Меняет волосы и осуждает мои рубашки.

— Разумный ребёнок.

— Андромеда сказала то же самое.

Гермиона улыбнулась, однако при имени Рона её взгляд изменился.

— Что рассказали близнецы?

Гарри поведал о Деннисе Криви и последней просьбе друга. Девушка слушала неподвижно, прижав пальцы к губам. Когда он закончил, она рассмеялась сквозь слёзы.

— Конечно, — выдохнула Гермиона. — Конечно, он сказал именно это.

— Ты бы действительно его отчитала?

— Ужасно. Сначала обняла бы, а потом отчитала.

Она вытерла щёки.

— Почему мне никто не рассказывал?

— Наверное, не знали как.

— А теперь знают?

— Нет. Просто я наконец спросил.

Некоторое время они молчали.

— Я принесла кое-что, — произнесла Гермиона.

Она открыла сумку и достала связку пергаментов, перетянутую синей лентой.

— Письма Рону?

Девушка кивнула.

— Я не собиралась их показывать. Но потом ты написал, что тоже с ним разговариваешь.

— Они у меня наверху.

— Я не хочу читать.

— И я не стану читать твои.

Она положила свёрток на колени.

— В одном письме я написала, что ненавижу его. В другом — что всё ещё жду, когда он вернётся и скажет, что мы неправильно поняли. А потом писала о тебе.

Гарри напрягся.

— Что именно?

— Что ты исчез. Что я злюсь. Что не понимаю, почему мне так страшно.

— Гермиона…

— Ты пригласил меня, чтобы говорить честно.

— Да.

— Тогда не останавливай меня, когда становится неудобно.

Он кивнул.

— Хорошо.

Она глубоко вдохнула.

— Я любила Рона.

— Знаю.

— Нет, позволь мне договорить. Я не уверена, что мы сумели бы быть вместе. Мы только начали понимать, что между нами происходит. Возможно, через месяц поссорились бы так, что не разговаривали до Рождества. Возможно, поженились бы. Я никогда не узнаю.

Голос девушки дрогнул, но она продолжила:

— Из-за этого всё ещё сложнее. Я потеряла не только его. Я потеряла будущее, которое даже не успела выбрать.

— Мне жаль.

— Мне тоже. Но любовь к нему не превратилась в обещание умереть следом.

Гарри вспомнил слова Молли.

— Она сказала почти то же самое.

— Кто?

— Миссис Уизли. Что мы не обязаны провести жизнь у его могилы.

Гермиона закрыла глаза.

— Не представляю, как она смогла это произнести.

— Ей было больно.

— Конечно.

— Но она не стала лгать, чтобы мне стало легче.

Девушка посмотрела на связку писем.

— Я боялась приезжать.

— Почему?

— Потому что не знала, что почувствую, когда тебя увижу.

— И что чувствуешь?

— Злость.

— Это я заметил.

— Облегчение. Ты здесь, сидишь напротив и пытаешься накормить меня подгоревшим пирогом. Значит, хотя бы сегодня ты не исчез.

— Я обещал.

— Ты обещал не оставлять письма без ответа.

— Тогда могу написать записку из соседней комнаты.

— Не смешно.

Но уголок её рта дрогнул. Гарри сжал чашку обеими руками.

— Я поговорил с Джинни.

— Ты писал.

— Она знает о тебе.

Гермиона побледнела.

— Что именно?

— Что я тебя люблю.

В комнате стало очень тихо. На улице проехала магловская машина; звук мотора быстро стих.

Гарри заставил себя продолжить:

— Я не сказал это, чтобы получить ответ. Ты ничего мне не должна. Я понимаю, что Рон…

— Не используй его как стену.

Он замолчал.

— Что?

— Ты всё время ставишь Рона между нами, — сказала Гермиона. — Будто он может решить за меня. Или за тебя. Или запретить нам чувствовать что-либо, кроме горя.

— Я не хочу предавать его.

— И я не хочу. Но мы не предаём его тем, что говорим правду.

Гарри встал и отошёл к окну. На площади женщина выгуливала маленькую белую собаку. Обычный день продолжался в нескольких метрах от дома, где двое людей пытались понять, имеют ли право на будущее.

— Я любил тебя, когда он был жив, — сказал Поттер, не оборачиваясь.

— Знаю.

Он резко повернул голову.

— Откуда?

— Я не знала наверняка. Но иногда замечала.

— Почему ничего не сказала?

— Потому что была трусихой. Потому что рядом был Рон. Потому что рядом была Джинни. Потому что шла война и нам постоянно приходилось решать более срочные вопросы.

— Например, как не умереть.

— Это занимало неприлично много времени.

Гарри почти улыбнулся.

— Когда всё началось? — спросила она.

— Не знаю. Может быть, на четвёртом курсе, когда ты одна не отвернулась от меня. Может быть, позже. Я привык, что ты всегда рядом, и долго не понимал, что это значит. Потом стало слишком поздно разбираться.

— Ты любил Джинни?

— Да.

— Одновременно?

— Наверное. По-разному.

Гермиона нахмурилась, словно столкнулась с задачей без единственного правильного решения.

— Это кажется нечестным.

— Знаю.

— Но, вероятно, люди действительно способны любить больше одного человека.

— Ты говоришь о Роне?

Она посмотрела прямо на него.

— И о тебе.

Гарри перестал дышать. Гермиона поднялась. Связка писем осталась на стуле.

— Я не знаю, когда это изменилось, — произнесла она. — Не знаю, любила ли тебя раньше и просто называла это дружбой. Не знаю, появилось ли это после смерти Рона, когда страх потерять тебя стал сильнее всего остального. Я пыталась разобраться, но каждый ответ казался предательством кого-нибудь.

— Гермиона, тебе не нужно…

— Нужно. Я не хочу, чтобы ты снова ушёл, решив, будто молчание меня защищает.

Она подошла ближе.

— Когда ты не отвечал, я представляла худшее. Что однажды Кикимер откроет дверь и скажет, что опоздал. Что мне придётся прийти к миссис Уизли и сообщить ей ещё об одной смерти. И больше всего я боялась не этого.

— А чего?

— Что ты жив, но больше не хочешь, чтобы я была частью твоей жизни.

Лицо Гарри исказилось.

— Я хотел этого слишком сильно. Поэтому и ушёл.

— Это одна из самых нелепых вещей, которые ты когда-либо делал.

— Список довольно длинный.

— Исчезновение занимает первое место. Полёт на машине до Хогвартса теперь только второе.

— Машиной управлял Рон.

— Ты сел рядом.

Им обоим стало тяжело после этих слов. Гермиона опустила взгляд, но не отошла.

— Вот так будет всегда? — спросил Гарри. — Мы заговорим о чём-нибудь и вспомним его?

— Наверное.

— А если я не смогу это выдержать?

— Тогда скажешь. Я тоже скажу, если не смогу.

— А если мы совершаем ошибку?

— Мы ещё ничего не совершили.

— Я признался тебе в любви.

— Это не ошибка. Это утверждение.

— Очень по-твоему.

— Я старалась.

Он смотрел на неё, не зная, можно ли сделать шаг вперёд. Гермиона находилась достаточно близко, чтобы он различал золотистые крапинки в её глазах, но между ними всё ещё оставалось расстояние.

— Я не хочу заменять Рона, — сказал Гарри.

— Ты не сможешь.

Ответ причинил боль, хотя был необходим.

— И я не хочу, чтобы ты заменяла мне всё, что я потерял.

— Не стану. Я не Сириус, не твои родители и не Рон. Я могу быть только собой.

— Этого всегда было достаточно.

Гермиона отвела взгляд. Слёзы снова блеснули на ресницах.

— Тогда почему ты оставил меня?

— Потому что испугался.

— Чего?

— Что однажды скажу тебе всё это, а ты посмотришь на меня так, будто я отнял у него что-то последнее.

Она покачала головой.

— Я не принадлежала Рону.

— Знаю.

— И всё-таки говоришь так, словно принадлежала.

Гарри закрыл глаза.

— Я не умею думать об этом правильно.

— Тогда не пытайся быть правильным. Попробуй быть честным.

Он открыл глаза.

— Хорошо. Я люблю тебя. Любил до битвы. Любил, пока ты была с ним. Ненавидел себя за это и надеялся, что чувство пройдёт. После его смерти стало хуже, потому что к любви добавилась вина. Когда ты писала, мне хотелось ответить сразу и одновременно сжечь каждое письмо. Я думал, что, если подпущу тебя близко, предам его. А потом понял, что уже предаю тебя, оставляя одну.

Гермиона слушала неподвижно.

— Я не знаю, могу ли быть с тобой, — продолжил Гарри. — Сейчас я едва умею быть один. Не знаю, что произойдёт в Хогвартсе, как отреагирует Джинни и сколько раз мы оба пожалеем об этом разговоре. Но я больше не стану лгать, будто ничего не чувствую.

Гермиона вытерла слезу.

— Теперь моя очередь?

— Если хочешь.

— Не хочу. Но, кажется, должна.

Она подошла ещё на шаг.

— Я люблю тебя. И я всё ещё люблю Рона. Одно не уничтожает другое, хотя иногда мне хотелось бы, чтобы всё было проще. Я не готова назвать то, что происходит между нами. Не готова обещать, что завтра не испугаюсь. И не хочу, чтобы мы делали друг из друга лекарство.

— Согласен.

— Ты ещё не слышал условия.

— Конечно, есть условия.

— Не исчезать. Не решать за меня. Не скрывать, если становится плохо. И не изображать, будто всё прекрасно, только чтобы я не волновалась.

— Это четыре.

— Я не говорила, что условие одно.

— Тогда у меня тоже есть.

Она вопросительно подняла брови.

— Ты не обязана быть сильной всё время. И можешь говорить, что скучаешь по нему. Даже если мы… — Гарри запнулся. — Даже если между нами что-нибудь будет.

— Хорошо.

— И ещё: иногда я не смогу говорить.

— Тогда просто скажи, что не можешь.

— Это всё равно разговор.

— Одно предложение ты выдержишь.

Он вздохнул.

— Я успел забыть, насколько ты требовательна.

— Неправда. Я напоминала об этом в каждом письме.

Они улыбнулись одновременно. Улыбки получились осторожными и сразу исчезли, но после них стало легче дышать.

— Что теперь? — спросил Гарри.

— Не знаю.

— Поразительно.

— Не привыкай.

Он протянул руку, однако остановился, не коснувшись её. Гермиона посмотрела на его пальцы.

— Можно? — спросил он.

Вместо ответа девушка сама вложила ладонь в его руку.

…

Они перешли в гостиную и сели на диван. Между ними оставалось небольшое расстояние, но руки они не разняли. Разговор продолжился уже без прежней резкости. Гермиона рассказала, как родители заново учатся ей доверять. Гарри признался, что боится возвращаться в Хогвартс и увидеть места, связанные с погибшими. Они договорились ехать первого сентября вместе, хотя ни один не назвал это обещанием.

Кикимер принёс обед и не выразил удивления, заметив их сцепленные пальцы. Только поставил тарелки и сообщил, что подгоревший пирог будет уничтожен в интересах безопасности.

Когда стемнело, Гермиона подошла к камину, но не взяла летучий порох. Гарри стоял рядом. За несколько часов они так и не решили, кем стали друг для друга. Дружбой происходящее уже не ограничивалось, а для начала новой жизни оба были слишком напуганы.

— Мне пора, — сказала она.

— Знаю.

— Я напишу, когда доберусь.

— Или можешь вернуться завтра.

Гермиона подняла на него глаза.

— Это приглашение?

— Попытка не исчезать.

— Тогда я подумаю.

Она не двигалась. Гарри тоже.

— Ты всё ещё боишься? — спросила девушка.

— Да.

— Я тоже.

— Очень обнадёживает.

— По крайней мере, честно.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. В лице Гермионы Гарри видел усталость, следы недавних слёз и ту же растерянность, которую чувствовал сам. Никакого обещанного счастья за признанием не последовало. Рон оставался мёртв. Джинни всё ещё было больно. Впереди ждали Хогвартс, восстановление и множество разговоров, к которым они не были готовы.

Но Гермиона стояла перед ним. Живая. Не воспоминание и не часть утраченного прошлого.

И когда Гарри всё-таки поднял руку и коснулся её лица — осторожно, почти не веря, что имеет право, — Гермиона задрожала всем телом. Не от страха. От того, как долго ждала этого — и как сильно боялась.

— Прости меня, — выдохнул он.

— Только если ты перестанешь исчезать, — шепнула она.

Уголок его рта дрогнул. Почти улыбка.

— Тогда придётся очень постараться.

— Придётся, — ответила девушка, и голос у неё тоже дрогнул.

А потом Гарри поцеловал её. Не как в романах. Неуверенно. Не красиво. Не так, будто знает, что делает. Скорее так, будто после месяцев тьмы вдруг нащупал что-то живое и боится спугнуть.

Поцелуй вышел коротким, дрожащим, солёным от слёз и таким осторожным, словно любое лишнее движение могло всё разрушить.

Но когда он отстранился, Гермиона не дала ему уйти далеко. Сама потянулась к нему снова. Потому что в этом было не счастье. Пока ещё нет. В этом была правда. Горькая. Запоздалая. Невыносимая. И всё-таки это была любовь.

Глава 6. Обещания.

Гарри проснулся на рассвете, хотя лёг далеко за полночь. Несколько секунд он лежал неподвижно, глядя на серый потолок и пытаясь понять, что именно вырвало его из сна. Крика не было. Коридор за дверью оставался пустым, со стороны кухни не доносилось ни звона посуды, ни ворчания Кикимера. Даже привычные кошмары на этот раз не вернулись.

Потом он вспомнил предыдущий вечер.

Гермиона стояла возле камина, её ладонь касалась его щеки, а в карих глазах одновременно отражались страх, горе и решимость. Их первый поцелуй получился коротким и неловким. Второй — чуть увереннее, но от этого не менее страшным. После него они ещё долго не могли разойтись, хотя почти не разговаривали. В конце концов Гермиона всё же взяла летучий порох и пообещала написать, когда доберётся до родителей.

Гарри резко сел. Очки лежали на тумбочке, поверх сложенного вдвое пергамента. Вчера вечером его там не было. Он надел очки и развернул записку.

«Я дома. Не жалею о том, что произошло. Но мне нужно время, чтобы понять, что всё это значит. Пожалуйста, не решай ничего за нас обоих до следующей встречи.

И не исчезай.

Гермиона».

Последние два слова были подчёркнуты. Гарри перечитал письмо. Затем ещё раз, медленнее. В нём не было обещания. Не было привычного для Гермионы плана, списка или хотя бы приблизительного объяснения того, что им следует делать дальше. Только просьба не торопиться и требование остаться. Это пугало сильнее, чем любой чётко сформулированный отказ. На другом краю пергамента обнаружилась приписка:

«Если начнёшь винить себя за поцелуй, я узнаю».

Уголок его рта дрогнул.

— Конечно, узнаешь.

Раздался стук в дверь.

— Войдите.

Кикимер появился с подносом. На нём стояли чайник, чашка, овсяная каша и два тоста. Домовик поставил завтрак на тумбочку и подозрительно осмотрел хозяина.

— Молодой хозяин разговаривает с письмом.

— Я разговаривал с Гермионой.

— Мисс Грейнджер отсутствует.

— Поэтому пришлось воспользоваться письмом.

Эльф перевёл взгляд на пергамент.

— Мисс Грейнджер добралась благополучно?

— Да.

— Тогда Кикимер сообщит об этом сове миссис Уизли. Сова миссис Уизли караулит на крыше с половины шестого.

Гарри вздохнул.

— Разумеется.

— Хозяйка Норы желает знать, жив ли молодой хозяин и не совершил ли новой глупости.

— Передай, что жив.

— А насчёт глупости?

Брюнет посмотрел на записку Гермионы.

— Пока не решил.

Кикимер издал неодобрительный звук.

— Молодой хозяин пообещал не скрывать важные сведения.

— Откуда ты знаешь?

— В Норе невозможно скрывать сведения. Особенно если Фред и Джордж Уизли считают их интересными.

— Я ничего им не рассказывал.

— Они сделали вывод, что разговор с мисс Грейнджер состоялся.

— На каком основании?

— Молодой хозяин улыбался, когда пришёл на кухню за водой.

Гарри нахмурился.

— Я не улыбался.

Домовик посмотрел на него с выражением, которое означало, что спорить бесполезно.

— Что именно они знают?

— Ничего. Поэтому строят предположения. Одно включает оборотное зелье, другое — помолвку, третье Кикимер отказался повторять.

— Мудро.

Эльф поправил край подноса.

— Молодой хозяин должен позавтракать. Затем прибыть в Министерство к десяти часам.

Гарри замер с чашкой в руке.

— Зачем?

— Письмо от министра Бруствера пришло вчера вечером. Хозяин положил его под письма мисс Грейнджер и не прочитал.

Кикимер извлёк из кармана плотный конверт с печатью Министерства. Гарри помнил, как отложил его, решив, что разберётся утром. После ухода Гермионы он был не в состоянии думать ни о чём, кроме неё.

В послании Кингсли не объяснял причины встречи. Он лишь просил прийти к десяти и сообщал, что разговор касается дальнейшего обучения Гарри. Формулировка выглядела достаточно неопределённо, чтобы вызвать тревогу.

— Почему он не написал, чего хочет?

— Возможно, министр желает сказать это лично.

— Спасибо, Кикимер. Сам бы я не догадался.

Домовик поклонился с достоинством, совершенно не соответствовавшим сарказму хозяина.

— Кикимер рад быть полезным.

Гарри снова взглянул на записку Гермионы. Ему хотелось ответить сразу, но он боялся, что напишет слишком много или, напротив, ограничится несколькими сухими словами и заставит её сомневаться. В конце концов он взял перо и написал на обороте:

«Не жалею. Не исчезну. Ничего не стану решать без тебя.

Я буду дома после трёх. Можешь написать или прийти, если захочешь. Если нет — увидимся тогда, когда будешь готова.

Гарри».

Он перечитал ответ и добавил:

«Кикимер утверждает, что вчера я улыбался. Это клевета».

— Отправишь? — спросил он.

Домовик взял пергамент.

— После завтрака.

— Ты шантажируешь меня моим же письмом?

— Кикимер заботится о здоровье хозяина.

— Это не ответ.

— Каша остывает.

Гарри посмотрел на завтрак, потом на упрямое лицо эльфа. Через десять минут пустая тарелка была предъявлена в качестве доказательства, и письмо наконец отправилось к Гермионе.

До встречи с Кингсли оставалось больше часа. Гарри мог сразу отправиться в Министерство, однако мысль о Норе не давала покоя. Он обещал Джинни честность. После вчерашнего вечера молчание снова превратилось бы в попытку решить за неё, что ей следует знать.

— Я ненадолго к Уизли, — сообщил он.

Кикимер смерил хозяина тяжёлым взглядом.

— Молодой хозяин предупредит, если задержится.

— Предупредит.

— И не употребит огневиски перед встречей с министром.

— Даже не собирался.

— Молодой хозяин много чего не собирается делать непосредственно перед тем, как это сделать.

— Почему ты вообще продолжаешь мне служить?

— Кикимер тоже задаётся этим вопросом.

С негромким хлопком домовик исчез. Гарри переоделся, убрал письмо Кингсли во внутренний карман и спустился в прихожую. Перед трансгрессией он задержался у зеркала. Отражение выглядело лучше, чем несколько недель назад: лицо всё ещё оставалось осунувшимся, но взгляд больше не был пустым. Зелёные глаза казались настороженными и усталыми.

— Сойдёт.

Отражение не возразило.

***

Гермиона почти не спала. После возвращения домой она долго сидела внизу, не снимая мантии. Родители уже легли, и в гостиной горела только одна настольная лампа. На коленях лежала книга, но за два часа девушка не перевернула ни страницы.

Каждая попытка сосредоточиться заканчивалась одинаково. Она снова вспоминала прикосновение Гарри, его осторожность и то короткое мгновение после первого поцелуя, когда оба испугались произошедшего. Он немедленно отстранился, словно приготовился извиняться. Гермиона сама потянулась к нему во второй раз, чтобы не позволить превратить их общую правду в очередную его вину.

Теперь, в доме родителей, уверенность исчезла. Она любила Рона. Даже теперь, когда его не было, эти слова оставались правдой. Иногда Гермиона просыпалась с ощущением, что должна отправиться в Нору и найти его возле шахматной доски. Иногда мысленно спорила с ним, а потом вспоминала, что никогда не услышит ответа. Она не хотела, чтобы поцелуй с Гарри стёр хотя бы часть прошлого. Не хотела превращать одного друга в способ пережить гибель другого. Но сильнее всего она боялась, что уже сделала именно это.

…

Утром миссис Грейнджер обнаружила дочь на кухне. Гермиона сидела перед нетронутой чашкой кофе и смотрела на сову за окном.

— Она давно там? — спросила мать.

— Несколько минут.

— Ты не собираешься её впустить?

Девушка вздрогнула, будто забыла, где находится. Потом открыла окно. Сова влетела в кухню и опустила письмо рядом с чашкой. Гермиона сразу узнала почерк.

— От него? — спросила миссис Грейнджер.

— От кого?

— От Гарри.

— Почему ты так решила?

Женщина села напротив.

— Ты уже пять минут смотришь на конверт и не открываешь. Письма из школы ты вскрываешь ещё до того, как сова успеет отпустить их.

Гермиона провела пальцем по краю пергамента.

— Мы вчера разговаривали.

— До поздней ночи?

— Да.

— Поэтому ты вернулась в половине второго?

— Наверное.

Мать ждала продолжения. За несколько недель после возвращения из Австралии между ними возникла новая осторожность. Воспоминания были восстановлены, но заклинание не могло вернуть доверие автоматически. Родители понимали, почему Гермиона изменила их память. Простить такое решение оказалось труднее.

Дочь больше не рассказывала им обо всём. Они больше не делали вид, что способны понять волшебную войну. Разговоры стали честнее, хотя часто заканчивались неловким молчанием.

— Гарри был другом Рона? — спросила миссис Грейнджер.

— Лучшим.

— И твоим.

— Да.

— А теперь?

Гермиона подняла глаза.

— Не знаю.

Мать посмотрела на неё внимательнее.

— Ты хочешь узнать?

— Боюсь.

— Это не ответ.

— От тебя я такого не ожидала.

— Мы с отцом вырастили девочку, которая спорит с преподавателями и отправляется в опасные путешествия без разрешения. Приходится соответствовать.

На губах Гермионы появилась слабая улыбка. Она снова посмотрела на письмо.

— Мы поцеловались.

Миссис Грейнджер не выказала удивления.

— Понятно.

— Это всё?

— А что я должна сказать?

— Не знаю. Что это слишком рано. Что я поступаю неправильно. Что Рон…

Голос сорвался на имени. Гермиона отвела взгляд.

— Я встречалась с ним совсем недолго. Возможно, мы даже не успели по-настоящему стать парой. Но я любила его. А теперь прошло всего несколько месяцев, и я…

Она не смогла закончить. Мать протянула руку, но остановилась, не коснувшись дочери. После Австралии даже простые прикосновения иногда требовали разрешения. Гермиона заметила движение и сама накрыла её ладонь своей.

— Я почти ничего не знала о Роне, — тихо сказала миссис Грейнджер. — Только то, что ты рассказывала на каникулах, а рассказывала ты обычно после ваших ссор.

— Мы часто ссорились.

— Я заметила.

— Он был не только таким.

— Я понимаю. И не собираюсь говорить, что тебе следует перестать любить погибшего человека. Но, если Гарри жив, нельзя обращаться с ним так, словно он виноват уже в этом.

— Я не виню его за то, что он жив.

— А себя?

Гермиона замолчала. Мать чуть сжала её пальцы.

— Ты не обязана выбирать между памятью и будущим. Но не нужно принимать большое решение только потому, что вчера вы поцеловались.

— Я написала ему почти то же самое.

— Значит, иногда ты всё-таки проявляешь благоразумие.

Гермиона посмотрела на неё с притворным возмущением.

— Иногда?

— Я помню, что ты сделала с нашими воспоминаниями.

Улыбка исчезла. Рука девушки напряглась.

— Мама…

— Я не пытаюсь причинить тебе боль. Просто мы обе знаем, что, когда ты боишься за близких, ты принимаешь решения за них.

Гермиона опустила глаза на конверт. Гарри поступал так же. Возможно, именно поэтому его исчезновение злило её сильнее всего: она узнавала в нём собственную привычку.

— Я работаю над этим, — сказала девушка.

— Он тоже?

— Пытается.

— Тогда открой письмо.

Гермиона сломала печать. Ответ оказался коротким. На строке о клевете Кикимера она не удержалась от улыбки.

— Что он написал?

— Что не исчезнет.

— Ты веришь?

Девушка сложила пергамент.

— Хочу поверить.

— Для начала достаточно.

Сова ждала на подоконнике. Гермиона принесла перо и после короткого раздумья написала:

«После трёх я не приду. Мне действительно нужно побыть одной.

Но завтра мы можем вместе купить учебники. До первого сентября осталось меньше двух недель, а ты наверняка ещё не открыл список.

И Кикимер не клевещет. Ты улыбался.

Гермиона».

Птица улетела. Миссис Грейнджер налила дочери свежий кофе.

— Завтра вы покупаете учебники?

— Да.

— Звучит почти как свидание.

— Это не свидание.

— Разумеется.

— Нам действительно нужны учебники.

— Я ничего не сказала.

— Ты именно это сказала.

Мать улыбнулась и поднялась из-за стола. В дверях она остановилась.

— Гермиона.

— Да?

— Я рада, что ты сегодня рассказала.

После восстановления памяти родители впервые благодарили её не за объяснение прошлого, а за доверие в настоящем. Девушка кивнула.

— Я тоже.

Оставшись одна, она достала письма Рону. Верхний конверт был датирован прошлым вечером, ещё до встречи с Гарри. Гермиона развернула чистый лист и долго не могла начать.

Наконец вывела:

«Рон, вчера произошло то, о чём я не знаю, как тебе рассказать».

Она остановилась. Чернила высохли, но следующая строка так и не появилась. Тогда девушка сложила лист и убрала его в конверт незаконченным. Впервые ей не понадобилось доводить письмо до конца.

***

В Норе завтрак ещё не закончился. Молли стояла возле плиты. Артур читал «Ежедневный пророк», время от времени хмурясь над очередной статьёй о министерской реформе. Билл и Флёр уже уехали, а Чарли собирался вернуться в Румынию через несколько дней. Фред с Джорджем спорили о названии нового товара, способного менять цвет лица в зависимости от настроения владельца.

— «Предательский румянец», — настаивал Фред.

— Слишком ограниченно, — возражал брат. — Он ещё зеленеет от зависти и синеет от страха.

— «Эмоциональная катастрофа»?

— Похоже на название семейного ужина.

Гарри появился возле калитки и сразу пожалел, что не перенёс визит на другой день. Сквозь окно он видел Джинни. Рыжеволосая девушка сидела спиной к двери, но при звуке его шагов подняла голову. Молли открыла прежде, чем он успел постучать.

— Гарри! Что-нибудь случилось?

— Нет. Я просто хотел поговорить с Джинни.

Хозяйка дома внимательно осмотрела его.

— Ты завтракал?

— Да.

— Плотно?

— Почему все задают именно этот вопрос?

— Потому что знаем тебя.

Она впустила его. Близнецы замолчали одновременно и проводили Поттера одинаково заинтересованными взглядами.

— Ни слова, — предупредил он.

— Мы молчим, — сказал Фред.

— Уже почти минуту, — добавил Джордж. — Личный рекорд.

Джинни отложила ложку.

— В сад.

Она вышла через заднюю дверь. Гарри последовал за ней. У яблони, возле которой состоялся их предыдущий разговор, девушка останавливаться не стала. Прошла дальше, к низкой каменной ограде, и обернулась.

— Что ещё?

— Ничего плохого.

— Обычно люди не начинают хорошие новости с этой фразы.

— Я хотел сказать сам, прежде чем ты узнаешь от близнецов.

Джинни скрестила руки.

— Узнаю что?

Гарри пожалел, что не подготовил более подходящих слов. Потом вспомнил её требование не прятаться за благородными формулировками.

— Мы с Гермионой вчера поцеловались.

На лице Джинни не отразилось ничего. Лишь взгляд стал жёстче.

— Понятно.

— Мы не решили, что это значит.

— Тогда зачем ты мне рассказываешь?

— Я обещал быть честным.

— Честность не требует отчёта о каждом поцелуе.

Он смутился.

— Я не знал, как провести границу.

— Начни с того, что не сообщай подробности.

— Подробностей не будет.

Рыжеволосая ведьма отвернулась. За оградой копошились куры; одна выбралась из загона и теперь деловито обследовала траву возле старого ведра.

— Это было вчера? — спросила Джинни.

— Да.

— Сразу после нашего разговора?

— Нет. Через несколько недель.

Она снова посмотрела на него.

— Несколько недель?

— Со дня, когда мы расстались, прошло почти три недели.

Джинни провела ладонью по лицу.

— Наверное, я потеряла счёт времени.

— Я тоже раньше терял.

— И что теперь?

— Не знаю. Она попросила не торопиться. Завтра мы пойдём за учебниками.

— Как романтично.

— Она утверждает, что это не свидание.

— Раз Гермиона так утверждает, значит, вы составите расписание и будете строго его придерживаться.

Гарри неуверенно улыбнулся. Джинни заметила и сразу стала серьёзной.

— Мне больно, — сказала она.

— Знаю.

— Но не так, как я ожидала. Наверное, потому что часть меня поняла всё ещё до твоего признания.

Она присела на ограду.

— Когда Рон погиб, я думала, что хотя бы ты останешься прежним. Потом злилась, потому что ты изменился. А теперь понимаю: прежним не остался никто.

Гарри встал напротив.

— В Хогвартсе будет трудно.

— Мы оба возвращаемся, Гермиона тоже. Жить придётся в одном замке.

— Если хочешь, я могу…

— Что? Попросить отдельный стол в Большом зале? Перестать разговаривать с ней при мне? Отказаться от школы?

— Нет.

— Тогда не предлагай глупостей.

Джинни посмотрела ему прямо в глаза.

— Я не хочу, чтобы вы скрывались, будто делаете что-то постыдное. Это унизительно для всех. Но и изображать радость я не буду.

— Я не прошу.

— Хорошо.

Она сорвала травинку и покрутила её между пальцами.

— Гермиона любит тебя?

— Сказала, что да.

Девушка вздрогнула, хотя старалась этого не показать.

— И Рона?

— Тоже.

— Как удобно.

— Для неё это совсем не удобно.

Джинни вскинула взгляд. Гарри не отступил.

— Не защищай её от меня.

— Я не защищаю. Просто говорю правду.

— Она сама тебе это сказала?

— Да.

Рыжеволосая ведьма долго молчала.

— Тогда, возможно, я когда-нибудь смогу её понять.

— Не обязана сейчас.

— Опять решаешь за меня?

— Нет. Пытаюсь не требовать невозможного.

— Уже лучше.

Со стороны дома донёсся голос Молли:

— Если вы закончили выяснять отношения, чай остывает!

Джинни прикрыла глаза.

— Она всё слышала?

— Думаю, нет.

— Это Нора. Здесь стены тоньше, чем приличия близнецов.

Они пошли обратно. Перед крыльцом девушка остановила Гарри.

— Спасибо, что сказал сам.

— Я не был уверен, что поступаю правильно.

— Я тоже не уверена. Но если бы узнала от Фреда, один из близнецов сегодня перестал бы быть близнецом.

— Который?

— Первый попавшийся.

За столом Фред и Джордж синхронно отодвинулись от сестры. Никто не спросил, о чём они говорили. Молли поставила перед Гарри чашку, хотя он собирался задержаться не больше чем на пять минут.

— У меня встреча в Министерстве, — напомнил он.

— Чай не помешает встрече.

— До неё осталось двадцать минут.

— Тогда пей быстрее.

Артур опустил газету.

— Кингсли вызвал тебя?

— Да. Насчёт дальнейшего обучения.

— Центр подготовки мракоборцев, — догадался мистер Уизли. — Они начали собеседования с теми, кто вернётся в Хогвартс.

— Он хочет поговорить до окончания школы?

— Полагаю, предлагает предварительное место. Сейчас мракоборцев не хватает, но Кингсли не станет принимать тебя без подготовки.

— Скримджер предложил бы сразу должность и фотографа, — заметил Джордж.

— А Фадж сначала спросил бы, можно ли отрицать существование преступников, — добавил Фред.

Молли бросила на сыновей предупреждающий взгляд.

— Не давите на Гарри. Он ещё ничего не решил.

— Я даже не знаю, что мне предложат.

— Ты хотел стать мракоборцем, — сказала Джинни.

— До войны.

— А теперь?

Гарри посмотрел на часы.

— Надеюсь выяснить.

Он допил чай, поставил чашку и поднялся.

— Я пришлю сову вечером.

Молли кивнула. Джинни ничего не сказала, но встретила его взгляд и едва заметно наклонила голову. В этом жесте не было прощения. Только признание того, что сегодня он выполнил обещание.

***

В Министерство Гарри прибыл без опоздания. Атриум восстановили лишь частично. На месте прежнего фонтана стояло временное сооружение из светлого камня, посвящённое погибшим во время войны. Имена должны были добавить позднее, после завершения официальных списков. Гарри не подошёл ближе. Он слишком хорошо знал, как легко люди превращаются в строки на памятнике.

Служащие спешили к лифтам, разговаривали, несли папки и стаканы с кофе. Некоторые замедлялись при виде Поттера. Несколько человек приветственно кивнули, одна молодая ведьма уронила стопку пергаментов, а пожилой волшебник попытался пожать ему руку.

— Мистер Поттер, для меня большая честь…

— Простите. Я опаздываю.

Он прошёл к лифтам, чувствуя знакомое раздражение. Победа не сделала чужое внимание менее неприятным. Теперь во взглядах появилась ещё и благодарность, которую он не знал куда деть. Перед закрывающимися дверями возникла бледная рука.

— Придержи.

Гарри нажал кнопку. В кабину вошёл Драко Малфой. На нём была строгая чёрная мантия без фамильного герба, светлые волосы аккуратно зачёсаны, под глазами виднелись следы недосыпа. Бывший слизеринец держал папку с министерской печатью.

— Поттер, — произнёс он вместо приветствия.

— Малфой.

Лифт дёрнулся и поехал вниз. Кроме них внутри находилась только пожилая ведьма из Отдела магических происшествий. Она переводила взгляд с одного юноши на другого с таким интересом, будто ожидала дуэли.

— Ты выглядишь почти трезвым, — заметил Драко.

— А ты почти не похож на человека, который предпочёл бы выпрыгнуть из лифта.

— Я рассматриваю этот вариант.

— Высота небольшая. Не впечатлит.

Пожилая ведьма вышла на следующем уровне, явно разочарованная отсутствием заклятий. Двери закрылись.

— Зачем ты здесь? — спросил Гарри.

— Министерство решает, достаточно ли моя семья раскаялась, чтобы нас не выселили из собственного дома.

— И достаточно?

— Мать спасла тебе жизнь. Отец передал сведения о нескольких Пожирателях. Я дал показания о поместье и старых убежищах.

Малфой сжал папку.

— Похоже, теперь раскаяние измеряется количеством полезных имён.

— Ты мог отказаться.

— И позволить тем людям исчезнуть? Некоторые из них пытали учеников у меня на глазах.

В серых глазах появилось знакомое напряжение. Гарри вспомнил худого юношу в Выручай-комнате, палочку, направленную на Дамблдора, и руку, которая так и не смогла совершить убийство.

— Это правильно, — сказал он.

Драко посмотрел с подозрением.

— Не делай привычкой соглашаться со мной. Подорвёшь мою репутацию.

— С ней давно всё сложно.

— Твоя ничуть не лучше.

Лифт снова остановился. На табличке появился нужный Гарри этаж.

— Ты возвращаешься в Хогвартс? — спросил Малфой.

— Да. Ты писал, что тоже.

— Макгонагалл поставила условия.

— Какие?

— Еженедельные встречи с преподавателем, запрет покидать территорию без разрешения и обязательная помощь в восстановлении школы.

— Звучит терпимо.

— Грейнджер наверняка добровольно вызовется контролировать работы.

При её имени Гарри замешкался. Драко заметил.

— Что?

— Ничего.

— У тебя ужасно выразительное лицо, Поттер.

— Впервые слышу.

— Лжёшь ты тоже отвратительно.

Двери лифта начали закрываться. Гарри шагнул в коридор.

— Увидимся в Хогвартсе, Малфой.

— Если раньше не посадят.

Брюнет придержал дверь.

— Не посадят.

Драко прищурился.

— Откуда такая уверенность?

— Ты пришёл добровольно и принёс сведения. Кингсли умеет видеть разницу между трусостью и жестокостью.

На лице слизеринца появилось сложное выражение. Благодарность исчезла почти сразу, уступив место привычной насмешке.

— Ты ужасно добр с утра. Это настораживает.

— Не привыкай.

Двери закрылись. Гарри остался в коридоре и только теперь понял, что впервые поговорил с Малфоем без желания схватиться за палочку. Дружбой это не было. Возможно, никогда не станет. Но война закончилась, и сохранять прежнюю ненависть лишь из привычки казалось бессмысленным.

…

Кабинет Кингсли находился в конце коридора. Секретарь попросила подождать, однако уже через минуту дверь открылась.

— Заходи, Гарри.

Министр магии выглядел почти так же, как во время войны: высокий, спокойный, с серьгой в ухе и внимательным взглядом. Только теперь в его мантии не было ничего маскировочного, а на столе лежали десятки документов, каждый из которых, вероятно, требовал немедленного решения.

— Спасибо, что пришёл, — сказал Кингсли.

— У меня было не так много причин отказаться.

— Судя по твоему лицу, ты рассматривал несколько.

— Одну или две.

Бруствер указал на кресло.

— Чай?

— Я уже выпил три чашки.

— Значит, Молли знает о встрече.

Гарри сел.

— Как вы догадались?

— В Министерстве нет другого человека, который способен заставить тебя явиться на собеседование сытым.

Кингсли отложил папку.

— Перейду к делу. Ты по-прежнему собираешься стать мракоборцем?

— Не знаю.

Министр кивнул, словно именно такого ответа и ожидал.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Человек, который после этой войны отвечает без колебаний, либо врёт, либо не понимает, на что соглашается.

Гарри посмотрел на него внимательнее.

— Тогда зачем я здесь?

— Чтобы у тебя был выбор, когда закончишь школу.

Кингсли раскрыл лежавшую перед ним папку. На первой странице стояло имя Гарри, ниже перечислялись результаты экзаменов, участие в Отряде Дамблдора и события последних лет.

— Министерство восстанавливает Центр подготовки мракоборцев. Прежнюю программу изменят. Одних высоких оценок по защите недостаточно. Кандидатам придётся изучать право, методы расследования, работу с тёмными артефактами и правила применения силы.

— Раньше этому не учили?

— Учили. Недостаточно хорошо.

Министр перевернул страницу.

— Кроме того, все кандидаты, участвовавшие в боевых действиях, будут проходить обязательные беседы с целителями.

Гарри напрягся.

— Я не сумасшедший.

— Я этого не говорил.

— Тогда зачем?

— Потому что ты не спишь, злоупотреблял огневиски, неделями не отвечал на письма и пытался изолироваться от всех, кого считаешь семьёй.

Поттер уставился на него.

— Откуда вы знаете?

— Я министр магии. Кроме того, Молли Уизли умеет писать очень подробные письма.

— Она рассказала вам?

— Только то, что считала необходимым.

Гарри откинулся в кресле.

— Значит, это не предложение. Условия уже составлены.

— Ты волен отказаться.

— И тогда?

— Тогда закончишь Хогвартс и выберешь другую работу.

В голосе Кингсли не было ни угрозы, ни разочарования. Гарри ожидал, что его станут убеждать, напоминать о способностях и долге. Министр просто оставлял выбор ему.

— Вы не хотите принять меня сразу? — спросил он.

— Нет.

— Скримджер хотел бы.

— Руфус совершал ошибки.

Кингсли сцепил руки на столе.

— Ты победил Волан-де-Морта. Это не означает, что умеешь вести расследование, составлять протокол или задерживать подозреваемого без разрушения половины улицы.

— Я не всегда разрушаю половину улицы.

— Уверен, вторая половина оценит твою сдержанность.

Гарри усмехнулся.

— Сколько длится подготовка?

— Три года. Для тебя возможен сокращённый курс после сдачи ЖАБА, но я не советую соглашаться.

— Почему?

— Потому что твоя известность уже заставляет людей ожидать от тебя слишком многого. Не давай им повод считать, что правила для тебя не действуют.

Это было разумно. И неприятно. Значит, вероятно, правильно.

— Вы уже решили, что я подхожу?

— Я решил, что у тебя есть способности. Остальное зависит от того, зачем ты хочешь эту работу.

— Я хотел ловить тёмных волшебников.

— До войны.

Гарри опустил взгляд на папку.

— Да.

— А теперь?

Он вспомнил тело Волан-де-Морта на каменном полу, ряды погибших в Большом зале и Рона, закрывшего собой испуганного мальчика. Затем — Драко с министерской папкой и Тедди, хватавшего его за мантию крошечными пальцами.

— Я не хочу всю жизнь воевать, — признался Гарри.

— Мракоборцы не должны жить ради войны.

— Но занимаются именно ею.

— Плохие — да. Хорошие предотвращают её.

Кингсли поднялся.

— Пройдёмся. Я слишком долго сижу за этим столом.

Они вышли из кабинета. Министр повёл его по менее людному коридору. За несколькими дверями шли ремонтные работы; рабочие снимали со стен остатки проклятий, установленных прежним руководством.

— После войны легко поверить, что насилие — единственный язык, который ты знаешь, — произнёс Бруствер. — Особенно если окружающие годами хвалили тебя за умение выживать.

Гарри сунул руки в карманы.

— Вы пытаетесь отговорить меня?

— Нет. Хочу, чтобы ты понимал: работа мракоборца — не продолжение битвы. Если придёшь туда только потому, что не представляешь себя без врага, долго не продержишься.

— А если я хочу, чтобы у других не было такой войны?

— Это лучше. Но тоже недостаточно.

— Что тогда достаточно?

Кингсли остановился возле высокого окна.

— Любопытство. Терпение. Способность соблюдать закон, даже когда проще его нарушить. Готовность защищать людей, которые тебе не нравятся. И умение вернуться домой после работы.

Последняя фраза прозвучала особенно весомо.

— Я не уверен, что умею возвращаться, — признался Гарри.

— Научишься.

— Все сегодня слишком уверены во мне.

— Напротив. Я вполне допускаю, что ты провалишь экзамены по праву.

— Очень поддерживает.

— Но ты хотя бы узнаешь, чего не умеешь.

Они снова пошли.

— Я предлагаю не должность, — продолжил министр. — Только предварительное место в Центре после окончания Хогвартса. Весной пройдёшь собеседование и испытания вместе с остальными кандидатами. Никаких исключений.

— А сейчас?

— Сейчас учись. Спи. Ешь. Посещай Тедди. Разговаривай с друзьями раньше, чем решишь исчезнуть.

Гарри покосился на него.

— Молли действительно написала очень подробное письмо.

— Исключительно подробное.

— Мне стоит опасаться?

— Всегда.

Несмотря на себя, Поттер рассмеялся. Кингсли позволил себе короткую улыбку.

— Есть ещё одно условие, — сказал он.

— Какое?

— Раз в месяц ты будешь приезжать в Центр. Не для заданий. Посмотришь занятия, поговоришь с действующими мракоборцами и поймёшь, хочешь ли заниматься этим без пророчества над головой.

— А если передумаю?

— Сообщишь мне.

— И вы не будете разочарованы?

— Буду, если согласишься только ради чужих ожиданий.

Гарри посмотрел через стекло. За окном виднелся заколдованный городской пейзаж: крыши, дождевые облака и далёкая полоса света. Он когда-то представлял профессию мракоборца простой целью. Нужно было лишь пережить школу, сдать экзамены и продолжить бороться с тёмными волшебниками. Теперь мысль о бесконечной борьбе не вызывала прежнего воодушевления. Но возможность защищать людей всё ещё имела значение.

— Хорошо, — сказал он. — Я приеду в Центр.

— Это не согласие на работу.

— Знаю.

— И не обещание стать тем, кого от тебя ждут.

— Знаю.

Кингсли протянул руку.

— Тогда договорились.

Гарри пожал её.

— Договорились.

Министр уже собирался уйти, когда Поттер окликнул его:

— Кингсли.

Тот обернулся.

— Почему вы позвали меня сейчас? До окончания школы почти год.

Бруствер несколько секунд изучал его лицо.

— Потому что человеку легче вернуться в школу, когда он понимает, что за её воротами тоже существует жизнь.

— А если я пока не понимаю?

— Достаточно допустить такую возможность.

Министр кивнул и направился обратно к кабинету. Через несколько шагов он остановился.

— И Гарри.

— Да?

— Ты не обязан принимать все решения сегодня.

Слова почти совпали с тем, что написала Гермиона.

— Мне уже говорили.

— Разумный человек?

— Самый разумный из всех, кого я знаю.

— Тогда послушай.

Кингсли ушёл. Гарри остался у окна один, пытаясь привести в порядок мысли. Гермиона. Её письмо. Джинни. Её прямой взгляд. Хогвартс. Мракоборческий центр. Обещания, которые он успел дать за одно утро.

И впервые за долгое время всё это не ощущалось как тяжесть, навалившаяся со всех сторон. Скорее как дорога. Длинная. Туманная. Не обещающая лёгкости. Но всё-таки дорога. Он глубоко вдохнул. И сделал шаг вперёд.

Глава 7. Возвращение в Хогвартс.

Первого сентября Гарри проснулся раньше будильника. За окнами ещё не рассвело окончательно; в спальне сохранялся сероватый полумрак, а с улицы доносился редкий шум проезжающих машин. Он лежал поверх одеяла, не двигаясь, и смотрел на чемодан возле двери. Кикимер собрал вещи накануне, трижды сверился со списком учебников и добавил столько тёплых носков, словно хозяину предстояло провести год не в Шотландии, а на Северном полюсе.

На спинке стула висела школьная мантия. Чуть ниже поблёскивал серебряный значок старосты школы.

Письмо Макгонагалл пришло за три дня до отъезда. Директриса объяснила, что после войны несколько прежних кандидатов не вернутся, а школе потребуются старосты, способные отличить нарушение дисциплины от состояния, при котором ученику необходима помощь. Гермиона получила такое же предложение и согласилась почти сразу. Гарри размышлял до вечера, после чего написал короткий ответ.

«Я не уверен, что подхожу. Но если вы действительно считаете, что я могу быть полезен, я согласен попробовать».

Макгонагалл прислала значок на следующее утро вместе с расписанием обязанностей и требованием явиться в купе старост сразу после отправления поезда.

До Кингс-Кросс оставалось несколько часов. Гарри всё ещё мог отказаться, вернуть значок и сослаться на состояние здоровья. Директриса, вероятно, не стала бы спорить. Молли расстроилась бы, Гермиона попыталась бы понять, а Кингсли отложил бы разговор о Центре подготовки мракоборцев.

Мир не рухнул бы из-за того, что Гарри Поттер не вернулся в Хогвартс. Именно поэтому решение следовало принять самому. Он сел, надел очки и провёл ладонью по лицу. На тумбочке лежало последнее письмо Гермионы.

«Встретимся у барьера в половине одиннадцатого. Родители проводят меня до вокзала. Я предупредила их, что ты можешь быть с нами.

Не забудь значок. Собрание начнётся сразу после отправления, и я не собираюсь объяснять Макгонагалл, что староста школы потерял знак отличия ещё до начала учебного года.

Гермиона».

Ни слова о поцелуе. Ни вопроса о том, что теперь существовало между ними. После совместной поездки за учебниками они виделись ещё дважды, но оба раза в Норе, где рядом постоянно находились Уизли. Гермиона разговаривала с ним спокойно, иногда улыбалась, однажды незаметно коснулась его руки под столом, однако ничего похожего на новый поцелуй не случилось.

Гарри не понимал, стало ли от этого легче. Возможно, именно так и выглядело её не торопиться: не отступать, но и не превращать один вечер в обещание, к которому они пока не готовы. Раздался стук.

— Войдите.

Кикимер появился в дверях. На домовике было белое полотенце с вышитой буквой «П», которое он теперь носил как знак принадлежности дому Поттера. Эльф держал выглаженную мантию и футляр со значком.

— Молодой хозяин не спит.

— Уже нет.

— Молодой хозяин завтракал?

— Я только проснулся.

— Это не ответ.

Кикимер повесил мантию на спинку стула.

— Завтрак готов. Чемодан проверен. Палочка лежит на столе в прихожей. Учебники упакованы. Значок старосты находится в футляре. Письма молодого хозяина сложены в боковом отделении.

Гарри поднял голову.

— Какие письма?

— Те, которые молодой хозяин писал мистеру Рональду Уизли.

Несколько секунд он молчал. Кикимер не отвёл взгляда.

— Я не просил их складывать.

— Молодой хозяин не просил оставлять их здесь.

— Они не понадобятся мне в школе.

— Кикимер не знает, какие вещи понадобятся хозяину.

Гарри посмотрел на чемодан. Пергаменты он хранил в нижнем ящике письменного стола, отдельно от писем Гермионы. Некоторые состояли из одной строки. Другие занимали несколько страниц и обрывались на полуслове, когда продолжать становилось невозможно.

— Оставь их здесь, — сказал он.

Домовик помедлил.

— Молодой хозяин уверен?

Нет. Гарри не был уверен почти ни в чём, что касалось Рона.

— Положи сверху, — решил он. — Чтобы я мог достать.

Кикимер коротко поклонился.

— Кикимер уже так и сделал.

— Значит, ты знал, что я передумаю?

— Кикимер надеялся, что молодой хозяин проявит благоразумие.

— Опасная надежда.

— Кикимер привык к опасности.

На кухне ждали яйца, тосты, каша и чай. Домовик стоял возле стола до тех пор, пока хозяин не съел достаточно, чтобы не получить очередного письма от Молли. После завтрака Гарри ещё раз проверил внутренние карманы: палочка, кошелёк, билет, записка Гермионы. Возле входной двери он остановился.

— Я вернусь на Рождество.

Кикимер нахмурился.

— У учеников будут выходные в Хогсмиде.

— Ты собираешься навещать меня в школе?

— Кто-то должен следить, чтобы молодой хозяин питался.

— В Хогвартсе сотни домовиков.

— Они не знают, сколько неприятностей способен устроить молодой хозяин до обеда.

Гарри положил ладонь на ручку чемодана.

— Я буду писать.

— Молодой хозяин уже давал такое обещание.

— На этот раз выполню.

Кикимер внимательно посмотрел на него, проверяя, не спрятано ли в словах привычное уклончивое постараюсь.

— Кикимер будет ждать.

— До свидания.

Домовик выпрямился.

— До скорого возвращения, молодой хозяин.

Разница между этими фразами оказалась неожиданно важной. До свидания могло означать что угодно. До возвращения предполагало, что у Гарри есть место, куда следует прийти обратно. Он взял чемодан и вышел.

***

На Кингс-Кросс было шумно. Колёса тележек стучали по плитке, из громкоговорителей объявляли отправления магловских поездов, люди торопились к платформам и раздражённо оглядывались на тех, кто останавливался посреди прохода. Гарри прибыл раньше назначенного времени, но почти сразу заметил Гермиону возле газетного киоска.

Рядом стояли её родители. Мистер Грейнджер держал ручку тележки, а его жена в который раз проверяла часы, хотя до отправления оставалось достаточно времени. Гермиона была одета в магловские брюки и светлую блузку. Волосы она собрала в хвост, однако несколько прядей уже выбились. Увидев Гарри, девушка на мгновение замерла. Затем её лицо смягчилось.

— Ты пришёл.

— Мы договаривались.

— Знаю. Просто…

Она не закончила. После его прежних исчезновений даже выполненное обещание иногда требовало подтверждения.

— Здравствуйте, — произнёс Гарри, обращаясь к её родителям.

— Гарри, — ответила миссис Грейнджер.

Она посмотрела на него внимательнее, чем ему хотелось бы. Вероятно, Гермиона действительно рассказала матери о поцелуе. От этой мысли стало неловко. Мистер Грейнджер пожал ему руку.

— Значит, вы оба возвращаетесь.

— Да, сэр.

— Не называй меня «сэр». Я сразу начинаю чувствовать себя директором школы.

— Папа, — негромко сказала Гермиона.

— Что? Я пытаюсь облегчить обстановку.

— Получается плохо.

— Тогда всё как обычно.

Улыбка девушки вышла короткой, но настоящей. Гарри поймал себя на том, что смотрит на эту семью иначе, чем раньше. Родители Гермионы знали его много лет лишь по рассказам дочери, а затем лишились и этих воспоминаний. Теперь им приходилось заново узнавать не только волшебный мир, но и человека, с которым она прошла войну.

— Мы решили не проходить дальше, — сказала миссис Грейнджер, посмотрев в сторону барьера. — Не хочу мешать другим семьям. И, признаться, мне потребуется время, чтобы привыкнуть к людям, исчезающим в стене.

— Это безопасно, — заверил Гарри.

— Судя по рассказам нашей дочери, у волшебников довольно своеобразное представление о безопасности.

Гермиона опустила глаза.

— Мама…

— Я не пытаюсь тебя удержать.

Женщина осторожно поправила воротник её блузки. Движение было привычным, почти машинальным, но пальцы на мгновение задержались на ткани.

— Пиши нам.

— Каждый день не обещаю.

— Хотя бы раз в неделю.

— Хорошо.

— И если станет трудно…

— Я скажу.

Миссис Грейнджер посмотрела на дочь так, словно обе понимали: выполнить именно это обещание будет сложнее всего.

Отец обнял Гермиону, затем быстро отступил и кашлянул. Его глаза покраснели, но он сделал вид, что причиной стал вокзальный дым.

— Закончишь школу — сама решишь, что делать дальше, — сказал мужчина. — Никаких войн, спасения мира и изменения чужой памяти без предварительного семейного обсуждения.

— Постараюсь.

— Мне не нравится это слово.

Гарри опустил взгляд, скрывая улыбку. Похоже, к недостаткам обещания постараюсь независимо друг от друга пришли Кикимер, Гермиона и мистер Грейнджер. Мать девушки перевела взгляд на него.

— Берегите друг друга.

Гарри напрягся, однако женщина не добавила ничего, что могло бы превратить просьбу в намёк.

— Будем, — ответила Гермиона за обоих.

Они попрощались. Родители остались возле киоска, а Гарри и Гермиона повезли тележки к барьеру между платформами девять и десять. Некоторое время оба молчали.

— Ты рассказала им? — спросил он вполголоса.

— Маме.

— О нас?

— Я не знаю, есть ли уже какие-то мы.

— Верно.

— Но о поцелуе рассказала.

— И что она сказала?

— Что мне не нужно принимать большое решение из-за одного вечера.

— Разумно.

Гермиона покосилась на него.

— Ты разочарован?

— Нет. Напуган.

— Это не одно и то же.

— Поэтому я и сказал правду.

Она едва заметно улыбнулась.

— Уже лучше.

У барьера толпилась семья волшебников. Им пришлось остановиться. Гермиона проверила, не смотрит ли кто-нибудь из маглов, и придвинулась к Гарри ближе.

— Хочешь пройти первым?

Он посмотрел на потёртую кирпичную стену. В одиннадцать лет этот путь казался входом в новый мир. Теперь за барьером ждали поезд, школа и места, связанные с теми, кого больше нет.

— Вместе, — сказал он.

Они взялись за ручки тележек и пошли рядом. За несколько шагов до стены Гермиона коснулась пальцами его запястья. Прикосновение длилось всего мгновение, но Гарри не отстранился.

Кирпичи исчезли из поля зрения, и почти сразу их окружили пар, голоса и шум платформы девять и три четверти.

…

Алый Хогвартс-экспресс стоял у перрона. Проводники проверяли двери, совы перекликались из клеток, родители помогали детям заносить багаж. От паровоза пахло углём и горячим металлом. В первые секунды Гарри увидел только поезд. Затем заметил рыжие волосы в нескольких метрах от себя.

Уизли прибыли почти в полном составе. Артур держал клетку с пигмейским пушистиком Джинни, Молли поправляла дочери мантию, Фред и Джордж спорили, кто из них имеет право нести чемодан. Чарли уже вернулся в Румынию, Билл и Флёр не смогли приехать из-за работы. Даже без них семья занимала заметную часть платформы. И всё же одного человека среди них не было.

Гарри посмотрел на близнецов. Когда-то трое братьев заполняли пространство шумом так легко, что невозможно было представить одного без остальных. Теперь Фред и Джордж говорили громче, чем требовалось, а между шутками возникали короткие паузы. Молли первой заметила Гарри и Гермиону.

— Вы здесь!

Она обняла обоих почти одновременно. Гермиона уткнулась лицом ей в плечо и на несколько секунд закрыла глаза. Гарри позволил миссис Уизли поправить ему воротник, хотя утром это уже сделал Кикимер.

— Ты поел? — спросила женщина.

— Да.

— Плотно?

— Кикимер проследил.

— Хороший эльф.

— Не говорите ему. Станет невыносимым.

Артур пожал Гарри руку, потом притянул к себе и коротко обнял.

— Рад, что ты решил вернуться.

— Пока я только дошёл до поезда.

— Иногда это самая сложная часть.

Джинни стояла рядом с матерью. На ней уже была школьная мантия, длинные рыжие волосы свободно лежали на плечах. Она посмотрела сначала на Гарри, затем на Гермиону. В её взгляде не было прежней резкости, но и лёгкости не появилось.

— Привет.

— Привет, — ответил Гарри.

Гермиона тоже поздоровалась. Несколько секунд девушки смотрели друг на друга.

— Вы вместе приехали? — спросила Джинни.

— Встретились у барьера, — объяснила Грейнджер.

— Понятно.

Фраза прозвучала нейтрально. Гарри понимал, сколько усилий потребовалось для этой нейтральности. Фред хлопнул его по плечу.

— Если Макгонагалл попытается заставить вас соблюдать правила…

— …сошлитесь на тяжёлое детство, — закончил Джордж.

— У Гарри оно действительно тяжёлое, — заметила Гермиона.

— Именно поэтому отговорка особенно убедительна.

— А если не сработает, — добавил второй близнец, протягивая Гарри небольшой свёрток, — открой это в кабинете директора.

Гарри подозрительно осмотрел подарок.

— Что внутри?

— Поддержка семьи.

— Взрывная?

— Любая настоящая поддержка немного взрывоопасна.

Молли немедленно отобрала свёрток.

— Вы не дадите ему ничего, пока я не проверю!

— Мам, ему восемнадцать.

— А вам обоим двадцать, но это не помогло.

Вокруг рассмеялись. Гарри тоже улыбнулся, однако взгляд невольно переместился на свободное место возле близнецов. Рон должен был стоять там, жаловаться на ранний подъём, пытаться забрать у Гермионы один из чемоданов и одновременно делать вид, что просто оказался рядом.

Гермиона, похоже, подумала о том же. Её улыбка исчезла. Молли заметила и быстро сжала её ладонь.

— Он должен был поехать с вами, — сказала женщина тихо.

Никто не попытался возразить или найти утешение.

— Да, — ответила Гермиона.

Фред опустил глаза, Джордж стиснул ручку чемодана. Артур снял очки и протёр их платком, хотя стёкла были чистыми. Через несколько мгновений Молли выпрямилась.

— Но вы поедете. И будете писать.

— Будем, — пообещал Гарри.

— Оба.

— Да, миссис Уизли, — сказала Гермиона.

На платформе раздался первый свисток. Родители торопили детей, двери вагонов хлопали, проводник объявлял о скором отправлении.

Фред и Джордж подняли чемоданы. Один понёс вещи Джинни, второй — Гермионы. Гарри взял собственный багаж, не позволив Молли позвать Артура. Перед дверью вагона Джинни обернулась к родителям.

— Увидимся на Рождество.

— Раньше, — возразила Молли. — Мы приедем в Хогсмид, как только разрешат.

Она обняла дочь, затем снова Гарри и Гермиону. Фред с Джорджем обменялись с сестрой короткими шутками, но оба задержали её возле себя дольше обычного.

— Не позволяй Поттеру влипать в неприятности без тебя, — сказал Фред.

— И сама без него не начинай, — добавил Джордж.

— Я постараюсь опозорить вас достойно.

— Вот теперь мы спокойны.

Джинни поднялась в вагон. Гермиона последовала за ней. Гарри уже поставил ногу на ступеньку, когда Молли окликнула его.

— Гарри.

Он обернулся.

— Возвращайся.

Она говорила не о Рождестве и не о следующем лете. Гарри кивнул.

— Вернусь.

…

В коридоре поезда едва хватало места для учеников и багажа. Первокурсники метались между купе, старшие перекрикивались через головы, несколько сов недовольно хлопали крыльями. Гарри помог Гермионе поднять чемодан на полку, а затем проверил время.

— Через десять минут собрание старост.

— Я помню, — ответила она.

— Ты написала об этом в письме.

— Потому что была почти уверена, что ты забудешь.

— Я не забыл.

— Благодаря письму.

Джинни направлялась в другой вагон, где её звали однокурсницы. Услышав их разговор, она обернулась.

— Уже уходите руководить школой?

— Пытаемся понять, где находится купе старост, — признался Гарри.

— В начале поезда. Ты ездил в Хогвартс шесть лет и до сих пор не знаешь?

— Обычно я избегал старост.

— Тогда хотя бы не потеряйся по дороге.

Он уловил скрытый смысл.

— Не потеряюсь.

Гарри и Гермиона прошли через несколько вагонов. У купе старост уже собрались Эрни Макмиллан, Ханна Эббот, Падма Патил, Парвати и Дин. После гибели Рона и отказа нескольких учеников возвращаться Макгонагалл назначила новых факультетских старост из числа старшекурсников.

Чуть в стороне стояли Драко Малфой и Дафна Гринграсс. На мантии блондина сохранился значок старосты Слизерина. Министерство разрешило ему вернуться в школу при нескольких условиях, и выполнение обязанностей входило в список требований Макгонагалл.

— Поттер, — произнёс Драко, заметив серебряный значок. — Я надеялся, что слухи ошибочны.

— Разочарован?

— Потрясён падением школьных стандартов.

— Тебя тоже оставили старостой.

— Именно поэтому я могу оценить глубину проблемы.

Гермиона открыла дверь купе.

— Если вы закончили, нам пора начинать.

— Теперь понятно, кто из вас действительно будет управлять школой, — заметил Малфой.

— Никто не сомневался, — сказал Гарри.

Внутри стоял длинный стол. На нём лежали расписания дежурств, новые правила и список закрытых после ремонта помещений. Профессор Флитвик дождался, пока все займут места, и открыл собрание.

— Прежде всего добро пожаловать, — произнёс декан Когтеврана. — Этот год потребует от старост больше внимания, чем обычно. Вам не следует пытаться заменить преподавателей или целителей, но вы должны сообщать нам о любых серьёзных происшествиях.

Он раздал небольшие памятки.

— Здесь перечислены признаки, которые нельзя игнорировать: продолжительная бессонница, отказ от еды, повторяющиеся приступы паники, неконтролируемые выбросы магии, опасная замкнутость и разговоры о нежелании жить.

Гарри почувствовал, как несколько человек посмотрели на него. Он не поднял головы.

— Это касается не только младших учеников, — добавил Флитвик. — Старосты также могут обращаться за помощью.

— А нарушения правил всё ещё считаются нарушениями? — спросил Драко. — Или теперь каждый ученик сможет объяснить ночную прогулку душевным потрясением?

Эрни неодобрительно поджал губы.

— Иногда человек действительно выходит из спальни из-за кошмара, — сказала Гермиона.

— А иногда идёт на кухню за пирогом, — возразил Малфой.

— Сначала выясните причину, — спокойно ответил Флитвик. — Потом принимайте решение.

— Значит, здравый смысл остаётся обязательным, — заключил Драко. — Прискорбно.

Собрание продолжалось около получаса. Гермиона сразу обнаружила две ошибки в графике дежурств, Эрни предложил вести отдельный журнал нарушений, а Дафна напомнила, что старосты тоже должны посещать занятия и спать. Гарри в основном слушал.

После завершения собрания они с Гермионой вернулись в середину состава. Невилл обнаружился возле окна между вагонами. Он пытался одновременно удержать чемодан, цветочный горшок и клетку с жабой.

— Тревор снова путешествует с удобствами? — спросил Гарри.

Долгопупс поднял голову.

— Бабушка сказала, что в этом году я достаточно взрослый, чтобы не брать его. Поэтому сама купила новую клетку.

— Логично.

— У неё особая логика.

Невилл поставил горшок на пол и посмотрел на Гарри внимательнее. За лето он стал увереннее в себе. В его движениях больше не было прежней робости, хотя привычная неловкость никуда не исчезла.

— Ты всё-таки приехал.

— Похоже на то.

— Хорошо.

Невилл не стал говорить больше, и именно это Гарри оценил. Они пожали друг другу руки, а затем Долгопупс обнял его так неожиданно, что едва не уронил клетку.

— Мерлин, — пробормотал он, отступая. — Я собирался сделать это менее неловко.

— Тогда получилось как всегда.

— Спасибо.

Полумна нашлась в соседнем купе. Она сидела у окна и читала свежий номер «Придиры», держав журнал вверх ногами. Напротив лежала большая коробка с отверстиями.

— Что там? — спросила Гермиона, остановившись на пороге.

— Подарок для профессора Стебль.

Из коробки донёсся царапающий звук.

— Он безопасен?

— Пока закрыт.

Гермиона решила не задавать следующий вопрос. Полумна сложила журнал и посмотрела на Гарри.

— Ты всё-таки вошёл в поезд.

— Да.

— Это важно.

Невилл поднял чемодан.

— Найдём купе побольше.

Им удалось занять отделение в середине состава. Гермиона села возле окна, Невилл устроился напротив, Полумна поставила коробку под сиденье. Гарри остался у двери, пока не убедился, что весь багаж размещён.

— Садись, — сказала Гермиона.

Свободное место находилось рядом с ней. Другое — возле Невилла. Гарри выбрал первое, но оставил между ними небольшое расстояние. Девушка заметила, однако ничего не сказала.

Поезд дёрнулся. Снаружи раздались последние крики и прощания. Молли махала обеими руками, Артур держал её за плечо, а близнецы изображали торжественный салют с помощью палочек. Над их головами появились золотые буквы: «НЕ УМРИТЕ ОТ СКУКИ».

— Очень уместно, — пробормотала Гермиона.

— Для них — почти сдержанно, — заметил Невилл.

Гарри смотрел на Уизли до тех пор, пока платформа не скрылась за поворотом. Только после этого он откинулся на спинку сиденья.

…

Кингс-Кросс сменился складами, затем окраинами Лондона. За окном мелькали дома, дороги и мокрые крыши. Некоторое время никто не говорил. В прежние годы Рон заполнил бы паузу жалобами на ранний подъём или предложением немедленно открыть сладости. Теперь его отсутствие занимало больше места, чем любой человек. Невилл первым нарушил молчание.

— Бабушка велела передать вам привет.

— Даже мне? — спросила Полумна.

— Особенно тебе. Она сказала, что после битвы больше не считает твои идеи опасными.

— Это очень мило.

— Потом добавила, что они всё равно нелепые.

— Это тоже мило.

Гермиона отвернулась к окну, скрывая улыбку. Разговор постепенно стал спокойнее. Невилл рассказывал о восстановлении теплиц и о том, как профессор Стебль присылала ему схемы новых грядок. Полумна сообщила, что её отец снова выпускает «Придиру», но временно отказался от политических статей. Гермиона упомянула родителей и их решение остаться в Англии.

— Они всё вспомнили? — осторожно спросил Невилл.

— Да. Но память и доверие — разные вещи.

— Они злятся?

— Иногда. И имеют право.

Она произнесла это ровно, однако пальцы на коленях сцепились крепче. Гарри хотел коснуться её руки, но не был уверен, можно ли делать это при других. Пока он раздумывал, Полумна достала из сумки небольшой бумажный пакет и протянула Гермионе.

— Что это?

— Засахаренные фиалки. Иногда они помогают, когда говорить неприятно.

Грейнджер взяла одну.

— Спасибо.

В дверь купе постучали. На пороге стояли двое мальчиков, выглядевших лет на тринадцать. Один держал свёрнутый номер «Ежедневного пророка».

— Простите, — начал он и сразу уставился на Гарри. — Вы ведь…

— Занято, — быстро сказал Невилл.

— Я только хотел спросить…

— Не сегодня, — произнесла Гермиона.

Её голос оставался спокойным, но спорить с таким тоном не решились бы даже многие преподаватели. Мальчики поспешно извинились и ушли.

— Спасибо, — сказал Гарри.

— Они вернутся, — предупредил Невилл.

— Знаю.

— В школе будет хуже, — добавила Гермиона.

— Тоже знаю.

— Можно всем говорить, что ты заразен, — предложила Полумна. — Люди обычно лучше соблюдают расстояние, если не понимают природу болезни.

— Боюсь, журналисты сочтут это подтверждением.

К полудню поезд набрал скорость. За окнами потянулись поля, редкие деревни и невысокие холмы. Ритмичный стук колёс постепенно перестал раздражать, а разговор несколько раз сменялся удобным молчанием.

Продавщица сладостей появилась после двенадцати. Невилл немедленно купил тыквенные пирожки и несколько котелковых кексов, Полумна выбрала драже всех вкусов, Гермиона ограничилась чайным печеньем.

Гарри потянулся за шоколадной лягушкой, но на соседней полке увидел лакричные палочки. Рон всегда брал их в поезд, хотя затем жаловался, что они застревают в зубах. Пальцы Гарри замерли. Гермиона заметила. Она посмотрела на сладости, затем на него.

— Возьми.

— Я их не люблю.

— Он любил.

Гарри положил упаковку на поднос. Когда продавщица ушла, никто не торопился открывать еду. Невилл смотрел на свои пирожки, Полумна перебирала пакетик драже, а Гермиона держала лакричную палочку, не откусывая.

— Я всё утро ждала, что он появится, — призналась она. — У барьера. На платформе. Даже здесь.

Голос звучал ровно, но глаза блестели.

— Я тоже, — сказал Гарри.

— Это нелепо. Я знаю, что он не придёт.

— Знать недостаточно.

Гермиона посмотрела на свободное место напротив. В прежние годы Рон обычно сидел там, вытянув ноги и занимая больше пространства, чем ему полагалось.

— Мне казалось, поездка сделает всё окончательным. Похороны не сделали. Письма тоже. А теперь мы едем туда, где он должен был быть с нами.

Невилл опустил голову.

— Я иногда думаю, что сейчас дверь откроется и войдёт Колин с фотоаппаратом, — произнёс он. — Хотя сам помогал перенести его в Большой зал после битвы.

Полумна выбрала из пакетика драже и внимательно осмотрела его.

— Люди продолжают занимать привычные места в памяти. Поэтому мы иногда ищем их глазами раньше, чем успеваем вспомнить.

Гермиона закрыла глаза. По щеке скользнула слеза, и девушка быстро стёрла её. Гарри разломил лакричную палочку на три части. Одну отдал ей, вторую — Невиллу, третью оставил себе.

— За Рона? — спросил Долгопупс.

— За всех, кого здесь нет, — ответила Гермиона.

Полумна подняла драже. Они съели сладости молча. Лакрица действительно застревала в зубах, и Гарри почти услышал голос друга: «Я же говорил, их нужно запивать». Воспоминание причинило боль, но вместе с ней пришло тепло. Рон был не только телом под плащом и именем в списке погибших. Он был человеком, способным спорить даже со сладостями.

Через некоторое время Невилл и Полумна вышли в коридор — Долгопупс хотел найти Дина, а девушка собиралась проверить подарок для профессора Стебль. Гарри и Гермиона остались вдвоём. Она всё ещё держала обёртку от лакричных палочек.

— Мама знает о поцелуе, — сказала девушка.

— Ты упоминала.

— Но я не сказала, что люблю тебя.

Гарри посмотрел на неё.

— Почему?

— Потому что сама ещё учусь произносить это без чувства, будто должна немедленно что-то решить.

— Нам необязательно решать.

— Знаю.

Гермиона разгладила обёртку.

— В Хогвартсе люди будут смотреть. Они всегда смотрят на тебя. И на меня тоже, когда я рядом.

— Мы можем ничего им не говорить.

— Я не хочу скрываться.

— Тогда не будем.

— Но и превращать это в объявление не хочу. Особенно из-за Джинни.

Гарри кивнул.

— Она сказала почти то же самое. Что не хочет видеть, как мы прячемся, будто делаем что-то постыдное. Но радоваться за нас пока не сможет.

— Она не обязана.

— Знаю.

— Тебе всё ещё больно из-за неё?

Он задумался.

— Да. Не так, как из-за Рона. И не потому, что хочу всё вернуть. Мне больно, что я причинил ей это.

— Ты любил её.

— Люблю и сейчас. Просто иначе.

Гермиона не отвела взгляда.

— Раньше я не понимала, как можно любить двух людей одновременно.

— А теперь?

— Теперь понимаю. Это ужасно неудобно.

— Похоже на твои слова.

— Именно поэтому они убедительны.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Гарри медленно положил ладонь на сиденье между ними, оставляя выбор за ней. Гермиона коснулась его пальцев. Не переплела их и не придвинулась ближе — просто позволила рукам соприкоснуться.

— Я не знаю, как вести себя рядом с тобой, — признался он.

— Как обычно.

— Обычно мы спорим.

— Значит, у нас уже есть основа.

— Очень романтично.

— Я предупреждала, что не умею иначе.

Он улыбнулся. Гермиона тоже, но затем её выражение стало серьёзным.

— Если тебе станет плохо в школе, скажи мне.

— Скажу.

— Не после того, как исчезнешь на неделю. До.

— Постараюсь.

Она сжала его пальцы.

— Гарри.

— Скажу.

— Хорошо.

В коридоре что-то упало с оглушительным грохотом. Гарри мгновенно вскочил, выхватывая палочку. Гермиона поднялась следом. Из соседнего купе раздался испуганный крик, несколько дверей распахнулись одновременно.

Причиной шума оказался сорвавшийся с полки сундук. Он раскрылся при падении, и по полу рассыпались книги, одежда и стеклянные пузырьки. Владелец — бледный мальчик с Пуффендуя — стоял, прижавшись к стене. Рядом плакала первокурсница. Несколько старших учеников смеялись от облегчения.

Гарри всё ещё держал палочку перед собой. Сердце билось так быстро, будто вместо сундука разорвалось проклятие.

— Гарри, — тихо сказала Гермиона. — Всё закончилось.

Он услышал, но не сразу смог опустить руку. Запах поезда сменился в памяти пылью, гарью и расколотым камнем. На одно мгновение коридор стал разрушенной лестницей, а крик девочки — голосом кого-то из Большого зала. Гермиона встала перед ним, закрывая обзор.

— Посмотри на меня.

Он заставил себя сосредоточиться на её лице.

— Мы в поезде. Первое сентября. Сундук упал с полки. Никто не нападает.

Гарри медленно убрал палочку.

— Я знаю.

— Теперь знаешь.

Мальчик из Пуффендуя всё ещё не двигался. Его пальцы судорожно сжимали край мантии.

Невилл уже собирал рассыпавшиеся книги. Полумна присела возле первокурсницы и показывала ей драже, цвет которого, по её словам, точно означал вкус яблочного пирога.

— Ты не ранен? — спросил Гарри у владельца сундука.

Тот покачал головой.

— Это просто вещи.

— Знаю.

Однако по его лицу было видно: дело тоже не в вещах. Грохот напугал не только Гарри.

Гермиона восстановила пузырьки заклинанием. Невилл поднял сундук и надёжно закрепил его на полке.

— Теперь не упадёт, — сказал он.

Мальчик кивнул.

— Спасибо.

Когда все вернулись в купе, Гарри сел возле окна. Руки уже не дрожали, но внутреннее напряжение не исчезло.

— Я вытащил палочку из-за чемодана, — произнёс он.

— Не только ты, — ответил Невилл.

Долгопупс показал собственную палочку, которую всё ещё держал в руке.

— Я пригнулась, — призналась Гермиона.

Полумна открыла «Придиру».

— А я закрыла коробку. Подарок для профессора Стебль не любит громких звуков.

Никто не сказал Гарри, что его реакция была нелепой. Это помогло больше, чем любые заверения.

Оставшуюся часть пути они говорили меньше. Джинни заглянула ближе к вечеру. Она села рядом с Невиллом, спросила о сундуке и сообщила, что грохот был слышен через два вагона.

— Фред с Джорджем могли бы гордиться, — заметила она.

— Это был несчастный случай, — сказала Гермиона.

— Их лучшие изобретения тоже начинались так.

Рыжеволосая девушка посмотрела на Гарри.

— Ты в порядке?

Он чуть не ответил привычным да, но вспомнил обещание.

— Уже лучше.

Джинни кивнула. Гермиона ничего не сказала, однако её пальцы перестали сжимать край книги.

…

За окнами постепенно темнело. Поля сменились лесами, вдалеке появились холмы. Ученики переодевались в школьные мантии, коридор наполнился голосами и хлопаньем дверей. Когда поезд начал замедляться, Гермиона сложила книги.

— Мы почти приехали.

Гарри посмотрел на своё отражение в стекле. За ним проступали тёмные деревья и редкие огни Хогсмида. Почти. На станции шёл мелкий дождь. В свете фонарей капли казались серебряными, земля под ногами быстро превратилась в грязь. Хагрид возвышался над первокурсниками, поднимая лампу.

— Первый курс! Первый курс, все сюда! Не теряйтесь!

Услышав его голос, Гарри остановился. Хагрид был жив, стоял возле лодок и по-прежнему пытался пересчитать детей, которые постоянно менялись местами. От этого привычного зрелища защемило в груди. Лесник заметил его в толпе.

— Гарри!

Он передал фонарь ближайшему ученику и подошёл. Объятие Хагрида едва не лишило Поттера воздуха.

— Знал, что вернёшься!

— Я сам не знал.

— А я знал.

— Почему?

Хагрид отпустил его и смущённо провёл ладонью по бороде.

— Ну… надеялся.

Он так же крепко обнял Гермиону, затем Невилла и Полумну. После этого вспомнил о первокурсниках и поспешил обратно, несколько раз обернувшись.

Старшекурсники направлялись к каретам. Впереди запряжённых экипажей стояли фестралы. Гарри видел их с пятого курса, но теперь рядом замедлялись ученики, прежде считавшие кареты пустыми. Кто-то испуганно отступал, кто-то спрашивал друзей, что это за существа.

Девушка с Когтеврана застыла возле дороги.

— Их раньше не было.

— Были, — тихо ответила Полумна. — Раньше ты их не видела.

Девушка побледнела. Вероятно, объяснять причину не требовалось. После битвы фестралов увидело слишком много учеников.

Гарри провёл ладонью по костлявой морде ближайшего животного. Фестрал спокойно стоял под дождём, сложив кожистые крылья.

— Они не причинят вреда, — сказал брюнет тем, кто остановился позади. — Просто садитесь в карету.

Его узнали. Несколько учеников сразу послушались, хотя продолжали поглядывать на существ с опаской.

Гарри, Гермиона, Невилл и Полумна заняли одну карету. Джинни села в следующую вместе с однокурсницами. Дверца закрылась, экипаж тронулся.

Внутри пахло мокрой шерстью и старой кожей. Колёса подпрыгивали на неровностях дороги. За окном виднелись тёмные стволы деревьев и фонари других карет.

— Я не думала, что будет настолько страшно, — призналась Гермиона.

— Я тоже, — сказал Невилл.

Полумна смотрела на фестрала через переднее окно.

— Возвращаться туда, где раньше был счастлив, трудно. Сразу замечаешь, сколько всего изменилось.

— Ты говоришь так, будто уже делала это много раз, — заметил Долгопупс.

— Иногда одного раза достаточно.

Гарри увидел первые освещённые окна Хогвартса. Замок стоял на скале над озером. Большую часть повреждений отремонтировали, но новая кладка отличалась от старых стен более светлым камнем. На одной из башен ещё оставались строительные леса.

— Выглядит почти как раньше, — сказал Невилл.

— Почти, — повторила Гермиона.

Гарри не сводил взгляда с замка.

— Этого пока достаточно.

***

В вестибюле пахло мокрыми мантиями, воском и каменной пылью. Ученики стряхивали с одежды воду, искали знакомых и двигались к Большому залу. На стенах виднелись участки новой кладки. Возле мраморной лестницы заменили несколько ступеней, а в дальнем коридоре проход закрывала плотная ткань с предупреждением о продолжающихся работах.

Гарри шёл медленнее остальных. Каждый поворот был связан с воспоминаниями: здесь он впервые увидел Большой зал, там спорил с Роном, дальше они прятались от Филча. Теперь к школьным эпизодам добавились другие — вспышки заклятий, раненые ученики, обломки камня. Гермиона держалась рядом, не подталкивая его. У дверей Большого зала их остановила Макгонагалл.

— Мистер Поттер. Мисс Грейнджер.

Они подошли.

— Рада видеть, что вы оба прибыли, — сказала директриса. — После пира состоится дополнительное собрание старост. Новые правила отличаются от тех, которые профессор Флитвик изложил в поезде.

— А сегодня будет обход? — спросил Гарри.

— Разумеется.

— Я всё ещё надеялся, что значок декоративный.

— Вы быстро избавитесь от этой иллюзии.

Взгляд Макгонагалл немного смягчился.

— Как прошла дорога?

Гарри вспомнил грохот сундука и палочку в собственной руке.

— По-разному.

— Честный ответ.

Директриса кивнула им на двери.

— Входите. Распределение скоро начнётся.

Большой зал оказался почти таким же, каким Гарри его помнил, но различия замечались сразу. Несколько окон заменили, участок стены за преподавательским столом был сложен из более светлого камня, а над дверями висела чёрная лента в память о погибших. Сотни свечей освещали четыре длинных стола. На зачарованном потолке отражалось ночное небо с тяжёлыми облаками. Разговоры стихли, когда Гарри вошёл. Сначала один стол, затем другой. По залу прошёл шёпот.

— Поттер…

— Он вернулся.

— Это значок старосты школы?

Брюнет продолжал идти. Рядом Гермиона держала голову прямо, хотя её пальцы сжимали ремень сумки.

За столом Гриффиндора Невилл оставил им места. Джинни сидела напротив, возле Парвати и Дина. Увидев серебряные значки, она приподняла брови.

— Вас назначили ещё до приезда, а я всё равно надеялась, что это шутка.

— Макгонагалл редко шутит письменно, — ответил Гарри.

— Поздравляю.

Гермиона села рядом с ним.

— Спасибо.

С другого конца зала Полумна помахала им от стола Когтеврана. Гарри ответил. За столом Слизерина Драко сидел возле Блейза Забини и Дафны Гринграсс. Гойл находился дальше, рядом с другими старшекурсниками, и почти не смотрел в сторону Малфоя. После гибели Крэбба их прежняя компания окончательно распалась.

Драко заметил значок на мантии Гарри. Его лицо сохранило невозмутимость, но уголок рта дрогнул. Он едва заметно поднял кубок, словно поздравляя или насмехаясь. Поттер ответил коротким кивком.

Двери распахнулись. Профессор Стебль ввела первокурсников. Они казались совсем маленькими. Некоторые смотрели на потолок, другие — на привидений, третьи испуганно разглядывали старшекурсников.

Макгонагалл поставила перед ними табурет и Распределяющую шляпу. На ткани оставались новые заплаты. Во время битвы шляпа побывала в огне, но её восстановили.

Распределение началось. Каждое имя встречали аплодисментами. Гриффиндорцы старались хлопать громко, Пуффендуй приветствовал новичков особенно тепло, Когтевран внимательно следил за выбором шляпы. У слизеринцев первые несколько раз аплодисменты звучали неуверенно. Затем на их сторону отправили худенькую девочку по фамилии Мортимер. Она побледнела, услышав название факультета, и замерла возле табурета.

Драко первым начал хлопать. Дафна присоединилась следом, затем остальные. Блондин поднялся и указал первокурснице свободное место. Девочка дошла до стола, всё ещё испуганно оглядываясь.

Гарри наблюдал за Малфоем. Тот заметил взгляд и нахмурился, словно предупреждая: не придавай этому значения.

Когда последний первокурсник занял место, Макгонагалл вышла вперёд.

— Добро пожаловать в Хогвартс.

Никто не разговаривал. Даже младшие ученики чувствовали, что обычной приветственной речью дело не ограничится.

— Большая часть повреждений устранена, однако некоторые помещения остаются закрытыми. Список запретных участков будет вывешен в гостиных факультетов. Попытки проникнуть туда повлекут наказание, каким бы увлекательным ни казалось нарушение правил.

Её взгляд на мгновение остановился на Гарри.

— Почему она смотрит на тебя? — шепнула Джинни.

— Предубеждение.

— Подкреплённое семью годами опыта.

Макгонагалл продолжила:

— Прошлый учебный год принёс Хогвартсу страх, жестокость и утраты. Некоторые из вас были здесь. Другие скрывались вместе с семьями или покинули страну. Многие потеряли родных и друзей. Мы не станем притворяться, будто всё это можно оставить за воротами.

Гарри смотрел на пустую тарелку. Рядом Гермиона положила ладонь на скамью между ними, не касаясь его. Расстояние составляло всего несколько сантиметров.

— Но Хогвартс остаётся школой, — сказала директриса. — Здесь вы должны учиться, ошибаться, заводить друзей, спорить о пустяках и строить планы. Память о погибших не требует, чтобы живые отказались от будущего.

В зале кто-то тихо всхлипнул.

— Прошу встать.

Скамьи отодвинулись. Ученики и преподаватели поднялись. На стене за преподавательским столом появились золотые строки. Гарри сразу нашёл знакомые имена.

Римус Люпин. Нимфадора Тонкс. Колин Криви. Северус Снейп.

Ниже:

Рональд Билиус Уизли.

Гермиона резко вдохнула. Джинни закрыла глаза. Невилл опустил голову. Гарри смотрел на имя друга, пока буквы не начали расплываться. В памяти возник не момент смерти, а Рон в поезде, с набитым ртом объясняющий правила волшебных шахмат. Минута закончилась. Золотые строки остались на стене.

— Их имена будут находиться здесь весь учебный год, — произнесла Макгонагалл. — А теперь прошу вас сесть.

Еда появилась на столах. Первые секунды никто к ней не притрагивался. Затем один из первокурсников нерешительно потянулся за картофелем. Следом задвигались остальные.

Гарри положил себе немного мяса и овощей. Вкуса он почти не чувствовал, но заставил себя есть. Молли и Кикимер каким-то образом сумели бы узнать о пропущенном ужине даже через сотни миль.

— Ты в порядке? — спросил Невилл.

— Нет.

Долгопупс кивнул.

— Я тоже.

Джинни смотрела на имя брата над преподавательским столом.

— Нужно было предупредить нас.

— Возможно, тогда никто из нас не смог бы войти, — ответила Гермиона.

— А сейчас смог?

Грейнджер не нашла ответа. Гарри положил вилку.

— Он бы ненавидел, что его полное имя висит на стене.

Джинни посмотрела на него.

— Особенно Билиус.

— Он утверждал, что это семейное издевательство.

— Папа говорил, что имя принадлежало дяде.

— Это не улучшало ситуацию.

Уголки губ рыжеволосой девушки дрогнули. Гермиона тихо рассмеялась и сразу закрыла лицо ладонью. Смех перешёл в сдавленный всхлип. Гарри осторожно коснулся её локтя. Она не отстранилась.

— Простите, — прошептала Гермиона.

— За что? — спросил Невилл.

Она покачала головой.

— Не знаю.

Джинни протянула руку через стол и сжала её пальцы. Движение было коротким и ещё не означало примирения со всем, что происходило между Гермионой и Гарри. Но в эту минуту они обе скучали по одному человеку.

— Он бы сам смеялся, — сказала Джинни. — А потом потребовал убрать второе имя.

— И поругался бы с Макгонагалл, — добавил Гарри.

— Нет, — возразила Гермиона, вытирая щёки. — Сначала заставил бы меня сделать это за него.

На этот раз улыбнулись все четверо.

…

Пир постепенно становился обычнее. За столами заговорили громче, первокурсники начали задавать вопросы, блюда передавали из рук в руки. Гарри замечал взгляды, направленные на него и Гермиону, но старался не реагировать. Несколько учеников разглядывали их значки. Другие шептались о возвращении Малфоя.

За столом Слизерина мальчик со второго курса что-то сказал Драко. Тот ответил резко, после чего двое старших учеников перестали смеяться над девочкой, распределённой первой. Гарри не слышал слов, но понял достаточно. Малфой не стал положительным героем за один вечер. Он по-прежнему держался высокомерно, говорил сухо и не пытался понравиться окружающим. Однако теперь хотя бы замечал моменты, когда мог промолчать, но не должен был.

После десерта Макгонагалл снова поднялась.

— Факультетские старосты и старосты школы через десять минут собираются в бывшем кабинете Защиты от тёмных искусств. Остальным ученикам следует пройти в гостиные. Старшекурсники помогут первому курсу.

По залу прокатился шум. Ученики вставали, скамьи двигались, первокурсники сбивались в группы.

— Уже начинаете работать, — заметила Джинни, посмотрев на значок Гарри.

— Похоже на то.

— Не дай Макгонагалл заставить тебя патрулировать до рассвета.

— Не обещаю.

— Тогда хотя бы вернись в гостиную.

Он уловил скрытую просьбу.

— Вернусь.

Джинни задержала взгляд на его лице, проверяя серьёзность ответа.

— Хорошо.

Гермиона стояла рядом. Никакой ревности или неловкого вмешательства в её выражении не было — только усталое понимание. За это Гарри был благодарен ей сильнее, чем мог сказать.

…

В бывшем кабинете Защиты от тёмных искусств пахло древесиной и свежей краской. Стены очистили от следов прежних преподавателей, парты расставили полукругом. Возле кафедры стояли Макгонагалл, профессор Флитвик и мадам Помфри. Факультетские старосты рассаживались по местам. Драко занял стул у стены. Увидев Гарри, он произнёс:

— Не думал, что твоя карьера нарушителя закончится настолько печально.

— Тебя ведь тоже оставили старостой.

— Меня никто не спрашивал.

— Мне предложили отказаться.

— И ты, разумеется, согласился.

— Гермиона стояла рядом.

Драко посмотрел на неё.

— Теперь понятно.

— Что именно? — спросила Грейнджер.

— Почему он не рискнул сказать «нет».

— Очень смешно, Малфой.

— Я не шутил.

Прежде чем перепалка продолжилась, Макгонагалл потребовала тишины.

— В этом году ваши обязанности не ограничатся начислением и снятием баллов, — начала директриса. — Многие ученики пережили события, последствия которых невозможно устранить восстанавливающими чарами. Вы не должны ставить диагнозы или пытаться заменить целителей. Ваша задача — заметить проблему и обратиться к взрослым.

Мадам Помфри повторила основные положения памятки, которую старосты получили в поезде, а затем рассказала о дежурствах приглашённого колдомедика. После этого обсудили закрытые участки, ночные обходы и порядок действий при неконтролируемых выбросах магии.

— Если человек вышел из спальни из-за кошмара, снятие баллов не поможет, — сказал Гарри.

В комнате стало тише. Макгонагалл посмотрела на него.

— Именно поэтому вам придётся сначала выяснять обстоятельства.

— Значит, правила необязательны? — уточнил Эрни.

— Нет, мистер Макмиллан. Это означает, что одинаковые поступки могут иметь разные причины.

— Предлагаю записать, — тихо сказал Малфой. — Иначе некоторые не переживут потрясения.

Эрни поджал губы. Собрание продолжалось ещё около получаса. Когда организационная часть закончилась, Макгонагалл отпустила остальных. Гарри и Гермиона остались возле кафедры.

— Ваш первый обход начнётся через пятнадцать минут, — сообщила директриса. — Третий этаж, западное крыло и лестница к Астрономической башне.

— Вы выбрали самые приятные места, — заметил Гарри.

— Уверена, после ваших прежних ночных прогулок маршрут не покажется сложным.

— Вы действительно помните всё.

— К сожалению.

Она протянула им свиток.

— Не пытайтесь решить каждую проблему самостоятельно. И не задерживайтесь после полуночи.

— А если кто-то нарушит правила после полуночи? — спросила Гермиона.

— Им займётся следующая пара старост.

— У нас есть следующая пара?

— Теперь есть.

Макгонагалл посмотрела на них поверх очков.

— Вы вернулись сюда учиться, а не продолжать войну. Не забывайте об этом.

…

После отбоя в коридорах оставалось мало учеников. Из-за закрытых дверей доносились приглушённые разговоры, несколько портретов ещё не спали, а привидения перемещались между этажами. Гарри и Гермиона шли медленно, сверяясь со свитком.

— Староста школы, — пробормотал он. — Рон смеялся бы до Рождества.

— Он бы потребовал пользоваться ванной старост.

— А потом жаловался бы, что его не назначили.

— Именно.

Они поднялись на третий этаж. Здесь часть стены ещё не успели покрасить после ремонта, а несколько окон заменили простыми стёклами без старинного узора.

— Ты хотел отказаться? — спросила Гермиона.

— Да.

— Почему не отказался?

— По той же причине, по которой согласился приехать в Центр мракоборцев. Хочу понять, способен ли заниматься чем-то, кроме выживания.

— Старосты обычно не считают обязанности подготовкой к нормальной жизни.

— Большинство старост не провели половину обучения, нарушая правила.

— Ты не ответил до конца.

Гарри посмотрел на неё.

— Ты согласилась первой.

— И?

— Я не хотел оставлять тебя одну с этим.

Гермиона остановилась.

— Гарри, это не должно становиться причиной соглашаться на всё подряд.

— Знаю.

— Ты не обязан спасать меня от обязанностей, которые я сама принимаю.

— Я не спасаю. Просто предпочитаю ошибаться рядом с тобой.

Она несколько секунд смотрела на него.

— Это опасно близко к романтической фразе.

— Не привыкай.

Уголок её рта дрогнул. Из-за поворота донеслись шаги. Гарри положил ладонь на палочку, но не вытащил её. Гермиона заметила движение.

У окна стоял мальчик лет двенадцати. На пижаму он накинул пуффендуйскую мантию, тапочки промокли. При виде старост ребёнок дёрнулся и отступил.

— После отбоя нельзя находиться в коридорах, — сказал Гарри.

Мальчик опустил голову.

— Простите.

— Как тебя зовут? — спросила Гермиона.

— Оуэн Харпер.

— Второй курс?

Он кивнул.

— Почему ты вышел из гостиной?

— Не спалось.

Ответ прозвучал слишком быстро. Гарри вспомнил рекомендации мадам Помфри. Одинаковые поступки могут иметь разные причины.

— Тебя кто-то обидел? — спросил он.

— Нет.

— Ты потерялся?

— Нет.

— Тогда что случилось?

Оуэн сжал рукава мантии. Несколько секунд он молчал.

— Там погасили свет.

— В спальне? — уточнила Гермиона.

Мальчик кивнул.

— И стало тихо. А когда тихо, я слышу…

Он осёкся. Гарри присел, чтобы не смотреть на ребёнка сверху.

— Что ты слышишь?

— Как они ходили по коридору.

— Кто?

— Кэрроу.

По лицу Гермионы прошло напряжение. В прошлом году Оуэн был первокурсником. Значит, он оказался в Хогвартсе во время правления Пожирателей смерти.

— Они забирали старших, — продолжил мальчик. — Иногда возвращали утром. Иногда через несколько дней. Мы лежали и слушали шаги. Если свет был погашен, нельзя было понять, возле какой двери они остановятся.

Гарри почувствовал холод, хотя в коридоре было тепло.

— Кэрроу больше нет в школе, — сказал он.

— Я знаю.

— Они не придут.

— Я знаю.

В двух одинаковых ответах звучала одна и та же беспомощность. Разум Оуэна понимал. Остальная часть его всё ещё лежала в тёмной спальне и ждала шагов.

— Хочешь пройти в больничное крыло? — спросила Гермиона.

Мальчик испугался.

— Нет! Я не болен.

— Никто не говорит, что ты болен.

— Тогда зачем?

Гарри сел на подоконник.

— Потому что мадам Помфри может дать зелье, которое поможет уснуть без кошмаров. Или мы проводим тебя до гостиной и попросим оставить возле кровати свет.

Оуэн недоверчиво посмотрел на него.

— Разве можно?

— В этом году можно, — ответила Гермиона. — Мы поговорим с профессором Стебль.

— А баллы снимете?

Гарри покачал головой.

— Сегодня нет.

— Филч сказал бы…

— Филч много чего говорит.

Гермиона бросила на него предупреждающий взгляд, но мальчик впервые слабо улыбнулся.

Они проводили Оуэна до пуффендуйской гостиной. Возле входа дежурила Ханна Эббот. Услышав объяснение, она сразу согласилась поговорить с соседями мальчика и оставить возле его кровати зачарованную лампу.

— Спасибо, — сказал Оуэн.

— Если снова не сможешь спать, найди старосту, — ответил Гарри. — Но не уходи один на другой этаж.

Мальчик кивнул и скрылся за круглой дверью. Гермиона дождалась, пока Ханна тоже войдёт.

— Поэтому Макгонагалл выбрала нас.

— Потому что мы оба плохо спим?

— Потому что ты не стал снимать баллы.

— Впервые в жизни получил власть и сразу злоупотребил.

— Ужасающее падение нравов.

Они продолжили обход. В западном крыле обнаружились две когтевранки, задержавшиеся возле окна с учебником. Девушки немедленно отправились в башню. На лестнице Гарри и Гермиона встретили Пивза, собиравшегося высыпать ведро мела на рыцарские доспехи.

— Старостишки! — завопил полтергейст. — Потти и Грейнджерша решили стать примерными!

— Пивз, поставь ведро, — сказала Гермиона.

— А то что?

Гарри вытащил палочку.

— Позову Кровавого Барона.

Ведро немедленно опустилось на пол.

— Нечестно пользоваться старыми знакомствами! — возмутился Пивз и исчез в потолке.

— Ты действительно знаешь, где Барон? — спросила Гермиона.

— Нет.

— Злоупотребление властью продолжается.

— Я быстро учусь.

У лестницы к Астрономической башне они встретили Драко и Дафну, заканчивавших свой участок. Гринграсс передала информацию о двух запоздавших слизеринцах и ушла вниз.

Малфой задержался.

— Уже спасли кого-нибудь? — спросил он.

— Проводили второкурсника до гостиной, — ответил Гарри.

— Героизм не знает границ.

— А ты?

— Отнял у первокурсника проклятую шкатулку, которую ему дал старший брат.

Драко показал небольшой чёрный футляр, обмотанный цепочкой. Гермиона нахмурилась.

— Что она делает?

— Пытается откусить палец каждому, кто её открывает.

— И где она теперь?

— Отнесу Флитвику.

— Ты мог сразу оставить это преподавателю.

— Благодарю за своевременный совет, Грейнджер.

Несмотря на колкость, Малфой держал шкатулку осторожно и не пытался скрыть, что защитил ребёнка от проклятия.

— Увидимся завтра, — сказал Гарри.

Драко посмотрел на него с недовольством.

— Ты говоришь это так, будто рад.

— Не преувеличивай.

— Уже лучше.

Он спустился по лестнице. Гермиона проводила слизеринца взглядом.

— Странно.

— Что именно?

— Он изменился.

— Все изменились.

— Не все пытаются стать лучше.

Гарри вспомнил папку с показаниями в руках Драко.

— Он хотя бы пытается понять, как это делается.

Они поднялись на Астрономическую башню. Здесь было холоднее, чем внизу. Дождь закончился, облака разошлись, и над чёрной линией Запретного леса появились звёзды. В окнах замка горел свет, возле озера двигался фонарь Хагрида.

Гарри остановился у ограждения. В этом месте погиб Дамблдор. В первую секунду память отозвалась слишком ясно: неподвижное тело на земле, белая гробница, палочка в руке Волан-де-Морта. Он заставил себя смотреть не вниз, а на горизонт. Гермиона встала рядом.

— Хочешь уйти?

— Нет.

— Уверен?

— Нет. Но останусь ещё немного.

Она кивнула. Несколько минут они молчали. Холодный воздух помогал дышать ровнее.

— На пиру мне казалось, что все смотрят, — сказала Гермиона.

— На меня действительно смотрели.

— Я не только об этом.

Гарри повернул голову.

— Ты думаешь, они знают?

— О поцелуе? Нет. Но люди замечают, когда что-то меняется.

— Мы почти не касались друг друга.

— Именно поэтому Джинни заметит первой.

— Она уже знает.

— Знает, что мы поцеловались. Но не знает, что будет дальше.

— Мы тоже не знаем.

Гермиона обхватила себя руками.

— Я не хочу причинять ей боль.

— Уже причинили.

Она вздрогнула.

— Это прозвучало жестоко.

— Я не хотел. Просто мы не сможем сделать так, чтобы никому не было больно. Можем только не лгать.

— Ты сказал почти то же самое в Норе.

— Видимо, иногда я запоминаю собственные выводы.

Она посмотрела на него.

— А Рон?

Гарри понял вопрос без объяснения.

— Он был бы в ярости.

— Знаю.

— Возможно, ударил бы меня.

— Возможно.

— Потом перестал бы разговаривать с нами обоими.

— Со мной — дольше.

— Определённо.

Гермиона опустила голову.

— Иногда мне кажется, что я должна выбрать. Либо продолжать любить его, либо позволить себе чувствовать что-то к тебе.

— А потом?

— Потом понимаю, что выбор уже произошёл без моего разрешения.

Гарри осторожно коснулся её пальцев.

— Я не хочу занимать его место.

— Не займёшь.

Ответ был необходим, хотя причинил боль.

— И ты не должна забывать его ради меня.

— Не забуду.

— Знаю.

Гермиона повернула ладонь и переплела пальцы с его пальцами. Они стояли рядом, не приближаясь больше. В этот вечер одного прикосновения было достаточно.

— Ты жалеешь? — спросила она.

— О чём?

— О поцелуе.

— Нет.

— Даже здесь?

— Особенно здесь.

Она нахмурилась.

— Почему?

— Потому что Хогвартс напоминает обо всём, что мы потеряли. А ты напоминаешь, что не всё.

Гермиона закрыла глаза. Гарри сразу испугался, что сказал слишком много.

— Прости.

— За что?

— Не знаю. Это прозвучало…

— Честно.

Она открыла глаза.

— Я тоже не жалею.

Гарри хотел наклониться к ней, но остановился. Не из страха. Сейчас им не требовался ещё один поцелуй, чтобы подтвердить уже сказанное. Гермиона, кажется, поняла это так же. Она лишь сильнее сжала его руку и через несколько секунд отпустила.

— Нам пора, — сказала девушка. — Иначе нарушим собственный график в первый же вечер.

— Это создало бы правильное впечатление обо мне.

— Значок старосты не даёт права гордиться нарушениями.

— Тогда зачем он вообще нужен?

Они спустились с башни. По пути им встретился потерявшийся первокурсник, перепутавший лестницы. Гермиона объяснила дорогу, а Гарри проводил мальчика до нужного поворота. Затем они проверили последний коридор и направились к башне Гриффиндора. Возле портрета Полной Дамы никого не было. Из-за стены доносились голоса и смех.

Гермиона остановилась.

— Как думаешь, мы справимся?

Гарри хотел сказать да. Это был бы быстрый, привычный и совершенно бесполезный ответ.

— Не знаю.

Она кивнула.

— Я тоже.

— Но, наверное, дело не в том, чтобы справляться правильно.

— А в чём?

— В том, чтобы не исчезнуть, когда станет трудно.

Гермиона долго смотрела на него. Потом её лицо немного смягчилось.

— Тогда начнём с этого.

Она повернулась к портрету.

— Фенхель.

Полная Дама пропустила их. В гостиной ещё горел свет. Старшекурсники сидели возле камина, первокурсники рассматривали стены и кресла, несколько учеников спорили о завтрашнем расписании. Невилл устроился с книгой, хотя по его неподвижному взгляду было понятно, что он давно не читает. Джинни разговаривала с Парвати и сразу подняла голову при появлении Гарри.

Он остановился у входа. За семь лет ему доводилось переступать этот порог счастливым, злым, напуганным, раненым и уверенным, что знает, чего хочет. Теперь не было ни уверенности, ни прежней лёгкости. Только усталость и решение не уходить. Гермиона задержалась рядом.

— Спокойной ночи, Гарри.

— Спокойной ночи.

Она направилась к лестнице, но он окликнул её:

— Гермиона.

Девушка обернулась. Гарри хотел поблагодарить её за поезд, за Оуэна, за Астрономическую башню, за то, что она не потребовала от него немедленно стать прежним. Ни одно из этих признаний не удавалось выразить достаточно просто.

— До завтра, — сказал он.

Гермиона поняла.

— До завтра.

Гермиона ушла наверх. Джинни всё ещё смотрела на него через комнату — пристально, спокойно, не вынуждая подойти, но оставляя выбор за ним. Невилл в кресле поднял руку в вялом приветствии. Огонь в камине трещал, как и сотни вечеров до этого. Кто-то смеялся. Кто-то спорил о расписании. Кто-то уже зевал.

Гарри медленно выдохнул. Потом сделал шаг в гостиную. Ещё один. И ещё. Не потому, что стало легче — просто он всё-таки вошёл. А иногда этого достаточно для начала.

Глава 8. Часть 1. То, что остаётся.

За первые три недели сентября расписание успело стать привычным. По утрам в Большом зале звенела посуда, первокурсники путали кабинеты, старшие торопливо дописывали эссе, а над столами поднимался гул голосов. После завтрака ученики расходились на занятия, зажимая под мышками книги и свитки. Преподаватели делали замечания, снимали баллы и задавали домашнюю работу с прежней строгостью.

Со стороны всё выглядело почти нормально. Однако стоило задержаться в зале или присмотреться к старшекурсникам, чтобы заметить перемены. После резкого звука кто-нибудь обязательно вздрагивал. Несколько учеников садились только спиной к стене. На первых уроках защитные заклинания давались хуже тем, кто применял их во время битвы: палочки дрожали, движения становились резкими, а простая демонстрация порой заканчивалась приступом паники.

Первокурсники не всегда понимали причины. Они видели лишь то, что старшие разговаривают тише, слишком внимательно следят за дверями и иногда замолкают посреди фразы. Семикурсники старались не объяснять. Большинство из них ещё сами не научились говорить о пережитом без ощущения, будто снова оказываются среди вспышек заклятий и расколотого камня.

Учёба не уменьшала боль, но придавала дням понятную форму. После завтрака следовал урок, затем второй, обед, библиотека, собрание старост, ужин и ночной обход. Гарри не требовалось решать, ради чего вставать утром. Достаточно было вспомнить, что через двадцать минут Макгонагалл проверит домашнее задание по Трансфигурации, а после занятий его ждут первокурсники, снова перепутавшие лестницы.

К обязанностям старосты школы он не привык. Они просто заняли свободное время между уроками и редкими часами сна. Сначала всё ограничивалось обычными происшествиями: потерянной сумкой, спором из-за места за столом или двумя второкурсниками, решившими проверить, можно ли проехать по перилам мраморной лестницы на щите.

Затем появились случаи, о которых предупреждала мадам Помфри. Ученики, не способные спать без зажжённого света. Панические приступы после громких хлопков. Неконтролируемые выбросы магии. Драки, начинавшиеся из-за неосторожного слова и заканчивавшиеся признанием, что один из участников потерял отца, мать или старшего брата.

Оуэн Харпер по-прежнему боялся темноты. Профессор Стебль разрешила оставить возле его кровати зачарованную лампу, а мадам Помфри подобрала лёгкое успокоительное зелье. Через неделю мальчик впервые самостоятельно прошёл от библиотеки до пуффендуйской гостиной после наступления сумерек. На следующий день он остановил Гарри в коридоре и сообщил об этом таким будничным тоном, словно речь шла о выполненном задании.

— Я вчера дошёл сам.

— До гостиной?

Оуэн кивнул.

— Свет ещё горел, когда я лёг.

— Ничего страшного.

— Соседи не смеются.

— Если начнут, скажи Ханне.

Мальчик помедлил.

— Или вам?

— Или мне.

Оуэн ушёл на урок. Гарри ещё некоторое время смотрел ему вслед. Раньше подобная победа показалась бы слишком маленькой, чтобы её замечать. Теперь он понимал: иногда несколько пройденных в темноте коридоров значат для человека больше выигранной битвы.

…

Гермиона справлялась с обязанностями лучше. Она переделала расписание обходов, добилась, чтобы никто из старост не дежурил две ночи подряд, и завела журнал происшествий. В нём не указывались подробности личных разговоров — только дата, имя ученика и то, к какому преподавателю его направили. Эрни Макмиллан сначала предлагал фиксировать все нарушения, но после продолжительного спора согласился, что ночная паника и попытка пробраться на кухню требуют разных записей.

…

Драко Малфой вёл себя неожиданно сдержанно. Он снимал баллы редко, младших слизеринцев не запугивал и за первые недели дважды сам отводил учеников в больничное крыло. При этом бывший враг продолжал разговаривать так, словно каждое проявление доброжелательности угрожало его репутации.

Однажды во время вечернего обхода Гарри встретил его возле лестницы. Малфой стоял рядом с третьекурсником, у которого неконтролируемо искрилась палочка. Мальчик прижимал руку к груди и пытался дышать.

— Он не ранен, — сообщил Драко. — Но если продолжит размахивать палочкой, скоро это изменится.

Гарри присел возле ученика.

— Посмотри на меня. Медленный вдох. Потом выдох.

— Я уже сказал ему то же самое, — раздражённо заметил слизеринец.

— Тогда почему продолжаешь говорить?

— Потому что молчание помогает ещё хуже.

Через несколько минут дыхание мальчика выровнялось, искры исчезли. Драко отвёл его к профессору Стебль, а на следующее утро сделал вид, будто ничего особенного не произошло.

Гарри не пытался называть это дружбой. Одного разговора под дождём и нескольких спокойных встреч было недостаточно, чтобы забыть школьные годы. Но сохранять прежнюю ненависть становилось всё труднее. Малфой не просил прощения и не изображал героя. Он просто начал принимать решения, которых прежний Драко, вероятно, не принял бы.

Невилл Долгопупс тоже изменился. Его не назначили старостой, однако младшие гриффиндорцы обращались к нему едва ли не чаще, чем к Гарри и Гермионе. Долгопупс хорошо помнил собственные школьные страхи и никогда не смеялся над чужой неуверенностью. Если первокурсник боялся отвечать у доски, Невилл объяснял материал после занятия. Если кто-то терялся возле лестниц, провожал до нужного кабинета, даже рискуя опоздать сам.

На уроках Травологии он помогал профессору Стебль с младшими курсами. Стоило ему войти в теплицу, как прежняя неловкость почти исчезала. Руки двигались уверенно, объяснения становились точными, а самые опасные растения почему-то вели себя рядом с ним спокойнее.

— Ты собираешься преподавать? — спросил Гарри однажды после занятия.

Невилл посмотрел на него так, будто вопрос застал врасплох.

— Я?

— Нет, мимбулус мимблетония у тебя за спиной.

Долгопупс усмехнулся.

— Не знаю. Профессор Стебль предложила остаться помощником после экзаменов.

— И что ты ответил?

— Что подумаю.

— Значит, согласишься.

— Почему?

— Потому что у тебя было то же лицо, что у Гермионы перед составлением нового расписания.

— Это оскорбление?

— Пока не решил.

Невилл рассмеялся. Гарри поймал себя на мысли, что этот звук больше не напоминает смущённый смешок мальчика, постоянно ожидавшего неудачи. Перед ним стоял человек, способный признать страх и всё равно сделать необходимое.

…

По вечерам староста школы обходил коридоры. Иногда вместе с Гермионой, иногда с Дином, Парвати или кем-то из старост других факультетов. В пустующих переходах слышались шаги, редкие голоса за закрытыми дверями и потрескивание факелов. После первых дней Гарри перестал хвататься за палочку при каждом шорохе, хотя резкие звуки всё ещё заставляли напрягаться.

Однажды он понял, что целых десять минут шёл, не проверяя пространство впереди и за спиной. Осознание не принесло облегчения. Наоборот, Гарри остановился возле окна, испугавшись собственной невнимательности. Потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить: в школе больше нет Пожирателей смерти, а за ближайшей дверью находится пустой кабинет Истории магии.

Тело начинало понемногу отказываться от постоянной готовности к нападению. Разум всё ещё считал это опасным.

***

С Гермионой складывалось сложнее. Она не избегала его открыто, не разговаривала холодно и не отказывалась от совместных дежурств. Но за завтраком всё чаще садилась рядом с Джинни или Невиллом, после уроков уходила в библиотеку, а во время обходов говорила преимущественно о делах. Если Гарри пытался заговорить о них, девушка отвечала честно, однако вскоре находила причину сменить тему.

Он не понимал, было ли это обещанным не торопиться или постепенным отступлением. Спрашивать боялся. После недель молчания на площади Гриммо Гарри обещал не исчезать, но теперь обнаружил другой способ прятаться: находиться рядом и делать вид, будто не замечаешь расстояния.

Гермиона тоже замечала. Иногда их взгляды встречались за столом, и девушка задерживалась всего на секунду дольше, чем требовалось. Порой прикасалась к его руке, передавая книгу. Эти короткие мгновения не позволяли решить, что всё закончилось, но и не давали понять, куда они движутся.

***

В середине сентября Гарри поднялся в совятню. Требовалось отправить Макгонагалл записку о замене дежурства, однако перед входом он услышал шорох пергамента и остановился.

Гермиона стояла возле окна спиной к двери. Рядом на каменном выступе лежали несколько писем, аккуратно перевязанных выцветшей лентой. Она перечитала верхний лист, сложила его и на мгновение прижала к груди. Затем убрала в сумку, не привязывая к лапе совы.

Гарри сразу понял, кому предназначалось письмо.

Она продолжала писать Рону. Не потому, что ждала ответа или отказывалась признавать смерть. Просто некоторые слова невозможно произнести перед живым человеком. На бумаге они не требовали объяснений, не вызывали чужой боли и не меняли отношений, к которым оба ещё не готовы.

Гарри бесшумно отступил и спустился по лестнице. Он не прочёл ни строчки, но всё равно чувствовал себя виноватым, словно случайно открыл чужой дневник. Всю ночь перед глазами возникали выцветшая лента и ладонь Гермионы, прижимавшая письмо к груди.

Ревность тоже была. Тихая, постыдная и лишённая смысла. Он ревновал живую девушку к погибшему другу, а затем ненавидел себя за это. Гарри хотел, чтобы Рон был здесь, чтобы снова сидел между ними, спорил и мешал любому разговору дойти до конца. Одновременно юноша хотел иметь право любить Гермиону, не чувствуя себя вором. Два желания не отменяли друг друга. От этого становилось только тяжелее.

***

В конце третьей недели сентября Макгонагалл объявила, что межфакультетский турнир по квиддичу состоится. Если капитаны успеют собрать команды и подготовиться, первый матч пройдёт в середине октября.

За столами заговорили сразу. Младшие ученики обрадовались, старшие переглядывались осторожнее. Для одних квиддич означал обычный школьный сезон. Для других — возвращение к тому, чем они занимались до войны.

Гарри сидел неподвижно. Он не летал с весны предыдущего года, если не считать побега из Малфой-мэнора и битвы семи Поттеров. Эти полёты не имели ничего общего со спортом. Метла давно перестала ассоциироваться только со свободой. Джинни посмотрела на него через стол.

— Макгонагалл предложит тебе вернуть капитанство.

— Почему не тебе?

— Потому что последним официальным капитаном был ты.

— Тебе лучше удавалось не пропускать матчи.

— Тебя обычно пытались убить. Это уважительная причина.

— Обычно?

— Иногда ты пропускал из-за собственных глупостей.

После ужина директриса действительно попросила Гарри задержаться.

— Команда Гриффиндора нуждается в капитане, — сказала она. — Вы занимали эту должность на шестом курсе.

— От которого я почти ничего не помню, кроме криков.

— Ваша манера руководства была далека от безупречной, но команда функционировала.

— Потрясающая рекомендация.

Макгонагалл подняла бровь.

— Вы согласны?

Гарри посмотрел на поле за окном. В памяти возникли трибуны, развевающиеся флаги и Рон у колец. Друг всегда нервничал перед матчами, говорил слишком много и до последней минуты был уверен, что опозорится.

— Только если Джинни поможет, — сказал он.

— Мисс Уизли уже согласилась стать заместителем капитана.

— Вы спросили её первой?

— Я предпочитаю заранее предусматривать очевидные условия.

***

На следующий день Гарри и Джинни встретились на поле. Трибуны после ремонта выглядели почти как прежде, но несколько досок были светлее остальных, а на одной из башен ещё оставались следы восстановительных чар. Рыжеволосая охотница принесла ящик с мячами и список кандидатов.

— Значит, снова будешь орать на всех?

— Я никогда не орал.

— На шестом курсе тебя было слышно возле теплиц.

— Команда плохо слушала.

— Команда прекрасно слушала. Просто капитан считал, что громкость заменяет план.

— Ты согласилась мне помогать только ради критики?

— В основном.

Они разделили обязанности. Гарри оценивал ловцов и вратарей, Джинни — охотников и загонщиков. Разговор получался неожиданно спокойным. За последние недели между ними установилась осторожная граница: они могли обсуждать занятия, квиддич и обязанности старосты, но не касались прошлого без необходимости.

— Гермиона придёт? — спросила Джинни, просматривая список.

— Не знаю.

— Ты не пригласил?

— Она знает об отборе.

Рыжеволосая девушка подняла глаза.

— Это не ответ.

— Не хотел давить.

— Иногда ты используешь осторожность как ещё один способ ничего не делать.

— Вы с ней обсуждали мои недостатки?

— Для этого не нужен отдельный разговор.

Он решил не спорить.

***

Отбор назначили на субботу. Утро выдалось холодным, но дождя не было. На поле собрались около сорока учеников. Некоторые выглядели уверенно, другие держались в стороне и наблюдали. Несколько младших пришли только ради возможности увидеть Гарри на метле.

Он остановился перед кандидатами.

— Сразу договоримся. Если вы пришли просто полетать и потом рассказывать друзьям, что Поттер лично выдал вам метлу, можете уходить. Остальные разделитесь по позициям.

Толпа задвигалась. Один пятикурсник начал громко рассказывать о «врождённой способности к игре», двое претендентов на место загонщика едва не поспорили из-за бладжера, до которого ещё не успели добраться. Джинни встала рядом.

— То самое выражение лица.

— Какое?

— Капитанское. Сейчас ты начнёшь ненавидеть всех.

— Уже начал.

— Значит, действительно вернулся.

Последние слова прозвучали без насмешки. Гарри посмотрел на неё, но девушка уже отвернулась к кандидатам.

…

Испытания начались с охотников. Несколько шестикурсников показали хороший результат. Четверокурсница по имени Мара Фоули уверенно держалась на поворотах и трижды забросила квоффл через кольцо с дальней позиции. Двое старших мальчиков, слишком занятых соперничеством, едва не столкнулись в воздухе.

— Вы оба не видите друг друга или решили разбиться одновременно? — крикнул Гарри.

Один из них хотел ответить, но передумал.

— Тише, капитан, — сказала Джинни. — Тебя опять услышат в теплицах.

— Тогда пусть приходят болеть.

…

Вратарей проверяли дольше. Место Рона оставалось свободным, и каждый новый кандидат невольно сравнивался с ним. Гарри понимал, что это несправедливо, но ничего не мог поделать. Один слишком рано бросался к левому кольцу. Другой хорошо отражал простые мячи, но терялся после обманного манёвра. Третьекурсник по имени Томас Элдер оказался ниже остальных и едва доставал до перекладины, зато следил за квоффлом внимательнее старших.

— Ещё раз, — распорядился Гарри.

После пятой попытки Томас отбил три броска подряд.

— Он хорош, — сказала Джинни.

— Маленький.

— Ты в его возрасте был ещё меньше.

— Я был ловцом.

— И постоянно бросался на предмет размером с грецкий орех. Не лучший пример благоразумия.

Томаса включили в запасной состав. Основным вратарём стал шестикурсник, достаточно спокойный, чтобы не поддаваться на обманные движения.

…

Ловцов Гарри проверял сам. Когда он поднялся в воздух, холодный ветер ударил в лицо. Метла подчинилась первому движению, и на несколько секунд всё сузилось до скорости, расстояния и направления. Здесь не требовалось подбирать слова, угадывать чужие чувства или объяснять собственные. Нужно было видеть поле и вовремя поворачивать.

Учебный снитч ушёл влево. Один из кандидатов не заметил золотую вспышку, и Гарри машинально рванул следом. Только через мгновение вспомнил, что не проходит испытание.

Он выровнял метлу. Сердце билось слишком быстро.

В памяти возникли прежние матчи: крики с трибун, Вуд, размахивающий руками, Гермиона с шарфом Гриффиндора, Джинни в воздухе. И Рон возле колец — бледный от волнения, а после удачного отражения сияющий так, будто только что выиграл чемпионат мира.

— Гарри!

Голос Джинни вернул его к настоящему. Кандидат едва не врезался в боковую башню.

— Выравнивай метлу! — крикнул капитан.

Юноша успел повернуть. Отбор продолжился.

…

Через несколько часов они объявили состав. Разочарованные ученики ушли с поля, остальные задержались для короткого разговора. Гарри смотрел на новые лица и испытывал неожиданную нежность к их серьёзности. Для этих школьников место в команде было важнейшим событием осени. В этом не было ничего героического или трагического. Только спорт, надежда и желание победить. Именно поэтому всё происходящее имело значение.

Гермиона на отбор не пришла. Гарри старался не замечать, но всё равно несколько раз посмотрел в сторону трибун.

После ужина он нашёл её в библиотеке. Девушка сидела за дальним столом возле окна, склонившись над книгой. Рядом лежали несколько томов, пергаменты и связка писем с выцветшей лентой. Гарри остановился возле стеллажа. Затем заставил себя подойти.

— Ты пропустила великое событие.

Гермиона подняла голову.

— Какое именно?

— Полдня ученики пытались сломать себе шеи ради места в команде.

Уголок её рта дрогнул.

— Значит, всё как обычно.

— Почти.

Она снова посмотрела в книгу. Пауза стала слишком заметной. Гарри перевёл взгляд на письма. Гермиона машинально накрыла их ладонью. Не резко, но достаточно ясно.

— Я видел тебя в совятне, — сказал он.

Девушка замерла.

— Когда?

— На прошлой неделе.

— Ты читал?

— Нет. Я даже не вошёл.

— Но понял.

— Да.

Гермиона опустила глаза.

— Почему ничего не сказал?

— Это было не моё дело.

— А сейчас?

— Сейчас ты отдаляешься, а я делаю вид, что не замечаю.

Она закрыла книгу.

— Я не пытаюсь отдаляться.

— Тогда что происходит?

— Не знаю.

Ответ прозвучал раздражённо, и Гермиона сразу поморщилась.

— Прости.

— Не извиняйся за то, что не знаешь.

— Ты сам едва научился это признавать.

— Поэтому узнаю.

В другом конце библиотеки мадам Пинс сделала замечание нескольким ученикам. Гарри отодвинул стул и сел напротив. Гермиона продолжала держать ладонь на письмах.

— Я пишу Рону почти каждый день, — призналась она. — Иногда всего одну строчку. Иногда несколько страниц.

— Я тоже писал ему летом.

— Но перестал.

— Не совсем. Письма лежат в чемодане.

Она подняла глаза.

— Ты привёз их?

— Кикимер решил, что они могут понадобиться.

— Он был прав.

— Не говори ему. Станет невыносимым.

Слабая улыбка появилась и исчезла.

— С Роном проще, — произнесла девушка после паузы.

Гарри почувствовал боль, но заставил себя не отводить взгляд.

— Потому что он не ответит?

— Потому что с ним мне не нужно быть осторожной. Я могу написать, что ненавижу его за смерть. Что скучаю. Что злюсь на себя. Что люблю тебя и не понимаю, как это возможно.

Её голос дрогнул на последних словах.

— Он не перебьёт. Не разозлится. Не уйдёт раньше, чем я закончу. Не посмотрит на меня так, будто я только что разрушила всё, что между нами было.

— А я могу.

— Ты живой.

Два слова прозвучали почти как обвинение, хотя Гермиона не вкладывала в них злости.

— С тобой нужно оставаться в настоящем, — продолжила она. — Слушать ответ. Принимать последствия. А письма Рону ничего от меня не требуют.

— Кроме того, чтобы продолжать их писать.

Она сильнее сжала ленту.

— Это ужасно?

— Нет.

— Ты ревнуешь?

Гарри мог солгать. Раньше он именно так и поступил бы.

— Иногда.

Гермиона побледнела.

— Прости.

— Не за что. Я ненавижу себя за это, потому что хочу, чтобы он был жив. Но одновременно хочу иметь право быть рядом с тобой.

— Ты имеешь.

— Не уверен.

— А я уверена.

Он посмотрел на неё.

— Тогда почему ты всё время уходишь?

Гермиона закрыла глаза.

— Потому что боюсь, что однажды выберу настоящее и тем самым оставлю его в прошлом.

— Он уже в прошлом.

Она вздрогнула. Гарри сразу пожалел о резкости.

— Я не имел в виду…

— Нет. Ты прав.

Девушка быстро вытерла щёку.

— Именно поэтому так больно.

Гарри протянул руку, но остановился, не дотронувшись до писем.

— Я не хочу, чтобы ты переставала ему писать.

— Правда?

— Правда. Хочу только, чтобы тебе не приходилось прятать это от меня.

Гермиона посмотрела на его ладонь и сама вложила в неё пальцы.

— Я не прятала. Просто не знала, как объяснить.

— Можешь не объяснять всё сразу.

— Это говоришь ты?

— Кингсли, Молли и ты повторяли достаточно часто. Что-то запомнилось.

Она тихо рассмеялась. Мадам Пинс посмотрела в их сторону.

— Если вы намерены продолжать личную беседу, делайте это ещё тише!

— Простите, — одновременно ответили оба.

Гарри наклонился ближе.

— Отбор прошёл хорошо.

— Я хотела прийти.

— Почему не пришла?

— Боялась увидеть место Рона у колец.

Он сжал её пальцы.

— Я тоже его видел.

Гермиона кивнула.

— Расскажешь, кого выбрали?

— Если ты пообещаешь не исправлять состав.

— Ничего не обещаю.

Он начал рассказывать. Гермиона слушала, иногда задавала вопросы, а письма остались лежать рядом с её книгами — больше не спрятанные под ладонью.

***

К началу октября утренний воздух стал холоднее, над озером подолгу держался туман, а каменные дорожки почти не просыхали после дождей. Учебная нагрузка росла. Семикурсникам напоминали о предстоящих экзаменах, хотя многие вернувшиеся ученики фактически повторяли пропущенный год.

Самой заметной проблемой оставалась Защита от тёмных искусств. Постоянного преподавателя к сентябрю найти не удалось. Макгонагалл временно вела занятия у старших курсов, Флитвик занимался с младшими, а некоторые уроки заменяли теорией.

После войны подобное положение раздражало особенно сильно. Ученики слишком хорошо понимали разницу между прочитанным заклинанием и умением применить его, когда дрожат руки.

…

Однажды за завтраком Макгонагалл объявила:

— С завтрашнего дня занятия по Защите от тёмных искусств возобновятся в полном объёме. Мистер Чарльз Уизли согласился временно преподавать предмет до конца семестра.

За столом Гриффиндора сразу стало тише.

Джинни застыла с чашкой в руке. Гермиона опустила взгляд. Гарри подумал о Чарли в Норе: о шрамах на руках, работе с драконами и молчании во время семейных разговоров.

Это был хороший выбор. Чарли обладал необходимой подготовкой по защитной магии, регулярно работал с опасными существами и участвовал в битве. Министерство выдало ему временное разрешение на преподавание.

И всё же появление ещё одного Уизли в школе неизбежно напоминало о том, кто уже не сможет вернуться.

***

На следующий день Чарли вошёл в кабинет без церемонии. На нём была простая рабочая мантия с закатанными рукавами. Старые ожоги и шрамы на предплечьях он не скрывал.

Мужчина оглядел семикурсников.

— Сразу договоримся. Я не собираюсь читать вам теорию ради теории. После прошлого года это было бы бесполезно.

В классе никто не разговаривал.

— Начнём не с красивых заклинаний, — продолжил новый преподаватель. — Представьте, что ситуация уже пошла плохо. Вы не знаете, сколько противников рядом. Не уверены, откуда последует удар. Что делаете первым?

Эрни поднял руку.

— Устанавливаю защитный щит.

— Если не видишь направление атаки?

Макмиллан замолчал.

— Ищете укрытие, — сказал Чарли. — Оцениваете расстояние. Проверяете, где находятся люди рядом. Не пытаетесь сразу победить всех в одиночку.

Его взгляд на мгновение задержался на Гарри.

— Это было адресовано мне? — спросил брюнет.

— Если узнал себя, значит, не зря.

Несколько учеников улыбнулись. Чарли разбирал с ними практические ситуации: нападение в узком помещении, защита раненого, отступление, потерю палочки, действия после внезапного взрыва. Он не требовал идеальных движений. Наоборот, несколько раз повторил, что в настоящей опасности задача заключается не в эффектной победе, а в том, чтобы выбраться живым и вывести остальных.

…

В конце урока преподаватель разделил класс на пары. Гарри работал с Драко. Малфой недовольно посмотрел на него.

— Только не пытайся спасать меня без разрешения.

— Не беспокойся. Я подумаю.

— Обнадёживает.

Им требовалось добраться до условного выхода, прикрывая друг друга от заколдованных мишеней. В начале они мешали один другому: Гарри двигался слишком быстро, Драко пытался контролировать весь участок самостоятельно. После третьей неудачи Чарли остановил упражнение.

— Вы оба привыкли действовать в одиночку.

— Я привык, что Поттер не слушает, — возразил Малфой.

— А я привык, что Малфой говорит слишком много.

— Прекрасно, — сказал Чарли. — Значит, на четвёртой попытке попробуете делать наоборот. Поттер слушает. Малфой говорит только необходимое.

Драко оскорблённо приподнял бровь.

— Это ограничивает мои возможности.

— Выживешь.

На четвёртой попытке они добрались до выхода. Малфой предупредил о мишени справа, Гарри удержал щит, затем прикрыл слизеринца во время смены позиции.

— Неплохо, — признал Чарли. — Когда перестали соревноваться.

— Мы не соревновались, — одновременно ответили оба.

После урока Гермиона задержалась возле двери.

— Он хороший преподаватель.

— Да, — сказал Гарри.

— Но тяжело.

— Да.

Этого объяснения было достаточно. Чарли догнал их в коридоре.

— Гарри, на минуту.

Гермиона ушла вперёд. Старший Уизли дождался, пока ученики разойдутся.

— Мама написала, что ты снова играешь.

— Пока только собрал команду.

— Рон был бы рад.

Слова прозвучали просто. Гарри посмотрел на мужчину.

— Вам тяжело здесь?

Чарли усмехнулся без радости.

— Каждый раз, когда вижу ваш стол. Каждый раз, когда кто-то из рыжих учеников поворачивает голову. Иногда мне кажется, что сейчас услышу его голос.

— Почему вы согласились?

— Потому что преподавателя не нашли. И потому что в прошлом году здесь учили детей причинять боль.

Он посмотрел на закрытую дверь кабинета.

— Я не могу изменить то, что случилось с Роном. Но могу сделать так, чтобы другие вернулись домой.

Гарри опустил взгляд.

— Вы не обязаны…

— Знаю. Я сам решил.

Чарли положил ладонь ему на плечо.

— В нашей семье теперь слишком много людей пытаются жить вместо него. Не делай так.

— А как тогда?

— Живи за себя. Его всё равно не заменишь.

Мужчина ушёл. Гарри ещё некоторое время стоял возле кабинета, обдумывая слова, которые одновременно ранили и освобождали.

***

В кабинет директора Гарри сначала заходил только по делам. Передавал графики, приносил отчёты старост, забирал распоряжения для факультетов. Постепенно визиты становились дольше. Макгонагалл иногда предлагала чай, спрашивала об учёбе или оставляла его ждать, пока заканчивала разговор с преподавателем.

В кабинете мало что изменилось. Высокие шкафы по-прежнему были заполнены книгами и серебряными приборами. На стенах висели портреты прежних директоров. Некоторые дремали, другие прислушивались к разговорам. Среди них находился Дамблдор. Первый раз бывший директор заговорил с Гарри, когда Макгонагалл вышла за документами.

— Добрый вечер.

Гарри поднял голову. Слышать знакомый голос было странно. Портрет хранил манеры, воспоминания и часть характера Дамблдора, но не являлся его душой. Гарри знал это и всё равно испытывал болезненное желание спросить обо всём, о чём не успел при жизни профессора.

— Добрый вечер.

Нарисованный волшебник внимательно посмотрел на него.

— Ты выглядишь уставшим.

— Вы тоже.

В голубых глазах появилось знакомое веселье.

— Справедливое замечание.

После этого Гарри начал разговаривать с портретом чаще. Не потому, что простил Дамблдора. Он всё ещё злился из-за тайн, пророчества и плана, в котором ему отводилась роль добровольной жертвы. Но бывший директор оставался частью пережитого, а Гарри больше не хотел строить жизнь из закрытых дверей.

…

Однажды вечером Макгонагалл задержалась на собрании преподавателей. Гарри сидел у её стола и проверял график обходов. Портрет Дамблдора не спал.

— Вы знали? — спросил юноша.

— Это зависит от вопроса.

— Что я должен буду умереть. Что во мне часть Волан-де-Морта. Что вы отправляли меня к этому постепенно.

В кабинете стало тихо. Несколько портретов открыли глаза, но никто не вмешался.

— Я подозревал многое, — ответил Дамблдор. — И скрывал больше, чем следовало.

Прямота заставила Гарри поднять голову.

— Я всё ещё злюсь.

— И имеешь на это полное право.

— Не говорите так, будто разрешаете.

Портрет помолчал.

— Справедливо. Твоя злость не нуждается в моём разрешении.

Гарри отвернулся к окну.

— Я всё равно прихожу сюда.

— Почему?

— Потому что вы остались частью того, что произошло. А я не понимаю, как жить, если просто отрезать всё прошлое.

Дамблдор не улыбнулся.

— Возможно, отрезать его и не требуется.

— Тогда что требуется?

— Решить, какое место оно займёт.

— У вас всё всегда звучит проще, чем есть.

— Это один из моих старых недостатков.

Разговор не принёс прощения. Но после него Гарри перестал каждый раз отводить взгляд от портрета. О старом положении родов Поттер и Блэк он узнал в середине октября.

В тот вечер шёл дождь. Макгонагалл попросила Гарри принести исправленный график, но к назначенному времени её вызвали в больничное крыло. На столе лежали несколько закрытых папок и плотный конверт с печатью Гринготтса. Гарри не собирался его трогать, пока не заметил собственное имя.

Гарри Джеймс Поттер.

Ниже мелким почерком было приписано:

Распорядителю наследия семьи Поттер и назначенному хранителю основного имущества семьи Блэк.

Он перечитал надпись дважды.

— По крайней мере, гоблины наконец восстановили реестр, — произнёс Финеас Найджелус Блэк.

Гарри поднял голову. Бывший директор смотрел на конверт с выражением раздражённого удовлетворения.

— Какой реестр?

Дамблдор выпрямился на своём портрете.

— Финеас, возможно, следует дождаться Минерву.

— Именно ожидание и привело к тому, что мальчик узнал об этом из надписи на конверте.

— Узнал о чём? — спросил Гарри.

Финеас вздохнул.

— О том, что после совершеннолетия и восстановления послевоенных записей вы официально признаны распорядителем наследия Поттеров. Кроме того, завещание моего праправнука Сириуса передало вам имущество основной линии Блэков и права хранителя семейного архива.

— Я знал о доме и деньгах.

— Дом и деньги — лишь имущество. В старых реестрах существует ещё положение главы рода.

Слова прозвучали слишком торжественно для человека, выросшего в чулане под лестницей.

— Главы чего?

— Рода Поттер. И хранителя наследия основной линии Блэк.

Гарри посмотрел на Дамблдора.

— Это правда?

Портрет ответил не сразу.

— В общих чертах. Однако Финеас намеренно использует самые громкие формулировки.

— Потому что они точные, — возразил бывший слизеринец.

— Они устаревшие, — сказал Дамблдор. — Речь не идёт о дворянском титуле или праве распоряжаться судьбами родственников. Это юридическое положение в старых магических реестрах.

— А Андромеда? Нарцисса? — спросил Гарри. — Они Блэки по крови.

— И сохраняют личные права, — ответил Финеас. — Ваше положение не делает вас их господином, если именно это успело прийти вам в голову. Сириус назвал вас наследником в завещании. Семейный устав признаёт назначенного хранителя имущества, если последний владелец основной линии не оставил детей.

— Почему я ничего об этом не знал?

— Потому что реестры Блэков были заблокированы во время правления Тёмного Лорда, — объяснил Дамблдор. — После войны Гринготтс начал проверку наследств, затронутых конфискациями и незаконными министерскими решениями. Судя по конверту, проверка завершилась только сейчас.

— А Поттеры?

— Ты являешься единственным наследником своих родителей, — сказал портрет. — Но практическая часть семейного статуса до сих пор не имела значения. Имущество находилось в хранилище, старые договоры считались неактивными.

— До сих пор?

— Очевидно, гоблины обнаружили обязательства, требующие подтверждения.

Гарри поднялся. Ему стало тесно в кресле.

— Какие обязательства?

— Архивы, защитные чары на родовых владениях, несколько старых договоров, — перечислил Финеас. — Возможно, долги. Возможно, права на имущество, о котором никто не вспоминал десятилетиями.

— Вы говорите так, будто это должно меня обрадовать.

— Я говорю, что вы должны знать, прежде чем поставить подпись не там, где следует.

В словах Финеаса не было привычной насмешки. Это настораживало сильнее.

— Вы знали? — спросил Гарри у Дамблдора.

— Я знал о завещании Сириуса и предполагал, что семейный устав признает тебя хранителем. Но не знал, какие положения сохранили силу после войны.

— И не сказали.

— Нет.

— Почему?

Дамблдор опустил взгляд.

— Тогда ты был несовершеннолетним, находился под угрозой и пытался понять, как победить Волан-де-Морта. Я считал старые реестры несущественными.

Гарри горько усмехнулся.

— Вы всегда решали, что для меня существенно.

— Да, — ответил портрет. — И часто ошибался.

Признание не избавило от злости. Но спорить с ним оказалось труднее. Дверь открылась. Макгонагалл вошла с мокрыми от дождя плечами и сразу заметила Гарри, стоящего возле стола.

— Что произошло?

Он указал на конверт.

— Я, кажется, только что узнал, что являюсь главой рода Поттер и хранителем наследия Блэков.

Директриса закрыла дверь.

— Финеас, — произнесла она.

— Не понимаю, почему все произносят моё имя таким тоном.

— Потому что вы не умеете ждать подходящего момента.

— Подходящий момент взрослые обычно выбирают через несколько лет после необходимого.

Макгонагалл сняла мокрую мантию.

— Письмо прибыло сегодня днём. Я собиралась вызвать вас завтра вместе с представителем Гринготтса.

— Почему не сегодня?

— Потому что до получения разъяснений я сама не знала, что именно означает формулировка.

Это было разумно. Гарри всё равно злился.

— Все постоянно собираются рассказать мне позже.

Директриса не стала оправдываться.

— После того, что от вас скрывали, любая задержка выглядит очередной попыткой решить за вас. Я понимаю.

Прямой ответ немного ослабил напряжение.

— Что мне теперь делать?

— Сегодня — ничего. Завтра вы встретитесь с поверенным Гринготтса и получите полный список прав и обязательств. Ничего не подписывайте без независимой проверки.

— Кем?

— Министерским юристом, не связанным с прежней администрацией, и человеком, которому вы доверяете.

— Гермионой?

— Мисс Грейнджер не является юристом.

— Это её не остановит.

Уголок губ Макгонагалл дрогнул.

— В этом я не сомневаюсь.

Гарри посмотрел на конверт.

— Глава рода звучит нелепо.

— Потому что это архаическая формулировка, — сказала директриса. — Она не меняет вашего имени и не даёт права распоряжаться людьми.

— Финеас думает иначе.

— Финеас родился в девятнадцатом веке.

— Я всё слышу, — оскорблённо заметил портрет.

Макгонагалл не обратила внимания.

— Наследие не является приказом, мистер Поттер. Вы можете сохранить полезное, исправить несправедливое и отказаться от обязательств, противоречащих закону или вашим убеждениям.

— А если я не хочу ничего из этого?

— Тогда сначала узнайте, от чего отказываетесь. Не позволяйте страху принять решение раньше вас.

Гарри вспомнил Кингсли, Молли и Гермиону. Все они разными словами говорили почти одно и то же: не выбирать из страха, не исчезать, не отдавать прошлому право решать за живых.

— Дом на площади Гриммо тоже входит в это наследие, — сказал он.

— Да.

— И Кикимер.

— Кикимер — свободное разумное существо, а не часть имущества, — строго ответила Макгонагалл. — Даже если старые документы утверждают обратное.

— Я знаю.

— В таком случае начните с того, чтобы исправить документы.

Финеас возмущённо зашевелился в раме.

— Вы предлагаете ему переписать семейный устав Блэков ради домовика?

Гарри посмотрел на портрет.

— Да.

— Вы ещё ничего не прочли!

— Уже нашёл первую часть, которую нужно изменить.

Макгонагалл скрыла одобрение за привычно строгим выражением.

— Завтра в десять. Не опаздывайте.

— У меня Защита.

— Мистер Уизли предупреждён.

Гарри взял конверт, но не вскрыл.

— Можно я оставлю его у себя?

— Он адресован вам.

Простые слова оказались важнее, чем ожидалось. Не директору. Не опекуну. Не Министерству. Ему. Гарри направился к двери.

— Мистер Поттер, — окликнула Макгонагалл.

Он обернулся.

— Вы не обязаны принимать все решения завтра.

— Знаю.

— И не обязаны соответствовать представлениям умерших родственников о том, каким должен быть глава семьи.

Финеас возмущённо кашлянул.

— Особенно его представлениям, — добавила директриса.

Гарри впервые за весь разговор слабо улыбнулся.

…

В спальне уже погасили свет. Невилл спал, отвернувшись к стене. Дин тихо разговаривал во сне, Симус время от времени переворачивался, заставляя кровать скрипеть. Гарри положил конверт Гринготтса на тумбочку и лёг, не раздеваясь до конца.

Сон не приходил. Он думал о Сириусе, семье Поттеров, доме на площади Гриммо и Кикимере. О портрете матери, десятилетиями осыпавшем грязнокровок проклятиями. Об Андромеде, которую Блэки вычеркнули за брак с маглорождённым. О Нарциссе, солгавшей Волан-де-Морту ради сына. О Регулусе, чью правду семья узнала слишком поздно.

В наследство ему достались не только деньги и недвижимость. Вместе с ними пришли поступки людей, которых он никогда не знал, старые договоры, чужая жестокость и редкие решения, оказавшиеся сильнее семейных предрассудков.

Гарри вспомнил слова Макгонагалл: сохранить полезное, исправить несправедливое, отказаться от остального. Это звучало разумно. На практике каждое решение затронет людей, память и историю, которую нельзя переписать одним росчерком пера.

На тумбочке лежал конверт с полным именем.

Гарри Джеймс Поттер.

Он слишком долго был просто Гарри. Мальчиком из чулана. Учеником, о котором шептались в коридорах. Избранным, которому объясняли лишь ту часть правды, что требовалась для следующего шага. Другом Рона. Крёстным Тедди. Человеком, влюблённым в Гермиону и всё ещё не уверенным, имеет ли право произносить это без чувства вины. Теперь к уже существующим именам добавлялось ещё одно.

Глава рода.

Слова по-прежнему звучали неправильно.

Гарри перевернулся на спину и посмотрел в полог над кроватью. Человек может унаследовать слишком многое помимо собственной воли: имя, дом, лицо, врагов, память, долги, чужие ожидания, любовь, вину — даже право говорить за тех, кого больше нет.

Глава рода.

Слова все еще звучали непривычно. Но глубоко внутри он уже понимал: дело не в титулах. И не в старых реестрах. А в том, что прошлое, сколько бы ни пытались держать его на расстоянии, всё равно однажды садится рядом и называет тебя по полному имени. И теперь вопрос был не в том, удастся ли уйти от него. А в том, сумеет ли он сам выбрать, что из этого прошлого оставить жить дальше.

Глава 8. Часть 2. То, что остаётся.

Через два дня после разговора в кабинете Макгонагалл Гарри снова держал в руках письмо из Гринготтса. На этот раз конверт не казался таинственным: в нём лежали точное время встречи, перечень необходимых документов и сухое напоминание, что несовершеннолетие владельца закончилось ещё летом. Последняя строчка была подчёркнута дважды, словно гоблины подозревали, что волшебники способны забыть даже собственный возраст, если не привлечь к нему достаточно внимания.

В пятницу после обеда директор разрешила ему воспользоваться камином в своём кабинете. Гермиона стояла рядом, прижимая к груди папку с копиями бумаг, которые они успели разобрать в библиотеке. На её мантии ещё оставалась пыль от занятий по трансфигурации, а значок старосты школы был приколот чуть криво — редкое свидетельство того, что даже Грейнджер иногда собиралась в спешке.

— Я всё ещё могу пойти один, — сказал Гарри, когда Макгонагалл отошла к письменному столу подписать разрешение.

— Можешь.

— Это прозвучало так, будто ты считаешь идею отвратительной.

— Нет, идея вполне обычная. Отвратителен твой способ принимать важные решения, когда рядом нет никого, кто успел бы спросить, прочёл ли ты мелкий шрифт.

Гарри посмотрел на папку.

— Там есть мелкий шрифт?

— Теперь понимаешь, зачем я иду?

Директор поставила подпись, посыпала пергамент песком и подняла на них строгий взгляд поверх очков.

— Мисс Грейнджер присутствует как доверенное лицо, а не как ваш юридический представитель, Поттер. В Гринготтсе вас будет ждать независимый поверенный, назначенный Временным советом Министерства. Выслушайте обоих, прежде чем соглашаться на что-либо.

— Я умею слушать, профессор.

— Несомненно. Просто вы редко считаете это первым этапом.

В камине вспыхнуло зелёное пламя. Гермиона кашлянула, скрывая улыбку, а Гарри решил, что спорить с двумя чрезвычайно умными женщинами одновременно было бы не храбростью, а недостатком здравого смысла.

…

Гринготтс мало изменился с их последнего появления, и от этого становилось не по себе. Белый мрамор снова был безупречно чист, за длинными стойками скрипели перья, а служащие склонялись над книгами так спокойно, будто банк никогда не взламывали трое беглецов, дракон и несколько крайне неудачных решений. Однако теперь на Гарри смотрели иначе. Не с любопытством и не с благодарностью — гоблины вообще не производили впечатления существ, склонных к благодарности без письменного соглашения, — а с холодной деловой оценкой.

Их провели не к подземным тележкам, а в небольшую комнату на втором этаже. За столом уже сидели гоблин в тёмно-синем камзоле и пожилая ведьма с коротко остриженными седыми волосами. Она представилась Элеонорой Фоули, поверенной по наследственным делам, и сразу уточнила, что не имеет отношения ни к одноимённому чистокровному семейству, ни к их политическим привычкам.

— Это приходится объяснять чаще, чем хотелось бы, — добавила женщина, раскладывая перед собой пергаменты.

Гоблин не счёл замечание достойным реакции.

— Я Брог, хранитель объединённого реестра Поттеров и основной линии Блэков, — произнёс он. — Волшебник Гарри Джеймс Поттер подтвердил личность при входе. Ведьма Гермиона Джин Грейнджер заявлена как свидетель и доверенное лицо. Начнём.

Первые двадцать минут ушли на то, чтобы окончательно разрушить всё величие, которое успели придать выражению глава рода. Выяснилось, что оно пережило несколько министерских реформ, три изменения наследственного права и по меньшей мере сотню людей, пользовавшихся старым названием, потому что новое — главный распорядитель зарегистрированного семейного имущества — не помещалось на печатях.

— Итак, я не могу никому приказывать? — уточнил Гарри.

Фоули сняла очки.

— Господин Поттер, вы не можете приказывать даже людям, которые живут в принадлежащем вам доме, если это не касается безопасности здания и условий их проживания.

— Хорошо.

— Вы выглядите так, будто это первая приятная новость за день.

— Так и есть.

Брог подтолкнул к нему первый реестр. Состояние Поттеров оказалось значительным, но не сказочным: деньги, вложения в несколько старых мастерских, авторские отчисления за зелья и косметические составы, созданные его предками, и дом, уничтоженный в Годриковой Впадине. Наследство Блэков было сложнее. Площадь Гриммо, несколько пустующих владений, сейфы с предметами неустановленного назначения, семейные архивы и длинный список ограничений, написанных людьми, которые явно не верили, что потомки способны распорядиться чем-либо без угроз и запретов.

Гарри перелистывал страницы медленно. За каждым названием стоял кто-то мёртвый. Сириус, ненавидевший свой дом. Регулус, вернувшийся туда лишь памятью и медальоном из рассказа Кикимера. Родители, от которых ему достались не правила, а несколько фотографий и чужие воспоминания. Раньше всё это было разрознено; теперь сведения собрали в колонки и снабдили денежной оценкой.

Не обязан любить наследие, чтобы распорядиться им достойно.

Слова портрета Дамблдора раздражали даже тогда, когда оказывались полезными.

— Здесь написано «прикреплённый домовик», — сказал Гарри, остановившись на предпоследней странице. — Кикимер считается частью имущества?

— По старой записи — да, — ответил Брог.

— Тогда запись нужно изменить.

Гоблин поднял глаза.

— Домовая магия Блэков связывает его с главным домом и распорядителем. Одной правки недостаточно.

— Я могу его освободить.

— Можете, — вмешалась поверенная. — Но сперва поговорите с ним. Для домового эльфа, который всю жизнь связывал себя со служением определённому дому, внезапная свобода может прозвучать как изгнание. Закон позволяет оформить добровольную службу: с платой, правом уйти и условиями, которые принимают обе стороны.

Гермиона ничего не сказала, только чуть ослабила пальцы на пере. Гарри знал, сколько лет назад она бы немедленно потребовала носки, договор и комиссию по проверке условий. Теперь девушка ждала, пока решение коснётся не идеи, а самого Кикимера.

— Подготовьте оба варианта, — сказал Гарри. — Освобождение и добровольную службу. Выберет он.

Брог сделал отметку.

— Следующий вопрос.

— Андромеда Тонкс и её внук.

Перо Гермионы замерло над листом.

— Андромеда была исключена из реестра Блэков до вашего рождения, — сообщил гоблин. — Прав на основное имущество у неё нет. Её дочь также была исключена. Ребёнок Нимфадоры Тонкс не является наследником зарегистрированной линии.

— Его зовут Тедди Люпин, — ровно сказал Гарри.

В комнате стало очень тихо.

— Внести имя в протокол, — велел Брог секретарскому перу, хотя никакого смущения в его лице не появилось. — Эдвард Римус Люпин, родился в апреле тысяча девятьсот девяносто восьмого года.

— Я хочу открыть для него отдельный фонд, — продолжил Гарри. — Из своей части, не из того, на что кто-то ещё может заявить права. Доступ до совершеннолетия — у Андромеды. Деньги на лечение, учёбу и всё, что потребуется ребёнку. Без условий насчёт факультета, фамилии, брака и прочей ерунды.

— Это не ерунда в большинстве старых соглашений, — сухо заметил Брог.

— Поэтому моё будет новым.

Фоули впервые улыбнулась. Совсем немного.

— Запишем именно так.

— И ещё одно. Никаких выплат за то, чтобы он продолжил род Поттеров или Блэков. Он Люпин. Если когда-нибудь сам захочет изменить имя, это будет его решение.

Гермиона повернулась к Гарри, но встретила его взгляд лишь на мгновение. В её лице было что-то тёплое и болезненное одновременно.

Они перешли к родственникам по линии Блэков. Нарцисса Малфой не предъявляла требований, хотя имела право оспорить принадлежность нескольких личных вещей своих родителей. Беллатриса Лестрейндж была мертва; её имущество рассматривалось отдельно как собственность осуждённой сторонницы Волдеморта. Драко Малфой не получал ни прав, ни обязательств из-за того, что Гарри оказался распорядителем основной линии.

— Значит, он мне не подчиняется, — сказал Гарри.

Поверенная посмотрела на него с явным недоумением.

— Почему вас так тревожит возможность командовать Малфоем?

— Меня тревожит возможность командовать кем угодно.

— Тогда наследственное право станет для вас приятным разочарованием.

Когда встреча закончилась, на улице уже темнело. Они вышли из банка с копиями договоров, двумя запечатанными свитками и назначенной датой осмотра имущества. Косой переулок был почти пуст. Витрины восстановили, но некоторые камни у входов отличались цветом, а над несколькими лавками ещё висели строительные леса. Возле магазина мантий молодая продавщица снимала с двери табличку; у кафе волшебник складывал уличные стулья.

Гарри остановился на ступенях. После белого мрамора воздух показался особенно холодным.

— Ну? — спросила Гермиона.

— Что — ну?

— Ты провёл почти два часа в банке и ни разу не попытался сбежать на драконе.

— Я взрослею.

— Не будем торопиться с выводами.

Он усмехнулся, но улыбка быстро исчезла. В руках лежал свиток о будущем Тедди, и от его веса пальцы устали сильнее, чем от всех остальных бумаг.

— Я не хочу превращать их в долги, — сказал Гарри. — Ни Тедди, ни Андромеду. Не хочу, чтобы деньги выглядели платой за Римуса и Тонкс.

— Тогда не превращай, — ответила Гермиона. — Деньги не вернут родителей. Но однажды могут дать Тедди возможность выбирать, чем заниматься и где жить. Это не плата. Это помощь живому человеку.

— Ты всегда умеешь сделать всё простым.

— Неправда. Я умею сделать всё подробным. Иногда от этого становится понятнее.

До назначенного времени у камина оставалось четверть часа. Они зашли в маленькое кафе, где пахло корицей и подгоревшим сахаром. Гермиона заказала чай, Гарри — кофе, который оказался настолько крепким, что мог бы служить основой для бодрящего зелья. За окном зажигались фонари. Никто из редких посетителей не подходил к их столику, и это было почти роскошью.

— Ты хорошо держался, — сказала девушка.

— Я сидел на стуле и задавал вопросы.

— Именно. Для тебя это серьёзное развитие.

— Макгонагалл плохо на тебя влияет.

— Напротив, профессор наконец дала мне достойный пример.

Они улыбнулись друг другу, и на несколько секунд между ними не осталось ни банка, ни мёртвых, ни будущих обязательств. Только маленький стол у окна, две чашки и спокойствие, которого не приходилось добиваться усилием. Потом Гермиона опустила взгляд на чай.

— Я вчера снова писала Рону.

Гарри не шевельнулся. Раньше, услышав это имя, он сразу замыкался или уходил; теперь ему по-прежнему было больно, но бежать не хотелось.

— О чём?

— О твоём наследстве. О том, как он смеялся бы над выражением «глава рода». Наверное, кланялся бы тебе при каждой встрече, пока ты не запустил бы в него чем-нибудь тяжёлым.

— Я бы выбрал что-нибудь действительно тяжёлое.

— Я так и написала.

Она провела пальцем по краю блюдца.

— Иногда мне кажется неправильным рассказывать ему о том, что происходит без него. Словно я заставляю его оставаться там, где он уже не может быть.

Гарри долго подбирал ответ. За соседним столиком звякнула ложка, у стойки кто-то попросил счёт.

— А иногда?

— Иногда это единственный способ признать, что день действительно случился.

— Тогда пиши.

Гермиона подняла на него глаза.

— Тебе не тяжело это слышать?

— Тяжело, — честно ответил он. — Но не потому, что ты пишешь. И не потому, что говоришь о нём.

Она ждала продолжения.

— Мне тяжело, потому что его нет. Всё остальное уже не делает это хуже.

Гермиона кивнула. Глаза у неё заблестели, однако девушка не отвернулась и не попыталась скрыть это за чашкой.

— Спасибо.

Гарри хотел сказать, что благодарить его не за что. Потом вспомнил, сколько раз люди отказывались принять его благодарность, будто чужое облегчение было мелочью, и просто ответил:

— Пожалуйста.

***

В Хогвартс они вернулись перед ужином. Макгонагалл забрала копию протокола, уточнила дату следующей встречи и отпустила обоих, напомнив, что разрешение покидать школу не освобождает от домашнего задания. На лестнице Гермиона направилась в библиотеку, а Гарри свернул к маленькой комнате рядом с кабинетом старост. Там был камин, подключённый к внутренней сети, письменный стол и два кресла, одно из которых заметно шаталось.

Он закрыл дверь и позвал Кикимера. Домовик появился с негромким хлопком. На нём была чистая белая наволочка с вышитой буквой «Б»; за последние месяцы он стал держаться прямее, хотя возраст по-прежнему выдавали редкие седые волоски в огромных ушах.

— Хозяин Гарри звал Кикимера.

— Да. Сядь, пожалуйста.

Кикимер посмотрел сначала на кресла, затем на Гарри. Выражение его лица ясно говорило, что хозяин опять предлагает нечто противоестественное.

— Домовые эльфы не сидят, когда хозяева разговаривают с ними.

— Сегодня сидят.

— Кикимер предпочитает стоять.

— Хорошо. Я не буду спорить.

Домовик подозрительно прищурился, словно именно отсутствие спора казалось ему ловушкой.

— Я был в Гринготтсе, — начал Гарри. — Там считают тебя частью имущества Блэков.

Кикимер расправил плечи.

— Кикимер служит благороднейшему и древнейшему дому Блэков.

— В этом и проблема.

— Для хозяина Гарри всё, чем Кикимер гордится, почему-то является проблемой.

Гарри вздохнул. Разговор обещал быть долгим.

— Я не хочу, чтобы ты принадлежал мне как стол или шкаф.

Глаза домовика расширились. Через секунду он побледнел так заметно, что Гарри испугался.

— Хозяин прогоняет Кикимера?

— Нет. Я хочу дать тебе выбор.

— Выбор уйти — это изгнание.

— Только если ты хочешь остаться, а я не разрешаю. Я разрешаю.

Кикимер молчал. Его длинные пальцы стиснули край наволочки.

— Ты можешь быть свободен и жить где захочешь, — продолжил Гарри. — Или остаться на площади Гриммо и работать там по договору. С платой, выходными и правом уйти в любой момент.

— Платой, — повторил домовик с таким отвращением, будто речь шла о яде из особенно дешёвой лавки.

— Да.

— Хозяин хочет оскорбить Кикимера деньгами.

— Гермиона сказала бы, что это справедливость.

— Мисс Грейнджер всегда была опасно образованной молодой ведьмой.

Несмотря на всё, Гарри фыркнул. Кикимер тоже немного расслабился, хотя лицо сохранил суровое.

— Я не выбрасываю тебя, — сказал Гарри уже тише. — Площадь Гриммо останется домом, пока ты сам этого хочешь. Но я не желаю быть твоим владельцем. И не хочу, чтобы следующий человек после меня мог обращаться с тобой как с вещью.

Домовик долго смотрел на него снизу вверх. В его глазах мелькнули тревога, подозрение и старая, глубоко въевшаяся преданность дому, который редко отвечал ему добром.

— А портрет хозяйки? — спросил он наконец.

— Останется, если ты хочешь. Только с чарами тишины.

Кикимер поморщился, но возражать не стал.

— Комната господина Регулуса?

— Никто её не тронет без твоего согласия. Мы можем привести её в порядок и сохранить его вещи. Не как святыню, а как память.

— Медальон был у господина Регулуса, — прошептал домовик. — Господин Регулус велел уничтожить его.

— И благодаря тебе мы смогли закончить то, что он начал.

Кикимер опустил голову. Когда он снова заговорил, голос звучал хриплее.

— Один сикль в месяц.

— Что?

— Если хозяин Гарри настаивает на оскорбительной плате, Кикимер согласится на один серебряный сикль. И два свободных вечера.

— В неделю?

Домовик посмотрел на него с ужасом.

— В месяц.

— Один свободный вечер в неделю.

— Два в месяц.

— Три.

— Хозяин Гарри торгуется хуже гоблина.

— Три вечера, сикль и право увеличить плату, когда ты поймёшь, что это не оскорбление.

Кикимер пробормотал что-то о молодых хозяевах, не уважающих традиции, но протянул руку. Его ладонь была сухой, лёгкой и неожиданно тёплой.

— Кикимер остаётся, — объявил он. — Не потому, что обязан. Потому что дом Блэков нуждается в ком-то разумном.

— Вот и договорились.

— И хозяин Гарри будет ужинать.

— Это не относится к договору.

— Относится, если Кикимер внесёт это мелким шрифтом.

Хлопок трансгрессии прозвучал прежде, чем Гарри успел ответить. На столе осталась тарелка с пирогом, ещё тёплым, и аккуратно сложенный чистый пергамент. Впервые, думая о наследстве, Гарри видел не только чужое решение, которое ему навязали, но и изменение, выбранное им самим.

***

На следующий вечер он нашёл Малфоя в библиотеке. Драко сидел за дальним столом, окружённый книгами по зельям, и делал пометки быстрым угловатым почерком. После возвращения в Хогвартс слизеринец стал тише. Высокомерие никуда не исчезло, но теперь чаще служило щитом, чем оружием. Большинство учеников обходили его стороной; некоторые смотрели с открытой неприязнью. Малфой отвечал на это холодной вежливостью, которая раздражала едва ли не сильнее прежних насмешек. Гарри положил перед ним копию страницы из реестра Блэков.

— Ты это читал?

Драко поднял глаза, затем посмотрел на исписанный символами край листа.

— Добрый вечер, Малфой. Как ты, Малфой? Не отвлекаю ли я тебя от чрезвычайно приятного существования, Малфой?

— Добрый вечер. Читал?

— К сожалению.

Он придвинул пергамент. На полях тянулась цепочка маленьких звёзд, точек и переплетённых букв.

— Это не шифр. Семейные отметки. Моя мать учила меня разбирать их, когда считала, что однажды мне придётся присутствовать при разделе имущества.

— Оптимистичное детство.

— У чистокровных семей вообще своеобразные представления о развлечениях.

Малфой провёл пальцем по первой строке.

— Эта звезда означает предмет, который нельзя передавать человеку вне семьи. Две точки — вещь проверяли на проклятия. Перечёркнутая ветвь — прежний владелец исключён из реестра. А это… — Он нахмурился. — Это личное требование Вальбурги Блэк. Вероятно, что-нибудь неприятное.

— Насколько неприятное?

— С моей двоюродной бабкой я не был знаком. Судя по рассказам матери, она считала проклятие разумным ответом на большинство разногласий.

Гарри сел напротив.

— Мне нужно понять, какие вещи можно вернуть Нарциссе без риска.

Серые глаза стали настороженными.

— Зачем?

— Потому что часть принадлежала её родителям. Я не хочу хранить чужие вещи только из-за старой записи.

— Моя мать ничего не просила.

— Знаю.

— И не станет.

— Это тоже знаю.

Драко откинулся на спинку стула. За последние месяцы его лицо осунулось, из-за чего он выглядел старше семнадцати. На левой руке, лежавшей рядом с книгой, манжета была застёгнута до самого запястья.

— Ты думаешь, один великодушный жест всё исправит?

— Нет.

— Думаешь, после него мы окажемся в расчёте?

— Нет.

— Тогда чего ты хочешь?

Гарри посмотрел на перечёркнутые ветви.

— Чтобы мёртвые перестали решать, кому из живых разрешено быть семьёй.

Малфой долго молчал. Потом снова придвинул лист.

— Дай перо.

Они работали почти час. Драко объяснял обозначения без снисходительности, Гарри записывал, иногда задавая вопросы. Выяснилось, что несколько украшений действительно принадлежали матери Нарциссы, а серебряная шкатулка, которую Гарри помнил по гостиной на площади Гриммо, была свадебным подарком её отца. Три других предмета Малфой посоветовал не трогать до осмотра разрушителем проклятий.

— И не открывай овальную коробку, — сказал он.

— Почему?

— На ней метка «сохранять закрытой до смерти недостойного наследника».

— Сириус умер.

— Вальбурга тоже. Но семейная магия иногда плохо понимает, чью смерть имели в виду. Я бы не проверял.

Гарри отметил коробку красными чернилами.

— Спасибо.

Драко замер, словно это слово было куда подозрительнее любой проклятой шкатулки.

— Не привыкай.

— Не собирался.

— И ещё, Поттер. Моя мать — Блэк по рождению, но это не делает её частью твоей новой свиты.

— У меня нет свиты.

— Слава Мерлину. Ты и с друзьями-то справляешься через раз.

Гарри уже поднялся, но задержался.

— Почему ты помог?

Малфой закрыл книгу по зельям.

— Потому что она спасла тебе жизнь, а ты не использовал это против неё на слушании. Потому что вещи моей бабушки принадлежат матери больше, чем дому, который вычеркнул её сестру и ненавидел половину собственных детей. И потому что мне надоело, что правильные поступки в нашей семье всегда совершают тайком, будто это постыдная слабость.

Ответ был слишком честным, и оба это поняли.

— Никому не рассказывай, — добавил Драко привычно сухим тоном. — Я стараюсь поддерживать остатки дурной репутации.

— Получается плохо.

— У тебя, Поттер, тоже.

***

В воскресенье состоялся первый разрешённый выезд в Хогсмид. У ворот проверяли списки, профессор Стебль выдавала младшим шарфы тем, кто недооценил октябрьский холод, а Филч с таким видом осматривал сумки, будто ожидал обнаружить в каждой запасной комплект Тёмных артефактов. Гарри собирался провести час в лавке спортивных товаров, а затем вернуться к тренировке, но утром получил записку от Молли Уизли.

Мы будем в «Трёх мётлах» в полдень. Андромеда привезёт Тедди. Не смей придумывать уважительную причину, чтобы не прийти. Я знаю все твои причины заранее.

Под подписью теснилась приписка Джорджа: Некоторые причины она действительно знает. Остальные мы с Фредом готовы продать тебе по сходной цене.

Гермиона прочла записку через его плечо.

— Пойдёшь?

— Судя по формулировке, выбора у меня нет.

— Наконец-то наследственное право, которое действительно позволяет кем-то командовать.

— Ты идёшь со мной.

Она чуть помедлила.

— Меня не приглашали.

— Гермиона, это Молли. Если ты не придёшь, она решит, что я тебя не позвал, и обвинение будет вполне справедливым.

Девушка посмотрела на подпись, потом аккуратно сложила записку.

— Хорошо. Но если близнецы начнут продавать мне причины, я уйду.

— Они предложат скидку старосте школы.

— Именно этого я и боюсь.

***

В «Трёх мётлах» оказалось жарко, тесно и шумно. После холодной улицы стёкла запотевали перед глазами, пахло сливочным пивом, мокрой шерстью и пряностями. За дальним столом сидели Молли, Андромеда Тонкс и оба близнеца. Фред размахивал ложкой, доказывая что-то брату; Джордж слушал с таким выражением, будто заранее готовился оспорить каждое слово. У стены стояла детская корзина, над которой время от времени появлялся ярко-бирюзовый вихор.

— Вот они, — сказала миссис Уизли и поднялась так быстро, что стол качнулся. — Я уже собиралась посылать на поиски Чарли.

— Мы пришли точно в полдень, — возразил Гарри.

— Это не мешает матери беспокоиться заранее.

Молли обняла сперва его, потом Гермиону. Ни один из них не успел подготовиться, и, вероятно, именно поэтому объятие оказалось таким настоящим. От шерстяной шали пахло лавандовым мылом и Норой. Гарри закрыл глаза лишь на секунду.

— Ты похудел, — сообщила миссис Уизли, отступая.

— Он утверждает, что это новая мода, — вставил Фред.

— Называется «семь уроков и ночное дежурство», — добавил Джордж. — Мы не продаём. Слишком опасно.

Они говорили почти как прежде: быстро, подхватывая фразы друг друга. Однако пауза после шутки длилась чуть дольше, чем когда-то, а между близнецами оставалось свободное место, куда никто не поставил стул. Гарри невольно посмотрел туда и сразу отвёл взгляд. Фред заметил. Ничего не сказал, только подвинулся ближе к брату.

Андромеда встала и протянула Гарри руку. Сходство с Беллатрисой по-прежнему поражало, но исчезало сразу, стоило ей заговорить: в голосе не было ни наслаждения чужим страхом, ни холодного превосходства.

— Тедди не спал почти всю дорогу, — сказала она. — Видимо, хотел увидеть Хогсмид раньше, чем научится держать голову.

— Разумный подход, — отозвался Джордж. — Взрослые часто откладывают путешествия до того возраста, когда уже способны всё критиковать.

Из корзины донёсся возмущённый звук. Бирюзовые волосы стали морковно-рыжими, затем приобрели тёплый каштановый оттенок.

— Это из-за Уизли? — спросил Гарри.

— Возможно, — ответила Андромеда. — Или из-за голода. В его возрасте причины примерно одинаково весомы.

Она достала ребёнка и без предупреждения передала его крёстному. Гарри едва успел подхватить тёплый свёрток.

— Я не умею.

— Научишься. Поддерживай голову.

— Как?

— Рукой, Гарри, — подсказала Гермиона. — Не заклинанием.

Тедди смотрел на него круглыми тёмными глазами. Нос у мальчика был совсем маленьким, щёки — красными от тепла, а волосы теперь отливали почти чёрным. На мгновение Гарри увидел не ребёнка, а перечень потерь: Римус, Тонкс, война, крестник, которого ему поручили перед тем, как снова идти сражаться. Он сразу почувствовал знакомую вину и едва не превратил живое лицо в очередное доказательство того, что сделал недостаточно.

Тедди ухватил его за палец. Хватка оказалась неожиданно сильной. Мальчик не знал ни о долгах, ни о фамилиях, ни о том, сколько людей умерло до его первого слова. Ему были нужны тепло, еда и рука, которую можно сжать. Гарри осторожно поправил край одеяла.

— Привет, — сказал он.

Волосы ребёнка стали зелёными.

— Он тебя оценил, — заметил Фред.

— Или принял за неприятно крупную игрушку, — уточнил Джордж.

Гермиона сидела рядом и смотрела на Тедди с улыбкой, которой Гарри давно у неё не видел. Не прежней — беззаботность не вернулась. Но в этой улыбке не было усилия. Когда ребёнок потянулся второй рукой к её значку, девушка наклонилась ближе.

— Нет, это тебе пока рано, — сказала она. — Поверь, одни обязанности.

Тедди немедленно вцепился в красно-золотую ленту.

— Здравый смысл явно унаследован не от крёстного, — заключил Джордж.

За столом стало шумнее. Молли раскладывала пироги, хотя мадам Розмерта уже принесла еду; близнецы спорили, можно ли считать детскую погремушку первым прототипом защитного амулета; Андромеда следила за ними с осторожным весельем человека, который ещё не привык смеяться без внутреннего разрешения. Чуть позже пришли Джинни и Чарли. Старший Уизли был одним из сопровождавших учеников преподавателей, однако за семейным столом быстро перестал выглядеть профессором. Молли поправила ему воротник, Фред спросил, не собирается ли он ставить оценки родным, а Джинни молча прижалась к брату плечом, пока снимала шарф.

От присутствия всех Уизли одновременно отсутствие Рона ощущалось особенно отчётливо. Никто не произносил его имя первые несколько минут. Никто не избегал намеренно; просто каждый разговор подходил слишком близко и менял направление. Раньше он обязательно перебил бы близнецов, потребовал ещё пирога, пожаловался на цены и сделал вид, что Тедди совершенно его не умиляет. Молли поставила перед Гермионой чашку.

— Он бы уже трижды сказал, что ребёнок похож на сморщенную картофелину, — произнесла она.

Все замолчали. Потом Фред опустил ложку.

— Четырежды.

— И потребовал бы доказать, что сам в младенчестве выглядел лучше, — добавил Джордж.

— Доказательств не сохранилось, — сказала Джинни.

Смех вышел неровным. Молли засмеялась первой и почти сразу заплакала. Артура рядом не было — он оставался в Министерстве, — поэтому Чарли обнял мать за плечи, а Джинни взяла её за руку. Никто не стал уводить разговор от имени умершего. Через несколько минут миссис Уизли вытерла лицо краем платка и сердито объявила, что пироги остынут.

Гарри понял, что всё ещё держит Тедди. Ребёнок заснул, прижав кулак к его мантии. Вина не исчезла, но теперь Гарри замечал не только её. Рядом сидели люди, каждый из которых потерял Рона по-своему, и всё же они ели, плакали, спорили и следили, чтобы младенец не проснулся от слишком громких голосов.

Когда остальные разошлись за новыми напитками, Гарри рассказал Андромеде о встрече в банке. Она выслушала не перебивая. Чем дольше он говорил, тем строже становилось её лицо.

— Мне не нужна милостыня Блэков, — сказала женщина, когда он закончил.

— Это не вам.

— Это моему внуку, которого они тоже сочли бы неподходящим.

— Именно поэтому я хочу, чтобы деньги достались ему без их условий.

Андромеда посмотрела на спящего мальчика. Тедди во сне сморщил нос, и его волосы на миг стали серебристыми.

— Ты пытаешься позаботиться обо всех, кого не сумел спасти, — произнесла она.

Гарри напрягся.

— Я не мог спасти Римуса и Тонкс.

— Знаю. Они тоже это знали.

— Тогда что плохого в фонде?

— В фонде — ничего. Плохо будет, если ты решишь, что этим расплатился с ними. Или, наоборот, что теперь обязан платить всю жизнь.

Гермиона сидела напротив и не вмешивалась. Гарри чувствовал её внимание, но ответить должен был сам.

— Я хочу, чтобы у Тедди был выбор, — сказал он. — Не долг. Не приказ продолжать чью-то фамилию. Просто возможность учиться, путешествовать или купить дом, если однажды захочет. Я не умею быть крёстным. Но могу начать хотя бы с этого.

Андромеда долго смотрела на него, затем протянула руку и поправила край одеяла у внука.

— Ты можешь начать с того, что будешь приезжать, — ответила она. — Даже когда он кричит. Даже когда тебе неловко. Даже когда кажется, что ты не знаешь, что сказать.

— Хорошо.

— И не обещай слишком легко. Я буду напоминать.

— Все почему-то считают, что я нуждаюсь в постоянном контроле.

— Потому что ты исчезаешь, когда тебе хуже всего, — тихо сказала Гермиона. Фраза не была упрёком. От этого она прозвучала точнее.

Гарри кивнул.

— Тогда напоминайте обе.

Андромеда согласилась принять управление фондом до совершеннолетия Тедди. Не как подачку и не как возмещение, а как часть будущего ребёнка. Фоули предстояло переписать несколько пунктов, чтобы ни одна следующая семейная запись не могла добавить условия задним числом.

Перед уходом Молли снова обняла Гарри. На этот раз она ничего не сказала о его весе, сне или занятиях.

— Я рада, что ты пришёл, — произнесла миссис Уизли.

— Я тоже.

— Приезжай на Рождество. Не отвечай сейчас. Просто знай, что место для тебя есть.

Он посмотрел на Фреда и Джорджа, споривших у стойки, на Джинни, застёгивавшую мантию, на Чарли с ребёнком на руках. Раньше приглашение в Нору означало возвращение домой. Теперь оно было сложнее: любовь осталась, но в каждой комнате Норы отсутствие Рона будет заметно.

— Я подумаю, — сказал Гарри.

Молли погладила его по щеке.

— Этого пока достаточно.

На обратном пути к школе ученики растянулись по дороге длинной разноцветной группой. Долгопупс шёл впереди с несколькими шестикурсниками, объясняя, почему хищную тентакулу нельзя выращивать возле окна спальни, даже если она пока помещается в цветочный горшок. Джинни и Чарли замыкали колонну. Гермиона несла пакет от Молли и время от времени проверяла, не вытекло ли масло из ещё одного пирога.

— Ты хорошо держал Тедди, — сказала она.

— Я почти уронил его только один раз.

— Ты ни разу его не уронил.

— Потому что рядом стояли четыре человека и давали указания.

Она улыбнулась.

— Он стал похож на тебя.

— Волосами.

— На несколько минут — да.

Гарри посмотрел на серую дорогу. Ветер трепал края мантий, над крышами Хогсмида поднимался дым.

— Мне было страшно, — признался он. — Не из-за того, что я не умею держать младенцев. Я посмотрел на него и сразу начал думать о тех, кого нет.

— А потом?

— Потом он схватил меня за палец.

Гермиона кивнула, будто этого объяснения было достаточно.

— Живые иногда очень невежливо мешают скорбеть, — сказала она.

— Да. Совершенно не считаются с планами.

До ворот они дошли рядом. Не касаясь друг друга и не пытаясь назвать то, что происходило между ними. После поцелуя на площади Гриммо прошло достаточно времени, чтобы любое молчание можно было принять за отступление. Но Гарри всё меньше воспринимал осторожность как отказ. Они не возвращались к прежней дружбе и не бросались в новую близость. Они учились оставаться рядом, не требуя от другого немедленно стать готовым.

***

В следующие недели октябрь окончательно вступил в свои права. Утром на траве появлялся иней, от озера тянуло холодом, а ученики стали задерживаться у каминов дольше обычного. Учебный распорядок становился плотнее. Слизнорт задавал эссе, размеры которых следовало измерять не дюймами, а терпением; профессор Стебль требовала от седьмого курса поддерживать в теплицах постоянную температуру для кустов алихотсии; Макгонагалл вернула Гарри работу по человеческой трансфигурации, исписав поля замечаниями так густо, что свободного места почти не осталось.

Чарли вёл Защиту иначе, чем прежние преподаватели. Он редко начинал с заклинаний. Сначала заставлял класс оценить помещение, выходы, расстояние до товарища и собственное состояние. На одном из занятий он поставил семикурсников перед задачей: добраться до противоположной стены, пока зачарованные манекены посылали оглушающие лучи с трёх сторон.

Гарри прорвался почти до середины, отбил два заклинания и оказался прижат к колонне третьим манекеном. Рядом Невилл Долгопупс прикрывал ученицу с Пуффендуя, а Гермиона пыталась изменить угол атаки, передвинув щит чарами.

— Стойте! — скомандовал Чарли.

Заклинания погасли. Гарри опустил палочку, тяжело дыша.

— Поттер, что ты сделал первым?

— Поставил щит.

— Нет. Ты решил, что обязан добраться до цели впереди остальных. Щит был уже следствием.

По классу прошёл лёгкий смешок. Чарли дождался тишины.

— Это не похвала и не обвинение. Это привычка. На войне привычка иногда спасает. Иногда убивает. Здесь мы учимся различать.

Он указал на Долгопупса.

— Невилл выбрал партнёра и путь с меньшим количеством открытых участков. Грейнджер сперва изменила поле. Оба прошли меньше половины, но сохранили возможность продолжить. Поттер остался один в точке, из которой не видел выход.

— Звучит знакомо, — пробормотал Драко из заднего ряда.

Несколько учеников повернулись к нему. Малфой не усмехался; замечание было сказано без прежней злобы.

— Именно, — ответил Чарли. — Поэтому повторим. На этот раз господин Поттер не имеет права отходить дальше трёх шагов от своей группы.

— Это наказание? — спросил Гарри.

— Это образование.

Вторая попытка оказалась медленнее. Гарри дважды подавлял желание рвануть вперёд и один раз едва не закричал на Малфоя, когда тот настоял на обходе по длинной стороне. Зато до стены дошли все пятеро. Последним шагнул Драко, поддерживая за локоть пуффендуйца, которому заклинание задело колено.

— Удивительное открытие, — заметил слизеринец, когда манекены остановились. — Оказывается, Поттер способен двигаться со скоростью обычного человека.

— А Малфой — помочь кому-то без письменной угрозы, — ответил Гарри.

— Никому не говори.

После урока Чарли задержал его на минуту.

— Я не пытаюсь переделать тебя, — сказал рыжеволосый преподаватель. — Просто хочу, чтобы ты заметил момент, когда решаешь остаться один.

— Все сегодня сговорились?

— Нет. Мы независимо пришли к одному и тому же выводу. Это хуже.

Гарри убрал палочку в карман.

— Тебе легко говорить. Ты уехал в Румынию в одиночку.

— Да. И несколько лет считал, что расстояние делает меня свободнее от семьи. Потом выяснилось, что беспокойство прекрасно путешествует с совиной почтой.

— Почему ты вернулся именно в Хогвартс?

Чарли посмотрел на опустевшие парты.

— Потому что Джинни решила закончить школу здесь. Потому что мама почти перестала спать после похорон. Потому что Фред и Джордж умеют переживать боль так шумно, что окружающие принимают её за веселье. И потому что мне самому надоело делать вид, будто Румыния достаточно далеко от всего, что случилось.

Он произнёс имя Рона не вслух, но оно всё равно присутствовало в каждой причине.

— Не очень преподавательский ответ, — сказал Гарри.

— Я временный преподаватель. Мне разрешено быть непоследовательным.

На первой полноценной тренировке обновлённого состава Гарри применил урок Чарли к квиддичу. Он не поднялся в воздух первым и не пытался сам исправлять каждую ошибку. Вместо этого поставил Джинни руководить охотниками, новому вратарю дал отдельную схему, а загонщиков заставил вслух согласовать сигналы до старта. Шестикурсник Эван Дэниелс, выбранный ловцом, нервно поглядывал на пустые трибуны.

— Они не будут пустыми на матче, — сказал Гарри.

— Я знаю.

— Поэтому сегодня научись не смотреть вниз.

— А если кто-нибудь будет орать?

Джинни, проходившая мимо с квоффлом, остановилась.

— Кто-нибудь обязательно будет орать. Возможно, я. Снитч от этого не изменит направление.

Эван сглотнул и кивнул.

…

Тренировка получилась неровной. Два охотника сталкивались на поворотах, загонщик едва не отправил бладжер в капитана, а вратарь трижды пропустил один и тот же обманный бросок. Раньше Гарри воспринял бы каждый промах как личное доказательство того, что он не справляется. Теперь останавливал игру, объяснял и начинал снова. Под конец команда провела связку из семи передач без потери мяча. Джинни забросила квоффл в левое кольцо, и все закричали разом — не от победы, а от облегчения.

— Вот это, — сказал Гарри, когда игроки опустились на поле, — запомните. Не последний бросок. Всё, что было до него.

— Даже момент, когда Кинкейд чуть не сбил тебя бладжером? — спросил один из охотников.

— Особенно его. Кинкейд больше так не сделает.

— Не сделаю, — поспешно подтвердил загонщик.

Джинни осталась после тренировки помочь убрать мячи. Между ними уже не было той холодной осторожности, которая возникла после похорон, но лёгкость тоже не вернулась. Теперь они разговаривали честнее и потому иногда медленнее.

— Ты сегодня ни разу не сел на метлу, — заметила она.

— Я капитан, а не обязательный участник каждой катастрофы.

— Чарли всё-таки добрался до тебя.

Гарри защёлкнул крышку ящика с бладжерами.

— Он сказал, что ты — одна из причин, почему он вернулся.

Джинни задержала руку на ремне.

— Наверное, так проще говорить, чем признать, что он сам хотел домой.

— Ты рада, что он здесь?

Она посмотрела на тёмные кольца над полем.

— Не каждый день. Иногда вижу его за преподавательским столом и думаю, что семья теперь следит за мной даже в школе. Иногда слышу его смех раньше, чем успеваю понять, чей он, и… — Девушка запнулась. — Но да. Рада.

Гарри не просил закончить оборванную фразу. Он и так знал, чьего смеха она ждала.

— Я тоже, — сказал он.

Джинни застегнула ящик.

— Ты ведь понимаешь, что завтра вся команда снова забудет половину сегодняшнего?

— Понимаю.

— Хорошо. Не хочу, чтобы новая рассудительность сделала тебя излишне оптимистичным.

Они вернулись в замок вместе, но у лестницы разошлись в разные стороны: Джинни — к библиотеке, Гарри — на вечерний обход. Это не было примирением в красивом и окончательном смысле. Они просто перестали искать в прошлом готовое объяснение тому, кем им быть теперь.

***

Во время обходов Гарри и Гермиона всё чаще сталкивались не с нарушениями, а с последствиями войны, для которых в школьных правилах не существовало подходящего пункта. Второкурсник с Когтеврана отказывался заходить в класс, если дверь закрывали. Девочка со Слизерина прятала еду под кроватью и дралась с соседками, когда те пытались выбросить испорченное. Несколько первокурсников боялись движущихся лестниц после рассказов старших о битве, хотя сами в ту ночь были далеко от Шотландии.

Однажды возле старых классов они услышали неровное дыхание. На площадке между этажами сидела тринадцатилетняя пуффендуйка, прижав колени к груди. Её палочка лежала рядом на камне. Увидев значки старост, девочка вскочила и сразу начала оправдываться.

— Я возвращалась в спальню. Правда. Я только на минуту…

— Сядь, если так легче, — сказала Гермиона.

Ученицу звали Элис Мидоуз. Она пыталась говорить, но воздуха не хватало; каждое новое слово делало дыхание чаще. Гермиона опустилась рядом, сохраняя небольшое расстояние, и попросила девочку смотреть на её ладонь. Медленно подняла руку на вдохе, опустила на выдохе. Гарри отошёл к стене, чтобы не заслонять лестницу и не создавать ощущения, будто Элис заперли между двумя старостами. Через несколько минут её дыхание выровнялось.

— Простите, — прошептала пуффендуйка. — В спальне погасла свеча. Это глупо.

— Нет, — ответил Гарри.

— Я знаю, что здесь безопасно.

— Знать и чувствовать — не одно и то же.

Элис посмотрела на него. На её лице проступило узнавание, и Гарри заранее приготовился к привычному выражению: Гарри Поттер не должен понимать, каково это — бояться. Но девочка лишь опустила глаза.

— Мой брат был здесь во время битвы, — сказала она. — Он выжил. Вернулся домой. Только теперь спит со светом. Я смеялась над ним летом, а сегодня свеча погасла, и я вдруг услышала всё, о чём он рассказывал.

Гермиона не стала уверять, что опасность прошла навсегда.

— Хочешь, мы проводим тебя до гостиной?

— Я нарушила отбой.

— Сейчас это не самое важное, — сказал Гарри.

— Не говорите Филчу.

— Мы всё-таки не чудовища.

Элис слабо улыбнулась. Гермиона подняла её палочку и протянула хозяйке рукоятью вперёд. До пуффендуйской гостиной они дошли втроём. Там дежурившая профессор Стебль выслушала объяснение, не задавая лишних вопросов, и увела ученицу к себе в кабинет за тёплым чаем.

На обратном пути Гермиона долго молчала.

— Ты хорошо это делаешь, — сказал Гарри.

— Что?

— Не заставляешь человека чувствовать себя сломанным.

Она провела пальцами по значку старосты.

— Я просто дала ей время.

— Иногда это самое трудное.

Гермиона остановилась у окна. За стеклом был тёмный двор; в нижних окнах теплиц горел свет.

— Мне бы хотелось, чтобы после войны кто-нибудь сразу понял, что нам понадобится не только восстановить стены и открыть уроки, — сказала девушка. — Мы ведём себя так, будто достаточно вернуть расписание, и всё снова станет обычным.

— Макгонагалл пытается.

— Знаю. Но преподаватели тоже пережили битву. Они не могут заметить всех.

— Тогда скажем ей.

Гермиона посмотрела на него с лёгким удивлением.

— Сейчас?

— Завтра. Предложим часы, когда ученики могут прийти к старостам или преподавателям без объяснения нарушения. И список тех, кто умеет помогать с такими приступами. Не мы одни.

— Помфри, профессор Стебль, Флитвик… Возможно, Чарли.

— И кто-нибудь из больницы Святого Мунго, если Министерство согласится.

Грейнджер кивнула. В глазах появился знакомый сосредоточенный блеск.

— Нужно составить план.

— Я знал, что тебе понравится эта часть.

Она уже сделала шаг, но задержалась.

— Гарри.

— Да?

— Ты тоже можешь приходить в эти часы. Не только дежурить.

Он хотел отшутиться. Ответ уже почти возник, привычный и удобный. Потом вспомнил Элис, Кикимера, Тедди и урок, на котором не имел права отходить от группы дальше трёх шагов.

— Хорошо, — сказал Гарри.

Гермиона внимательно посмотрела на него, проверяя, не произнёс ли он это только ради окончания разговора.

— Я постараюсь, — добавил он.

— Так честнее.

***

На следующий день Макгонагалл одобрила предложение. Директор внесла несколько строгих поправок, запретила старостам изображать целителей и договорилась с мадам Помфри о еженедельных встречах. Чарли согласился вести небольшую практическую группу для тех, кому требовалось заново привыкнуть к защитным заклинаниям без дуэльного давления. Профессор Стебль предложила одну из пустующих теплиц для спокойных разговоров после уроков.

Новость объявили без торжественных речей. На досках факультетов появились расписания и короткая фраза: Если вам трудно, не требуется сначала доказать, что достаточно трудно.

…

Через два дня на первый открытый час пришли всего трое учеников. Ещё через неделю — девять.

Драко появился последним. Он остановился у двери пустого класса, увидел Гарри за столом и помрачнел.

— Я ошибся комнатой.

— Конечно.

— Мне нужна была аудитория для зелий.

— Она этажом ниже.

Малфой уже повернулся, но за дверью послышались голоса. Двое младших слизеринцев поднимались по лестнице, и Драко быстро вошёл внутрь, не желая столкнуться с ними.

— Ни слова, Поттер.

— Я ничего не сказал.

Он сел у окна, как можно дальше от стола. Несколько минут оба молчали. Гарри проверял список дежурств, Малфой смотрел на собственные руки.

— Мать получила письмо от поверенной, — произнёс он наконец. — О вещах.

— И?

— Согласилась забрать только шкатулку и два портрета. Остальное велела продать.

— Хорошо.

— Она также написала, что ты учредил фонд для Люпина.

Гарри отложил перо.

— Откуда она знает?

— Андромеда — её сестра. Они иногда переписываются теперь, когда обеим больше не нужно притворяться, будто семьи не существует.

Слова прозвучали резко, но не жестоко. Драко смотрел в окно.

— Мать хочет добавить деньги, — продолжил он. — Не через Малфоев. От себя.

— Андромеда может отказаться.

— Может. Поэтому мать и спрашивает через меня, а не присылает чек.

Гарри медленно кивнул.

— Я передам поверенной, чтобы она связалась с Андромедой. Решит она.

— Именно это я и сказал.

Снова наступила пауза.

— Ты правда ошибся комнатой? — спросил Гарри.

Драко бросил на него холодный взгляд.

— Не порть редкий разумный разговор.

Он ушёл, когда лестница опустела. Гарри не стал останавливать и не занёс его имя в список посетителей. Помощь, которую предлагали без свидетелей, всё равно оставалась помощью. Возможно, со временем Малфой научится не считать это слабостью. Возможно, нет. Не каждое изменение обязано было завершиться до Рождества.

***

Первый матч сезона назначили на последнюю субботу октября. Играли Когтевран и Пуффендуй, но уже за завтраком стало ясно: результат интересовал школу меньше, чем сам факт возвращения квиддича. Первокурсники не могли усидеть на месте, старшие спорили о составах, а профессор Флитвик выглядел так довольным, будто лично обучил каждого игрока Когтеврана летать. Мадам Хуч проверяла ящик со свистками и недовольно косилась на облака.

Для многих это был первый большой школьный сбор после битвы, не связанный с поминовением, восстановлением или официальной речью. Можно ли снова кричать на трибунах? Сердиться из-за промаха? Радоваться победе, которая не спасает ничью жизнь? Вопрос не произносили, но он чувствовался в осторожном возбуждении за столами.

Гарри пришёл на стадион вместе с Гермионой и Невиллом Долгопупсом. Джинни заняла место рядом с ними, обмотав шею гриффиндорским шарфом. В нескольких рядах выше сидел Чарли с преподавателями; у слизеринской трибуны Малфой объяснял первокурснику, что жёлто-чёрный флажок совершенно не сочетается с зелёной мантией, и всё же помогал привязать его к перилам.

— За кого мы болеем? — спросил Невилл.

— За хорошую игру, — ответила Гермиона.

Джинни посмотрела на неё с жалостью.

— Так говорят люди, которые не понимают сути квиддича.

— Я понимаю правила.

— Это не то же самое.

— За Пуффендуй, — решил Долгопупс. — Профессор Стебль дала мне новую теплицу.

— Наконец-то разумный довод, — одобрила Джинни.

Мадам Трюк дала свисток. Четырнадцать мётел поднялись над полем, квоффл ушёл к центральным кольцам, а первый бладжер едва не выбил загонщика Когтеврана из седла. Трибуны вскрикнули и тут же притихли, словно испугались собственной громкости.

Через минуту охотница Пуффендуя перехватила мяч, обошла соперника и забросила в правое кольцо. Жёлтая трибуна поднялась разом. Кто-то ударил в барабан. По стадиону прокатился шум — ещё неровный, но уже без прежней осторожности.

Гарри подался вперёд. Он видел ошибки команд почти раньше, чем игроки успевали их совершить: слишком широкий разворот, позднюю передачу, незащищённое левое кольцо. Рядом Джинни выкрикивала советы с уверенностью человека, убеждённого, что с трибуны её непременно услышат.

— Он тебя не слышит, — заметил Невилл после третьего требования уйти вправо.

— Тогда пусть летит ближе.

Гермиона сначала сидела прямо, держа руки на коленях. После второго гола Когтеврана её пальцы сжались на краю скамьи. Когда пуффендуйский вратарь отбил сложный бросок концом метлы, она вскочила вместе со всеми и громко выдохнула. Затем оглянулась, словно только сейчас заметила собственную реакцию.

— Ты болеешь за Пуффендуй, — сказал Гарри.

— Я ценю качественную защиту.

— Разумеется.

— И перестань улыбаться.

Он не понял, что действительно улыбается. В груди всё ещё оставалось тяжёлое место, которое не исчезало от квиддича. Но на несколько минут Гарри чувствовал и другое: азарт, холодный ветер, присутствие друзей. Он слышал голос Джинни, комментарии Невилла и видел Гермиону, забывшую сохранить серьёзный вид.

Матч был далёк от совершенства. Игроки нервничали, дважды теряли квоффл без сопротивления, а ловец Когтеврана едва не врезался в башню комментатора, приняв блеск чьих-то очков за снитч. Ли Джордан уже окончил школу, поэтому матч комментировала шестикурсница с Когтеврана, старавшаяся быть беспристрастной и терпевшая в этом заметную неудачу.

…

К середине игры Пуффендуй отставал на сорок очков. Их ловец заметил снитч возле нижних трибун и резко ушёл в пике. Соперник рванул следом. Оба пронеслись так низко, что зрители отшатнулись, а затем взмыли вверх почти вплотную друг к другу. Снитч снова исчез.

Трибуны заревели. Теперь никто не сдерживал голоса. Ученики спорили, размахивали шарфами, стучали ногами по доскам. Этот шум не походил на крики битвы: в нём не было ужаса и приказов, только желание увидеть, кто окажется быстрее. Гарри позволил себе раствориться в нём на несколько секунд.

Победил Когтевран. Их ловец поймал снитч у центральной башни, когда Пуффендуй почти сравнял счёт. Флитвик вскочил со своего места; профессор Стебль с достоинством пожала ему руку, хотя по лицу было видно, что она уже мысленно разбирает ошибки команды своего факультета.

Ученики спускались с трибун раскрасневшиеся и охрипшие. Во дворе продолжались споры о последнем манёвре. Невилла перехватили пуффендуйцы и заставили выслушивать доказательства того, что их ловцу помешал солнечный блик, хотя солнце за весь день почти не показывалось. Джинни ушла вперёд с игроками Гриффиндора: матч дал ей не меньше материала для будущей тренировки, чем три капитанских собрания. Гарри и Гермиона ненадолго остались вдвоём у лестницы.

— Я и забыла, как это затягивает, — сказала девушка, поправляя шарф.

— Ты никогда не забывала.

— Я очень убедительно делала вид.

— Не особенно.

Она усмехнулась.

— Мне почти не было стыдно за то, что я радовалась.

Гарри посмотрел на учеников, бегущих к замку.

— Мне тоже.

***

В гриффиндорской гостиной вечером было непривычно шумно. Хотя их факультет не играл, матч обсуждали так, будто каждый присутствующий лично отвечал за полёт квоффла. Кто-то нарисовал на пергаменте схему последнего пике, Долгопупс защищал пуффендуйского ловца от обвинений Джинни, а младшие ученики устроили голосование за лучший гол. Несколько бумажных птиц летали под потолком и меняли цвет в зависимости от того, какую команду называли победителем спора.

Гарри сидел у камина, не слишком близко к общему кругу, но и не отдельно. Раньше он уже нашёл бы предлог уйти: незаконченная работа, обход, разговор с директором. Сегодня предлогов было достаточно, однако ни один не казался необходимым.

Фред и Джордж прислали к матчу коробку сладостей с предупреждением: Не есть больше одной, если завтра нужны брови. Джинни спрятала её от первокурсников, но Невилл успел попробовать зелёную карамель и следующие десять минут икал мыльными пузырями. Гермиона заявила, что близнецам следовало запретить продажу школьникам. Потом один пузырь лопнул у неё над головой, превратив волосы в ярко-синие, и она рассмеялась вместе со всеми.

Услышав её смех, Гарри испытал то же, что и при имени Рона в «Трёх мётлах». На одно мгновение рядом должен был оказаться рыжий друг — согнуться пополам, показать на Гермиону и получить подушкой в лицо. Но место возле кресла занимал второкурсник, объяснявший правила голосования. Рон не появился.

Гарри опустил взгляд. Ему снова стало больно, но на этот раз он не захотел уйти. Вдохнул, выдохнул и остался в кресле.

Гермиона заметила. Не спросила, что случилось, и не коснулась его при всех. Только вернула волосам обычный цвет, пересела немного ближе и продолжила спорить с Джинни о нарушении на двадцать третьей минуте. Её присутствие не закрывало пустое место и не пыталось заменить человека, которого там не было. Просто рядом с утратой теперь находилось ещё что-то.

Позднее ученики начали расходиться по спальням. Долгопупс унёс коробку близнецов в шкаф под обещание проверить состав каждой сладости. Джинни отправила младших спать, погасила несколько ламп и ушла наверх. Бумажные птицы опустились на стол; одна всё ещё слабо мигала жёлтым и синим.

Гарри задержался у камина, собирая со стола пергаменты. Гермиона помогла сложить книги, хотя ни одна не принадлежала ей. Они вместе поднялись до площадки, где лестницы вели к разным спальням.

Она посмотрела на него немного иначе, чем обычно — не как староста на старосту, не как на человека, рядом с которым нужно быть осторожной, а просто открыто.

— Сегодня было легче, — сказала девушка.

Он понял, о чём она. Не о матче. Не о шумной гостиной. О чём-то целом.

— Да, — ответил он.

Потом, после короткой паузы, добавил:

— Мне тоже.

Она кивнула и ушла наверх. А Гарри ещё какое-то время стоял на месте, глядя в пустую лестницу, пока не понял, что улыбается. Совсем чуть-чуть. Без радости даже. Скорее с облегчением.

Как человек, который наконец почувствовал: да, путь вперёд по-прежнему тяжёлый. Но иногда он всё-таки существует не только в теории.

Глава 9. Зима в Хогвартсе.

После первого матча прошло чуть больше месяца. В ноябре начались холодные дожди, рано темнело, а контрольных, по мнению семикурсников, было достаточно для нескольких отдельных учебных лет. К началу декабря трава по утрам белела от инея, на Чёрном озере у самого берега появлялась тонкая ледяная корка, но настоящий снег всё не выпадал.

Он начался ночью, когда большинство учеников уже спало. Гарри проснулся до подъёма не от кошмара, а от непривычного света за пологом. Несколько секунд юноша лежал неподвижно, прислушиваясь к ровному дыханию соседей и редкому потрескиванию углей в камине. Сердце билось спокойно. Осознав это, Поттер отдёрнул занавеску и подошёл к окну.

Снег покрыл крыши, дворы и каменные переходы. На перилах лежали ровные белые полосы, следов во внутреннем дворе ещё не было, а на дальнем краю леса тёмные стволы отчётливо выделялись на светлом фоне. Гарри долго смотрел наружу и пытался вспомнить, когда в последний раз воспринимал зиму без тревоги. Несколько лет подряд холод означал ожидание очередной беды, голод в палатке, новости о погибших или Рождество, которое могло оказаться последним. Сегодня за стеклом был просто первый снег.

Он оделся и спустился в гостиную. У камина сидели двое третьекурсников, слишком сонные для разговора, а возле окна несколько младших гриффиндорцев спорили, разрешат ли им выйти во двор до завтрака. Один уверял, что метель отменяет занятия; второй возражал, что снегопад, закончившийся ночью, нельзя считать метелью. Староста не стал вмешиваться в научный спор и направился в Большой зал.

Там уже пахло хвоей. Вдоль стен появились еловые ветви, между колоннами висели серебристые гирлянды, а под потолком плавали стеклянные шары с маленькими огоньками. Ученики обсуждали каникулы, подарки и состояние наружных лестниц. Судя по мокрой мантии одного из пуффендуйцев, первая попытка спуститься по ним бегом уже завершилась предсказуемо.

— Ты видел двор?

— Я уже два раза упал!

— Потому что бежал.

— Потому что там лёд!

— На улице зимой лёд? Кто бы мог подумать.

— Замолчи.

Перепалка продолжилась у кувшина с тыквенным соком. На другом конце стола второкурсница уверяла подруг, что первый снег отменяет контрольные по Трансфигурации, поскольку «заставляет сосредоточиться на сезонных чудесах». Макгонагалл, проходившая мимо, сообщила, что сезонное чудо состоится по расписанию на третьем уроке. После этого спор прекратился.

Гарри сел рядом с Невиллом. Долгопупс накладывал себе овсянку с сосредоточенностью человека, намеренного пережить хотя бы завтрак без происшествий.

— Симмонс врезался в колонну, — сообщил он вместо приветствия.

— Сильно?

— Достаточно, чтобы заявить, будто это было частью замысла.

— Убедительно?

— Если не смотреть на шишку.

Поттер фыркнул в чашку. Пауза после шутки не стала неловкой. Невилл съел несколько ложек каши, затем поднял на него внимательный взгляд.

— Ты как?

Вопрос прозвучал просто. Без осторожного сочувствия и без желания получить обязательную исповедь. Гарри согрел ладони о чашку.

— Сегодня нормально.

Долгопупс кивнул.

— Хороший ответ.

— А у тебя? — спросил Гарри.

Невилл на секунду задумался, словно не ожидал, что вопрос вернут.

— Тоже нормально. Сегодня утром мне показалось, что возле лестницы стоит Колин с фотоаппаратом. Просто младший гриффиндорец оказался похож со спины.

Гарри не стал искать безопасную фразу.

— У меня так бывает с Роном.

— Знаю.

— Откуда?

— Потому что у меня так бывает с Колином, — просто ответил Долгопупс. — Наверное, голова ещё не привыкла, что некоторых людей больше нельзя встретить за завтраком.

Поттер опустил взгляд в чашку. Несколько месяцев назад подобный разговор лишил бы его аппетита на весь день. Теперь имя друга причинило боль, но не вытеснило всё остальное.

— Спасибо, что не сказал: «со временем пройдёт».

— Я не знаю, пройдёт ли, — признался Невилл. — Поэтому было бы глупо обещать.

Напротив сидела Гермиона. Рядом с тарелкой лежала раскрытая книга, но девушка не читала: взгляд то и дело возвращался к письму, сложенному возле локтя. Их глаза встретились. Староста чуть заметно улыбнулась, и Гарри ответил тем же.

С другого конца стола раздался голос Джинни:

— Если кто-нибудь к обеду сломает себе шею на ступенях, я даже не удивлюсь.

— «Кто-нибудь» звучит слишком неопределённо, — заметил Чарли, разламывая тост. — У тебя наверняка есть список.

— Есть. Но сегодня я великодушна и не стану его читать.

— Раз в сезон это с тобой случается, — сказал Гарри.

Младшая Уизли повернулась к нему.

— Он шутит. Значит, снег действительно необычный.

— Не привыкай.

— Уже поздно. Я успела записать дату.

Обмен репликами занял меньше минуты, но после него Гарри стало легче. Джинни больше не обращалась с ним как с человеком, которого любое неверное слово разобьёт окончательно. Между ними не вернулась прежняя близость; вместо неё возникало что-то спокойнее — возможность разговаривать без притворства и не искать в каждом взгляде продолжение старой истории.

…

После завтрака Поттер вышел к озеру. У воды почти не было следов, а тонкий лёд возле берега оставался прозрачным. До первого урока оставалось двадцать минут — достаточно, чтобы никуда не спешить.

— Я предполагала, что найду тебя здесь.

Он обернулся. Гермиона спускалась по тропе, придерживая одной рукой капюшон. Из-под него выбились непослушные пряди, щёки раскраснелись от мороза, а письмо из Большого зала теперь лежало в кармане её плаща.

— Почему здесь?

— Ты приходишь к озеру, когда у тебя слишком много мыслей.

— Сегодня их как раз почти нет.

— Значит, приходишь ещё и тогда, когда хочешь сохранить это состояние.

Она встала рядом. Между их плечами оставалось несколько дюймов, но расстояние не ощущалось отказом. После поцелуя на площади Гриммо они так и не решили, кем являются друг для друга. Оба знали только одно: торопить ответ нельзя. Гермиона продолжала писать Рону, Гарри учился слышать его имя, не отстраняясь, а их собственная близость складывалась из коротких разговоров, совместных обходов и обещаний, которые приходилось подтверждать поступками.

— В первый день каникул я поеду к родителям, — сказала девушка.

— Твои родители ответили?

Она коснулась кармана.

— Да. Разрешили приехать на всё Рождество.

Слово разрешили прозвучало непривычно. Ещё летом Гермиона нашла родителей в Австралии, вернула им настоящие воспоминания и вместе с ними вернулась в Англию. С тех пор мистер и миссис Грейнджер жили в небольшом доме неподалёку от Лондона. Дочь приезжала к ним несколько раз, но лишь ненадолго; теперь ей впервые предстояло провести с родителями все каникулы под одной крышей.

— Ты боишься, — сказал Гарри.

— Очень.

Она не стала спорить или требовать, чтобы он сформулировал вопрос мягче.

— По письмам проще, — продолжила Грейнджер. — Можно несколько раз переписать фразу. Можно дождаться следующего дня. А там я войду в комнату и увижу, как они на меня смотрят. Вдруг воспоминания вернулись, а доверие — нет?

— Может, пока не вернулось.

Она резко повернула голову.

— Это должно было меня успокоить?

— Нет.

— Прекрасно. Тогда всё идёт по плану.

— Я хочу, чтобы ты не ждала, будто за один разговор всё станет как раньше.

Гермиона опустила глаза на снег.

— А если они больше не хотят, чтобы было как раньше?

— Тогда вам придётся решить, как будет теперь.

— Ты говоришь так, будто это просто.

— Нет. Я говорю так, будто это возможно.

Гермиона долго молчала, глядя на лёд. Гарри не предложил проводить её: первая встреча должна была принадлежать ей и родителям.

— Напишешь, когда доберёшься?

— Напишу.

— Даже если всё пройдёт плохо.

— Особенно если плохо.

Пауза.

— А ты? — спросила девушка. — Решил, где проведёшь Рождество?

— У Андромеды. С Тедди.

— Молли знает?

— Я ей написал.

— И сколько страниц занял её ответ?

— Четыре. На двух перечислялось, что я обязан съесть до Нового года.

Гермиона улыбнулась уже заметнее.

— Она не обиделась?

— Нет. Пригласила Андромеду и Тедди приехать после праздников. Потом добавила, что отказ не принимается.

— Это очень похоже на миссис Уизли.

Они постояли у воды ещё несколько минут. До урока оставалось совсем мало времени. Гермиона первой направилась к замку, но у начала тропы остановилась.

— Гарри.

— Да?

— Не исчезай, пока меня не будет.

Раньше подобная просьба вызвала бы раздражение или стыд. Теперь он понимал, почему ей необходимо услышать ответ.

— Не исчезну.

— И не отвечай на письма одним словом.

— Это уже слишком серьёзное обязательство.

— Гарри.

— Хорошо. Минимум два.

Она закатила глаза и пошла вверх по тропе. Поттер задержался у озера ещё на минуту. Обещание не исчезнуть больше не казалось красивой фразой. Оно означало отвечать на письма, приезжать к крестнику и не уходить, когда рядом говорили о Роне. Именно поэтому выполнить его было труднее, чем произнести.

…

Последние две недели перед каникулами прошли за списками отъезжающих, дежурствами и контрольными. Гермиона работала допоздна, но Гарри больше не позволял ей заменять ужин холодным чаем. О поездке они почти не говорили: всё важное уже было сказано у озера.

За три дня до отъезда в кабинет вошёл Драко Малфой. Он закрыл дверь, убедился, что в коридоре никого нет, и положил на стол узкий свёрток.

— Это не тебе, — сказал слизеринец.

— Обнадёживает.

— Передашь Андромеде Тонкс.

Гарри не притронулся к посылке.

— Что внутри?

— Фотография и письмо моей матери. Ничего проклятого, я проверил. Потом проверил ещё раз, потому что знал, что ты всё равно спросишь.

Гермиона отложила список учеников.

— Нарцисса написала сестре?

Малфой посмотрел на неё с прохладным достоинством.

— Как видишь, магглорождённые не обладают исключительным правом на сложные семейные отношения.

— Я не это имела в виду.

— Знаю.

Драко перевёл взгляд на Гарри.

— Мать не уверена, что письмо прочтут. Поэтому не отправляет совой. Если Андромеда откажется, вернёшь всё мне. Не пытайся убеждать её принять.

— Не буду.

— И не читай.

— Я знаю, как работают закрытые письма, Малфой.

— После истории с дневником Уизли я предпочитаю уточнять.

Имя прозвучало неожиданно. Гермиона напряглась, но Драко не пытался ранить её. На его лице мелькнуло сожаление — слишком быстрое, чтобы назвать его извинением.

— Это была неудачная шутка, — произнёс он.

— Да, — ответила девушка.

Малфой выдержал её взгляд.

— Прости.

Слово далось ему с заметным усилием, но прозвучало без насмешки. Гермиона не стала облегчать ему задачу немедленным прощением.

— Постарайся больше так не шутить.

— Постараюсь.

После его ухода Гермиона посмотрела на свёрток.

— Ты доверяешь ему?

— Не полностью.

— Но возьмёшь письмо.

— Оно не его. И решение будет принимать Андромеда.

Девушка кивнула. Несколько месяцев назад любой разговор о Малфое закончился бы перечислением его преступлений и ошибок. Теперь они оба учились отличать осторожность от вечного приговора.

…

В тот же вечер Гермиона написала Рону.

Рон,

через несколько дней я увижу маму и папу. Я всё ещё считаю, что тогда спасла им жизнь. Но больше не уверена, что это даёт мне право просить прощения.

Гарри говорит, что не нужно ждать возвращения прежней жизни. Думаю, он наконец начал понимать это и про себя. Иногда мне от этого легче. Иногда страшнее.

Ты бы сказал, что мы оба слишком много думаем. И впервые я не стала бы спорить.

Девушка сложила страницу и перевязала её той же выцветшей лентой, которой были собраны остальные письма. Ответа не будет, но некоторые слова требовалось произнести, чтобы не лгать себе.

***

Утром в день отъезда возле парадного входа царила привычная суматоха. Чемоданы путали, совиные клетки ставили не в те кареты, младшие ученики теряли перчатки и находили их в собственных карманах. Макгонагалл проверяла списки, профессор Стебль раздавала дорожные пакеты с едой, а Филч осматривал багаж с видом человека, уверенного, что каникулы придумали исключительно для перевозки запрещённых предметов.

Гермиона стояла возле кареты, обеими руками держась за ручку чемодана. Собранность выдавала её сильнее любой паники. Гарри подошёл и протянул небольшой свёрток.

— Что это?

— Откроешь в дороге.

Она сняла один слой бумаги и увидела тёмно-синий футляр с хорошей маггловской перьевой ручкой. Рядом лежала коробка сменных чернильных картриджей.

— Для писем родителям, — сказал Гарри. — Ты рассказывала, что отец всегда пользовался такими ручками.

Гермиона провела пальцем по футляру.

— Спасибо.

— Напишешь, когда доберёшься.

— Обязательно.

— Я сначала попробую остаться.

Он услышал собственные слова в её ответе и кивнул.

— Хорошо.

Девушка убрала подарок в сумку. Затем шагнула ближе и обняла его. Не торопливо и не по-дружески рассеянно. Гарри почувствовал её холодные пальцы на спине и осторожно прижал Гермиону к себе. Поцелуя не последовало. Сейчас он превратил бы прощание в обещание, дать которое они ещё не были готовы.

— Не исчезай, — прошептала она.

— Не исчезну.

— И пиши больше двух слов.

— Постараюсь дойти до трёх.

— Буду.

Она села в карету. Гарри остался на месте, пока экипажи не скрылись за поворотом. Рядом Джинни поправляла ремень дорожной сумки, а Чарли прощался с Флитвиком. Через минуту младшая Уизли подошла к Поттеру.

— Ты точно не передумаешь насчёт Норы?

— Нет.

— Ты правильно делаешь, что едешь к Тедди.

— Надеюсь.

— Не превращай это в очередной экзамен. Ему восемь месяцев. Он не оценит твою жертвенность, зато наверняка попытается съесть очки.

— Очень утешает.

— Будь с ним собой. Не пытайся заменить родителей. Просто приходи.

Он кивнул.

— Я понял.

— Хорошо.

Чарли пожал ему руку, потом неожиданно притянул к себе и коротко обнял.

— Береги их обоих, — сказал старший Уизли.

— Постараюсь.

— В этом случае можно «постараюсь».

После отъезда учеников Гарри вернулся в башню за своим сундуком. Он покидал школу позже остальных: Макгонагалл разрешила ему воспользоваться камином в кабинете директора и попасть прямо на площадь Гриммо. Оттуда на следующее утро предстояло трансгрессировать к дому Андромеды. Защитные чары не позволяли переместиться внутрь, поэтому она прислала точные координаты дороги возле ограды. Директор проводила его до камина и вручила книгу для Тедди.

— В ней почти нет слов, — пояснила Макгонагалл. — Полагаю, пока это соответствует его литературным предпочтениям.

— Спасибо, профессор.

— Счастливого Рождества, Поттер.

— И вам.

Он шагнул в зелёное пламя и отчётливо произнёс адрес.

***

На площади Гриммо было тепло. В прихожей горели лампы, на перилах висели еловые ветви, а портрет Вальбурги закрывала тяжёлая штора, закреплённая дополнительными чарами тишины. Кикимер появился прежде, чем Гарри успел поставить сундук.

— Хозяин опоздал на три минуты.

— И я тоже рад тебя видеть.

— Хозяин будет ужинать, — сообщил он.

— Буду.

Домовик подозрительно прищурился.

— Без споров?

— Это тоже иногда случается.

— Кикимеру следовало записать дату.

Гарри снял мантию и заметил на нижней ступени аккуратно упакованный свёрток. К подарку была прикреплена карточка с именем Тедди.

— Это ты приготовил?

Кикимер выпрямился.

— Ребёнку госпожи Андромеды нужен тёплый плед. Кикимер купил шерсть на собственное жалованье.

— На один сикль?

— Торговец проявил уважение к древнему дому.

— Ты его запугал?

— Кикимер проявил настойчивость.

Плед оказался мягким, тёмно-синим, с маленькими серебряными звёздами по краю. На одном углу домовик вышил буквы «Т. Л.», не добавив ни герба Блэков, ни чужого девиза.

— Красиво, — сказал Гарри.

Кикимер отвёл взгляд.

— Госпожу Андромеду вычеркнули с гобелена. Но ткань не решает, кто является семьёй.

Гарри невольно улыбнулся: домовик, всю жизнь почитавший родословные, наконец отделял семью от жестоких правил прошлого.

— Я передам, что это от тебя.

— Разумеется. Кикимер не прячет хорошую работу.

На кухне его ждали мясной пирог и слишком большая кружка чая. За ужином Кикимер сообщил, что опасные предметы из реестра Блэков заперты в сейфах, а несколько комнат уже можно использовать. Гарри слушал и не торопился наверх. Дом всё ещё напоминал о тяжёлом прошлом, но теперь здесь хотя бы различали память и проклятие.

…

Перед сном Гарри написал Гермионе: Я не исчез. Завтра еду к Андромеде. Напиши после первого вечера с родителями — особенно если будет трудно.

Он подписал письмо, отдал его сове и лёг. Заснул Гарри не сразу, однако на этот раз ему не пришлось бороться с воспоминаниями до рассвета.

***

Утром Гарри вышел из дома после завтрака. Сундук он оставил на площади Гриммо, взяв только дорожную сумку и подарки. Для трансгрессии требовалось добраться до участка вне защитных чар. На пустой улице было морозно; редкие магглы спешили к остановке, не обращая внимания на молодого человека с непривычно тяжёлой сумкой.

Он свернул в узкий переулок, проверил адрес Андромеды и крепко представил отмеченное на карте место. Знакомое давление стиснуло тело. Через мгновение Гарри оказался возле заснеженной изгороди в тихом посёлке. После трансгрессии немного кружилась голова, но он удержался на ногах и увидел нужный дом в конце дороги.

Андромеда открыла после второго стука. На ней был тёмный домашний свитер, волосы собраны на затылке, а под глазами заметно проступали следы недосыпа.

— Гарри. Заходи быстрее, здесь холодно.

Он переступил порог и сразу услышал детский лепет. В гостиной на ковре сидел Тедди, окружённый мягкими кубиками. За два месяца мальчик заметно подрос. Бирюзовые волосы торчали над ушами, круглые щёки раскраснелись, а в одной руке он держал деревянное кольцо, которое немедленно отправил в рот.

— Не думаю, что оно вкусное, — сказал Гарри.

Ребёнок замер. Его волосы на несколько секунд стали почти чёрными. Тедди внимательно посмотрел на гостя, затем широко улыбнулся и замахал обеими руками. Кольцо упало на ковёр.

— Он узнал голос, — сказала Андромеда.

— Правда?

— Подойди и узнаешь.

Гарри опустился на пол. Тедди пополз к нему, ухватился за рукав и попытался подняться. Поттер подхватил его прежде, чем тот потерял равновесие.

— Привет, — сказал Гарри.

Тедди ответил неразборчивым лепетом и вцепился в оправу его очков.

— Джинни предупреждала.

Андромеда впервые улыбнулась.

— Тогда прояви защитные навыки.

В обмен на очки Тедди согласился только на рукав крёстного и немедленно попытался его пожевать. Волосы младенца стали ярко-зелёными.

…

Первые часы прошли без важных разговоров. Андромеда показала комнату для гостя, приняла подарки и долго рассматривала плед Кикимера. Услышав его слова о гобелене, женщина провела пальцами по вышитым инициалам.

— Передай, что я благодарна.

— Можешь сказать ему сама после Рождества. Молли приглашает всех в Нору.

— Я знаю. Получила три письма.

— Всего три?

— Видимо, она проявила сдержанность.

После обеда Гарри помог покормить Тедди. Большая часть яблочного пюре оказалась на лице, нагруднике и рукаве крёстного. Андромеда молча протянула ему полотенце.

— Я плохо справляюсь, — признал он.

— Ты ожидал стать опытным за один обед?

— Обычно от меня ждут быстрого результата.

— Тедди пока ждёт только следующую ложку.

Мальчик подтвердил это громким возмущённым звуком.

…

К вечеру Гарри устал сильнее, чем после тренировки. Рядом с младенцем нельзя было надолго уйти в собственные мысли: требовалось кормить, успокаивать и вовремя подставлять руку.

Перед сном Андромеда передала ребёнка Гарри. Он ходил по комнате медленно, придерживая Тедди под спину. Волосы малыша постепенно приобрели спокойный каштановый оттенок. Тот несколько раз зевнул, уткнулся лицом в свитер крёстного и затих.

— Он уснул, — шёпотом сообщил Гарри.

— Такое иногда случается с младенцами.

— Что теперь?

— Положи его в кроватку.

Тедди проснулся при первом же движении. Лишь на третьей попытке ребёнок остался спать, сжимая край нового пледа.

— Ты можешь оставить дверь приоткрытой, — сказала Андромеда. — Я услышу его.

Гарри задержался возле кроватки.

— Он всегда так проверяет, рядом ли кто-нибудь?

— Он младенец. Ему необходимо присутствие взрослого.

— Я не только об этом.

Женщина посмотрела на внука.

— После смерти Доры и Римуса он несколько недель плохо спал. Не мог понимать, кого потерял, но чувствовал перемены: другие руки, другой голос, другое дыхание рядом. Дети запоминают отсутствие раньше, чем получают слова для него.

Гарри опустил взгляд.

— Я приезжал редко.

— Да.

Она не стала смягчать ответ.

— Но приехал сейчас. Если хочешь стать частью его жизни, одного Рождества недостаточно. Нужны обычные дни, Гарри. Не только даты, когда отсутствие особенно заметно.

— Я знаю.

— Пока ты только начинаешь знать.

Он принял и это. Андромеда не обвиняла, но и не позволяла превратить приезд в поступок, после которого можно считать долг выполненным.

На кухне стояли две чашки чая. Гарри положил перед хозяйкой свёрток Малфоя.

— Это от Нарциссы. Драко просил передать, что ты можешь не открывать и вернуть всё через меня.

Андромеда долго не притрагивалась к посылке.

— Он сам это принёс?

— Да.

— Что сказал?

— Что решение твоё. И что мне нельзя читать письмо.

— Последнее звучит особенно по-малфоевски.

Внутри лежали конверт и старая фотография трёх сестёр. Андромеда долго рассматривала изображение.

— Я думала, фотографию уничтожили, — сказала она.

Гарри не спрашивал, кто снимал и почему улыбалась только одна из сестёр. Женщина взяла письмо.

— Я прочту его одна.

— Конечно.

Он вышел в гостиную и ждал возле полки с фотографиями Тонкс и Римуса. Вернувшись, Андромеда сказала:

— Я отвечу после праздников.

Она поставила фотографию сестёр на край полки, отдельно от остальных, но не спрятала.

— Это не прощение, — сказала женщина.

— Я понимаю.

— И не обещание, что мы снова станем семьёй.

— Понимаю.

Они вернулись на кухню. Некоторое время говорили о Тедди, школе и фонде, документы для которого Фоули почти закончила. Затем разговор перешёл к фамилии Блэков.

— Я всё ещё не понимаю, что от меня требуется, — признался Гарри. — Гринготтс говорит об имуществе. Поверенная — о законах. Портреты говорят так, будто я обязан восстановить какую-то честь, которой, по-моему, никогда не существовало.

— Не пытайся стать достойным рода Блэк, — ответила Андромеда.

Он нахмурился.

— Почему?

— Потому что люди в этой семье слишком часто называли достоинством умение повторять чужие ошибки с прямой спиной.

— В нашей семье жестокость называли порядком, владение — любовью, а молчание — силой. Даже Сириус, сбежав, ещё долго позволял Блэкам определять себя через отрицание.

— Тогда что мне делать с этим именем?

— Узнать правду, уничтожить опасное и сохранить то, о чём нельзя позволить забыть. Но не считать себя обязанным любить всех, кто носил ту же фамилию.

— Звучит как работа на всю жизнь.

— Семейные ошибки редко исправляют за один учебный год.

— Наследуют не только дома и деньги, — продолжила она. — Иногда человеку достаётся привычка уходить раньше, чем его оставят.

Он перестал улыбаться.

— Ты думаешь, это во мне из-за Блэков?

— Нет. Было бы удобно обвинить одну родословную. Ты потерял родителей, Сириуса, Дамблдора, Римуса, Рона. Тебя слишком рано научили ждать следующей смерти. Но теперь, когда война закончилась, эта привычка не исчезнет сама.

Гарри смотрел в чай.

— Я не был рядом с Роном.

Имя прозвучало глухо. Андромеда не отвела взгляд.

— Знаю.

— Я пошёл в лес. Даже не попрощался. Пока я решал судьбу всех остальных, он…

Юноша не договорил.

— Ты не мог находиться в двух местах, — сказала женщина.

— Джинни говорила то же самое. Только это ничего не меняет.

— Не меняет. Тебя не было рядом — это факт. Но факт и пожизненный приговор не одно и то же.

Он сжал пальцы.

— Как мне простить себя?

— Не знаю. Возможно, не нужно начинать с прощения. Начни с того, чтобы перестать наказывать живых своим отсутствием за место, куда однажды не успел.

Наверху раздался короткий плач. Гарри поднялся прежде Андромеды.

— Я схожу.

Тедди лежал в кроватке с открытыми глазами. Волосы стали красными, маленькие руки беспокойно сжимались. Гарри наклонился, тихо заговорил и поднял ребёнка. Тот прижался к нему не сразу, но через несколько минут затих.

Перестать наказывать живых своим отсутствием.

Гарри ходил вдоль окна, пока дыхание младенца не выровнялось. Он не знал, сможет ли когда-нибудь перестать возвращаться к последним минутам Рона. Но сейчас перед ним был ребёнок, которому требовалось, чтобы взрослый не уходил после первого плача. На этот раз Тедди уснул быстрее.

…

Следующее утро началось раньше, чем Гарри планировал. Тедди проснулся около шести и сообщил об этом всему дому. Андромеда уже направлялась в детскую, когда гость появился в коридоре, на ходу надевая очки.

— Я возьму его, — сказал Гарри.

— Ты уверен?

— Нет. Но вчера это не помешало.

Женщина передала ему ребёнка и впервые за всё время выглядела не собранной хозяйкой дома, а просто уставшей матерью, которой пришлось снова растить младенца после смерти собственной дочери.

— Смесь на кухне, — сказала она. — Бутылочку нужно подогреть. Проверь на запястье, не ладонью. И не позволяй ему хватать палочку.

— Почему?

— В прошлый раз он превратил салфетку в нечто, похожее на медузу.

— Он сделал это случайно?

— Надеюсь.

Андромеда вернулась в спальню, а Гарри понёс крестника вниз. Подогреть смесь чарами оказалось легко; убедить голодного Тедди подождать ещё несколько секунд — значительно сложнее. Мальчик возмущённо извивался, волосы вспыхивали то красным, то фиолетовым. Когда бутылочка наконец оказалась у него во рту, в кухне стало тихо.

Гарри сел у окна, поддерживая ребёнка на сгибе руки. В сером утреннем свете лицо Тедди выглядело особенно серьёзным. Он ел, не отрывая глаз от крёстного, будто следил, не исчезнет ли тот при первой возможности.

— Я никуда не денусь, — пробормотал Поттер. — По крайней мере, пока ты не закончишь.

Тедди сжал пальцы на его свитере.

Со сменой одежды Гарри справился хуже: Тедди переворачивался, хватал собственные носки и однажды пнул крёстного в грудь.

— Рон сейчас смеялся бы до слёз, — сказал Поттер.

Имя вырвалось естественно. На этот раз Гарри представил не Большой зал, а живого друга, который давал бы бесполезные советы и уверял, что сам справился бы лучше.

Когда Андромеда спустилась, ребёнок был накормлен, один носок вывернут, а кофта застёгнута не на ту пуговицу.

— Вы оба живы, — заметила женщина. — Для первого утра неплохо.

Она рассказала, что Римус тоже боялся оставаться с сыном один и однажды читал младенцу учебник по защитным чарам.

— Тедди слушал? — спросил Гарри.

— Заснул на щитовых заклинаниях.

Улыбнувшись, Гарри пообещал приезжать дважды в месяц и на каникулах.

— Назови мне реальные дни, — ответила Андромеда. — А если планы изменятся, предупреди. Один пропущенный визит не должен становиться поводом исчезнуть совсем.

— Не станет.

До обеда Андромеда занималась хозяйством, а Гарри остался с крестником. Они рассматривали книгу Макгонагалл, строили башню из мягких кубиков и разрушали её главным образом усилиями Тедди. Потом мальчик устал, забрался к нему на колени и уснул, уткнувшись лицом в сгиб локтя.

Поттер просидел неподвижно почти час. Он мог переложить ребёнка в кроватку и заняться чем-то полезным, но впервые не счёл спокойное присутствие потерянным временем.

***

В Норе тем временем готовились к первому Рождеству после войны. Молли заранее решила, что праздник должен состояться, и потому превратила кухню в место, где одновременно резали овощи, упаковывали подарки и спорили о правильном количестве корицы. Фред с Джорджем занимали дальний конец стола. Оба были живы, оба перебивали друг друга, и всё же иногда один из близнецов начинал фразу, после которой третий голос прежде обязательно вступил бы в спор.

— В посылку Гарри нужно положить ещё пирог, — сказала миссис Уизли.

— Там уже два, — заметил Фред.

— Подозреваю, Андромеда знает о существовании еды, — сказал Джордж.

Молли молча положила третий. Рядом лежал крошечный зелёный джемпер с буквой «Т». В корзине оставался моток тёмно-бордовой шерсти — того оттенка, который она обычно брала для Рона.

Фред молча забрал моток и положил в шкаф. Джордж подвинул к матери коробку с лентами. Никто не стал делать вид, что паузы не было, и никто не пытался заполнить её поспешными словами.

— Гарри правильно сделал, — сказала Джинни спустя некоторое время. — Что поехал к Тедди.

Молли завязала узел на подарке.

— Правильно.

— Ты не обиделась?

— Обиделась бы, если бы он снова остался один. Андромеда тоже потеряла детей. А этот мальчик… — Женщина посмотрела на детский свитер. — Ему нужны люди, которые будут приезжать не только по обещанию.

— Ты всё равно будешь проверять совами, ест ли Гарри? — спросил Джордж.

— Разумеется.

Фред рассмеялся и запечатал посылку. Артур вернулся к ужину. За столом говорили о магазине близнецов, занятиях Джинни и работе Чарли. Имя Рона пока обходили, хотя его отсутствие замечал каждый; шахматная доска на шкафу стояла нетронутой с конца лета.

После десерта Джордж поднялся за новой бутылкой сливочного пива и случайно задел локтем коробку на нижней полке. Крышка упала. На пол высыпались старые шахматные фигуры, несколько карточек от шоколадных лягушек и сломанное перо.

Белый конь докатился до ног Джинни. Она подняла его и сразу узнала. На основании была маленькая царапина — след заклинания, которое Рон использовал в детстве, пытаясь заставить фигуру двигаться быстрее.

— Он обвинял меня, что я её испортила, — сказала девушка.

Фред взял с пола ладью.

— А мне говорил, что это сделал Джордж.

— Мне он говорил, что конь пострадал в честном бою, — возразил второй близнец.

Артур снял очки и протёр их платком, хотя стёкла были чистыми. Молли смотрела на фигуру в руке дочери.

— Можно убрать доску, если вам тяжело, — произнесла она.

Джинни покачала головой.

— Нет. Я хочу оставить.

— Тогда после праздников сыграем, — предложил Чарли.

— Ты ужасно играешь.

— Значит, у тебя есть шанс победить.

— Рон всё равно сказал бы, что мы неправильно расставили фигуры.

— Даже если бы расставили правильно, — добавил Фред.

На этот раз при имени брата никто не замолчал. Джордж собрал остальные фигуры, Джинни поставила коня на доску, а Артур рассказал, как однажды шестилетний Рон отказался ложиться спать, пока не доиграл партию сам с собой. История была знакома всем, но они слушали до конца.

Молли плакала тихо и не прятала лицо. Когда рассказ закончился, она взяла мужа за руку.

— Я боялась, что если мы будем смеяться, говоря о нём, это покажется неправильным.

— А если перестанем смеяться, вспоминая Рона, — сказал Джордж, — тогда будем рассказывать совсем не о нём.

Миссис Уизли кивнула. Фред подвинул к ней носовой платок, на котором через мгновение проступила надпись: Не стирать вместе с белым бельём. Мать прочитала, всхлипнула и всё-таки рассмеялась.

…

Позднее Джинни написала Гарри о шахматной доске и добавила: Расскажи Тедди что-нибудь смешное о его родителях. Мёртвые заслуживают, чтобы их помнили не только по последнему дню. Письмо она оставила возле посылки, которую сова должна была унести утром.

***

К вечеру «Хогвартс-экспресс» прибыл на Кингс-Кросс. Родители ждали возле колонны — знакомые и одновременно изменившиеся за время, которого Гермиона не разделила с ними.

Первой шагнула миссис Грейнджер.

— Гермиона.

Мать обняла её коротко и осторожно. Отец забрал чемодан.

— Дорога прошла нормально? — спросил он.

— Да. Поезд немного задержался из-за снега.

— Ты поела?

— В поезде дали чай.

— Это не еда, — сказала мать.

Гермиона лишь кивнула и пошла с ними к выходу.

…

Первый день прошёл в безупречной вежливости. Родители спрашивали о школе и погоде, Гермиона отвечала коротко; слов война, Австралия и память избегали все трое. К вечеру такая осторожность стала тяжелее открытой ссоры.

— Вы не обязаны делать вид, что всё в порядке.

Отец отложил чашку. Мать долго смотрела на свои руки.

— Мы не делаем вид, — сказала она. — Мы не знаем, как говорить с тобой теперь.

— Я всё ещё ваша дочь.

— Да. Но ты приняла решение, которое изменило наши личности, и сделала это одна.

Гермиона побледнела.

— Если бы я спросила, вы бы не согласились.

— Вероятно, — ответил отец. — Но возможность не согласиться тоже принадлежала нам.

Она почувствовала привычное желание объяснить всё ещё раз: Волдеморта, пытки, опасность, невозможность защитить их иначе. Каждая причина оставалась верной. Ни одна не отменяла сказанного отцом.

— Мне было страшно, — произнесла девушка. — Я решила, что лучше вы будете живы и станете меня ненавидеть, чем погибнете из-за меня.

Мать закрыла глаза.

— Мы не ненавидим тебя.

— Но не доверяете.

— Пока не так, как прежде.

Гермиона заставила себя не отворачиваться.

— Хорошо.

Родители удивлённо посмотрели на неё.

— Что — хорошо? — спросил отец.

— Не само это. Просто… я не буду требовать, чтобы вы простили меня к концу каникул. Но хочу остаться, если позволите.

Миссис Грейнджер протянула руку через стол. Не обняла, не сказала, что всё забыто. Просто накрыла ладонь дочери своей.

— Оставайся.

Гермиона сжала материнскую ладонь и призналась, что при снятии чар существовал риск вернуть не каждую деталь. Родители рассказали, как после восстановления памяти жили сразу с двумя наборами воспоминаний и боялись снова потерять собственные имена.

— Я спасла вам жизнь, — сказала девушка. — Но мой поступок не был безупречным.

— Тогда попробуем говорить правду раньше, чем она станет очередной тайной, — ответил отец.

…

На следующее утро в приготовленной для Гермионы комнате стояли несколько спасённых книг, школьная фотография и старая чашка для карандашей. Родители не пытались воссоздать прошлое целиком, но оставили для дочери место в настоящем.

После еды они вышли прогуляться. Отец немного рассказал о работе и неожиданно спросил:

— Тот рыжеволосый мальчик… Рон. Он ведь погиб?

Гермиона остановилась.

— Да.

— Ты его любила?

— Да. Думаю, мы оба слишком долго не понимали, как именно. А когда поняли, времени почти не осталось.

— Ты была рядом с ним?

— В конце — нет.

Последние слова прозвучали едва слышно.

— Я всё ещё разговариваю с ним. Пишу письма, которые никогда не отправлю.

— Хорошо, что ты пишешь.

Гермиона удивлённо посмотрела на него.

— Ты не считаешь это странным?

— Я стоматолог. Люди рассказывают мне куда более странные вещи, когда не могут закрыть рот.

Она рассмеялась сквозь слёзы, и отец впервые после возвращения из Австралии обнял её без осторожности. Когда они вернулись, мать ждала в гостиной. На столе лежал небольшой ключ.

— От входной двери, — пояснила она. — Если это и твой дом, тебе не следует просить разрешения войти.

Гермиона взяла ключ. Прощение по-прежнему не было полным, доверие не восстановилось за одно утро, а прошлое нельзя было переписать ещё одним заклинанием. Однако теперь у неё появилось право открыть дверь.

…

Ночью Гермиона достала подаренную Гарри ручку. Несколько минут смотрела на чистый лист, потом начала писать.

Гарри,

я у родителей. Ты был прав: они другие. Я тоже. Мы поговорили, и ничего не исправилось сразу. Но я не отвернулась. Они тоже.

Она помедлила.

Мама сегодня впервые взяла меня за руку. Папа всё ещё задаёт вопросы так, будто проводит медицинский осмотр, и это почему-то помогает. Я остаюсь до конца каникул.

Надеюсь, ты выполнил свою часть обещания. Как Тедди? Твои очки ещё целы?

Внизу девушка добавила: Спасибо за ручку. И за честность у озера. После короткого колебания подписала: Гермиона.

Гермиона отправила письмо с серой совой Флитвика. Теперь ожидание ответа не пугало: она знала, где находится Гарри, и верила, что он напишет.

***

Рождественское утро в доме Андромеды началось не с торжественного звона, а с требовательного детского плача. Гарри проснулся, надел очки и вышел из комнаты как раз в тот момент, когда хозяйка несла Тедди вниз.

— Доброе утро, — сказала она.

— Судя по голосу, он не согласен.

— Он голоден. В его возрасте это веская причина не одобрять мир.

После кормления настроение младенца улучшилось. В гостиной стояла небольшая ёлка со старыми стеклянными шарами и бумажными фигурками. Тедди посадили на плед возле подарков. Он некоторое время рассматривал яркие свёртки, затем выбрал ближайший бант и потянул его в рот.

— Внутри подарок, — объяснил Гарри.

Мальчик проигнорировал сведения.

— Думаю, бумага интересует его больше, — заметила Андромеда.

Молли прислала зелёный джемпер, близнецы — безопасные цветные пузыри, а Макгонагалл — книгу с движущимися животными. Тедди одинаково охотно хватал подарки и упаковку.

— Профессор умеет выбирать подарки, — сказал он.

— Вероятно, с опорой на учебную программу, — ответила Андромеда.

Поттер подарил крестнику зачарованный круг с луной, звёздами и фигурками животных. Тедди потянулся к серебряному волку, затем схватил Гарри за палец.

— Это означает одобрение? — спросил юноша.

— Или голод вернулся.

Сам Гарри получил шарф, свитер и коробку сладостей из Норы. Под свитером лежало письмо Джинни. Гарри прочёл его возле ёлки, пока Тедди сосредоточенно рвал упаковочную бумагу на полоски. Младшая Уизли рассказывала о шахматной доске Рона и о том, как семья впервые сумела вспоминать его, не останавливая разговор после имени. В конце она просила рассказать крестнику что-нибудь смешное о родителях.

— Он пока не понимает, — сказал Гарри, протягивая письмо Андромеде.

— Это не значит, что не нужно рассказывать.

Женщина прочла последние строки и вернула пергамент.

— Дора разговаривала с ним ещё до рождения. В основном жаловалась на Министерство и твоего бывшего профессора зелий.

— Надеюсь, Римус выбирал темы спокойнее.

— Он читал вслух газету. Тедди получал весьма одностороннее представление о политике.

Гарри посмотрел на ребёнка. Тот отбросил бумагу, заметил внимание взрослых и радостно стукнул ладонями по пледу.

— Твоя мама однажды опрокинула стойку с зонтами на площади Гриммо, — начал крёстный. — Правда, она делала это почти при каждом визите, поэтому точное количество никто не помнит.

Тедди ответил протяжным звуком.

— Согласен, это впечатляет. А твой отец всегда носил с собой шоколад. Он говорил, что шоколад помогает после встречи с дементором, но, думаю, иногда просто искал уважительную причину его съесть.

— Это клевета, — заметила Андромеда.

— Римус не может возразить.

— Именно поэтому следует быть справедливым.

Гарри задумался.

— Однажды он убедил Снейпа, что карта, только что оскорбившая его четырьмя разными голосами, была обычной шуткой из магазина «Зонко».

— Уже ближе к правде.

Тедди снова хлопнул по пледу, и оба взрослых рассмеялись. Мальчик не понимал историй, но слышал голоса и видел улыбки. В этот день имена родителей звучали рядом с ним не только в рассказах о войне.

После короткой прогулки Тедди уснул. Пока Тедди спал, Андромеда показала Гарри коробку с фотографиями, значком мракоборца Тонкс, записной книжкой Римуса и несколькими письмами.

— Я собираю это для него, — сказала женщина. — Не как памятник. Как доказательство того, что у его родителей была жизнь до последней битвы.

Гарри взял снимок, на котором Тонкс сидела на кухонном столе с фиолетовыми волосами, а Римус безуспешно пытался выглядеть недовольным.

— Я почти не знаю, какими они были вместе.

— Немногие знают. Война отняла у них время раньше, чем смерть.

— Он будет спрашивать, почему отец был оборотнем и почему мать пошла сражаться.

— Они не хотели оставлять.

— Знаю. Но ребёнок имеет право однажды рассердиться и на мёртвых. Не запрещай ему этого ради красивой памяти.

Гарри вспомнил собственную злость на Рона — за смерть, за невозможность ответить, за оставшуюся после него пустоту.

— Не запрещу.

— Не давай ему только героические версии. Они спорили, ошибались и боялись.

— Чтобы он знал их людьми.

— Именно.

Гарри вернул фотографию в коробку.

— А что рассказывать о себе?

— Правду. Сначала — что ты его крёстный и возвращаешься. Позже — что иногда опаздывал.

Из гостиной донёсся шорох. Тедди проснулся без плача и теперь возился на пледе. Гарри первым вошёл в комнату. Увидев его, мальчик улыбнулся и протянул руки.

В этот момент в окно постучала небольшая серая сова. К лапе был привязан конверт, подписанный знакомым аккуратным почерком.

Он прочёл письмо дважды. При первой строке плечи невольно напряглись, но к концу страницы напряжение ослабло.

— Всё хорошо? — спросила Андромеда.

— Не совсем. Но они поговорили. И Гермиона решила остаться.

— Иногда это и означает, что всё идёт хорошо.

Гарри сел за письменный стол, пока Тедди играл у его ног. Ответ получился длиннее трёх слов.

Гермиона,

я никуда не исчез. Тедди подрос, научился ползать и действительно пытался съесть мои очки. Андромеда говорит, что он меня узнал. Я хочу приезжать достаточно часто, чтобы однажды не сомневаться.

Гарри остановился. Затем дописал:

Ты сделала самое трудное — осталась после разговора, который не исправил всё сразу. Думаю, это важнее любого правильного объяснения.

Возвращайся тогда, когда будешь готова. Я буду здесь.

Последняя фраза могла означать многое, и Гарри не стал её исправлять.

Сова улетела до наступления сумерек. Вечером Андромеда зажгла свечи на ёлке. Тедди долго следил за огоньками, сидя на руках у крёстного, а потом уснул, прижавшись щекой к его груди. Гарри отнёс ребёнка наверх и накрыл пледом Кикимера.

— Я здесь, — сказал он, хотя мальчик уже спал.

На этот раз слова не были клятвой на всю жизнь. Они относились к этой комнате, этому вечеру и следующему утру. Возможно, именно так и выполнялись настоящие обещания — не одним великим решением, а множеством обычных возвращений.

Внизу Андромеда поставила фотографию трёх сестёр рядом с коробкой вещей Римуса и Тонкс. Не в центре и не отдельно. Просто среди других семейных снимков. Нарцисса ещё не получила ответа, старые обиды не исчезли, а одно рождественское письмо не могло изменить историю Блэков. Но часть этой истории больше не скрывали.

Гарри сел у камина. На спинке кресла лежал новый шарф, на столе — письмо Гермионы, а наверху спал ребёнок, которому однажды придётся рассказать правду. Раньше при мысли обо всём этом Поттер составил бы список обязанностей и попытался выполнить их один. Теперь он видел иначе: Андромеда сама решит, отвечать ли сестре; Тедди вырастет и получит право на собственные чувства; Гермиона восстановит отношения с родителями в том темпе, который смогут выдержать все трое. От Гарри не требовалось управлять их судьбами. Требовалось оставаться рядом и не забирать у других выбор.

И в эту ночь, в доме Андромеды, рядом со спящим ребёнком, среди старых историй, непрожитой боли и тихого рождественского света, Гарри впервые не чувствовал, что должен бежать.

Впереди всё ещё было слишком многое: письма, разговоры, решения, имя Блэков, которое рано или поздно придётся принять не как случайность, а как часть собственной судьбы; вопросы Тедди, на которые не будет лёгких ответов; собственная жизнь, которую больше нельзя откладывать на потом.

Но будущее больше не казалось ему пустым. И не казалось враждебным. Оно было неизвестным. А это — не одно и то же. И, возможно, именно с этого момента Гарри наконец начал понимать простую, почти страшную вещь: после войны человек не обязан становиться прежним. Но обязан однажды выбрать, кем станет дальше.

Глава 10. Обратная дорога.

Наутро после Рождества снег продолжал идти. За ночь он укрыл дорожку к калитке, садовую скамью и низкие кусты у стены, а на подоконниках лёг узкими белыми полосами. В доме Андромеды было тепло; из кухни доносился запах поджаренного хлеба, в трубах негромко шумела вода, а наверху поскрипывала половица под шагами хозяйки. Гарри проснулся не от кошмара и не от мгновенного испуга. Его разбудил короткий детский плач — сердитый, требовательный и совершенно земной.

Несколько секунд он лежал неподвижно, вспоминая, где находится. Затем сел, надел очки и вышел в коридор. Дверь детской была открыта. Андромеда уже стояла у кроватки, поправляя сползшее одеяло, а Тедди, увидев ещё одного взрослого, перестал хныкать и уставился на него влажными тёмными глазами. Сегодня волосы у мальчика были каштановыми, с серебристой прядью над лбом. Сходство с Римусом возникало лишь на миг и тут же исчезало, стоило младенцу нахмуриться или широко открыть рот в ожидании завтрака.

— Доброе утро, — сказал Гарри.

Тедди протянул к нему обе руки.

— Судя по всему, он уже простил тебе вчерашнее отсутствие продолжительностью в семь минут, — заметила Андромеда.

— Я выходил за дровами.

— В его возрасте причины не имеют значения.

Гарри взял крестника. Мальчик немедленно ухватил его за ворот свитера, убедился, что добыча не исчезает, и прижался щекой к груди. От этого простого доверия по-прежнему становилось неуютно — не потому, что оно было неприятным, а потому, что Гарри не знал, чем его заслужил. Раньше он отвечал на подобное чувство обещаниями, слишком большими для одного человека. Теперь попытался не загадывать дальше ближайшего часа.

— Пойдём завтракать, — сообщил он Тедди. — Это обещание я, кажется, способен выполнить.

На кухне Андромеда усадила внука в высокий стул и поставила перед ним миску с кашей. Тедди согласился съесть первые две ложки, третью размазал по подбородку, а четвёртую попытался перехватить рукой. Гарри наблюдал за этим с таким вниманием, будто присутствовал при сложном заклинании.

— Не смотри на него так серьёзно, — сказала Андромеда, разливая чай. — Он решит, что делает нечто выдающееся.

— Возможно, делает. Половина каши всё ещё в миске.

— Подожди ещё минуту.

Предсказание сбылось быстрее. Тедди стукнул ладонью по краю миски, и на столе появилась россыпь тёплых брызг. Андромеда взмахнула палочкой. Каша исчезла со скатерти, со стула и с Гарриных очков, но осталась на носу виновника.

— Это тоже семейная черта? — спросил Поттер, протирая стекло салфеткой.

— Умение создавать беспорядок — безусловно. Дора считала его признаком творческой свободы.

— А Римус?

— Римус покупал пятновыводитель.

Гарри рассмеялся. Тедди тут же улыбнулся, хотя не мог понять причину, и несколько раз хлопнул ладонями по столику. Вчера Андромеда сказала, что ребёнку нужны не только героические рассказы о родителях. Сегодня их имена звучали рядом с кашей, испачканной скатертью и старой семейной шуткой. Это было правильнее любого торжественного воспоминания.

После завтрака они перенесли плед к широкому окну гостиной. Тедди сел среди мягких кубиков и деревянных фигурок, подаренных на Рождество, но быстро потерял к ним интерес. За стеклом падал снег, и мальчик то прижимал ладонь к окну, то оглядывался на взрослых, требуя объяснить происходящее. Гарри назвал снег снегом, сад садом, а старую яблоню — старой яблоней. Крестник слушал, сосредоточенно двигая губами, затем выдал длинную цепочку звуков, в которой при большой доброжелательности можно было услышать ответ.

— Он согласен? — спросил Гарри.

— Он сообщает, что ты говоришь слишком много, — ответила Андромеда из кресла.

— Тогда мы быстро нашли общий язык.

Тедди перешёл на четвереньки и пополз к стоявшей у дивана коробке. У края пледа он остановился, перенёс вес на одну руку и неуверенно потянулся к серебряной ленте. Гарри подвинул коробку ближе, но Андромеда покачала головой.

— Не торопись помогать.

— Он может упасть.

— На плед. С высоты собственных ладоней.

— Всё равно может.

— И однажды обязательно упадёт. Крёстный не должен превращать каждый его шаг в спасательную операцию.

— Он ещё не ходит.

— Тем более у тебя есть время научиться.

Гарри убрал руку. Тедди покачнулся, сердито засопел, но всё-таки добрался до ленты и с победным видом потянул её в рот. Андромеда отобрала добычу прежде, чем мальчик успел проверить её на вкус.

— Жестоко, — заметил Гарри.

— Разумно.

— Гермиона сказала бы то же самое.

Имя вырвалось естественно, без внутренней подготовки. Андромеда лишь взглянула на него поверх вязания, но ничего не спросила. Именно в эту минуту в стекло постучали. За окном сидела небольшая серая сова, припорошённая снегом. Гарри открыл створку, впустил птицу и сразу узнал аккуратный наклонный почерк на конверте.

…

Гермиона писала из родительского дома. Она начала с привычных подробностей: отец по-прежнему забывал, что сов нельзя кормить солёным печеньем; мать переставила три кресла, прежде чем признала, что дело не в мебели; соседи уже успели спросить, почему дочь Грейнджеров вернулась из школы посреди учебного года, и получили настолько запутанный ответ о дополнительной программе, что наверняка сочли всю семью подозрительной. Между этими мелочами читалось то, ради чего письмо было написано.

Мы снова поговорили. Не о чарах памяти — это мы обсудили ещё летом, когда я вернула им воспоминания и они решили вернуться в Англию. На этот раз мы говорили о том, что случилось после. О месяцах, которых у нас не было. Мама спросила, почему я приезжаю к ним так, словно сдаю экзамен, а папа сказал, что не хочет получать правильные ответы вместо честных.

Гарри остановился. Андромеда продолжала вязать, оставляя ему возможность читать в своём темпе. На пледе Тедди пытался поставить один кубик на другой и каждый раз удивлялся одинаковому результату.

Я злилась. Потом плакала. Потом они тоже злились, и это оказалось почти облегчением. Ничего не исправилось за один вечер, но утром я не собрала вещи. Наверное, это и есть то самое «остаться», о котором ты написал.

Ниже стояла приписка:

Ты был прав в самом неприятном смысле. Всё изменилось. И всё-таки я рада, что приехала.

Гарри перечитал последние строки. Потом аккуратно сложил письмо и убрал обратно в конверт.

— Хорошие новости? — спросила Андромеда.

— Не совсем хорошие. Но настоящие.

— Обычно это надёжнее.

Он сел на край дивана. Тедди тут же подполз к его ботинку, ухватился за шнурок и принялся тянуть.

— Она осталась у родителей, — сказал Гарри. — Не уехала после тяжёлого разговора.

— А ты удивлён?

— Нет. Гермиона всегда остаётся дольше всех, если считает, что от неё зависит результат.

— Ты говоришь не о ней.

Поттер поднял взгляд.

— О ком же?

— О себе рядом с ней.

Ответить сразу не получилось. Он опустился на пол и освободил шнурок из цепких пальцев крестника. Мальчик возмутился, но быстро переключился на пряжку ботинка.

— Я много раз оставлял её одну, — сказал Гарри. — Иногда потому, что выбора не было. Иногда потому, что решил за всех, будто так будет лучше.

— Из-за вины легко принять самообвинение за здравый смысл.

— Это звучит как опыт.

— В семье Блэков его хватало на несколько поколений.

Андромеда отложила вязание. На столике рядом лежал конверт Нарциссы, полученный накануне. Гарри заметил, что печать вскрыта, а рядом приготовлены два исписанных листа.

— Ты ответила? — спросил он.

— Начала.

— И?

— Написала слишком вежливо. Потом слишком зло. Теперь пытаюсь найти слова, которые будут принадлежать мне, а не нашей матери.

— Драко вернётся за письмом?

— Обещал заехать до Нового года. Нарцисса не доверяет совам семейные дела.

— Похоже на Малфоев.

— Похоже на людей, которые слишком долго жили среди перехваченных писем.

Замечание было справедливым, и Гарри не стал спорить. Он посмотрел на Тедди. Тот добрался до дивана, ухватился за обивку и с явным усилием подтянулся на колени. Гарри снова едва не протянул руку, но удержался. Младенец постоял так несколько секунд, плюхнулся на плед и сердито ударил ладонью по полу.

— Ему однажды придётся объяснить, кто такие Блэки, — сказал Поттер.

— Да.

— И Малфои.

— Да.

— И почему одни родственники оказались по разные стороны войны.

— Когда-нибудь. Но сегодня ему достаточно знать, что кубик не обязан стоять на круглом мяче.

Гарри посмотрел на крестника, уже занявшегося именно этим опытом.

— Разумный порядок.

— Правда не становится честнее оттого, что её выдают ребёнку всю сразу, — сказала Андромеда. — Это относится и к взрослым.

За окном снег поредел. Гарри снова достал письмо Гермионы и провёл большим пальцем по сгибу пергамента. Он хотел ответить немедленно, но на этот раз не пытался подобрать фразу, которая всё исправит.

Я рад, что ты осталась, — написал он. — Не потому, что теперь должно стать легко. Просто у вас появился следующий разговор.

После паузы добавил:

Я тоже учусь возвращаться. Пока выходит медленно.

Сова улетела через несколько минут. Тедди следил за ней до тех пор, пока серое пятно не исчезло среди снега, а затем повернулся к Гарри, словно ожидал продолжения. Поттер поднял мальчика и усадил к себе на колени.

— Она вернётся в Хогвартс после каникул, — сказал он. — И я тоже.

Тедди схватил его за очки.

— Это не возражение, — сообщил Гарри, осторожно освобождая дужку. — И не повод их съесть.

Мальчик засмеялся — коротко, захлёбываясь собственным восторгом. Гарри прижал его ближе. За ближайшие дни ему предстояло побывать в Норе, вернуться сюда, затем уехать в школу. Раньше один список расставаний заставил бы его отстраниться заранее. Теперь он впервые видел в нём другое: после каждого ухода можно было назвать день возвращения.

***

В Нору Гарри отправился двадцать седьмого декабря. Андромеда помогла сложить подарки в зачарованную сумку и дважды напомнила, что трансгрессировать следует за калиткой, а не посреди её сада. Тедди сидел у неё на руках в коридоре, крепко держа деревянного волка из рождественского набора. Мальчик ещё не понимал слов до вечера, поэтому Поттер не стал превращать их в торжественное обещание. Он коснулся пальцем маленькой ладони и дождался, пока она сожмётся.

— Я вернусь сегодня, — сказал Гарри.

— Он не запомнит точную формулировку, — заметила Андромеда.

— Зато я запомню.

За калиткой мороз оказался резче. Гарри оглянулся: Андромеда стояла у окна с ребёнком на руках. Затем он сосредоточился на знакомом месте возле сада Уизли и трансгрессировал.

После тесноты между мирами Гарри сначала почувствовал запах дыма. Затем под ногами хрустнул снег, а впереди появилась Нора — высокая, перекошенная, с тёплым светом в окнах и несколькими метлами, прислонёнными к сараю. С кухни доносились голоса. Один из них принадлежал Молли, два других перебивали друг друга с одинаковой интонацией, и это было важнее любых вывесок: Фред и Джордж оба находились дома.

Гарри не успел постучать. Дверь распахнулась, и миссис Уизли, всё ещё державшая в одной руке кухонное полотенце, обняла его прежде, чем он снял с плеча сумку.

— Наконец-то! Почему ты стоишь на морозе? Заходи. Артур, Гарри приехал! Джинни, убери метлу с прохода! Фред, если в духовке снова окажется что-нибудь живое, я закрою магазин собственными руками!

— Это был всего лишь пирог, — донеслось из кухни.

— Он рычал!

— Покупатели любят свежие продукты, — отозвался второй близнец.

Молли прижала Гарри ещё раз, уже короче, и отступила, внимательно оглядев его лицо.

— Ты ел?

— Завтракал.

— Это было несколько часов назад.

— Миссис Уизли…

— Значит, не ел.

Она забрала пальто, сунула его на вешалку и повела гостя на кухню. За столом сидели Артур и Перси; Чарли стоял возле плиты, а Фред с Джорджем пытались извлечь из духовки накрытое крышкой блюдо, которое время от времени подрагивало. На спинке стула висел шарф Джинни, сама девушка появилась в дверях секунду спустя.

— Ты всё-таки пришёл, — сказала она.

— Я обещал.

— Мы спорили, сколько напоминаний понадобится.

— Я поставил на три, — сообщил Фред.

— А я верил в материнскую угрозу, — добавил Джордж. — Она всегда сокращает переговоры.

— Никто не спрашивал вашего мнения, — сказала Молли.

— Поэтому оно сохранило независимость.

Гарри рассмеялся. Смех возник раньше, чем он успел решить, уместен ли он в этой кухне. На несколько секунд лица вокруг изменились — не от неловкости, а от облегчения. Потом Молли поставила перед ним тарелку, Артур принялся расспрашивать о Тедди, а близнецы наконец открыли блюдо. Оттуда вылетела стайка крошечных сахарных птиц и немедленно расселась по потолочным балкам.

— Очень свежий пирог, — сказал Фред.

— Почти, — уточнил Джордж.

— Вон из кухни оба, — велела мать.

Они синхронно взяли блюдо и направились к двери. Проходя мимо Гарри, Фред наклонился к нему.

— Видишь? Война окончена, а тирания осталась.

— Я всё слышу!

— На этом она и держится, — тихо закончил Джордж.

Шум вернулся так естественно, что Гарри на мгновение почти ожидал услышать ещё один голос — возмущённый, чуть громче остальных, обязательно сообщающий, что близнецы окончательно свихнулись. Взгляд сам собой остановился на пустом месте у края стола. Раньше там обычно сидел Рон, вытянув длинные ноги так, что все об них спотыкались.

Молли заметила паузу. Она не стала заполнять её словами, лишь пододвинула к Гарри хлеб. Артур снял очки и протёр их краем свитера. Джинни опустилась на соседний стул, не касаясь брата, которого рядом не было. Фред с Джорджем тоже замолчали — впервые с момента появления гостя.

— Я иногда всё ещё готовлю на одного больше, — сказала миссис Уизли. — Не каждый день. Но бывает.

— Я всё ещё отодвигаю стул, когда прохожу, — признался Перси. — Хотя он никому не мешает.

— А мы оставили его имя в бухгалтерской книге магазина, — сказал Фред.

Джордж посмотрел на брата, затем на Гарри.

— Он вложил в нас свои сбережения. Небольшие, но Рон считал себя деловым партнёром.

— Главным образом когда требовал бесплатные товары, — добавил Фред.

Уголок рта Молли дрогнул. Гарри посмотрел на них и понял: близнецы не шутили вместо скорби. Они говорили на единственном языке, который позволял им произнести имя младшего брата и не отдать смерти весь разговор.

— Он бы потребовал процент, — сказал Гарри.

— Мы именно этого и опасаемся, — ответил Джордж.

— Особенно после смерти, — поддержал Фред. — Здесь могут действовать другие ставки.

На этот раз улыбнулся даже Перси. Пауза не исчезла, но перестала быть запретом. Молли положила ладонь поверх руки Гарри.

— Ешь, дорогой, — сказала она.

И он послушался.

…

Подарки открыли после обеда. В обычные годы этот ритуал сопровождался бы спорами, шелестом бумаги и соревнованием близнецов за самую неуместную благодарственную речь. Теперь все старались не смотреть туда, где мог лежать ещё один свёрток. Его не было, однако каждый об этом помнил.

Книга старых рецептов заставила Молли сначала просиять, а потом немедленно заявить, что Гарри не должен был тратить деньги. Артур раскрыл набор магловских отвёрток и принялся выяснять назначение каждой, забыв про чай. Чарли проверил огнеупорные перчатки над пламенем свечи, Перси с подчеркнутой сдержанностью провёл пальцем по кожаной папке, а Фред и Джордж обнаружили в своей коробке редкие ингредиенты для экспериментальных сладостей.

— Здесь есть сушёный перуанский жалохвостник, — сказал Фред.

— И порошок лунного перца, — добавил Джордж.

Близнецы одновременно посмотрели на Гарри.

— Ты понимаешь, что при хорошем результате пострадают люди?

— Я рассчитываю на плохой, — ответил он.

— Наш человек.

Джинни досталась пара новых перчаток для квиддича: мягкая драконья кожа на ладонях, усиленные запястья и неброская красная строчка по краю. Она примерила одну, сжала пальцы и посмотрела на Гарри с одобрением, которое редко выражала прямо.

— Наконец-то подарок, которым можно отбить бладжер, — сказала девушка.

— Вообще-то они для ловли квоффла.

— Значит, ты недостаточно хорошо меня знаешь.

— Продавец предупреждал, что гарантия не действует при умышленном нападении на судью.

— Трус.

Джордж уже собирался предложить испытания во дворе, но Фред остановил его коротким взглядом. Впервые за весь день близнецы не продолжили мысль друг друга вслух. Фред кивнул Гарри в сторону лестницы.

— Поднимешься с нами на минуту?

— Если это не часть испытания.

— Пока нет, — ответил Джордж.

На втором этаже было прохладнее. Из комнаты Рона убрали разбросанную одежду и школьные книги, однако Молли не превратила её в безупречное место памяти. На спинке стула всё ещё висел старый бордовый джемпер, на полке теснились выцветшие фигурки игроков «Пушек Педдл», а на подоконнике лежала одинокая шахматная ладья. Кровать была застелена, но один угол покрывала складка — будто хозяйка разгладила покрывало и в последний момент остановилась.

У стены стояла открытая коробка. Внутри Гарри увидел школьные тетради, сломанную ручку метлы, несколько писем и дорожный набор шахмат. Часть белых фигур потемнела от копоти.

— Макгонагалл передала вещи, которые нашли после битвы, — сказал Фред. — Мама не смогла разобрать всё сразу.

— Мы тоже, — добавил Джордж. — Поэтому полгода называли это разумным уважением к чужой собственности.

— А вчера решили, что звучит неубедительно.

Гарри подошёл к коробке, но не коснулся её.

— Зачем вы позвали меня?

Близнецы переглянулись. На этот раз первым ответил Джордж:

— Мы почти ничего не знаем о тех месяцах.

— Знаем общую часть, — уточнил Фред. — Палатка, крестражи, Министерство, гоблины, чудовищно плохое питание. Но это всё похоже на доклад.

Гарри напрягся.

— Гермиона не рассказывала?

— Немного. Мама слушает каждую подробность так, словно внутри спрятан ответ, который мы упустили. Гермиона это видит и начинает выбирать слова.

— А нам не нужен ответ, — сказал Джордж. — Мы хотим знать, он там хоть иногда был собой?

Вопрос оказался труднее рассказа о битве. Гарри посмотрел на потемневшие шахматные фигуры и вспомнил холодную палатку, голод, страх, бесконечные споры. Но за ними сохранились и другие минуты, которые горе обычно отодвигало в сторону: Рон, пытающийся настроить старый радиоприёмник; Рон, уверяющий, что умеет готовить; Рон, объявляющий каждый несъедобный ужин частью военной стратегии.

— Он однажды сварил чай в котелке, где до этого Гермиона готовила укрепляющее зелье, — сказал Гарри. — Чай стал фиолетовым и приклеивал язык к нёбу.

Фред медленно поднял брови.

— И вы его выпили?

— У нас закончился обычный.

— Война была страшнее, чем я думал.

— Рон заявил, что эффект бодрит. Потом два часа разговаривал, почти не открывая рта, чтобы Гермиона не заметила.

Джордж опустил голову, скрывая улыбку.

— Заметила?

— Через минуту. Она так на него посмотрела, что он добровольно вымыл котелок.

— Вот теперь я узнаю брата, — сказал Фред.

Смех длился недолго, но никто не извинился за него. Гарри сел на край стола. Рассказ потянул за собой другие воспоминания: как Рон ругал ведущего «Поттеровского дозора», пока не понял, что говорит Ли Джордан; как спорил с Гермионой из-за названия их троицы, хотя никто не предлагал её называть; как после возвращения в палатку каждую ночь первым проверял защитные чары, не объясняя зачем.

— Он говорил о вас, — добавил Гарри. — О магазине. Делал вид, что половина товаров опасна и глупа, а потом перечислял, какие нужно усовершенствовать.

— Опасна или глупа? — переспросил Джордж.

— И то и другое. Для него это было главным достоинством.

Фред присел перед коробкой и взял чёрного коня с обгоревшим основанием.

— Когда он ушёл от вас… — начал он и замолчал.

Гарри сразу понял, о чём близнец не договорил. Рон покинул их во время поисков крестражей, добрался до коттеджа Билла, а потом вернулся. Об этом знали все Уизли, но в семье почти не произносили вслух.

— Он вернулся, — сказал Гарри.

— Это мы знаем.

— Нет. — Поттер посмотрел на обоих. — Он не просто нашёл нас. Он спас мне жизнь. А потом уничтожил крестраж. Рон боялся, что мы не простим его, но всё равно вернулся.

Джордж сжал губы.

— Он всегда считал самое худшее о себе раньше, чем это успевал сделать кто-нибудь другой.

— Семейный талант, — тихо произнёс Фред.

— Я злился на него, — признался Гарри. — И он знал. Но в последние месяцы мы были вместе. Если вы хотите спросить, считал ли я его трусом, — нет. Никогда.

Близнецы не ответили сразу. Фред вернул фигуру в коробку, Джордж закрыл крышку, оставив снаружи только шахматную ладью с подоконника.

— Это не исправляет того, что случилось, — сказал Джордж.

— Нет.

— Хорошо, — отозвался Фред. — Потому что я начинаю ненавидеть всё, что обещает исправить неисправимое.

Гарри кивнул. Они не обнялись и не произнесли слов, после которых боль должна была стать меньше. Просто постояли в комнате Рона, сохранив ещё несколько воспоминаний, в которых тот был не погибшим героем, а раздражающим младшим братом с фиолетовым языком.

У лестницы Джордж задержал Гарри за рукав.

— Расскажешь потом ещё?

— Да.

— Даже позорное?

— В первую очередь.

— Вот теперь можешь считать себя членом семьи, — решил Фред. — Компромат у нас ценится выше родословной.

Фред потребовал немедленно испытать перчатки в саду, Джордж предложил вместо квоффла взять заколдованный пирог, а Молли пригрозила отобрать все три метлы. Через минуту вся семья уже спорила о том, можно ли считать сахарную птицу спортивным снарядом. Гарри слушал, время от времени отвечал и постепенно переставал ждать момента, когда его попросят объяснить, почему он так долго не приезжал.

Но объяснение всё-таки понадобилось. Молли поймала его возле кладовой, когда остальные ушли в сад проверять новую защиту на перчатках Джинни. Она закрыла дверь кухни, убрала палочку в карман передника и посмотрела на него тем взглядом, перед которым не устоял бы и министр магии.

— Ты исчез после похорон, — сказала женщина.

Гарри опустил голову.

— Знаю.

— Я не собираюсь спрашивать, почему. Я видела тебя тогда.

— Всё равно должен был предупредить.

— Должен был.

Её согласие оказалось тяжелее утешения. Молли подошла к столу и поправила тарелку, хотя та стояла ровно.

— Я сердилась, — продолжила она. — Не за то, что тебя не было рядом с Роном. В ту ночь каждый из вас оказался там, где мог. Я сердилась, потому что потеряла одного сына, а другой решил, будто нам будет легче, если мы не увидим, как ему плохо.

Гарри сжал пальцы на ремне сумки.

— Я не ваш сын.

— Не смей объяснять мне, кто моя семья.

Он поднял взгляд. В её лице не было привычной мягкости, только усталость и твёрдость человека, который уже заплатил слишком высокую цену за право называть вещи своими именами.

— Простите, — сказал Гарри.

— Прощу, если не превратишь извинение в ещё одну причину держаться подальше.

— Постараюсь.

— Нет. — Молли покачала головой. — Постараюсь говорят, когда хотят оставить себе удобный выход.

Он вспомнил детскую ладонь, сжавшую его палец в коридоре Андромеды.

— Я приеду снова до конца каникул, — сказал Гарри. — Хотя бы на ужин.

— Вот теперь это обещание.

Она шагнула ближе и коснулась его щеки. Жест был коротким, почти деловым, но Гарри снова ощутил себя одиннадцатилетним мальчиком, которому без всяких условий дали место за семейным столом.

— И ещё одно, — добавила миссис Уизли. — Подарки прекрасные. Но тебе не нужно приносить полмагазина, чтобы войти в эту дверь.

— Я не поэтому.

— Тогда в следующий раз принеси только себя. И верни контейнеры, которые я сейчас тебе соберу.

— Знал, что будет условие.

— Разумеется.

Когда они вышли в сад, Фред и Джордж уже закрепили над яблоней три зачарованных кольца, Чарли исполнял обязанности судьи, а Артур пытался понять, почему один из самодельных мячей при каждом ударе выкрикивает названия магловских станций метро. Джинни поймала квоффл одной рукой и отправила его точно в верхнее кольцо.

— Перчатки годятся, — объявила она.

— Какая трогательная благодарность, — сказал Гарри.

— Могу заплакать, если тебе станет легче.

— Не стоит. Миссис Уизли решит, что я снова что-то испортил.

— Мама почти всегда права.

Они отошли к изгороди, пока близнецы спорили, считается ли голом мяч, который самостоятельно вернулся в кольцо. Джинни сняла перчатки и убрала их в карман мантии.

— Ты ночуешь у Андромеды? — спросила она.

— Пока да. Потом нужно забрать вещи с площади Гриммо и вернуться в школу.

— Как Тедди?

— Ползает. Встаёт на колени у дивана. Пытается съесть всё, что удаётся поймать.

— То есть развивается быстрее тебя.

— Значительно.

Джинни улыбнулась, но через секунду стала серьёзной.

— Тебе там хорошо?

Вопрос не требовал красивого ответа. Гарри посмотрел на поле, где Фред теперь летел задом наперёд, а Джордж убеждал мать, что это новая методика безопасности.

— Спокойнее, — сказал он. — Иногда. А потом Тедди смотрит на меня, и я начинаю думать обо всём, что могу сделать неправильно.

— Ты обязательно что-нибудь сделаешь неправильно.

— Спасибо.

— Пожалуйста. — Рыжеволосая ведьма пожала плечами. — Он всё равно будет тебя любить. Люди вообще удивительно редко спрашивают разрешения, прежде чем это сделать.

Гарри взглянул на неё внимательнее. Между ними всё ещё оставалось то, что не успело закончиться правильно: летние дни до охоты на крестражи, поцелуи в общей гостиной, ожидание, которое война отложила, а смерть Рона изменила окончательно. Раньше он боялся назвать это вслух, будто честность непременно причинит новую боль.

— Джинни…

— Не надо, — сказала она спокойно. — Не сегодня. Я не хочу получать речь о том, почему ты не можешь дать мне то, чего я уже не прошу.

Он замолчал.

— Я была зла на тебя, — продолжила младшая Уизли. — Иногда всё ещё злюсь. Не потому, что ты выбрал Гермиону. Вы пока вообще ничего не выбрали, насколько я вижу. Я злилась, потому что ты исчез и оставил мне самой решать, что означало всё прежнее.

— Это было трусостью.

— Да.

Гарри принял ответ без возражений.

— Но браслет я всё равно вернула бы, — добавила Джинни.

— Какой браслет?

— Именно. Перчатки — хороший выбор.

Он понял, что она смеётся над ним, и на этот раз не почувствовал за этим ни упрёка, ни надежды на продолжение.

— Гермионе тоже купил что-нибудь практичное? — спросила девушка.

— Ещё нет.

— Тогда не бери книгу.

— Гермиона любит книги.

— Поэтому она решит, что ты выбрал первое безопасное решение. Подари то, за чем сможешь стоять, когда она спросит, что это значит.

— С каких пор ты даёшь мне советы?

— С тех пор как перестала ждать, что они понадобятся мне самой.

Слова были резкими, но взгляд оставался открытым. Гарри кивнул.

— Спасибо.

— Не привыкай.

Она толкнула его плечом и вернулась к остальным. Через минуту Джинни уже летела к кольцам, Фред кричал, что правила нарушены, а Джордж утверждал, что правил никто не писал. Гарри задержался у изгороди. Впервые окончание одной любви не казалось ему доказательством того, что она была ошибкой.

…

Перед отъездом Молли вручила ему сумку с едой, Артур заставил пообещать показать Тедди магловский заводной фонарик, а близнецы незаметно сунули в карман пальто коробку конфет с предупреждением не давать детям, взрослым и людям со слабым чувством юмора. Джинни обняла его коротко, по-семейному.

— Увидимся в школе, — сказала она.

— Увидимся.

Фред высунулся из двери.

— Поттер, если не вернёшь контейнеры, мама объявит розыск.

— Уже объявила, — добавил Джордж из-за его плеча.

— Я верну.

— Запишите кто-нибудь дату, — потребовал Фред.

Гарри вышел за границу защитных чар и трансгрессировал. На этот раз теснота перехода длилась лишь мгновение. У калитки Андромеды было темно, но в окне гостиной горела лампа. Он открыл дверь своим ключом и услышал негромкий голос хозяйки.

— Тише. Он только уснул.

— Я обещал вернуться до вечера.

— До вечера прошло двадцать три минуты.

— Молли собирала еду.

— Уважительная причина.

Гарри снял пальто. На лестнице лежала забытая деревянная фигурка волка. Он поднял её и отнёс в детскую. Тедди спал на боку, поджав одну ногу. Поттер положил игрушку возле кроватки, но мальчик шевельнулся и открыл глаза.

— Это я, — прошептал Гарри.

Сонный взгляд задержался на знакомом лице. Тедди не заплакал. Он поднял руку, коснулся пальцами дужки очков и снова закрыл глаза.

Гарри остался рядом ещё на минуту. Малыш не мог понять обещание и не умел считать время, однако заметил возвращение. Этого было достаточно, чтобы слова я вернусь перестали казаться красивой формулой.

***

Драко Малфой приехал на следующий день около полудня. Он не трансгрессировал прямо к дому, а появился за калиткой и прошёл по расчищенной дорожке с узкой лакированной коробкой под мышкой. В чёрном зимнем пальто и светло-сером шарфе слизеринец выглядел так, словно направлялся не к родственнице, а на слушание в Визенгамоте. Гарри открыл дверь прежде, чем тот успел постучать.

— Поттер, — сказал Малфой.

— Малфой.

Они посмотрели друг на друга с привычной настороженностью, которая после нескольких честных разговоров стала скорее формой приветствия, чем подготовкой к дуэли.

— Андромеда дома? — спросил Драко.

— На кухне.

— Я надеялся, что дверь откроет она.

— Могу закрыть и дать тебе ещё одну попытку.

— Вижу, Рождество не исправило твоих манер.

— Твои тоже пережили праздник.

Из гостиной донёсся стук упавшей игрушки, затем недовольный детский возглас. Малфой невольно повернул голову.

— Это он?

— Тедди. Да.

Драко переступил порог после короткой паузы. Гарри принял у него пальто, хотя выражение гостя ясно показывало, что подобная помощь кажется подозрительной. Андромеда вышла в коридор с внуком на руках. Увидев племянника, она остановилась, и в её лице на мгновение проступило сходство с Нарциссой — линия скул, поворот головы, привычка не показывать первое чувство.

— Драко, — сказала женщина.

— Тётя Андромеда.

Он произнёс обращение осторожно, словно прежде не пользовался им вслух. Тедди с любопытством уставился на незнакомца. Его волосы из каштановых стали почти белыми, потом на макушке появилась ярко-синяя прядь.

— Это случайность, — сухо сказал Малфой.

— Разумеется, — согласился Гарри.

Андромеда перевела взгляд с одного юноши на другого.

— Если вы намерены провести встречу в прихожей, я вернусь на кухню.

— Мать просила передать это лично, — сказал Драко и протянул коробку. — Она нашла её в западной галерее после ремонта.

В гостиной Андромеда поставила Тедди на плед и открыла крышку. Внутри лежали фотографии, письма и несколько детских рисунков, перевязанных потускневшей зелёной лентой. Верхняя колдография показывала трёх девочек возле фонтана: Беллатриса смотрела в сторону, Нарцисса поправляла волосы, а Андромеда пыталась столкнуть обеих сестёр в воду. Все трое были слишком юны, чтобы знать, кем станут. Хозяйка дома коснулась края снимка.

— Я думала, мать уничтожила их после моего замужества.

— Моя мать тоже так думала, — ответил Драко. — Бабушка спрятала коробку за родословными. Вероятно, не смогла выбросить и не хотела признаться, что оставила.

— Очень по-блэковски.

— Она сказала то же самое.

Тедди дополз до коробки и потянулся к зелёной ленте. Андромеда успела убрать письма, но фотографию оставила. Мальчик провёл ладонью по движущимся фигурам. Юная Андромеда на снимке наконец толкнула Нарциссу плечом, и обе девочки беззвучно рассмеялись.

Драко сел в кресло напротив, не снимая перчаток. Его взгляд задержался на Беллатрисе. На колдографии старшая сестра через секунду тоже поддалась веселью, подхватила пригоршню воды и окатила младших. Ни в одном движении ещё не было женщины, которая спустя годы пытала Гермиону в гостиной Малфой-мэнора.

— Я никогда не видел её такой, — сказал юноша.

— Ты знал другую Беллу.

— Мать почти не говорила о том, какими вы были до её возвращения из Азкабана.

— Потому что ей пришлось бы признать: человек не рождается тем, кем становится.

Малфой провёл большим пальцем по краю перчатки.

— Это должно звучать обнадёживающе?

— Нет. — Андромеда убрала остальные снимки подальше от Тедди. — Скорее требовательно. Происхождение объясняет, чему нас учили. Но не принимает решений вместо нас.

Гарри заметил, как напряглись плечи Драко. Ещё год назад тот ответил бы язвительно или вышел из комнаты. Теперь остался на месте.

— В Министерстве говорят примерно то же самое, — произнёс слизеринец. — Только длиннее и под присягой.

— Значит, иногда Министерство бывает право.

— Не преувеличивай, тётя.

Андромеда посмотрела на него поверх коробки.

— Ты пришёл сюда только ради поручения матери?

Вопрос застал Драко врасплох. Он перевёл взгляд на Гарри, словно присутствие бывшего врага делало ответ особенно неудобным.

— Я мог отправить домовика, — сказал он наконец. — Или оставить коробку у двери.

— Но не сделал этого.

— Нет.

— Почему?

Драко помолчал.

— Потому что после войны слишком многие вещи делают за меня: адвокаты объясняют, что я имел в виду; отец решает, о чём следует молчать; мать пишет письма, которые боится отправить сама. Я решил хотя бы принести коробку собственными руками.

Это не было признанием в раскаянии. Малфой не просил похвалы и не пытался переписать свою роль в прошедшей войне. Он лишь назвал один небольшой выбор, сделанный без чужого приказа.

— Этого достаточно на сегодня, — сказала Андромеда.

Драко едва заметно выдохнул.

— У матери остались ещё твои письма, — добавил он. — Старые. Те, которые ты присылала после замужества. Большинство нераспечатанные.

Рука Андромеды замерла над фотографиями.

— Она их сохранила?

— В той же галерее. Я не знал, следует ли привезти.

— Пока нет. — Женщина снова посмотрела на смеющихся сестёр. — Я хочу сначала ответить на письмо, написанное сейчас, а не утонуть в тех, на которые она не ответила тогда.

— Передам.

Гарри подумал о стопках пергамента в доме на площади Гриммо, о собственных непрочитанных письмах и о словах, которые иногда годами лежат в ящиках, не становясь от этого менее важными. Но сейчас речь шла не о нём, поэтому он промолчал.

— Он не знает, кто они, — сказал Драко.

— Пока нет.

— Мать хотела бы когда-нибудь его увидеть.

Андромеда подняла взгляд. В комнате стало очень тихо. Гарри стоял у камина, готовый вмешаться, хотя не представлял, что именно мог бы защитить заклинанием.

— Она написала это? — спросила женщина.

— Нет.

— Тогда откуда ты знаешь?

— Потому что она трижды спросила, какого он возраста, и дважды велела не упоминать об этом в письме.

На лице Андромеды появилось выражение, похожее одновременно на боль и усталую насмешку.

— Значит, в одном Нарцисса не изменилась.

— Во многом, — сказал Драко. — Но она пытается.

Это прозвучало не как защита, а как признание ограниченной правды. Андромеда посмотрела на фотографии, затем достала из ящика стола запечатанный конверт.

— Передай ей. Я не обещаю встречи и не прощаю того, о чём мы ещё не говорили.

— Она не ждёт прощения в первом ответе.

— Хорошо. Значит, после войны она стала терпеливее.

Малфой принял письмо. Тедди в это время добрался до его ботинка и ухватился за шнурок. Драко замер, глядя вниз с выражением человека, перед которым возникло неизвестное магическое существо.

— Он всегда так делает? — спросил слизеринец.

— Только с теми, кого считает недостаточно внимательными, — ответил Гарри.

— Поттер, забери его.

— Сам справишься.

Драко осторожно присел и высвободил шнурок. Тедди тут же схватил его за палец. На секунду надменность исчезла с лица молодого Малфоя, оставив растерянного восемнадцатилетнего юношу.

— Сильный, — сказал он.

— Уизли уже прислали ему игрушечную метлу, — заметил Гарри. — Скоро будет опаснее.

— Тогда я пришлю защитные перчатки.

Андромеда ничего не ответила, но от неё не укрылось употреблённое будущее время.

Когда Драко собрался уходить, Гарри проводил его до калитки. Снег прекратился, и над садом висело бледное зимнее небо. За оградой Малфой остановился, но не спешил трансгрессировать.

— Ты возвращаешься в Хогвартс? — спросил Гарри.

— После Нового года. Макгонагалл прислала расписание дополнительных консультаций. Судя по количеству, она считает, что судебные слушания заменили мне половину образования.

— Не заменили?

— Лишь историю магии. Там разница почти незаметна.

Гарри усмехнулся.

— Ты сделал хорошую вещь, — сказал он, кивнув на письмо в руке Драко.

— Не распространяйся. Мне ещё учиться среди людей.

— Твоя репутация переживёт.

Малфой посмотрел на дом, где за окном двигалась Андромеда с ребёнком на руках.

— Я не знаю, получится ли у них, — произнёс он. — У матери и тёти.

— Это будут решать они.

— Разумная мысль. Странно слышать её от тебя.

— Я недавно научился.

— Тогда постарайся не забыть, когда речь зайдёт о Грейнджер.

Гарри резко взглянул на него.

— При чём здесь Гермиона?

— Ни при чём. — На губах Драко появилась короткая усмешка. — Именно поэтому ты произнёс её имя так, будто я обвинил тебя в государственном преступлении.

— Исчезни, Малфой.

— С удовольствием.

Он трансгрессировал, оставив в воздухе сухой хлопок. Гарри ещё несколько секунд смотрел на пустую дорожку, потом вернулся в дом. Андромеда сидела на ковре и раскладывала фотографии по годам, а Тедди пытался добраться до зелёной ленты.

— Он отнёс письмо? — спросила она.

— Да.

— И успел тебя разозлить?

— Да.

— Значит, визит прошёл удачно.

***

За день до отъезда Гарри отправился на площадь Гриммо за школьным сундуком. В доме было прохладно, но уже не запущенно: Кикимер открыл шторы, убрал чехлы с мебели и даже заставил портрет Вальбурги молчать с помощью тяжёлой бархатной занавеси и нескольких крепких узлов.

— Хозяин Гарри вернулся, — сообщил домовик, появившись в прихожей. — Кикимер приготовил комнату и сложил учебники.

— Спасибо. Я ненадолго.

Уши Кикимера едва заметно опустились.

— Хозяин снова уходит.

Гарри снял перчатки.

— Возвращаюсь в Хогвартс. Но буду приезжать. И не только когда мне понадобится сундук.

Домовик внимательно посмотрел на него, словно проверял не слова, а способность их выдержать.

— Кикимер приготовит ужин в воскресенье.

— В это воскресенье я буду в школе.

— В следующее.

— Хорошо. В следующее.

— Хозяин Гарри должен записать.

— Все сегодня требуют от меня письменных обязательств.

— Значит, все знают хозяина Гарри.

Спорить было трудно. Гарри поднялся наверх, проверил книги, сложил оставшиеся мантии и нашёл на столе стопку писем. Кикимер собрал их из разных комнат и перевязал шнуром: письма Рона, Гермионы, Джинни, несколько старых записок Сириуса. Гарри не стал раскрывать их. Он положил пачку в верхний ящик и не запер его заклинанием.

…

На улицу Поттер вышел пешком. До возвращения к Андромеде оставалось несколько часов, и мысль о мгновенной трансгрессии показалась слишком похожей на прежнюю привычку сокращать любое расстояние, лишь бы не задерживаться между пунктами назначения. Он прошёл вдоль ряда магловских домов, свернул за угол и остановился у витрины маленькой антикварной лавки.

Среди часов, потемневших серебряных ложек и потрёпанных карт лежал старый компас. Круглый корпус был поцарапан, стекло слегка помутнело, но стрелка сохраняла точность. Гарри вошёл внутрь и попросил показать находку. Пожилой продавец долго рассказывал о мореходах, латунных сплавах и вещах, которые переживают владельцев. Гарри слушал вполуха. Он думал о письме Гермионы, о доме её родителей, расположенном теперь всего в нескольких милях от Лондона, и о дороге, по которой она всё-таки вернулась.

Компас он купил без торга. В Косом переулке мастер очистил корпус, заменил стекло и нанёс на внутреннюю крышку короткую надпись. Гарри несколько раз менял формулировку, пока не оставил самую простую: Чтобы помнить: возвращение — тоже путь.

***

Четвёртого января платформа девять и три четверти была заполнена паром, мокрым снегом и голосами возвращавшихся учеников. Гарри прибыл вместе с Джинни и Молли. Артур остался в Министерстве, а Фред с Джорджем обещали проводить сестру, но в последний момент получили срочный заказ на двести коробок конфет для новогоднего банкета и прислали вместо себя бумажный самолётик с надписью не учись слишком усердно — это портит семейную репутацию.

— Я сохраню его как доказательство дурного влияния, — сказала Джинни и убрала записку в карман.

— Будто кому-то нужны доказательства, — заметила Молли.

У дверей вагона стоял Невилл Долгопупс, придерживая одной рукой ящик с рассадой для школьных теплиц, а другой — чемодан, который всё время норовил раскрыться. Увидев Гарри, он широко улыбнулся.

— Хорошие каникулы?

— Непростые. Но хорошие.

— Понимаю. У бабушки это обычно одно и то же.

Долгопупс посмотрел на сундук Гарри.

— Помочь?

— Сначала спасём твой.

Они подняли багаж в вагон. Когда Гарри снова вышел на платформу, он увидел Гермиону. Молодая ведьма шла между родителями, держа за ручку небольшой чемодан. Мистер Грейнджер что-то говорил, стараясь выглядеть бодро, миссис Грейнджер поправляла дочери шарф, а та не отстранялась. В этом не было полного примирения; Гарри заметил осторожность в каждом движении. Но все трое дошли до поезда вместе.

— Гарри, — сказала Гермиона, остановившись перед ним.

— Привет.

Мистер Грейнджер пожал ему руку.

— Спасибо за письма, — произнёс он. — Гермиона сказала, ты убедил её приехать.

— Она сама решила.

— Это на него похоже, — вмешалась гриффиндорка. — Сначала сказать нечто невыносимо разумное, а потом отказаться от ответственности.

— Значит, школа вернёт вам привычный распорядок, — сказала её мать. Улыбка была усталой, но искренней. — Пишите. Не только когда всё хорошо.

— Буду, — пообещала Гермиона.

Прозвучал свисток. Она обняла родителей — сначала скованно, затем крепче — и поднялась в вагон. Гарри подал ей чемодан. Компас лежал во внутреннем кармане его мантии, и внезапно показался тяжелее всего багажа.

…

В купе их ждали Долгопупс и Джинни. Первые полчаса разговор шёл о каникулах, школьном расписании и снегопаде, из-за которого часть сов задержалась в Шотландии. Невилл рассказал, что профессор Стебль прислала ему перечень теплиц, требующих ремонта, а Джинни пожаловалась на решение Макгонагалл назначить дополнительную тренировку по квиддичу в первую же неделю.

— Ты сама просила вернуть матчи, — напомнила Гермиона.

— Я просила матчи, а не смерть от переохлаждения.

— После мая эта формулировка звучит излишне смело, — тихо сказал Невилл.

Джинни на мгновение замерла, затем кивнула.

— Справедливо. Тогда просто тяжёлое недовольство.

Никто не попытался сделать вид, будто неловкой фразы не было. После короткой паузы они продолжили говорить — уже осторожнее, но не менее живо. Гарри подумал, что так теперь будет происходить часто: посреди обычного дня кто-нибудь вспомнит погибших, люди остановятся, а потом сами решат, можно ли идти дальше.

Когда тележка со сладостями проехала по коридору, Джинни и Невилл отправились за чаем. Гермиона осталась у окна. За стеклом тянулись заснеженные поля, редкие дома и тёмные полосы леса.

— Я получила твой ответ, — сказала она.

— Знаю. Сова вернулась без письма.

— Очень тонкое наблюдение.

— Учусь у тебя.

Она улыбнулась, затем стала серьёзной.

— Ты написал, что тоже учишься возвращаться. Куда именно?

Гарри посмотрел на собственное отражение в стекле.

— В Нору. К Тедди. На площадь Гриммо. Сюда.

— Это много мест.

— Раньше я думал, что дом должен быть один. Иначе ни один не настоящий.

— А теперь?

— Теперь думаю, что дело не в количестве адресов.

Гермиона медленно кивнула, но от окна не отвернулась.

— Мама спросила, считаю ли я их дом своим, — сказала она. — Я не знала, что ответить. Всё детство считала. Потом изменила им память, отправила на другой конец света и решила, что право вернуться сохранится само собой.

— Ты вернула им воспоминания ещё летом.

— Воспоминания — да. Доверие оказалось сложнее.

Гарри ждал. Он научился различать минуты, когда Гермионе требовался ответ, и те, когда ей нужно было договорить до конца.

— Папа сказал, что в Австралии они иногда чувствовали неправильность собственной жизни, — продолжила гриффиндорка. — Не помнили меня, но замечали пустые места. Мама не могла объяснить, почему плачет, когда видит школьную форму в витрине. А он постоянно покупал три билета, хотя их было двое. После возвращения в Англию они старались этого не упоминать. Думали, мне и без того тяжело.

— А ты старалась быть идеальной дочерью, чтобы им не пришлось сердиться.

— Не идеальной. Полезной.

— Для тебя это почти одно и то же.

Она бросила на него недовольный взгляд, но спорить не стала.

— За ужином мама сказала, что не хочет благодарить меня за спасение, прежде чем получит право злиться на способ. Я знала, что она права, и всё равно едва не уехала.

— Почему осталась?

— Папа поставил мой чемодан обратно на лестницу. Не запер дверь, не потребовал обещания. Просто сказал: если я уеду, они будут ждать следующего разговора. — Гермиона провела пальцем по запотевшему стеклу. — Это было ужасно нечестно.

— Очень.

— И разумно.

— Ещё хуже.

На этот раз она тихо рассмеялась.

— Утром мы составили список, — призналась девушка. — Какие воспоминания им трудно переносить. О чём они хотят знать сейчас. Что я не имею права решать за них, даже если снова станет опасно.

— Конечно, список.

— Он помог.

— Я не сомневался.

Улыбка исчезла с её лица, но напряжение не вернулось.

— Они ещё не простили меня, Гарри.

— Возможно, пока не должны.

Гермиона резко повернулась к нему. Раньше Поттер поспешил бы смягчить сказанное, но теперь выдержал её взгляд.

— Я не говорю, что ты поступила из жестокости, — продолжил он. — Ты была напугана и пыталась спасти их единственным способом, который видела. Но если они простят тебя только потому, что ты страдала, это снова будет не их решение.

Она долго молчала.

— Ты действительно изменился, — сказала наконец молодая ведьма.

— Малфой уже выразил соболезнования.

— Ты видел Драко на каникулах?

— Он привозил Андромеде семейные фотографии от Нарциссы.

— И никто никого не проклял?

— Тедди схватил его за палец. Малфой выглядел так, будто предпочёл бы проклятие.

Гермиона улыбнулась снова. Гарри мог достать подарок сейчас, но за дверью уже раздался голос Джинни, спорившей с продавщицей о цене котелковых пирожков. Компас остался во внутреннем кармане мантии. Некоторые слова заслуживали места, где не нужно торопиться из-за чая и чужих шагов.

…

К Хогсмиду поезд прибыл после заката. У станции учеников ждали кареты; снег под колёсами был утоптан, фонари освещали дорогу к воротам. В Большом зале уже накрыли ужин. Макгонагалл встретила вернувшихся у преподавательского стола и коротко напомнила, что восстановительный курс не освобождает от экзаменов. Несколько человек простонали, профессор подняла бровь, и прежний школьный порядок на минуту показался почти возможным.

После ужина Невилл ушёл проверять растения, оставленные на каникулы в комнате возле теплиц, а Джинни задержалась с командой. Гарри нашёл Гермиону в боковом коридоре недалеко от лестницы в гриффиндорскую башню. Она держала под мышкой две книги и пыталась закрепить на сумке порвавшийся ремешок.

— Даже не предлагай чинить его без инструкции, — сказала девушка, заметив палочку в его руке.

— Я хотел предложить помощь.

— Это ещё опаснее.

Он убрал палочку и достал небольшой свёрток.

— Тогда начну с того, что не требует заклинания.

— Что это?

— Твой рождественский подарок. С опозданием.

Гермиона поставила книги на подоконник и приняла свёрток. Бумагу она сняла осторожно, разглаживая каждый сгиб. Под ней оказалась тёмная деревянная шкатулка. Увидев старый магловский компас, Грейнджер сначала удивлённо взглянула на Гарри, затем открыла крышку и прочла надпись. Несколько секунд она молчала.

— Он не волшебный, — сказал Гарри.

— Я вижу.

— Стрелка показывает только север. Никаких потерянных вещей, людей или желаний.

— Хорошо. Вещи, которые обещают найти всё, обычно лгут.

Она провела пальцем по выгравированным словам.

— Почему компас?

Гарри прислонился плечом к стене.

— Потому что ты всегда умеешь выбрать направление. Даже когда все остальные спорят. Но в этот раз тебе пришлось вернуться туда, где ты уже была, и ты считала это поражением.

— Иногда всё ещё считаю.

— Тогда он будет напоминать, что обратная дорога тоже может вести вперёд.

Гермиона закрыла шкатулку, но не убрала её в сумку.

— Ты долго это придумывал?

— Дольше, чем признаюсь.

— Джинни помогала?

— Только запретила покупать книгу.

— Разумно. У меня уже есть книги.

— Именно это я ей сказал.

— Поэтому тебе и понадобился совет.

Гарри фыркнул. Гермиона прижала шкатулку к груди и снова посмотрела на него — без той настороженности, с которой они оба в последние месяцы принимали любое чувство, способное оказаться больше дружбы.

— Спасибо, — сказала она. — Не только за подарок. За письмо тоже.

— Я ничего не исправил.

— Знаю. — Её голос стал мягче. — Ты наконец перестал пытаться.

Гермиона наконец улыбнулась. По-настоящему. Небольшой, усталой, но ясной улыбкой.

— Ладно, — сказала она. — Раз уж ты теперь даришь такие вещи, тебе придётся смириться, что я тоже когда-нибудь отвечу.

— Это уже звучит как угроза.

— Именно.

И на этот раз они оба улыбнулись.

За окнами темнело. Снег отражал редкий свет фонарей во дворе, и замок снова казался огромным, древним, полным памяти и голосов. Но теперь в этой памяти было что-то ещё. Не только боль. Не только долг. Место для возвращения.

И когда они вместе пошли по коридору к башне, каждый со своей тишиной, со своим прошлым, со своей осторожной надеждой, Гарри вдруг понял: иногда путь вперёд начинается именно в тот момент, когда человек перестаёт стыдиться того, что ему пришлось вернуться.

Глава 11. Противоречия.

В первую неделю после рождественских каникул Хогвартс снова наполнился учениками. На лестницах толкались младшекурсники, в Большом зале звенели чашки, а возле классов собирались те, кто успел забыть расписание. На доске объявлений висели списки дополнительных занятий — защитные чары, трансгрессия, подготовка к экзаменам. У теплиц снег превратился в серую кашу, зато на крышах ещё лежал ровным белым слоем.

Гарри замечал это потому, что впервые за долгое время не искал возможности пройти мимо. Он не ускорял шаг, когда его окликали, оставался за столом после завтрака и позволял Симусу втягивать себя в споры о квиддиче. Прежде подобный шум утомлял Поттера за несколько минут. Теперь он мог слушать дольше и не ждать, что следом обязательно случится что-нибудь страшное.

Легче ему не стало. По ночам юноша всё ещё просыпался раньше рассвета, иногда сжимая палочку прежде, чем понимал, где находится. В коридоре порой слышал смех, похожий на роновский, и оборачивался быстрее, чем успевал себя остановить. Но теперь Гарри не уходил после этого один. Ждал, пока сердце вернётся к обычному ритму, и продолжал разговор.

Во вторник утром над столом Гриффиндора появилась школьная сипуха. Она сбросила перед ним свёрнутый вдвое пергамент, едва не угодив в тарелку Долгопупса, забрала кусочек бекона и перелетела на ближайшую балку.

— Если это счёт за бекон, я платить не стану, — сказал Невилл, отодвигая чашку.

— Разумно, — отозвался Гарри. — Она даже не спросила разрешения.

Гермиона, сидевшая напротив, протянула руку за запиской раньше, чем Поттер успел её развернуть.

— Это от профессора Макгонагалл.

— Откуда ты знаешь?

— У неё почерк человека, который заранее не одобряет твоё опоздание.

— Я ещё никуда не опоздал.

— Поэтому она и предупреждает заранее.

Гарри развернул пергамент. В записке было всего две строки: ему предписывалось явиться в кабинет директора в пять часов вместе с Гермионой Грейнджер и Драко Малфоем. Причина не указывалась.

— Малфой? — переспросил Долгопупс, заглянув через его плечо. — Может, она решила выяснить, который из вас двоих хуже действует ей на нервы.

— Тогда Гермиона там зачем?

— Вести протокол, — невозмутимо ответил Невилл.

Грейнджер отняла записку, прочла её сама и нахмурилась. В последние месяцы она относилась к любому официальному вызову с подозрением, которое прежде приберегала для плохо составленных учебников.

— В пять, — сказала девушка. — Значит, после занятий. Если бы случилось что-то срочное, нас позвали бы сейчас.

— Очень утешительно.

— Я ещё не закончила. Если бы нас собирались исключить, формулировка была бы длиннее.

— Вот теперь мне гораздо лучше.

За слизеринским столом Малфой тоже читал послание. Он поднял глаза почти одновременно с Гарри, заметил записку в его руке и изобразил безупречно вежливый поклон. Вид у светловолосого юноши был такой, словно предстоящее собрание уже наскучило ему до начала.

— По крайней мере, он счастлив, — пробормотал Гарри.

— Это у него защитное выражение лица, — заметила Гермиона.

— Потрясающе. Я-то думал, он просто родился раздражающим.

— Одно другого не исключает.

Пять часов наступили быстрее, чем хотелось. После последнего урока Гарри и Гермиона поднялись к кабинету директора вместе. Малфой уже ждал возле каменной горгульи, прислонившись плечом к стене и рассматривая ногти с тем сосредоточенным видом, который обычно означал, что он замечает всё вокруг.

— Поттер. Грейнджер, — произнёс слизеринец. — Как приятно, что Макгонагалл решила испортить вечер сразу всем троим.

— Ты мог бы не приходить, — сказал Гарри.

— И позволить вам двоим узнать что-нибудь раньше меня? Не смеши.

— Возможно, речь об успеваемости, — предположила Гермиона.

Малфой перевёл взгляд на неё.

— Тогда твоё присутствие особенно оскорбительно.

Горгулья отодвинулась после пароля, и спор пришлось прекратить. В кабинете было тепло; в камине горели поленья, на круглом столе лежали три одинаковые папки, перевязанные синими лентами. Минерва Макгонагалл стояла у окна. Она сняла остроконечную шляпу, но осталась в строгой тёмно-зелёной мантии, и серебристые пряди у её висков стали заметнее, чем до войны.

— Садитесь, — сказала директор. — И прежде чем мистер Малфой спросит: нет, это не дисциплинарное взыскание.

Драко опустился на стул.

— Я не собирался спрашивать.

— Разумеется. Именно поэтому вы приготовились сделать это ещё за дверью.

Гермиона спрятала улыбку. Гарри сел рядом с ней, оставив третий стул Малфою. На папках золотыми буквами было выведено: «Свидетельские показания. Хогвартс. 1997–1998 учебный год».

— Министерство создаёт архив войны, — продолжила профессор. — Не газетную хронику и не перечень награждённых. Полное собрание документов, воспоминаний и показаний. Часть материалов останется закрытой на определённый срок, часть передадут в школьную библиотеку после проверки семей погибших.

— Кто решает, что попадёт в открытую часть? — сразу спросила Грейнджер.

— Комиссия, представитель Хогвартса и семьи погибших. Полная копия останется закрытой и неизменной.

— Значит, Министерство уже пыталось что-то убрать, — заключил Малфой.

Директор не ответила. Этого оказалось достаточно.

— Министерство, — произнесла она наконец, — предпочитает истории с ясным началом, достойной серединой и окончанием, после которого можно вручить ордена. Прошлый год не отвечает этим требованиям.

— Прошлый год вообще мало чему отвечал, — сказал Гарри.

— Именно. Поэтому я прошу вас троих дать отдельные письменные показания.

Он посмотрел на папку, но не прикоснулся к ней.

— О чём?

— О Северусе Снейпе.

Имя прозвучало спокойно. Гермиона выпрямилась. Малфой перестал разглядывать камин, а у Гарри перед глазами на короткий миг возникли чёрные камни Визжащей хижины, бледное лицо и кровь на воротнике чужой мантии. Следом — серебристая лань в зимнем лесу. Эти воспоминания не соединялись в одно целое, сколько бы раз он к ним ни возвращался.

— Почему мы? — спросил Поттер.

— Потому что каждый из вас видел только часть правды, — ответила Макгонагалл. — Мистер Малфой знал профессора Снейпа как главу факультета и как человека, давшего обет защитить его. Мисс Грейнджер наблюдала последствия его решений и умеет отделять подтверждённый факт от удобного вывода. Вы, Поттер, получили воспоминания, без которых мы не узнали бы о его роли в войне.

— Тогда вам нужны воспоминания, а не моё мнение.

— Воспоминания уже изучены с вашего разрешения. Но они не объяснят, что значит узнать правду о человеке после его смерти.

Гарри поднял взгляд.

— А это имеет значение для архива?

— Для списка дат — нет. Для истории — да.

Малфой провёл большим пальцем по краю синей ленты.

— Какую именно версию вы хотите получить? — спросил он. — Ту, где Снейп был героем, а мы все оказались слишком глупы, чтобы заметить? Или ту, где он годами унижал учеников, но это полагается забыть из-за правильной стороны в последней битве?

— Я не хочу ни одной версии, мистер Малфой.

— Тогда поручение составлено неудачно.

— Я хочу получить ваши свидетельства. Они могут противоречить друг другу.

— И что вы сделаете, если противоречия окажутся неудобными?

— Оставлю их.

Слизеринец прищурился. Несколько секунд он и директор смотрели друг на друга, и Гарри неожиданно понял, что Драко задаёт вопрос не только о Снейпе. Его фамилия стояла в протоколах судебных заседаний рядом с фамилиями родителей. Одна официальная версия могла сделать его убеждённым преступником, другая — беспомощной жертвой. Обе избавляли от необходимости разбираться, где он боялся, где подчинялся, а где всё-таки выбирал сам.

— Даже если одно из свидетельств выставит Хогвартс не в лучшем свете? — уточнил Малфой.

— Особенно тогда.

В кабинете стало тихо. За дверью прошёл кто-то из преподавателей; по каменному полу прозвучали шаги и вскоре стихли.

Гермиона развязала ленту. Внутри лежали чистые листы, перечень вопросов и форма согласия на публикацию.

— Здесь спрашивают, считаем ли мы его поступки искуплением. Это оценка, а не факт.

— Так и напишите, — ответила Макгонагалл.

Угол рта директора чуть дрогнул. Гарри открыл свою папку. Первым вопросом было: «Кем являлся для вас Северус Снейп?» Под строкой оставили место для пяти предложений, словно на такой вопрос можно было ответить аккуратно и кратко.

Учителем. Врагом. Защитником. Человеком, который ненавидел моего отца. Человеком, без которого я бы умер.

Ни одно слово не отменяло остальных.

— Когда это нужно сдать? — спросил он.

— К концу месяца. Пишите столько, сколько сочтёте необходимым. Не советуйтесь друг с другом до сдачи.

— Почему? — спросила Гермиона.

— Потому что вы слишком хорошо умеете искать формулировку, с которой согласятся все. На этот раз согласие не требуется.

Малфой поднялся, взяв папку.

— Не беспокойтесь, профессор. Желания соглашаться с Поттером у меня пока не возникало.

— Чувство взаимное, — сказал Гарри.

— Какое облегчение. Хоть что-то после войны осталось прежним.

Возле двери слизеринец задержался.

— Если я напишу правду о прошлом годе, она коснётся не только Снейпа.

Макгонагалл сложила руки на столе.

— Я знаю.

— Моей матери тоже.

— Тогда решите, имеете ли вы право говорить от её имени. И не подменяйте этим то, что можете сказать от своего.

Драко коротко кивнул. В его лице на мгновение появилось что-то совсем юное и усталое, но уже через секунду он открыл дверь с прежней холодной учтивостью.

Гарри вышел последним, сильнее прижимая к боку папку с почти пустыми листами.

***

По пути от кабинета директора Гермиона не заговорила о Снейпе. Вместо этого она достала свежий номер «Трансфигурации сегодня» и раскрыла загнутую страницу.

— Послушай: «Темпоральная устойчивость частично преобразованного объекта зависит от совокупной направленности намерения». Три строки — и ни одной мысли.

— Сообщает, что автору платят за каждое слово.

— Ему не должны платить вообще.

— Сурово.

— Справедливо.

Они остановились у окна между лестничными пролётами. За стеклом шёл мелкий снег; возле теплиц профессор Стебль объясняла двум ученикам, почему не следует тащить кусачую герань голыми руками.

— Ты ведь нарочно заговорила о статье, — сказал он.

— Конечно.

— Чтобы я не думал о папке.

— Чтобы ты не думал о ней каждую секунду.

Она убрала журнал. Гарри вытащил из кармана письмо, которое получил утром от Андромеды, но ещё не успел показать. К нему была прикреплена маленькая колдография. На снимке Тедди сидел на ковре в доме бабушки, крепко держал подарочную игрушечную метлу за древко и старательно стучал её концом по перевёрнутой деревянной миске. Волосы малыша менялись от тёмно-синих к ярко-рыжим всякий раз, когда миска отъезжала слишком далеко.

— Вот, — сказал Гарри. — Великий лётчик.

Гермиона взяла фотографию обеими руками. Тедди на снимке бросил метлу, пополз за миской, добрался до неё и посмотрел прямо в объектив с выражением безоговорочного торжества.

— По-моему, он использует её не по назначению.

— Андромеда написала, что назначение любой вещи теперь определяет Тедди.

— Восемь месяцев — подходящий возраст для абсолютной власти.

— Кикимер с этим не согласился бы.

— Кикимер не согласен с большинством людей любого возраста.

На обороте Андромеда написала: «Ползает быстрее, чем я успеваю убирать опасное. Сегодня встал на колени, держась за кресло, и потребовал невозможного на языке, который пока понимаю только я».

Он забрал фотографию не сразу. Грейнджер ещё несколько секунд смотрела, как малыш снова добирается до миски. Потом её улыбка стала тише.

— Ты беспокоишься не из-за того, что он падает.

Гарри прислонился плечом к стене.

— В письме есть ещё одна строка. Андромеда поставила на низкую полку фотографии Тонкс и Римуса. Тедди иногда подползает к ним и касается рамок. Наверное, ему просто нравятся лица и блеск стекла. Он пока не понимает, кто они.

— Пока не понимает, — повторила Гермиона.

— Однажды поймёт. И спросит.

— Да.

Прямой ответ прозвучал спокойнее любого утешения.

— Я всё время думаю, что должен заранее найти правильные слова, — признался Гарри. — Такие, после которых ему не станет хуже.

— Таких слов нет.

— Ты сегодня особенно обнадёживаешь.

— Зато не вру.

Она вернула колдографию и застегнула сумку.

— Когда Тедди станет старше, ему понадобятся разные воспоминания: Андромеды, твои, их друзей. Тогда Римус и Тонкс не превратятся для него в две красивые фигуры на памятнике.

Гарри посмотрел на папку под мышкой.

— Снова свидетельства.

— Похоже на то.

— А если воспоминания не совпадут?

— Они не совпадут. Люди видят друг в друге разное.

— И что ему с этим делать?

— Выбирать не между правдой и ложью, а между удобной легендой и живыми людьми. Легенда проще. Но жить ему придётся не с ней.

Гарри убрал снимок в конверт. Внизу прозвенел колокольчик к ужину, и по лестнице сразу потянулись ученики.

— Ты говоришь так, будто уже составляешь для него список литературы.

— Разумеется. В трёх экземплярах.

— Бедный ребёнок.

— Неблагодарный крёстный.

Они пошли дальше вместе. Через несколько шагов Гермиона задела его плечом — легко и, кажется, намеренно. Гарри не отстранился.

***

Через два дня Гермиона нашла его в пустом классе на третьем этаже. В помещении давно не проводили уроков: на полках лежали устаревшие учебники по чарам, в углу стоял покрытый пылью глобус, а на последней парте сохранилась вырезанная ножом надпись, от которой можно было разобрать только две буквы. Из окон был виден внутренний двор. В ранних сумерках снег казался голубоватым.

Гарри сидел за преподавательским столом. Перед ним лежал первый лист из папки, и на нём было всего одно предложение, перечёркнутое так сильно, что перо прорвало пергамент.

— Я так и думала, что ты здесь, — сказала Гермиона, закрывая дверь.

— Это звучит как упрёк.

— Это наблюдение. Упрёк будет следующим.

— Очень предусмотрительно.

Она подошла к столу, посмотрела на испорченный лист и села на край соседней парты.

— Ты опять исчез.

— Я оставил записку Невиллу.

— По записке можно понять, где ты находишься. Я спрашиваю о другом.

Поттер отложил перо.

— Я хотел подумать.

— Один?

— Поначалу.

— И как успехи?

Он повернул к ней лист. Сквозь чернильные полосы всё ещё читалось: «Северус Снейп был храбрым человеком».

— Потрясающие.

Гермиона не стала шутить. Она прочла фразу, затем осторожно положила пергамент обратно.

— Почему ты её вычеркнул?

— Потому что она верна и всё равно звучит как ложь.

— Из-за того, чего в ней нет?

— Из-за всего, чего в ней нет.

Он встал и подошёл к окну. Во дворе двое старшекурсников расчищали дорожку чарами; снег поднимался небольшими пластами и складывался у стены. Наблюдать за точными движениями палочек было проще, чем смотреть на собеседницу.

— Снейп спас мне жизнь, — сказал Гарри. — Не один раз. Он годами передавал Дамблдору сведения, понимая, что Волан-де-Морт убьёт его, если узнает. Это правда. Но он издевался над Невиллом. Ненавидел Сириуса. Унижал тебя перед всем классом. Он любил мою мать и использовал эту любовь как причину защищать меня, хотя большую часть времени не мог смотреть на меня без ненависти к отцу.

— Всё это тоже правда.

— Если я напишу одно, люди решат, что обязан забыть другое.

— Тогда напиши оба.

Он обернулся.

— И что получится?

— Человек, — ответила Грейнджер. — Не памятник.

Несколько секунд Гарри молчал. В её голосе не было ни восхищения Снейпом, ни желания его осудить. Только упрямая готовность не выбрасывать неудобное.

— Макгонагалл велела не советоваться.

— Я не предлагаю формулировку. Я мешаю тебе уничтожить весь запас школьного пергамента.

— Это благородно.

— Именно.

Она достала из сумки письмо, сложенное вчетверо.

— Я написала родителям.

Гарри сразу понял, почему она сказала это именно сейчас.

— Потому что должна?

— Нет. В этом и дело. Просто захотела.

…

Летом Гермиона вернула им воспоминания, и вскоре после этого мистер и миссис Грейнджер приехали в Англию. Теперь они жили неподалёку от Лондона, снова принимали пациентов и учились разговаривать с дочерью о месяцах, которых для них как будто не существовало. Первые письма Гермиона составляла часами. Переписывала каждую фразу, проверяла, не слишком ли много в ней вины, не слишком ли мало объяснений. Сегодняшний конверт выглядел тоньше обычного.

— О чём написала? — спросил Гарри.

— О занятиях. О том, что в воскресенье снег шёл до обеда. О подарке, который ты мне сделал.

Он невольно коснулся кармана, хотя старого магловского компаса там, конечно, не было. Гермиона держала его у себя.

— И как они отнеслись к тому, что я угрожаю навигационной промышленности?

— Папа хочет узнать модель. Мама спросила, не тот ли это молодой человек, который однажды на их глазах попытался объяснить устройство телефона словом «провода».

— Это было точное объяснение.

— Оно было единственным словом, которое ты произнёс.

— Я нервничал.

— Они заметили.

Улыбка продержалась на её лице недолго, но не исчезла бесследно.

— Раньше мне казалось, что я должна вернуть всё сразу, — продолжила девушка. — Все пропущенные месяцы, все разговоры, праздники, привычки. Если буду достаточно старательной, можно будет сделать разрыв незаметным.

— Не получится, — мягко сказал Гарри.

— Знаю. И впервые это не кажется поражением. Я больше не пытаюсь вернуть прежнее. Мы строим что-то новое.

— Это труднее.

— Зато настоящее.

Гарри снова посмотрел на перечёркнутую фразу о Снейпе.

— Ты ведь говоришь не только о родителях.

— Конечно, нет.

Она встала и приблизилась к столу. Между ними оставалось не больше шага.

— После войны все требуют восстановления, — сказала Грейнджер. — Министерство, школа, семьи. Будто достаточно поставить новые двери, вернуть вывески и открыть магазины. Но людей нельзя восстановить до прежнего состояния. Можно только признать, что изменилось, а потом решить, что строить дальше.

— Звучит как ещё одна статья, которую ты собираешься написать.

— Возможно. Она будет короче той, что я читала тебе вчера.

— Уже достижение.

Она легонько толкнула его локтем. Поттер улыбнулся, затем посерьёзнел.

— Я боюсь однажды сказать Тедди слишком мало. Или слишком много. Не так и не вовремя.

— Ты обязательно ошибёшься.

— Спасибо.

— Все, кто любит, ошибаются. Важно, что они делают потом.

— И что же?

— Не исчезают.

Гарри вспомнил неоткрытые письма, закрытые двери на площади Гриммо и недели, о которых не хотел думать. Он опустил взгляд.

— Ты могла бы сказать это мягче.

— Могла бы.

— Но не станешь.

— Я уважаю тебя слишком сильно, чтобы разговаривать с тобой как с хрустальной вазой.

— Очень успокаивает.

— И правильно.

Он взял новый лист. Поколебался, затем написал наверху: «Я не могу рассказать о Северусе Снейпе одну правду, потому что их было несколько». Фраза была неровной и, возможно, слишком громоздкой. Но он не зачеркнул её.

Гермиона прочла через его плечо и ничего не поправила.

— Ты идёшь в гостиную? — спросила она.

— Там люди.

— Я заметила.

— Это может помешать думать.

— В этом и состоит замысел.

Гарри собрал листы, убрал перо и последовал за ней.

***

В гостиной Гриффиндора почти не осталось свободных кресел. У камина первокурсники раскладывали взрывающиеся карты, возле окна Дин и Симус спорили с Кэти Белл о матче, а на ковре перед диваном высилась неустойчивая башня из книг. Кто-то принёс с кухни чайник; рядом стояли чашки, не совпадавшие ни цветом, ни размером. Невилл, устроившийся в кресле с тарелкой тостов, поднял руку в приветствии.

— Нашлись?

— Мы не терялись, — ответил Гарри.

— Конечно. Вы просто одновременно отсутствовали везде, где вас искали.

— Это талант, — сказал Поттер.

Гермиона села на диван рядом с Джинни. Младшая Уизли держала на коленях раскрытую книгу, но вместо страницы смотрела на письмо, лежавшее поверх неё. Конверт был исписан знакомым округлым почерком Молли. К краю пергамента прилипла золотистая крошка, вероятно, от пирога, который миссис Уизли почти наверняка упаковала вместе с письмом.

— Из Норы? — спросила Гермиона.

Джинни кивнула.

— Мама прислала новости. Папа снова разобрал тостер, а Фред и Джордж принимают ставки на то, какая часть первой загорится.

— Я ставлю на шнур.

— Джордж тоже. Фред выбрал пружину, которой там вообще не должно быть.

Рыжеволосая девушка улыбнулась, однако пальцы на письме остались напряжёнными. Гермиона заметила это и не стала спрашивать о близнецах дальше.

— Там ещё что-то? — тихо произнесла она.

Джинни опустила взгляд.

— Мама разбирала шкаф в нашей комнате. Нашла шарф, который вязала Рону на пятом курсе. Помните тот бордовый, слишком длинный?

Гарри помнил. Рон жаловался, что в нём можно завернуть небольшого тролля, но всё равно носил шарф до весны, потому что Молли связала его специально для него. Однажды ткань зацепилась за доспех на втором этаже, и Рон ещё несколько минут шёл вперёд, не замечая, что шарф постепенно разматывается за спиной. Гермиона тогда смеялась так сильно, что не смогла произнести освобождающее заклинание с первой попытки.

— Помню, — ответил Гарри.

— Мама написала об этом между тостером и рецептом пирога. Одной строкой: «Я сложила Ронов шарф в нижний ящик». — Джинни провела ногтем по сгибу пергамента. — Как будто речь о чём-то обычном. А я читаю и представляю, как она держала его. Наверняка долго. Наверняка опять не позвала папу, потому что решила, что справится сама.

Гермиона придвинулась ближе, но не коснулась её без разрешения.

— Ты ответишь?

— Да. Только не знаю что. «Правильно, мам» звучит ужасно. «Мне жаль» — ещё хуже. Мне жаль чего? Что шарф остался, а Рон нет?

— Можно написать, что ты его помнишь, — предложил Невилл. Он говорил негромко, хотя разговоры вокруг не прекратились. — Не весь день и не всё сразу. Только что-нибудь одно.

Джинни посмотрела на него.

— Например?

Долгопупс помедлил.

— Например, как он на третьем курсе пытался убедить Снейпа, что корни маргаритки сами упали в котёл. Или как ругался на лестницу после тренировки. Не обязательно выбирать что-то важное.

— Почему не важное?

— Потому что важное и так все повторяют. Иногда от него человек становится похож на список заслуг. А я… — Невилл провёл ладонью по колену. — Я иногда до сих пор думаю, что сейчас возле лестницы появится Колин с фотоаппаратом. Хотя видел его в Большом зале после битвы. И вспоминаю не то, каким храбрым он был. Вспоминаю, как он однажды ослепил вспышкой половину факультета и потом два дня извинялся перед портретом.

На несколько секунд никто не нашёл ответа. Возле окна Симус возмутился решением квиддичного судьи, Дин рассмеялся, а одна из карт у камина хлопнула так громко, что первокурсники попадали на ковёр.

— Спасибо, — сказала Джинни.

— За что?

— За то, что не сказал: «Со временем пройдёт».

Невилл пожал плечами.

— Я не знаю, пройдёт ли. Было бы глупо обещать.

Гарри опустил взгляд в чашку. Несколько месяцев назад подобный разговор лишил бы его аппетита и заставил уйти. Сейчас имя Рона всё равно причинило боль, но не вытеснило всё остальное: не уничтожило смех у камина, тепло чашки, выражение лица Джинни и присутствие Гермионы. Память о друге не стала меньше. Просто рядом с ней впервые оставалось место для настоящего.

— Напиши про шарф, — сказал он. — Как Рон утверждал, что тот делает его похожим на человека, задолжавшего деньги великану.

У Джинни дрогнули губы.

— Он сказал «опасному великану».

— Все великаны опасные.

— Рон считал, что уточнение улучшает историю.

Гермиона коротко рассмеялась и тут же прикрыла рот ладонью. В её глазах появились слёзы. Рыжеволосая ведьма посмотрела на неё, затем протянула руку и сжала её пальцы.

— Он был совершенно невозможным, — прошептала Гермиона.

— Да, — ответила Джинни. — Именно это и напишу.

Разговор перешёл на письмо Чарли и его ожог от драконьего пламени. Затем приложенная к пирогу записка голосом Фреда объявила, что выпечка проверена на яды «в пределах разумного бюджета», а Джордж тут же посоветовал не доверять брату. К концу их зачарованной перепалки улыбалась даже Джинни.

…

Шарф по-прежнему лежал в нижнем ящике Норы, а место за столом Уизли оставалось пустым. Но рядом были живые люди, способные выдержать хотя бы часть чужой боли.

Позже Гермиона ушла в спальню заканчивать письмо родителям. Невилл отнёс чашки, Дин и Симус перебрались к шахматам, а Кэти отправилась проверять расписание тренировок. Гарри остался у камина напротив Джинни. Она перечитывала материнское письмо и время от времени касалась пером чистого листа, но пока не писала.

— Ты подарил Гермионе что-то важное, — произнесла младшая Уизли. Это не было вопросом.

— Да.

— Компас?

Гарри удивлённо поднял голову.

— Она сказала?

— Нет. Я увидела цепочку, когда она наклонилась за книгой. Потом спросила, и Гермиона сделала то лицо, которое у неё появляется, когда она очень хочет рассказать и одновременно считает, что не имеет права.

— И что ты сделала?

— Сжалилась и сменила тему. Я иногда бываю великодушной.

— Не замечал.

— Это потому, что ты невнимательный.

Она отложила перо.

— Там надпись?

— Да.

— Какая?

— Личная.

Джинни вскинула брови.

— Невероятно. Гарри Поттер научился устанавливать границы.

— Я могу передумать.

— Не смей. Я почти горжусь тобой.

В её улыбке не было насмешки, но Гарри всё равно почувствовал неловкость. Он смотрел на огонь, пока не решился спросить:

— Ты злишься?

— На то, что он важен для неё. И для меня.

Джинни задумалась. Когда ответила, голос у неё был ровным.

— Я злюсь на многое. На тебя — тоже. Но не на то, что Гермиона тебе дорога.

Она сложила письмо матери и убрала в книгу.

— Гермиона — твой человек, — продолжила рыжеволосая девушка. — Не в удобном смысле, где одна фраза всё объясняет. В том, где вы видели друг друга в худшие дни и всё равно продолжали возвращаться. Делать вид, что это ничего не значит, было бы трусостью.

Гарри сжал пальцы на подлокотнике.

— Я не хочу тебя ранить.

— Тогда не обещай невозможного.

— Какого?

— Что никто не пострадает. Ты всегда пытаешься найти выход, в котором спасены все. Но чувства не Битва за Хогвартс. Здесь нельзя выбрать правильное заклинание и закончить до рассвета.

Он невесело усмехнулся.

— Вы с Гермионой договаривались?

— Нет. Это ещё хуже: мы обе пришли к одному выводу независимо.

— Значит, мне не повезло.

— Тебе повезло. Просто ты пока не знаешь, что с этим делать.

Джинни поднялась. Возле лестницы она остановилась и оглянулась.

— То, что я понимаю, не означает, что мне всё равно.

— Я знаю.

— Хорошо. Потому что жалость я тебе не предлагаю. И разрешение тоже.

— А что предлагаешь?

— Не врать.

Она ушла наверх. Когда голоса близнецов из записки снова принялись спорить о противоядии, Поттер сунул пергамент под подушку дивана.

***

На следующее утро Гарри пришёл в библиотеку раньше завтрака. За дальним столом у окна никого не было, и он разложил перед собой папку. Первое предложение по-прежнему оставалось незачёркнутым. Ниже он написал ещё четыре строки, прочёл их, скомкал лист и начал снова.

Спустя полчаса напротив опустилась знакомая синяя папка. Малфой сел без приглашения и положил рядом два исписанных пергамента.

— Макгонагалл запретила нам советоваться, — сказал Гарри.

— Я пришёл не советоваться. Мне нужен стол.

Несколько минут оба писали. Затем Драко резко перечеркнул целый абзац.

— Что ты написал? — спросил Поттер.

— Это очень похоже на советование.

— Тогда можешь не отвечать.

— Благодарю за великодушие.

Слизеринец промокнул перо и посмотрел на своё свидетельство.

— Я написал, что считал Снейпа человеком, который всегда сможет вытащить меня из последствий моих решений. Потом понял, что это звучит так, будто решения были не мои.

Гарри откинулся на спинку стула.

— Он действительно пытался тебя вытащить.

— Да. Убил Дамблдора вместо меня, потому что дал обет моей матери. — Малфой произнёс это без прежней резкости. — Очень удобно рассказывать историю с этого места. Тогда я испуганный мальчик, мама любящая женщина, Снейп благородный защитник. Всё правда. Только до этого я впустил Пожирателей смерти в школу и едва не убил двух человек, пытаясь добраться до одного.

— Ты был несовершеннолетним.

— Это объяснение, Поттер. Не отмена.

Гарри вспомнил слова Макгонагалл: не подменяйте тем, что можете сказать от своего. Он неожиданно понял, почему Малфой сел именно здесь. Не ради компании и точно не ради совета. Просто писать в одиночестве оказалось труднее, чем светловолосый юноша хотел признать.

— Моя мать солгала Волан-де-Морту, — продолжил Драко. — Спасла тебя, потому что хотела найти меня. Люди называют это поступком на стороне добра. Возможно, так и есть. Но она не выбирала сторону. Она выбрала сына.

— Этого хватило.

— Для тебя.

— Для всех, кто вышел из замка живым.

Малфой поднял на него глаза.

— Ты собираешься сделать из неё героиню?

— Нет. Это не моя история. Но я не стану делать вид, что её ложь ничего не изменила.

— Впервые твоя склонность видеть благородство там, где его может не быть, пригодилась.

— А ты всё ещё не умеешь благодарить.

— Не хочу лишать тебя привычного мира.

Они снова замолчали. По другую сторону стеллажей мадам Пинс велела кому-то убрать еду. Ученик попытался возразить, и библиотекарь ответила шёпотом, который был страшнее крика.

— Андромеда написала моей матери, — неожиданно сказал Драко. — Три страницы. Ни одного прощения.

— Может, Нарцисса его не ждала.

— Ждала. Просто не считала, что вправе просить. Тётя позволит Тедди однажды увидеть фотографии и узнать имена, но для встречи с матерью одного родства будет недостаточно.

— Справедливо.

— Вероятно. В нашей семье справедливость обычно появляется слишком поздно.

Гарри хотел возразить, но не нашёл честных слов. Вместо этого спросил:

— Ты хочешь, чтобы они встретились?

— Не знаю. Хочу, чтобы мать получила то, о чём не просит. И одновременно понимаю, почему ей этого не дают. Оказывается, две противоположные мысли вполне помещаются в одной голове. Утомительное открытие.

— Привыкай.

— Сказал человек, который третий день не может закончить первую страницу.

Гарри посмотрел на свой лист.

— Я не хочу писать за мёртвых.

— Тогда пиши за себя.

— Это совет.

— Считай, что я оскорбил тебя более изощрённо, чем обычно.

Малфой собрал свои пергаменты и поднялся.

— Поттер.

— Что?

— Если ты напишешь, что Снейп был добрым учителем, я публично заявлю, что война лишила тебя рассудка.

— Не напишу.

— Тогда, возможно, архив переживёт наше участие.

Он ушёл между стеллажами. Гарри проводил его взглядом, затем опустил перо на бумагу. На этот раз написал: «Мужество Северуса Снейпа не делало его добрым. Его жестокость не делала его поступок менее храбрым». Фраза была неудобной. Именно поэтому он оставил её.

***

После ужина Гермиона нашла его в совятне. Гарри стоял возле арочного проёма и перечитывал письмо Андромеды. Холодный воздух проникал внутрь через открытые проёмы; на каменном полу лежали отдельные перья, а совы переступали по жердям и время от времени расправляли крылья.

— Ты становишься предсказуемым, — сказала Грейнджер, поднимаясь по последним ступеням.

— Мне уже говорили.

— И правильно.

На ней не было шапки. Ветер сразу растрепал волосы, и девушка попыталась убрать их за уши, но через секунду пряди снова упали на лицо.

— Отправила письмо родителям?

— Да. Папа уже прислал три вопроса о компасе.

— Я начинаю его бояться.

Она встала рядом. Внизу белели дворы и крыши, а дальше начиналась тёмная полоса леса. Несколько окон в башнях ещё были освещены.

— Я говорила с Джинни, — произнесла Гермиона.

Гарри сложил письмо.

— Она сказала, что вы пришли к одному выводу независимо и поэтому мне особенно не повезло.

— Похоже на неё.

Грейнджер посмотрела прямо на него.

— Мы не обсуждали, кому ты должен принадлежать, если ты об этом.

— Я так не думал.

— Думал. У тебя стало очень выразительное лицо.

В совятню влетела бурая неясыть и стряхнула снег с крыльев. Капли попали Гарри на очки. Гермиона молча протянула ему платок, а когда он снова надел очки, всё ещё смотрела на него без привычной попытки заполнить паузу объяснениями.

— Наш поцелуй был правдой, — сказал Гарри.

Гермиона вздрогнула едва заметно. Они почти не говорили о том вечере напрямую. После него не последовало ни торжественного признания, ни обещания немедленно начать общую жизнь. Были письма, каникулы, возвращение в школу, прикосновения, которые длились чуть дольше прежнего, и осторожность двух людей, слишком хорошо знавших цену поспешным словам.

— Да, — ответила она.

— Но иногда мне кажется, что если я назову это любовью, то предам Рона.

— А если не назовёшь?

— Предам тебя.

— Нет. Ты предашь меня, если станешь лгать о том, что чувствуешь. Неуверенность — не ложь.

Гарри сжал платок в ладони.

— Я люблю тебя.

Слова прозвучали негромко и без красоты, которую им приписывали книги. Просто факт, до которого он добирался слишком долго. Гермиона закрыла глаза на мгновение, затем снова посмотрела на него. В её лице не было торжества.

— Я знаю, — сказала она.

— Это ужасный ответ.

— Хочешь, чтобы я изобразила удивление?

— Можно было дать мне хотя бы секунду достоинства.

— После семи лет знакомства? Поздно.

Он коротко рассмеялся. Напряжение не исчезло, но стало переносимее.

— Я тоже люблю тебя, — продолжила Гермиона. — Любила, когда злилась. Когда писала письма и не получала ответа. Когда хотела прийти на площадь Гриммо и проклясть дверь. Любила Рона. Иногда всё ещё не понимаю, как эти вещи существуют во мне одновременно и не уничтожают друг друга.

Гарри сделал полшага ближе.

— И чего ты хочешь от меня?

Вопрос заставил её опустить взгляд. На шее под воротником мантии виднелась тонкая цепочка компаса.

— Правды, — ответила девушка. — Но не такой, которую вытягивают из человека страхом или жалостью. Я хочу, чтобы ты сам решил, кем мы можем стать. Не потому, что Рон умер. Не потому, что Джинни сильная и якобы справится. Не потому, что я ждала дольше. И не потому, что ты считаешь себя должником каждого, кто тебя любит.

— А если тебе надоест ждать?

— Тогда я скажу.

— Просто так?

— Вероятно, очень длинно и с примерами. Но скажу.

Гарри посмотрел в сторону проёма. За ним шёл снег; мелкие хлопья быстро исчезали в темноте.

— Я не хочу потерять тебя.

— Тогда не исчезай. Остальное мы переживём.

— Ты не можешь знать.

— Не могу. Но знание не всегда требуется, чтобы остаться.

Он вернул ей платок. Их пальцы соприкоснулись, и Гермиона не убрала руку. Некоторое время они стояли так, держась за два края белой ткани, пока нелепость положения не стала очевидной обоим.

— Очень романтично, — заметил Гарри.

— Зато платок чистый.

— Это действительно главное.

Она улыбнулась. Затем отпустила ткань и коснулась ладонью его щеки — коротко, осторожно, как в тот первый вечер. Поттер накрыл её пальцы своими, но не потянул девушку ближе. Сейчас им не нужен был ещё один поцелуй вместо ответа.

— Нам пора, — сказала Гермиона.

— Ты специально выбираешь такие моменты.

— Разумеется. Иначе мы замёрзнем, опоздаем к отбою и будем объяснять мадам Помфри, что заболели из-за серьёзного разговора.

— Она нас не пожалеет.

— Вот именно.

Они начали спускаться по винтовой лестнице. На середине пути Гермиона остановилась.

— Гарри.

— Что?

— То, что я готова дать тебе время, не превращает меня в зал ожидания.

Он вспомнил почти те же слова Джинни и невольно поморщился.

— Вы точно не договаривались?

— Нет. Но я рада, что она тоже это сказала.

— Я понял.

— Хорошо.

Грейнджер пошла дальше. Внизу она свернула к библиотеке: забыла там книгу и собиралась забрать её до закрытия. Гарри остался один у развилки коридоров. До башни Гриффиндора нужно было идти направо. Вместо этого он поднялся по другой лестнице.

***

Джинни стояла на Астрономической башне возле перил. На ней был тёмный плащ поверх школьной мантии, волосы стягивала резинка, но ветер всё равно выбивал отдельные пряди. Внизу лежали заснеженные дворы. На дальнем склоне возле хижины Хагрида горел фонарь.

— Ты приходишь сюда, когда не хочешь, чтобы тебя нашли? — спросил Гарри.

Она не обернулась.

— Когда хочу сама выбрать, кто меня найдёт.

— И я прошёл проверку?

— Пока нет.

Он остановился рядом, не касаясь перил. Камень был покрыт тонким льдом.

— Я говорил с Гермионой.

— Догадываюсь. У тебя лицо человека, который добровольно согласился на допрос.

— Она сказала, что любит меня.

На этот раз Джинни повернулась. Боль появилась в её взгляде сразу, без попытки спрятать, но голос остался ровным.

— А ты?

— Я сказал то же самое.

Между ними осталось несколько шагов. Гарри не пытался сократить расстояние.

— Тогда зачем ты здесь? — спросила рыжеволосая девушка.

— Потому что это не отменяет того, что было между нами.

— Было или есть?

Он прикрыл глаза. Именно этот вопрос он надеялся обойти, хотя пришёл ради честности.

— Не знаю.

— Плохое начало.

— Зато правда.

Джинни отвернулась к ночному небу.

— Я любила тебя до войны, — сказала она после паузы. — Возможно, люблю и сейчас. Но иногда не понимаю, тебя ли. Того мальчишку, который смотрел на меня за столом и думал, что никто не замечает? Человека, который вернулся? Или воспоминание о времени, когда Рон был жив и мы ещё могли позволить себе глупые планы на лето?

Гарри почувствовал боль, но вместе с ней — облегчение от того, что вопрос произнесён вслух.

— Я тоже не знаю, — признался он. — Когда смотрю на тебя, помню всё сразу. Хорошее. Похороны. То, что ты сказала у озера. То, как потом всё равно пришла за мной.

— Я не беру свои слова назад.

— Я знаю.

— Ты должен был быть рядом с Роном.

— Да.

Ответ прозвучал без защиты. Джинни резко посмотрела на него, словно ожидала возражения.

— Я не мог остаться в замке, — продолжил Гарри. — Если бы не пошёл в лес, Волан-де-Морт не стал бы уязвим. Я всё ещё считаю, что сделал единственное возможное. Но Рон умер без меня. Обе вещи правдивы.

Она сжала край плаща.

— Я хотела, чтобы ты признал только вторую.

— А я хотел, чтобы ты простила меня из-за первой.

— И ни один не получил желаемого.

— Похоже на нас.

На лице Джинни появилась слабая, почти сердитая улыбка.

— Не пытайся быть обаятельным.

— Я не умею.

— Это никогда тебя не останавливало.

Они помолчали. Ветер усилился; Гарри спрятал руки в карманы. После совятни он ещё не успел согреться.

— Я не пришёл просить разрешения быть с Гермионой, — сказал он.

— Хорошо. Я бы его не дала.

Он нахмурился.

— Потому что это не моё право, — пояснила девушка. — И не хочу однажды услышать, что вы вместе благодаря моему великодушию. Если выберешь её, сделай это сам. Если решишь, что хочешь вернуться ко мне, не смей делать это из вины перед Роном или семьёй.

— А если я пока не готов выбирать?

— Тогда не выбирай. Только скажи это всем, кого касается твоё молчание.

— Уже сказал.

— Значит, чему-то научился.

Гарри посмотрел на её профиль. В Джинни осталось всё, что когда-то притянуло его: прямота, внутренняя сила, способность не уступать даже ему. Но теперь он видел и то, чего не замечал прежде: усталость, обиду, страх снова оказаться человеком, которого оставили ждать. Он любил её — возможно, уже не так, как раньше, и не так, как Гермиону. От этой разницы чувство не становилось ложным. Просто переставало быть ответом.

— Я не хочу выбирать как на войне, — сказал Поттер. — Не хочу решать, кого спасать и кому будет меньше больно.

— Тогда не решай за нас. Гермиона сама знает, что выдержит. Я тоже.

— Вы обе сказали почти одно и то же.

— Потому что ты упорно совершаешь одну и ту же ошибку.

— Какую?

— Думаешь, что любовь даёт тебе право отвечать за чужую жизнь.

Он не нашёл возражения.

Джинни отступила от перил.

— Мне холодно.

— Пойдём вниз.

— Через минуту.

Гарри остался рядом. Не касался её и не пытался закончить разговор красивой фразой. Через некоторое время рыжеволосая ведьма заговорила сама:

— Мама просит приехать в следующие выходные. Всех нас. Фред и Джордж обещали закрыть магазин на один день.

— Это почти историческое событие.

— Да. Билл будет с Флёр, Чарли не сможет, Перси пока не ответил. Гермиону мама тоже позвала.

— А меня?

Джинни посмотрела на него с раздражением.

— Разумеется, тебя. Она всё ещё считает тебя своим. Даже когда злится.

— А ты?

Вопрос вырвался прежде, чем он решил, стоит ли его задавать.

— Я не знаю, кем считать тебя сейчас, — честно ответила девушка. — Но это не значит, что хочу видеть пустой стул.

Гарри кивнул.

— Я приеду.

— Хорошо.

Они направились к лестнице. У входа в башню Джинни остановилась.

— И ещё одно.

— Что?

— Не называй Гермиону выбором. Она человек. Я тоже.

— Не буду.

— И не говори, что всё понял. Это раздражает.

— Тогда скажу, что постараюсь.

— Уже лучше.

Они спустились вместе. У поворота к гостиной Джинни пожелала ему спокойной ночи и ушла вперёд. Гарри задержался возле окна. В стекле отражался коридор и его собственная фигура — растрёпанные волосы, уставшее лицо, папка под рукой. От отражения нельзя было получить ни совета, ни прощения, и это неожиданно показалось правильным.

Он вернулся в спальню позже остальных. Невилл уже спал, Дин переворачивался под одеялом, а Симус оставил книгу раскрытой на груди. Гарри тихо положил свидетельство на прикроватную тумбу. Утром он снова станет писать о Снейпе. Потом ответит Андромеде и спросит, можно ли приехать к Тедди в следующие выходные. Ему предстояло поговорить с Гермионой ещё не раз, увидеться с Уизли и войти в Нору, где в нижнем ящике лежал длинный бордовый шарф.

Ни один из этих поступков не исправлял прошлого. Ни один не давал гарантии, что он не ошибётся. Но впервые Гарри понимал: честность не была одной совершенной фразой, после которой всё становилось простым. Она состояла из решений, повторяемых каждый день, — остаться, ответить, признать противоречие, не присвоить чужой голос и не назвать молчание заботой.

В ту ночь Гарри долго не спал. Смотрел в потолок, слушал дыхание спальни, далёкий зимний ветер за окном и думал не о том, как избежать боли. А о том, как не предать правду, когда придёт время её назвать. И, возможно, именно с этой мысли — неудобной, взрослой, честной — началось то, что уже нельзя было отложить на потом.

Глава 12. Предел прочности.

К концу апреля седьмокурсники начали измерять дни не датами, а оставшимися до экзаменов неделями. Буквы ЖАБА появились на доске объявлений под подписью Макгонагалл и вскоре стали частью любого разговора за гриффиндорским столом. Младшие по-прежнему спорили о квиддиче и летних каникулах; выпускники носили с собой запасные перья, списки тем и таблетки от головной боли.

Гарри собирался стать мракоборцем. Кингсли уже дал участникам Битвы за Хогвартс право поступать на службу без полного набора аттестатов, но Поттер вернулся в школу не ради привилегии. Он хотел довести до конца хоть что-то, что война оборвала год назад. Поэтому теперь ему казалось важным сдать всё самому, без скидок и благосклонности. В этом решении было больше упрямства, чем он готов был признать.

Уроки, повторение, вечерние дежурства и последние тренировки команды заполняли его расписание до полуночи. После войны Макгонагалл сохранила обходы с участием старших учеников, а Гарри сам вызвался брать лишние смены. Он спал по четыре или пять часов, просыпался до звонка и долго не мог согреть руки даже за завтраком. Дел было достаточно, чтобы не задавать себе вопрос, почему любая необходимая нагрузка до сих пор приносит ему почти физическое облегчение. Пока есть следующая задача, можно не решать, как жить дальше.

На полу лежали открытые конспекты, на подлокотниках — учебники, а на столах остывал чай. У камина шептали формулы, у окна спорили о трёх видах щитовых чар, а Симус уверял Дина, что недостающую теорию можно восполнить убедительным тоном.

Гермиона, разумеется, не путала ничего. И именно это временами раздражало остальных сильнее, чем сами экзамены.

— Я не понимаю, как ты можешь помнить всё это одновременно, — простонал Симус однажды вечером, глядя на два свитка сразу с выражением глубокой обиды.

— Я не помню всё одновременно, — ответила девушка, не поднимая головы от книги. — Я просто не запускаю подготовку до состояния паники.

— Это клевета, — возмутился Дин. — Паника — наш основной учебный метод.

— И он ужасен.

— Но знаком.

— Это не делает его менее ужасным.

Гарри, сидевший напротив с учебником по защите от тёмных искусств, невольно усмехнулся.

Грейнджер сразу подняла взгляд.

— Не поощряй их.

— Я ничего не сказал.

— У тебя было выражение лица человека, который согласен с идиотизмом.

— Я просто уважаю последовательность, — заметил Поттер.

— Прекрасно. Тогда уважай её молча и повторяй щитовые связки.

Он послушно опустил взгляд в книгу, но уголок рта всё равно дрогнул. Невилл, сидевший чуть в стороне с огромным томом по травологии, вздохнул.

— Мне кажется, мы все доживём до экзаменов только из упрямства.

— Это недооценённая форма магической устойчивости, — сказала Гермиона.

— Это уже звучит как тема для научной статьи, — заметила Джинни, растянувшись в кресле с учебником по заклинаниям на коленях. — «Влияние коллективного отчаяния на академическую выживаемость старшекурсников».

— Я бы прочитал, — сказал Дин.

— Ты бы прочитал только название, — буркнул Симус.

— Зато внимательно.

— Это, честно говоря, даже хуже, — сообщил Невилл.

Такие разговоры не уменьшали количество страниц, которые нужно было повторить, но на несколько минут снимали напряжение. Гарри понадобилось бы останавливаться чаще, однако после войны он охотно брался за всё, что можно было назвать необходимым. Пока от него чего-то ждали, не приходилось думать, кем он хочет быть для самого себя. Макгонагалл это, разумеется, понимала.

…

Однажды утром, когда он пришёл к ней с отчётом о дежурствах и с опозданием понял, что смял край пергамента пальцами, директор подняла на него долгий, сухой взгляд.

— Мистер Поттер.

— Профессор.

Она взяла свиток, пробежала глазами несколько строк и отложила в сторону.

— Сколько часов вы спали прошлой ночью?

Вопрос прозвучал так буднично, что он не сразу сообразил, что именно спросили.

— Достаточно.

Макгонагалл прищурилась.

— Это не количество.

— Четыре, — признал он после паузы.

— А позапрошлой?

Гарри помедлил.

— Около пяти.

— А за неделю до этого?

Он не ответил. И в этом молчании было больше правды, чем в любом возможном объяснении. Директор медленно сняла очки.

— Вы не докажете мне свою ответственность тем, что доведёте себя до изнеможения.

— Я справляюсь, — сказал он, уже зная, что это звучит неубедительно.

— Разумеется, — сухо ответила директор. — До тех пор, пока не перестанете.

Она смотрела на него ещё несколько секунд.

— Я не снимаю с вас обязанности капитана только потому, что знаю: это ударит по вашей гордости сильнее, чем по расписанию. Но если вы ещё раз появитесь передо мной с таким лицом, я отправлю вас к мадам Помфри лично.

Он кивнул.

— Да, профессор.

— И это был не оборот речи.

Он снова кивнул. А выйдя из кабинета, испытал почти нелепое желание сразу доказать, что прекрасно справляется. Это было глупо. Но узнаваемо. Особенно для него самого.

На лестнице у кабинета директора его ждал Долгопупс. Невилл устроился на подоконнике с ящиком рассады на коленях и придерживал ладонью тонкие стебли, чтобы не повредить их на обратном пути в теплицы. Увидев Гарри, он посмотрел сначала на закрывшуюся дверь, затем на его лицо и понимающе вздохнул.

— Тебя тоже отчитали?

— Провели обстоятельную беседу о пользе сна.

— Значит, отчитали.

Гарри прислонился плечом к стене. Прежде он ответил бы шуткой и пошёл дальше, но сейчас почему-то остался. Возможно, потому, что Невилл не спрашивал, всё ли в порядке. После войны этот вопрос почти всегда заставлял лгать.

— А тебя за что? — спросил Поттер.

— За теплицу номер три. Я был там после отбоя.

— Зачем?

— Проверял лунные вьюнки. Они плохо переносят резкие перепады температуры.

— И как?

— Вьюнки в порядке. Я — под взысканием.

Гарри усмехнулся и посмотрел на молодые побеги. На каждом было по два светлых листа, ещё мягких и почти прозрачных у края.

— Стоило того?

Невилл задумался, прежде чем ответить.

— Не знаю. Профессор Стебль сказала, что забота перестаёт быть заботой, если после неё приходится спасать ещё и тебя. Кажется, она права.

Фраза попала слишком точно. Гарри опустил взгляд на собственные руки. Долгопупс не торопил его и не делал вид, что не заметил.

— Все решили сговориться? — спросил он наконец.

— Нет. Просто со стороны некоторые вещи виднее.

— Отвратительное свойство стороны.

— Согласен.

Несколько учеников прошли мимо, оглядываясь на ящик. Когда шаги стихли, Невилл осторожно поправил один из стеблей.

— Рон бы сказал, что мы оба свихнулись, — произнёс он.

Имя прозвучало без подготовки. Гарри напрягся, но не отвернулся.

— Сначала сказал бы. Потом помог бы донести ящик и жаловался всю дорогу.

— Очень громко.

— Особенно громко.

Они замолчали. Боль не исчезла, однако впервые за утро не требовала немедленно от неё защищаться.

— Я иногда думаю, что если буду делать достаточно много, то никто больше не успеет… — Гарри оборвал фразу и сжал челюсть. — Глупость.

— Не глупость, — тихо возразил Невилл. — Просто это не работает.

Поттер посмотрел на него. Перед ним сидел тот самый мальчик, который когда-то терял жабу в поезде, путался в паролях и боялся профессора Снейпа больше, чем следовало бояться любого преподавателя. Теперь в его голосе не было ни робости, ни желания казаться мудрее. Только уверенность человека, который тоже потерял слишком многое и всё-таки научился выращивать живое.

— Откуда знаешь?

— Проверял.

Невилл поднялся, перехватив ящик обеими руками.

— Поможешь? Только не из чувства долга. Он тяжёлый.

Гарри взял ящик с другой стороны.

— Это шантаж.

— Я многому научился за последний год.

До теплиц они дошли медленно. Невилл всю дорогу рассказывал о подготовке по травологии, а Гарри слушал и не пытался превратить этот путь в ещё одну задачу, которую нужно выполнить быстрее. Это заняло всего четверть часа. Однако, вернувшись в замок, он впервые подумал, что пятнадцать минут, потраченные не на учёбу и не на дежурство, не обязательно были потеряны.

***

К середине мая снег исчез даже в тени стен, на деревьях у озера появилась первая зелень, а в классах стали чаще открывать окна. Те, кто сидел рядом с ними, неизменно утверждали, что преподаватели намерены заморозить выпускников до начала экзаменов.

— У нас что, урок чар или воспитание стойкости характера? — буркнул Симус, когда Флитвик открыл сразу два окна.

— Это совмещённая программа, — шепнул Дин.

— Тогда я официально против.

— Запиши возражение на пергаменте и передай ветру.

Для седьмого курса тёплая погода мало что меняла. Выпускники до ночи сидели над конспектами, пили слишком крепкий чай и отвечали друг другу короче, чем обычно.

Гарри готовился к поступлению в Мракоборческий центр. Поэтому особенно важными для него были зельеварение, защита от тёмных искусств, трансфигурация, заклинания и травология.

С защитой было легче всего. Гарри помнил ритм заклятий, понимал логику обороны и реагировал на атаку быстрее, чем успевал обдумать движение. В этом предмете ему помогало то, что в обычной жизни мешало: слишком многое он отработал не в классе.

С заклинаниями было сложнее. Не из-за практики — она давалась ему хорошо. Но теория в последние недели расплывалась у него перед глазами чаще, чем ему хотелось бы. Формулировки казались то слишком многословными, то слишком сухими, и он ловил себя на том, что читает абзац по три раза, не удерживая смысл до конца. Это раздражало почти физически.

Трансфигурация требовала абсолютной собранности. И это, пожалуй, раздражало его больше всего. Потому что раньше собранность была для него чем-то вроде инстинкта. Теперь же приходилось прикладывать усилие даже к тому, чтобы не отвлекаться на собственную усталость.

А зельеварение… Зельеварение оказалось почти личным вызовом. Не потому, что он не умел. Он умел достаточно. Лучше, чем когда-то думал сам о себе. Но именно здесь любая ошибка была особенно унизительной: одно неверное движение, секунда промедления, температура на мгновение выше нужной — и всё, над чем ты работал, превращалось в бесполезную, часто дурно пахнущую массу.

— Ты снова слишком сильно держишь нож, — сказала Гермиона однажды вечером, когда они повторяли этапы приготовления сложных составов в библиотеке.

Он поднял голову.

— Что?

— Ты мысленно режешь ингредиенты так, будто они в чём-то виноваты.

Гарри посмотрел на свою руку. Пальцы действительно были напряжены.

— Это влияет на качество результата? — спросил он.

— На корень валерианы — нет. На тебя — да.

Он фыркнул.

— Прекрасно. Теперь даже мои движения по нарезке осуждаемы.

— Только если они выглядят как подавленная агрессия.

— Она не подавленная.

Подруга несколько секунд смотрела на него, потом чуть улыбнулась.

— Это, если честно, ещё хуже.

Почти каждый вечер они проводили в библиотеке. Там действовала более тихая, но не менее строгая система правил.

Там всё пахло пылью, чернилами, старой бумагой и терпением, которого к концу апреля почти ни у кого не оставалось. Мадам Пинс двигалась между столами с выражением религиозного страдания, как человек, обречённый следить за стадом варваров, зачем-то допущенных к книгам.

…

Однажды Симус так резко перевернул страницу, что библиотекарша подняла голову с дальнего конца зала и посмотрела на него с холодным потрясением.

— Мистер Финниган, — произнесла она шёпотом, который прозвучал страшнее любого окрика, — если вы ещё раз перевернёте страницу с такой силой, я попрошу вас учиться в коридоре.

— Я не наказывал, — прошептал Симус, сразу становясь меньше. — Я просто отчаялся.

— Это не оправдание плохому обращению с литературой.

Дин рядом уткнулся лицом в рукав, чтобы не засмеяться. Гарри поймал взгляд Гермионы через стол, и в её глазах тоже мелькнуло нечто опасно близкое к смеху.

К девяти часам у мадам Пинс окончательно иссякало снисхождение, и студенты начинали собирать книги. В один из таких вечеров Гарри обнаружил под учебником письмо от Андромеды, которое ещё не успел открыть. К пергаменту была приложена магловская фотография: Тедди сидел на ковре и сосредоточенно тянул к себе один из башмаков бабушки. Волосы ребёнка побелели от усилия. Под снимком было написано: Римус тоже вечно терял левый. Похоже, некоторые привычки передаются по наследству.

— Не знал, что Люпин был опасным похитителем обуви, — раздалось справа.

Малфой стоял у соседнего стола, держа под мышкой три тома по зельеварению. Его взгляд задержался на снимке лишь на мгновение.

— И ты обязательно решил озвучить это на всю библиотеку? — спросил Гарри.

— Только для потомков. — Слизеринец положил на край стола тонкую зелёную книгу. — В вашем списке неверная последовательность для усиленного восстанавливающего состава. На экзаме котёл взорвётся не сразу, а через две минуты. Можете успеть порадоваться.

Гермиона раскрыла книгу на закладке, быстро прочитала абзац и поджала губы.

— Он прав.

— Вы могли бы сказать это не так довольно, — заметил Долгопупс.

— Мог бы, — согласился Драко. — Но тогда Поттер решил бы, что я заболел.

Он ушёл, не дожидаясь благодарности. Гарри проводил его взглядом, потом перевёл его на зелёную книгу.

— Это была помощь? — спросил он.

— Не пугай его этим словом, — ответил Невилл. — Он ещё передумает.

Улыбка Гарри исчезла, когда он заметил пергамент рядом с локтем Гермионы. На внешней стороне не было ни адреса, ни имени. Он уже видел такие письма и знал, кому они предназначены.

Гермиона не стала прятать письмо. Просто накрыла его ладонью и встретилась с ним взглядом. В её лице не было вызова. Ей не требовалось оправдываться.

— Сегодня? — тихо спросил он.

— Вчера вечером. Не успела закончить.

В письмах Гермионы Рон не становился святым или воспоминанием, с которым нельзя спорить. Он оставался собой — смешным, обидчивым, храбрым, невыносимым. Гарри стало больно от того, что он уже никогда не прочтёт ни одного. Но ревности не было. Он понимал, что так она сохраняет часть себя.

— Тебе не нужно объяснять, — сказал Гарри.

Она медленно кивнула.

— Спасибо.

Он сложил фотографию Тедди и убрал её вместе с письмом Андромеды. Когда поднял голову, Гермиона уже смотрела в книгу, но страницу не переворачивала.

Зелёный справочник Малфоя остался у них до следующего вечера. Гермиона переписала исправленную последовательность, проверила её по ещё двум источникам и только после этого позволила Гарри закрыть книгу. Вернуть том вызвался он сам. Драко обнаружился в дальней части библиотеки, где за высоким шкафом стоял узкий стол на двоих. Слизеринец сидел один, окружённый конспектами, и с заметным раздражением сравнивал две таблицы.

Гарри положил справочник рядом с его локтем.

— Грейнджер подтвердила. Последовательность была неправильной.

— Сочувствую. Наверное, тебе было тяжело услышать это дважды.

— Ты мог просто сказать «пожалуйста».

— Мог. Но тогда вечер потерял бы всякий смысл.

Поттер уже собирался уйти, однако заметил на столе Министерский перечень ограничений для несовершеннолетних волшебников. Несколько строк были подчёркнуты так сильно, что перо едва не прорвало пергамент.

— Тебя вызывают на ещё одно слушание?

Драко закрыл лист ладонью, но прятать не стал.

— Собеседование. Комиссия решает, разрешить ли мне продолжить обучение после экзаменов и какие ограничения оставить семье.

— Я думал, решение уже вынесли.

— В Министерстве любят принимать одно решение несколько раз. Так создаётся впечатление усердной работы.

В другой год Гарри непременно услышал бы в этом привычное малфоевское высокомерие. Сейчас за резкостью чувствовалась настороженность человека, который не собирался просить о сочувствии, но уже не был уверен в собственной неуязвимости.

— Ты поэтому помог с рецептом? — спросил он. — Чтобы на комиссии появился свидетель хорошего поведения?

Серые глаза сузились.

— Разумеется. Я годами мечтал заслужить одобрение Поттера указанием на неверно переставленные листья мяты.

— Значит, причины не было.

— Была. — Малфой помолчал, постукивая пальцем по обложке. — Я видел, как ты готовил этот состав на пробном занятии. Ты повторил ошибку из списка и не проверил источник. Если бы это произошло на экзамене, ты потерял бы время. Возможно, получил ожог. А потом Грейнджер решила бы, что обязана исправить ещё и это.

Последняя фраза заставила Гарри насторожиться.

— При чём здесь Гермиона?

— При том, что она и без тебя выглядит так, словно спит исключительно из уважения к медицинским рекомендациям.

— Я слежу за ней.

— В этом и проблема, Поттер. Вы оба друг за другом следите и каждый уверен, что сам в наблюдении не нуждается.

Ответ уже был готов, но не прозвучал. Малфой снова раскрыл таблицы, показывая, что разговор закончен. Гарри, однако, не ушёл.

— Ты мог бы сказать это без оскорбления.

— Тогда ты бы решил, что я пытаюсь стать твоим другом.

— А ты не пытаешься?

Драко медленно поднял взгляд. Несколько секунд в его лице ничего нельзя было прочесть. Затем уголок рта едва заметно дёрнулся.

— Я пытаюсь окончить школу, не дать отцу снова разрушить нашу жизнь и не оказаться участником ещё одних похорон. Если по дороге придётся пару раз помешать тебе совершить глупость, я переживу ущерб репутации.

В его голосе не было ни просьбы о прощении, ни уверенности, что одного доброго поступка достаточно. Именно поэтому Гарри поверил.

— Спасибо за книгу, — сказал он.

— Не привыкай.

— Даже не начинал.

Отойдя на несколько шагов, Поттер услышал за спиной:

— И проверь четвёртый этап противоядия. В вашем конспекте пропущено охлаждение.

Гарри обернулся.

— Это тоже ради твоей репутации?

— Нет. Меня раздражает, когда люди проваливаются по причинам, которые можно было устранить заранее.

Ответ прозвучал резче, чем требовалось. Гарри вспомнил мальчика, стоявшего на Астрономической башне с опущенной палочкой, и не стал задавать следующий вопрос. Он только кивнул. Малфой ответил тем же и вернулся к таблицам.

После поцелуя в совятне они не отстранились и не стали притворяться, что ничего не произошло. Но и повторить его не пытались. Гермиона не требовала решения, не задавала вопросов между уроками и не искала уединения. Её терпение было доверием, а не слабостью. Именно поэтому Гарри не мог воспринимать её молчание как разрешение отложить всё на неопределённый срок.

Джинни держалась на расстоянии, которое сама определила ещё зимой. Она не охладела, но перестала спасать его от необходимости выбирать. Иногда рыжеволосая девушка всё ещё спрашивала, ел ли он, или напоминала о тренировке. Ни один из них не говорил о чувствах. Времени на такой разговор почти не оставалось, и Гарри понимал, что охотно принял это как оправдание.

***

К концу мая ночные дежурства и повторение материала оставляли ему не больше четырёх часов сна. Гарри упрямо отказывался передать часть обходов другим дежурным и возвращался в башню далеко за полночь.

Он уходил на обход после полуночи. Возвращался в башню с ощущением, будто ноги двигаются по памяти, а не по воле.

Иногда заставал в гостиной Гермиону — та сидела у камина с пергаментами и поднимала голову, услышав шаги.

— Ты опять поздно, — говорила она.

— Я заметил.

— Это был сарказм.

— Это был ответ.

Она смотрела на него слишком долго.

— Ты выглядишь ужасно.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Это проблема твоей интонации.

Однажды гриффиндорка встала и подошла к нему так резко, что он не успел даже сделать шаг назад.

— Сядь, — сказала ведьма.

— Что?

— Сядь.

Он опустился в кресло больше от неожиданности, чем от покорности. Гермиона молча взяла со стола чашку, налила в неё остывший, но всё ещё пригодный чай, подогрела лёгким движением палочки и протянула ему.

— Пей.

— Ты сейчас пугающе похожа на Макгонагалл.

— Значит, положение действительно серьёзное.

Он взял чашку. Руки дрожали едва заметно, но она всё равно увидела. Разумеется, увидела.

— Гарри.

— Не начинай.

— Нет, — сказала девушка. — Именно начну. Ты не можешь одновременно готовиться к экзаменам ЖАБА, дежурить полночи, спать по три часа и считать, что так и выглядит закалка характера.

— Я справляюсь.

Она ничего не сказала. Просто посмотрела на него тем самым взглядом, от которого любые слова сразу становились слабее.

— Ладно, — выдохнул он. — Почти.

— Это уже ближе к правде.

Потом она, помедлив, села напротив.

— Знаешь, что хуже всего? — спросила Гермиона тише.

— Что?

— Что ты всегда доходишь до такого состояния так, будто никому не даёшь права заметить это раньше.

Он опустил взгляд в чашку.

— Я не специально.

— Нет, — ответила она. — Именно это и пугает.

Гарри выматывался постепенно, поэтому долго не мог отметить день, когда его состояние стало по-настоящему опасным. Каждый отдельный признак можно было объяснить и отложить до завтра.

Сначала он стал чаще забывать, зачем свернул в тот или иной коридор. Потом дважды перепутал время обхода. На практике по защите он на полсекунды позже обычного поставил щит. Мракоборец Робардс, которого пригласили провести у выпускников несколько занятий, не упустил ошибку:

— Поттер, если бы это было настоящее столкновение, вы бы уже потеряли руку.

— Тогда хорошо, что это не настоящее столкновение, — сухо ответил Гарри.

Но внутри отозвалось слишком остро. На зельеварении он однажды пересолил раствор так нелепо, что даже сам несколько секунд смотрел в котёл, не понимая, как это произошло.

— Ты не так держал ложку, — тихо сказала Гермиона, не поворачивая головы.

— Что?

— Ты задумался и начал мешать слишком быстро.

Он выдохнул.

— Замечательно.

— Нет, — сказала девушка. — Совсем нет.

Но он всё равно продолжал. Пока однажды утром не оказался в больничном крыле.

…

Это произошло после ночного дежурства. Он почти не помнил, как дошёл до башни. Помнил только, что хотел зайти на пять минут, взять конспекты по трансфигурации и спуститься к завтраку пораньше, чтобы ещё успеть повторить таблицу переключений сложных объектов перед занятием.

Потом — провал. Не полная тьма. Скорее смутное ощущение, что пол вдруг оказался ближе, чем должен был, а кто-то очень далеко зовёт его по имени. Кажется, сперва — женский голос. Потом другой. Потом шаги. Потом ничего.

Когда он открыл глаза, потолок был белым. Слишком белым. И это уже само по себе было дурным знаком.

— Даже не думайте вставать, — раздался голос мадам Помфри прежде, чем он успел шевельнуться.

Гарри повернул голову. Медсестра стояла рядом с кроватью, скрестив руки на груди.

— Я не собирался.

— Вы собирались. У вас именно такое лицо.

Он поморщился.

— Что случилось?

— Истощение, недосып, обезвоживание, общее переутомление и поразительное упрямство, — перечислила она с безупречной ясностью. — Если хотите, последнее могу считать отдельным диагнозом.

Он закрыл глаза на секунду.

— Сколько сейчас времени?

— Достаточно, чтобы вы перестали думать не о том.

Память возвращалась обрывками. Башня. Лестница. Чьи-то голоса.

— Кто меня нашёл?

— Мисс Грейнджер и мисс Уизли, — сказала мадам Помфри. — Судя по всему, обе были одинаково недовольны. Что, признаться, я нахожу совершенно справедливым.

Он открыл глаза снова.

— Они здесь?

— Я выгнала их на уроки, прежде чем они успели окончательно лишить вас последних остатков покоя. Но вернутся. В этом у меня нет ни малейших сомнений.

И она оказалась права.

…

Первой пришла Гермиона. Вошла быстро, с таким лицом, что Гарри сразу понял: никакого мягкого разговора не будет. Она остановилась у кровати. Несколько секунд просто смотрела на него.

— Привет, — сказал он наконец.

— Нет, — ответила она.

— Это очень странный ответ.

— Это единственный ответ, который ты сейчас заслужил.

Он невольно прикрыл глаза.

— Всё настолько плохо?

— Ты упал в коридоре, Гарри.

Она выдержала короткую паузу.

— На глазах у половины башни.

— Замечательно.

— Нет, — сказала Гермиона. — Совсем не замечательно.

Она села на стул рядом с кроватью, но не расслабилась ни на секунду.

— Ты обещал.

Он нахмурился.

— Что?

— Не исчезать в собственное упрямство так, будто все вокруг должны просто ждать, пока ты снова решишь, что существуешь не один.

Эти слова ударили сильнее, чем любой возможный упрёк. Потому что были правдой. Он долго молчал.

— Прости, — сказал Гарри наконец.

Гермиона закрыла глаза. На секунду. Когда открыла снова, в её лице было уже меньше злости и больше усталости.

— Я не хочу каждый раз бояться, что однажды мы просто не успеем.

От этой фразы у него внутри всё болезненно сжалось.

— Я знаю.

— Нет, — тихо сказала она. — Боюсь, что до сегодняшнего утра ты не до конца знал.

Он не стал спорить, потому что не мог. Подруга посидела ещё немного, глядя на его руки и на солнечный прямоугольник на полу. Потом встала и поправила сползший край одеяла таким будничным движением, что он на мгновение закрыл глаза.

…

Чуть позже пришла Джинни. И с ней было иначе. Не мягче. Хуже. Она вошла молча, остановилась у кровати, посмотрела на него сверху вниз — и ничего не сказала. Совсем. И это молчание оказалось почти невыносимым.

— Джинни, — начал Гарри.

— Нет.

Он моргнул.

— Вы все решили говорить именно так?

— Не все, — ответила она. — Только те, у кого есть причины.

Он выдохнул. Она придвинула к себе стул и села, положив локти на колени.

— Я предупреждала тебя.

— Я помню.

— Нет. Ты услышал. Это не одно и то же.

Он смотрел на неё, не находя нужных слов.

— Знаешь, что самое отвратительное? — спросила девушка спокойно. — Я даже не удивилась. Когда Гермиона сказала, что ты свалился, первой моей мыслью было не «как это могло случиться?», а «наконец-то».

Он отвёл взгляд.

— Это… справедливо.

— Да, — сказала она. — И мне от этого не легче.

После короткой паузы Джинни добавила:

— Не делай так больше.

Он посмотрел на неё снова.

— Постараюсь.

Она резко качнула головой.

— Нет.

Несколько секунд они молчали.

— Не «постараюсь».

На этот раз он не усмехнулся. Просто ответил:

— Не сделаю.

Джинни смотрела на него ещё несколько секунд, будто решала, верит или нет. Потом кивнула.

— Так лучше.

И уже собираясь встать, добавила:

— Не заставляй нас опять становиться взрослее из-за тебя раньше времени.

Он замер. Она, кажется, и сама не планировала говорить именно это. Но слова уже прозвучали. И от них внутри стало очень тихо.

Мадам Помфри продержала его в больничном крыле до следующего дня. Макгонагалл пришла лично, выслушала заключение медсестры, посмотрела на Гарри так, что он почти всерьёз подумал, не лучше ли было бы снова потерять сознание, и сухо сообщила:

— С этого момента часть ночных дежурств распределяется иначе. Возражения не принимаются.

Он открыл рот.

— Мистер Поттер.

И этого оказалось достаточно, чтобы он закрыл его снова.

— Ваша ценность для школы, — продолжила директор тем же ледяным тоном, — не увеличивается пропорционально количеству часов, в течение которых вы бодрствуете. Напротив.

Он кивнул.

— Да, профессор.

— Попробуйте хоть раз в жизни сделать разумный вывод из прямого распоряжения.

С этим она и ушла.

…

Когда он вернулся в гостиную, на столе его ждали два свёртка. В первом оказались мясной пирог, имбирное печенье и записка Молли Уизли: Если ты снова попытаешься прожить неделю на чае, я приеду и накормлю тебя при всём факультете. Во втором лежали две склянки укрепляющего отвара и другая записка, куда более короткая: Хозяин Гарри снова вёл себя как болван. Кикимер ожидал лучшего.

— Похоже, тебя всё-таки любят, — сказал Симус, перечитавший обе записки из-за его плеча.

— Судя по тону, неохотно.

— Нет, обычно. Значит, серьёзно.

Гарри передал ему пирог и сел ближе к огню. Он не сердился из-за того, что его принудили признать собственные пределы. Ему было стыдно, что он снова заставил близких бояться за него больше, чем он сам. С этого дня он изменил расписание.

Два обхода перешли к другим дежурным, дополнительные тренировки закончились, а министерскую проверку по трансгрессии он перенёс на июль. Во время охоты за крестражами ему пришлось освоить её на практике, однако официальной лицензии у него до сих пор не было.

Он действительно стал спать больше. Не сразу привык — первые несколько ночей просыпался по старой привычке, чувствуя, будто что-то упускает. Затем накопленная усталость взяла своё, и сон стал глубже. Изнеможение не ушло совсем, но перестало быть таким постоянным фоном, что он уже не различал его границ.

***

Подготовка к ЖАБА тем временем входила в последнюю, самую мучительную стадию. Теория по заклинаниям, которую они повторяли у камина, уже начинала смешиваться в головах.

— Если я ещё раз услышу слово «инкантационная вариативность», я выброшусь из окна, — заявила Джинни однажды вечером.

— Только не в моей смене дежурства, — мрачно сказал Невилл. — Я не хочу писать отчёт.

— Как трогательно. Меня ценят.

— Нет. Мне просто лень.

На трансфигурации Макгонагалл стала строже, чем обычно. Не злее. Именно строже. Она ходила между рядами, наблюдая за каждым движением палочки, и её молчание временами давило сильнее любых замечаний.

— Точность, мистер Финниган, — сказала она однажды так тихо, что у всех остальных по спине прошёл холодок. — Трансфигурация не терпит надежды на удачу.

Симус, стоявший перед кривовато превращённой шкатулкой, которая всё ещё подозрительно напоминала деревянную мышь, вздохнул так тяжело, словно получил худшую оценку заранее.

На защите было иначе. Там Гарри оживал. Даже Гермиона заметила это.

— У тебя лицо меняется, — сказала она как-то после практики, когда они выходили из кабинета.

— Что?

— Когда ты занимаешься защитой. Ты выглядишь так, будто впервые за день начинаешь дышать нормально.

Он помолчал.

— Возможно, так и есть.

Практическая часть шла у него уверенно. Отражение проклятий, защитные купола, связки боевых заклинаний, обезоруживание, ответная реакция на внезапную атаку — всё это он чувствовал не только как предмет, но как язык, на котором давно научился говорить.

…

С зельеварением помогала Гермиона. Не тем, что делала за него. Никогда. Но она умела стоять рядом так, что хаос в голове постепенно выстраивался в порядок.

— Температура, — напоминала девушка.

— Помню.

— Нет, пока только делаешь вид.

— Это клевета.

— Это точность.

И всё же именно на зельеварении он однажды поймал её взгляд — долгий, внимательный — и понял, что она следит не за котлом. За ним.

***

Экзамены ЖАБА начались в первый понедельник июня. За завтраком выпускники почти не ели. Гермиона отобрала у Симуса конспект по заклинаниям, когда тот начал заглатывать тост не жуя, Дин трижды проверил расписание, а Долгопупс упрямо размешивал кашу.

— Я уверен только в травологии, — признался Невилл.

— Этого уже больше, чем у многих, — сказала Гермиона.

— Ты очень странно умеешь поддерживать.

— Потому что это не поддержка, а факт.

— Вот сейчас стало лучше, — пробормотал он.

Джинни перегнулась через стол и положила перед братом тост.

— Ешь. Мне не нужно, чтобы вы все падали в обморок. Одного нам хватило.

Гарри не стал отвечать. Он съел тост и вместе с остальными отправился в Большой зал. После завтрака факультетские столы убрали, а на их месте поставили одиночные парты. У преподавательского стола сидели представители Волшебной экзаменационной комиссии; профессора Хогвартса в оценивании своих учеников не участвовали.

…

Первым у Гарри был экзамен по заклинаниям. На письменной части попались вопросы о невербальных связках, пределах модификации и взаимном влиянии наложенных чар. Он писал быстро, но после каждого раздела останавливался и перечитывал ответы. Во время практической части ему пришлось левитировать неудобно сбалансированную латунную модель планетной системы, починить разбитый фонарь и изменить наложенные на него чары, не отменяя их. Модель сначала качнулась сильнее, чем он рассчитывал, но он изменил положение палочки и вернул её в равновесие. Экзаменатор с серебряными усами записал что-то в бланк.

— Достаточно, мистер Поттер.

По его лицу нельзя было понять, означало ли это хорошую оценку или полную потерю надежды на ученика.

— Он произнёс «достаточно» так, будто хотел покончить не с экзаменом, а со мной, — сказал он Гермионе в коридоре.

— Если ты сделал всё, что я видела на подготовке, то сдал.

— Ты не видела планеты.

— И что с ними случилось?

— Немного разъехались.

— Надеюсь, не с орбиты.

Гарри рассмеялся и впервые с утра расслабил плечи.

…

На следующий день была трансфигурация. Письменная часть заняла всё отведённое время: выпускники разбирали обратимость превращений, стабилизацию промежуточной формы и ограничения человеческой трансфигурации. После экзамена Гермиона вышла во двор с таким выражением, что Гарри безошибочно определил: вопросы были сложными, но она ответила на них хорошо.

— В третьем разделе была двусмысленная формулировка, — сказала она вместо приветствия.

— Про промежуточную стабилизацию?

Она посмотрела на него с недоверием.

— Ты понял вопрос?

— Я понял первые три слова твоего возмущения ещё на пробном экзамене.

— Значит, ты меня слушал.

— Иногда я притворяюсь лучше, чем обычно.

Гермиона фыркнула, но улыбнулась. Практическую часть принимали не Макгонагалл, а два волшебника из экзаменационного управления. Гарри нужно было превратить стул в собаку, вернуть животному исходный вид, а затем изменить материал стеклянной чаши, сохранив форму. У собаки на мгновение остались деревянные когти. Он заметил ошибку, исправил её и закончил остальные превращения без сбоя.

…

Зельеварение пришлось на следующую неделю. Экзаменаторы раздали задания, сняли защитные чары с ингредиентов и запустили песочные часы. Гарри досталось многоэтапное восстанавливающее зелье, в котором нужно было трижды менять температуру и точно соблюдать интервалы. Он положил справа нож, слева ложку, разложил корни и сухие листья в порядке добавления и дважды прочитал рецепт.

На третьем этапе пар поднялся над котлом серой спиралью, и Гарри на секунду вспомнил подземелье, чёрную мантию между столами и голос, который мог превратить обычную ошибку в доказательство полной бесполезности ученика. Раньше мысль о Снейпе вызвала бы только злость. Теперь к ней примешивались благодарность, сожаление и понимание, которое не оправдывало всего остального. Гарри отметил оттенок зелья, убавил огонь и продолжил работу. Снейп не помог ему нарушить правила этого рецепта. Но он когда-то научил его точности, даже если ни один из них не был готов это признать.

Когда прошло отведённое время, зелье имело нужный оттенок и не оставляло осадка на ложке. Гарри не знал, какую оценку получит, но впервые не пытался заранее обесценить свою работу.

— Как? — спросила Гермиона за дверью кабинета.

— Не взорвал.

Она нахмурилась.

— Я спрашиваю серьёзно.

— Хорошо, — ответил он после короткой паузы. — Один раз чуть не перегрел, но успел убрать огонь. Цвет правильный. Осадка нет.

— Вот. Так тоже можно.

— А у тебя?

— Я ненавижу корень асфоделя.

— То есть хорошо?

— Очень.

Они вышли из подземелья вместе. Гермиона рассказывала, что в теоретической части не хватило данных для однозначного ответа на вопрос о взаимодействии двух антидотов, и Гарри слушал её без возражений. На этот раз ему не хотелось прятать облегчение за шуткой.

…

Между зельеварением и защитой они сдавали травологию. Долгопупс вышел из теплицы с обожжённым манжетом и выражением счастья. На вопрос Симуса, не съела ли его экзаменационная тентакула, он ответил, что растение вело себя исключительно корректно. Гарри на практике получил ожог от стебля огнесемянника, но справился с остальными заданиями и не стал притворяться, будто укол по самолюбию оказался сильнее боли в руке.

Они расположились на траве неподалёку от теплиц, ожидая следующую группу. Невилл достал из сумки мазь от ожогов и протянул баночку Гарри.

— Мадам Помфри дала на случай, если Симус решит проверить, горят ли огнесемянники на самом деле.

— Почему именно я? — возмутился Финниган.

— Потому что в прошлом месяце ты проверял кусачие свойства китайской капусты.

— Это был научный интерес.

— Она укусила тебя трижды.

— Я хотел убедиться, что первые два раза не были совпадением.

Дин закрыл лицо ладонью. Гарри намазал покрасневшую кожу и вернул баночку.

— Спасибо.

— Ты слишком близко взял стебель, — заметил Невилл без упрёка. — Огнесемянник сначала нагревается у основания. Если держать выше, успеешь почувствовать изменение температуры.

— Теперь буду знать.

— На экзамене ты исправился быстро.

Гарри посмотрел на него с лёгким удивлением.

— Ты видел?

— Я закончил раньше. Профессор Стебль разрешила мне помочь убрать безопасные образцы.

— Разумеется, закончила раньше Гермиона, — сказал Симус.

— Я слышу, — отозвалась Грейнджер, сидевшая в нескольких шагах с закрытым конспектом на коленях.

— В этом и была надежда.

Она бросила в него травинку. Симус поймал её с видом человека, только что доказавшего важную теорию. Гарри улыбнулся, а затем заметил, что Невилл смотрит на теплицы.

— Что? — спросил он.

— Ничего. Просто странно. Раньше я думал, что если однажды стану достаточно хорош в травологии, то перестану бояться экзаменов.

— Не перестал?

— Нет. Но теперь знаю, что страх не всегда означает, будто ты не готов.

Эта мысль оставалась с Гарри до конца недели. Он вспоминал её перед каждым новым заданием и перестал принимать тревогу за доказательство будущей ошибки.

…

Защита от тёмных искусств была последней из пяти дисциплин, которые Гарри считал главными для мракоборского обучения. На письменной части он различал защиту, отражение и нейтрализацию тёмных чар, разбирал пределы допустимой силы и составлял схему контрмер против неизвестного проклятия. В ответе он впервые сознательно отделил то, что знал из книг, от того, что изучил на собственном опыте.

Практическая часть проходила в большом пустом классе. Пожилая волшебница в синей мантии проверила его щитовые чары, способность распознать проклятый предмет и умение перехватывать атаку без применения чрезмерной силы. На последнем этапе она изменила схему в тот момент, когда он уже начал ответное движение. Гарри успел поставить щит, уйти с линии атаки и направить разоружающее заклинание. Её палочка поднялась в воздух, и он сразу ослабил своё заклинание, чтобы не швырнуть женщину к стене.

— Почему вы остановили чары? — спросила экзаменатор, вернув палочку движением кисти.

— Цель была обезоружена.

— В настоящем бою противник мог воспользоваться паузой.

— Мог. Но если бы я продолжил с той же силой, вы получили бы травму. Я успел поставить щит и мог повторить заклинание.

— То есть вы сознательно выбрали контроль вместо гарантированного подавления?

Гарри вспомнил десятки схваток, в которых на раздумья не оставалось времени. Ещё год назад он ответил бы, что победа важнее. Теперь этот ответ казался неполным.

— Я выбрал силу, которой было достаточно, — сказал он. — Если её окажется мало, усилю. Но начинать с чрезмерной только потому, что я умею, — плохая привычка для мракоборца.

Женщина долго смотрела на него поверх очков, не подсказывая, понравилось ли ей услышанное.

— Хорошая реакция, мистер Поттер. И хороший контроль.

Это были единственные слова экзаменатора. Гарри поблагодарил её и вышел в коридор. Ему не было известно, какие оценки пришлёт управление в июле. Он знал только, что не замер перед ошибками, исправил те, которые сумел заметить, и не пытался казаться лучше, чем был. Этого оказалось достаточно.

…

В гриффиндорской гостиной выпускников уже ждали Джинни и младшие ученики. Симус опустился на ковёр у камина и заявил, что больше никогда не откроет учебник, на что Дин пообещал проверить это заявление через неделю.

— Если кто-нибудь сейчас скажет «повторение», я брошу в него кочергу, — предупредила младшая Уизли.

— Повтори погромче, я не расслышал, — сказал Гарри.

— Ты ещё в иске низкой летающей кочерги, — ответила она.

— Это тоже было в экзамене?

— Нет, это бесплатно.

Гарри наконец засмеялся. Гермиона сидела у окна, прикрыв глаза. Она не спала, а просто сидела без книги в руках и без расписания на следующий день. Когда она открыла глаза, их взгляды встретились.

— Всё? — спросила она.

— Всё.

— И как ты?

Ещё несколько недель назад он ответил бы шуткой. Теперь не стал.

— Устал. Но нормально.

Она кивнула, принимая ответ без попытки найти за ним то, что он не сказал. В этот вечер они оба могли не знать, какие оценки получат в июле. Это уже не меняло главного: они дошли до конца, не делая вид, что им не было трудно. А завтра уже нельзя будет прятаться за конспектами, обходами и вечным потом.

…

Когда вечером гостиная постепенно затихла, а за окнами замка разлился мягкий летний сумрак, Гарри задержался у огня дольше остальных. Пламя было низким, спокойным. В нём уже не было зимней ярости. Только ровное тепло.

Он сидел, глядя в него, и впервые за очень долгое время не думал о том, справился ли.

С этим всё было ясно. Он справился. Не идеально. Не красиво. Но честно.

А значит, впереди оставалось то единственное, от чего он всё это время уходил. Не экзамен. Не долг. Не подвиг. Разговор. И от этой мысли у него внутри стало тихо. Слишком тихо для страха. Почти как перед началом чего-то настоящего.

Глава 13. Выбор.

После последнего экзамена прошло два дня. В Хогвартсе продолжались уроки у младших курсов, в Большом зале звенела посуда, на лестницах толкались ученики, а во дворе спорили о квиддиче. Для выпускников привычный распорядок уже утратил прежнее значение. Им больше не требовалось сверяться с расписанием, носить с собой конспекты и повторять формулы перед завтраком. Свободного времени стало непривычно много, но отдых не принёс той лёгкости, которую они обещали себе весь год.

Результаты ЖАБА должны были прислать только в июле. До этого оставались предварительные заявки, рекомендации директора и разговоры о будущем, которые нельзя было свести к шутке за гриффиндорским столом. Ещё неделю назад любой вопрос можно было отложить до конца экзаменов. Теперь эта отсрочка закончилась.

…

Первые два дня седьмокурсники провели в состоянии растерянного безделья. Кто-то спал до обеда, кто-то снова открывал учебник и лишь через несколько минут вспоминал, что готовиться больше не к чему. Гермиона по привычке носила с собой расписание, хотя все пункты в нём уже были зачёркнуты. Симус несколько раз предлагал торжественно сжечь конспекты, но каждый раз отказывался, когда Грейнджер напоминала, сколько стоил пергамент.

По вечерам в гостиной книги лежали раскрытыми скорее по привычке. Выпускники занимали кресла у камина, делили остатки присланных из дома сладостей и обсуждали заявления в Министерство, стажировки, рекомендации и летние планы. За шутками всё чаще возникали паузы: каждый понимал, что через несколько дней привычная компания разъедется и больше не соберётся в том же составе за одним столом.

— Если завтра Макгонагалл спросит, где я вижу себя через пять лет, я немедленно решу, что это допрос, — сказал Симус, растянувшись в кресле в позе, совершенно несовместимой с хорошей осанкой.

— Потому что это и есть допрос, — заметил Дин.

— Тогда почему его называют собеседованием?

— Чтобы люди приходили добровольно.

Невилл, сидевший у камина с чашкой чая, вздохнул.

— Я уже знаю, что скажу.

— Конечно, знаешь, — отозвалась Джинни. — Ты один из немногих людей в этом замке, у кого есть здравый смысл.

Долгопупс слегка смутился.

— Это просто… очевидно. Я хочу заниматься тем, что люблю.

— В этом и состоит здравый смысл, — сказала Гермиона, не отрывая взгляда от письма, которое перечитывала уже второй раз, хотя, кажется, давно знала его наизусть.

Гарри сидел чуть поодаль. Тёплый свет от камина смягчал усталые черты Гермионы, и он смотрел на неё дольше, чем собирался. Она всё ещё держала в руках письмо без адреса — очередное послание Рону, которое никогда не отправит. В последние месяцы Поттер научился не отводить глаза от этих писем и не воспринимать их как преграду между ними. Они были частью её утраты, а значит, и частью той жизни, которую он хотел разделить.

Гермиона подняла голову и встретилась с ним взглядом. Гарри не успел отвернуться. Девушка ничего не спросила, только чуть заметно улыбнулась и вернулась к строкам. От этой короткой улыбки в нём снова возникла ясность, не похожая ни на спокойствие, ни на уверенность. Он знал, о чём должен поговорить с ней после экзаменов. Теперь откладывать было не на что.

***

На следующее утро начались выпускные собеседования. Руководители факультетов обсуждали с учениками дальнейшее обучение, а Макгонагалл лично принимала тех, кому требовалась рекомендация директора. Окончательные оценки ещё находились у Волшебной экзаменационной комиссии, поэтому все заявления оставались предварительными до июля.

Когда Гарри подошёл к двери, он вдруг поймал себя на нелепой мысли, что ему проще было бы снова сесть за письменную часть ЖАБА, чем сейчас войти внутрь. Экзамен проверяет знание. Подобный разговор — человека. Он постучал.

— Войдите.

В кабинете было светло. На столе лежали пергаменты, раскрытые папки и гербовые бланки с незаполненными строками для итоговых оценок. Макгонагалл сидела прямо, как всегда, но смотрела на него не как преподаватель перед очередным уроком. В её внимании чувствовалась сдержанная печаль человека, который готовился отпустить ещё один выпуск.

— Садитесь, мистер Поттер.

Он сел. Некоторое время директор просматривала бумаги перед собой, хотя Гарри подозревал, что содержание знает и без них.

— Результаты ЖАБА придут в июле, — напомнила профессор. — Поэтому я не стану делать вид, будто могу сообщить вам оценки раньше комиссии. Однако ваши годовые работы, пробные испытания и отзывы преподавателей позволяют составить достаточно ясную картину. Защита и заклинания не вызывают опасений. Трансфигурация держится на хорошем уровне. В зельеварении вы наконец перестали заранее считать себя неспособным.

Он едва заметно выдохнул.

— Спасибо, профессор.

— Не благодарите меня за констатацию факта. И не принимайте её за гарантию оценки.

Уголок её рта дрогнул — почти неуловимо, но этого хватило, чтобы напряжение в комнате ослабло на полтона.

— Вы по-прежнему намерены подать предварительную заявку в Мракоборческий центр?

— Да.

Макгонагалл подняла взгляд.

— Это решение не из чувства долга?

Вопрос был поставлен слишком прямо, чтобы отвечать привычно. Гарри помолчал.

— Раньше, возможно, было бы так, — сказал он наконец. — Но теперь — нет. Я не хочу идти туда, потому что это единственное, что умею. Я хочу идти туда, потому что умею это хорошо. И потому что знаю цену тому, что бывает, когда защитить некому.

Она долго смотрела на него.

— Это более зрелый ответ, чем тот, который вы дали бы год назад.

— Я надеюсь.

— Я тоже.

Профессор взяла перо.

— Моя рекомендация будет положительной. Очень положительной, если вам непременно требуется уточнение. Но я напишу в ней не только о способностях, мистер Поттер.

Он чуть нахмурился.

— О чём ещё?

— О том, — спокойно ответила директор, — что вы наконец начинаете понимать разницу между самопожертвованием и ответственностью.

Гарри не сразу нашёлся с ответом. В сдержанной формулировке директора было больше одобрения, чем в прямой похвале.

— Это… хороший отзыв?

— Это редкий отзыв, — сказала Минерва. — А для мракоборца редкость иногда важнее безупречности.

Когда он вышел из кабинета, в коридоре уже ждала Гермиона. Не так, будто караулила его, — скорее как человек, который тоже только что прошёл через нечто важное и не хочет оставаться с этим один в ближайшие несколько минут.

— Ну? — спросила она.

— Жив.

— Это обнадёживает.

Он заметил папку в её руках.

— А ты?

Девушка коротко выдохнула.

— Думаю, Макгонагалл решила, что я уже и без неё способна спорить с половиной Министерства.

— Значит, собеседование прошло удачно.

Гриффиндорка усмехнулась.

— Она спросила, почему я не хочу сразу идти в Управление магического правопорядка. И очень долго смотрела на меня, когда я ответила.

— И что ты сказала?

Они медленно пошли вниз по лестнице.

— Правду. Кингсли создаёт временную комиссию по восстановлению прав пострадавших. Им нужны люди, которые будут разбирать конфискованное имущество, отменять незаконные решения прежнего Министерства, восстанавливать документы маглорождённых и помогать семьям, разделённым во время войны. Я хочу начать там.

Гарри слушал молча.

— Возвращение моих родителей научило меня одной неприятной вещи, — продолжила Гермиона. — Исправить чары оказалось недостаточно. Память вернулась, мы снова вместе, они в безопасности — но это не отменило прожитого. Им пришлось заново привыкать ко мне и к тому, что я сделала без их согласия. С государством будет так же. Недостаточно отменить плохие законы и объявить, что всё исправлено. Людям придётся вернуть то, что у них отняли, а потом дать время снова поверить системе.

— Ты рассказала Макгонагалл всё это?

— В более сжатом виде.

— Не верю.

Она толкнула его папкой в плечо.

— Я умею говорить кратко, когда требуется.

— Конечно. Просто обычно не считаешь, что требуется.

Гермиона попыталась сохранить серьёзное выражение, но не смогла.

— Министерству нужен не только контроль, — сказала она, уже мягче. — Ему нужна память. Если восстановлением займутся люди, для которых главное — аккуратный отчёт, через несколько лет все решат, что война закончилась в тот день, когда погиб Волдеморт. А последствия останутся с теми, кого никто не услышал.

Они остановились у окна, где внизу уже шумел двор.

— Значит, комиссия по восстановлению, — сказал он. — А потом правопорядок?

— Возможно. Я всё ещё хочу менять законы. Просто теперь понимаю, что сначала нужно увидеть людей, ради которых их меняют.

— Это очень на тебя похоже.

Гермиона подняла на него взгляд.

— В хорошем смысле?

— В самом опасно хорошем.

Уголок её губ дрогнул.

— Тогда пусть так.

Они продолжили спускаться. На следующей площадке Гермиона остановилась и посмотрела на него внимательнее.

— А ты сказал ей правду?

— О Мракоборческом центре? Да.

— Я не об этом.

Гарри понял слишком быстро. Речь шла о причине, по которой он хотел стать мракоборцем, и о том, не пытается ли снова превратить чувство вины в профессию.

— Сказал, что это больше не наказание, — ответил он. — По крайней мере, я не хочу, чтобы было наказанием.

— Хороший ответ.

— Макгонагалл назвала его зрелым.

— Тогда запиши дату. Такое случается не каждый день.

Он рассмеялся. Несколько младших учеников обернулись, и Гермиона тоже улыбнулась. Впервые разговор о будущем не заставил его искать ближайший выход.

…

Собеседование Невилла прошло спокойнее, чем он ожидал. Макгонагалл выслушала его и уточнила, уверен ли он, что хочет остаться в Хогвартсе, а не заняться исследованиями магических растений при Министерстве. Долгопупс с непривычной для самого себя твёрдостью сказал, что хочет преподавать: именно в теплицах он впервые понял, что способен не только учиться, но и передавать знания дальше. Место профессора травологии оставалось за Стебль, однако ей требовался помощник на следующий учебный год. Директор предложила Невиллу пройти летнюю практику и осенью вернуться в качестве младшего ассистента — при условии, что результаты ЖАБА подтвердят его подготовку.

— Мне кажется, — сказал он позже вечером, сидя у камина, — она была рада.

— Разумеется, — отозвалась Джинни. — Ты же буквально идеальный кандидат на роль человека, который будет объяснять первокурсникам, почему ядовитые листья не нужно трогать руками.

— Это звучит не очень вдохновляюще.

— Это звучит как судьба, — сказала Гермиона.

— Это звучит как год, в течение которого профессор Стебль будет объяснять мне, сколько всего я ещё не знаю.

— Значит, полезный год, — заметил Гарри.

Невилл посмотрел на него и улыбнулся без прежней неловкости.

— Да. Думаю, полезный.

…

Полумна отнеслась к собеседованию спокойнее остальных. Вечером Джинни привела её в гриффиндорскую гостиную, назвав Полной Даме пароль и пообещав проводить обратно. Когтевранка появилась с венком из бледно-голубых лент в волосах и устроилась на ковре рядом с креслом Долгопупса.

— Профессор Флитвик сказал, что я говорю о магических существах так, будто половина из них мои родственники, — сообщила она с безмятежностью, вызвавшей у Симуса выражение глубокой интеллектуальной боли. — Я ответила, что это не совсем верно, но, возможно, некоторые из них действительно считают меня чем-то вроде дальней кузины.

— И это помогло? — осторожно спросил Дин.

— Полагаю, не повредило.

Выяснилось, что Полумна решила заниматься изучением магических существ и уже написала отцу, что готова на лето уехать, если удастся попасть помощницей к исследователям в заповеднике. Никого это особенно не удивило. Дин лишь уточнил, существуют ли там существа, способные съесть практиканта, а Лавгуд ответила, что гораздо опаснее руководители, не умеющие признавать собственные ошибки.

— Это удивительно здравое замечание, — сказал Симус.

— Спасибо.

— Я не уверен, что имел в виду комплимент.

— Тогда можешь считать, что он получился случайно.

…

Больше всего разговоров вызвал Драко Малфой. В тот же день он подал прошение о допуске к предварительному отбору в Мракоборческий центр. Из-за суда над Люциусом и собственного участия в событиях войны его заявление должна была отдельно рассмотреть комиссия по благонадёжности. Само прошение ничего не гарантировало, однако уже к ужину о нём знала половина выпускников.

— Нет, — сказал Симус, глядя на Дина так, будто тот только что солгал ему о строении мира. — Нет.

— Да, — с мрачным удовольствием ответил Дин. — Именно так. Малфой хочет пройти проверку для поступления в Мракоборческий центр.

— Его не допустят.

— Возможно. Но прошение он подать может.

— Это… — Финниган беспомощно развёл руками. — Это же почти как если бы…

— Даже не пытайся подобрать сравнение, — устало сказал Невилл. — У тебя всё равно не выйдет.

Гарри узнал об этом не из слухов. Малфой подошёл к нему сам вечером, в переходе между двумя башнями. В окнах уже отражался свет факелов, а учеников поблизости не было. Поттер сначала решил, что слизеринец пройдёт мимо, как они проходили друг мимо друга десятки раз за этот год — без дружбы, но и без прежней вражды. Но тот остановился.

— Поттер.

— Малфой.

Несколько секунд оба молчали.

— Ты уже слышал, — сказал Драко наконец. Это было не вопросом.

— Да.

Светловолосый юноша на секунду отвёл взгляд.

— Я не жду, что ты назовёшь это блестящей идеей.

— И правильно.

Уголок рта Малфоя едва заметно дёрнулся.

— Однако прошение уже подано.

Гарри некоторое время молчал.

— Почему?

Вопрос прозвучал проще, чем он ожидал. Малфой не ответил сразу. Он опёрся ладонью о подоконник и некоторое время смотрел во двор.

— Потому что я устал заранее соответствовать собственной фамилии, — сказал он наконец. — Всю жизнь мне объясняли, какой выбор обязан сделать Малфой. Я соглашался, пока цена не стала очевидной. И ещё я слишком хорошо знаю, как взрослые убеждают испуганных детей, что жестокость — это долг перед семьёй.

Гарри не двигался.

— Ты думаешь, это сделает тебя мракоборцем? — спросил Гарри.

— Нет. Думаю, для начала это даст Робардсу возможность отказать мне лично.

— Малфой.

— Я не знаю, кем стану, Поттер. — Драко произнёс это резко, но без злости. — Знаю только, кем больше быть не хочу. Мракоборцы расследуют вербовку, тёмные объединения, незаконные артефакты. Я вырос среди людей, которые умели придавать всему этому вид приличной семейной традиции. Возможно, такие знания однажды пригодятся не им.

В этих словах Гарри не услышал ни просьбы о прощении, ни попытки представить прошлое менее отвратительным. Малфой говорил о полезности, потому что говорить о раскаянии всё ещё не умел.

— Это не сделает отбор проще, — сказал Поттер.

— Я знаю.

— И не заставит людей забыть.

— Этого я и не прошу.

— Тебе придётся отвечать на вопросы о школе. О метке. О том, кого ты впустил в замок.

Лицо слизеринца побледнело, но взгляд он не отвёл.

— Знаю.

— И ты ответишь?

— На те, которые имеют отношение к проверке. Да.

Гарри вспомнил Астрономическую башню, опущенную палочку и Снейпа, который сделал то, на что Драко так и не решился. Это не превращало Малфоя в невиновного. Но между неспособностью убить и готовностью признать собственное участие всё же существовала разница. Гарри медленно кивнул.

— Тогда… удачи.

Малфой посмотрел на него почти с подозрением.

— И это всё?

— А ты ожидал речи?

— От тебя — нет. Но, признаться, и этого тоже не ожидал.

— Не привыкай.

— Даже не собирался.

Когда они разошлись, Гарри понял, что пожелал ему удачи без насмешки и без намерения забыть прошлое. Раньше эти две вещи казались несовместимыми. Теперь он впервые допустил, что человеку можно дать шанс и при этом не освобождать его от ответственности.

***

Последняя неделя перед выпуском проходила без прежнего напряжения, но расставание ощущалось всё отчётливее. Вечерами в гостиной говорили об адресах, летних планах и будущих встречах. Все старались звучать легко, хотя каждый понимал: общие завтраки, споры у камина и случайные разговоры после отбоя скоро перестанут быть повседневностью.

— Если вы все дружно исчезнете после выпуска, я лично найду каждого, — сказала однажды Джинни, разглядывая список адресов так, будто это был не лист бумаги, а договор о военном союзе.

— Это угроза или проявление привязанности? — спросил Дин.

— Это гарантия.

— Очень романтично.

— Я вообще человек глубоких чувств, просто редко это афиширую.

— К счастью для всех присутствующих, — пробормотал Симус.

Под шутками скрывалось нежелание расставаться. За семь лет они привыкли к ужинам за одним столом, шумным вечерам, дежурным ссорам, книгам у камина, мокрым мантиям после дождя и лестницам, по которым ходили уже почти на ощупь. После выпуска Хогвартс останется на прежнем месте, но для них уже никогда не будет повседневным домом. Эту потерю трудно было назвать вслух именно потому, что она не была окончательной: каждый мог вернуться, но никто — остаться тем же учеником.

…

В один из таких вечеров Гарри получил письмо от Андромеды. Она писала коротко: Тедди сделал несколько самостоятельных шагов, тут же упал на сложенные подушки и так возмутился, что волосы стали ярко-синими. В конверте лежала фотография. На ней мальчик стоял, широко расставив ноги и вцепившись пальцами в край кресла. В следующую секунду снимок повторялся: Тедди отпускал опору, делал шаг и исчезал из кадра вниз. Гермиона заглянула ему через плечо.

— Он вырос.

— Я видел его на Рождество.

— Для ребёнка полгода — это много.

Гарри снова посмотрел на фотографию. В нижней части кадра появлялась рука Андромеды, подхватывавшая внука после падения.

— Она спрашивает, смогу ли я приехать после выпуска. На несколько дней.

— Ты поедешь?

— Да. — Он помолчал. — Раньше я думал, что быть крёстным — это приходить на праздники, приносить слишком дорогие подарки и однажды рассказывать о Римусе. Теперь понимаю, что этого мало.

— Гораздо меньше, чем нужно ребёнку, — согласилась Гермиона.

— Ты умеешь поддерживать.

— Я стараюсь говорить правду.

Он перевернул фотографию. На обороте Андромеда приписала: Если приедешь, будь готов вставать раньше семи. Твой крёстник считает сон проявлением слабости.

— Похоже, это наследственное, — сказала Гермиона.

— У Римуса?

— У тебя.

Гарри улыбнулся, но через несколько секунд стал серьёзным.

— Я боюсь пообещать ему слишком много.

— Тогда не обещай всё сразу. Приезжай в назначенный день. Потом ещё раз. Дети верят не большим словам, а тому, что человек возвращается.

Он взглянул на неё. Гермиона говорила о Тедди, но Гарри услышал и то, чего она не произнесла. Перестань исчезать. Возвращайся.

— Поедешь со мной? — спросил он.

Она не ответила сразу.

— Если Андромеда не будет против.

— Не будет.

— Ты ещё не спросил.

— Она прислала приписку для тебя.

Гарри протянул второй клочок пергамента. Гермиона прочла приглашение и провела пальцем по последней строке.

— Тогда поеду.

Это было простое решение на несколько летних дней, но он неожиданно ясно представил их рядом с Тедди: Гермиона будет читать инструкции к детскому зелью, Андромеда — уверять, что ребёнок переживёт неправильно отмеренную ложку, а Гарри — пытаться поймать годовалого метаморфа, который ещё плохо ходит, зато прекрасно меняет цвет волос. Картина не была обещанием и не требовала немедленного ответа. И всё же в ней было что-то от жизни, к которой он хотел прийти.

***

Самый тяжёлый прощальный разговор у Гарри случился с Джинни. Он нашёл её на квиддичном поле в один из последних вечеров перед выпуском, когда солнце уже опускалось за Запретный лес и трава на поле казалась темнее обычного. Ворота стояли неподвижно, трибуны пустовали, ветер тянул с озера прохладу.

Девушка сидела на нижней скамье, положив руки на колени, и смотрела туда, где в другой сезон в воздухе кружились бы метлы.

— Ты как будто специально выбираешь места, где сложнее лгать, — сказала она, не оборачиваясь, когда услышала его шаги.

— Это обвинение?

— Это наблюдение.

Он сел рядом. Некоторое время они молчали. Перед ними было пустое поле. Без зрителей и товарищей по команде говорить оказалось проще.

— Скоро всё закончится, — сказал Гарри.

— Нет, — тихо ответила младшая Уизли. — Именно это и страшно. Ничего не закончится. Просто перестанет быть этим.

Он посмотрел на неё. Она всё ещё не повернула головы.

— Я не знаю, как правильно с тобой прощаться, — сказал он после паузы.

— Не прощайся так, будто меня больше не будет, — ответила девушка. — Я это ненавижу.

— Хорошо.

— И не обещай лишнего.

Он чуть сжал пальцы.

— Это уже сложнее.

Теперь она всё-таки посмотрела на него. Лицо у неё было спокойное. Слишком спокойное.

— Я знаю, — сказала рыжеволосая ведьма. — Поэтому и говорю.

Тишина затянулась. Гарри чувствовал, что обязан сказать что-то ещё. Не формальное. Не красивое. Правдивое.

— Я не хотел делать тебе больно, — произнёс он наконец.

Джинни закрыла глаза на секунду.

— Это, Гарри, почти никогда не зависит только от желания.

Он опустил голову.

— Я знаю.

— Нет, — сказала она мягче, чем прежде. — Теперь, наверное, уже да.

Потом она выдохнула и отвела взгляд к пустым трибунам.

— Знаешь, что хуже всего? Я ведь всё понимала раньше, чем ты сам. Не в деталях. Не до конца. Но понимала. И всё равно надеялась, что, может быть, однажды ты посмотришь на меня и всё станет простым.

Эти слова он почувствовал почти физически.

— Прости.

— Нет, — покачала головой девушка. — Не извиняйся так, будто можно отменить то, что было настоящим.

Он молчал.

— Ты был для меня настоящим, — сказала Джинни тихо. — Даже в те моменты, когда сам не знал, кто ты. И, наверное, именно поэтому сейчас так больно.

Она улыбнулась — очень слабо.

— Но знаешь, что ещё правда?

— Что?

— Я всё равно не хочу, чтобы ты жил не свою жизнь только потому, что так было бы удобнее мне.

Гарри поднял на неё взгляд.

— Ты слишком хорошая для этого разговора.

— Нет, — отозвалась девушка. — Я просто устала от лжи. И от красивых жестов, которые потом превращаются в клетку.

Порыв ветра поднял несколько рыжих прядей, и Джинни нетерпеливо убрала их за ухо.

— Я подала заявку в «Холихедские Гарпии», — сказала она.

Гарри повернулся к ней всем корпусом.

— Когда?

— Вчера. Собеседование и просмотр будут в августе, если результаты ЖАБА окажутся приличными.

— Почему ты не сказала раньше?

— Потому что сначала хотела сделать это для себя. Не как младшая Уизли, не как твоя бывшая девушка и не как сестра Рона. Просто как охотница, которая считает, что достаточно хорошо летает.

— Ты летаешь лучше, чем достаточно хорошо.

— Знаю, — ответила она без ложной скромности. — Но приятно, что ты тоже заметил.

Он рассмеялся. Через мгновение улыбка исчезла, потому что имя Рона осталось между ними.

— Он бы всем рассказывал, что научил тебя держаться на метле, — сказал Гарри.

— И требовал бы бесплатные билеты до конца жизни.

— Для всей семьи.

— Для всех знакомых семьи, — поправила Джинни.

Они улыбнулись одновременно, и боль от этого не стала меньше. Просто рядом с ней снова появилось место для памяти, в которой Рон был живым, шумным и совершенно уверенным в собственных заслугах.

— Я должна сказать ещё кое-что, — произнесла младшая Уизли. — После похорон я обвинила тебя в том, что ты не был рядом с ним.

Гарри напрягся.

— Ты потеряла брата.

— Это объяснение. Не оправдание. Я знала, куда ты ушёл и зачем. Знала, что если бы ты не пошёл, погибших было бы больше. Но мне нужен был человек, на которого можно злиться, а Волдеморт уже был мёртв.

— Я тоже себя обвинял.

— Знаю. И всё равно добавила тебе ещё одну причину.

Он посмотрел на сцепленные пальцы.

— Часть меня до сих пор думает, что я должен был найти другой способ.

— Возможно, эта часть никуда не исчезнет. — Джинни говорила тихо, но уверенно. — Только не позволяй ей решать за тебя всё остальное. Рон бы возненавидел, если бы мы превратили его смерть в обязанность быть несчастными.

— Он бы сформулировал грубее.

— Намного.

Она снова взяла его за руку, на этот раз крепко и без колебаний.

— Я не могу забрать назад то, что сказала. Но могу сказать правду сейчас: я больше не виню тебя, Гарри.

Он закрыл глаза. Эти слова не оправдывали его и не отменяли последнюю ночь войны. Они лишь снимали с него вину, которую Джинни когда-то возложила в момент собственного отчаяния. Этого было достаточно, чтобы впервые свободно вдохнуть.

— Спасибо.

— Не благодари. Просто поверь.

Он кивнул.

— Я не пропаду, — сказал он.

Джинни усмехнулась.

— Наконец-то хоть одна фраза без попытки спрятаться за туманом.

Он тоже едва заметно улыбнулся. Джинни не отпустила его руку. В этом прикосновении не было ни намёка, ни просьбы вернуть прошлое — только простая человеческая нежность перед тем, как отпустить по-настоящему.

— Пиши, — сказала Джинни. — Не потому, что так принято. А потому, что я действительно хочу знать, жив ли ты, что ешь и не довёл ли себя снова до больничного крыла.

— Это звучит пугающе по-домашнему.

— Привыкай. Я всё равно уже не переделаюсь.

Он сжал её руку в ответ. И понял с мучительной благодарностью, что иногда прощание — это не разрыв. Иногда это просто форма любви, в которой никто больше не врёт.

***

Разговор с мистером и миссис Уизли состоялся за два дня до выпуска. Гарри заранее попросил у Макгонагалл разрешения ненадолго покинуть школу, и директор открыла для него каминную сеть. Перед тем как бросить летучий порох, она сухо напомнила, что до министерской проверки в июле ему не следует заменять разрешённые способы передвижения самовольной трансгрессией. Поттер заверил, что всё понял, и постарался не выглядеть человеком, который уже нарушал это правило слишком много раз.

В Норе окна стояли открытыми, занавески двигались от сквозняка, а из сада доносилось гудение насекомых. На кухне пахло выпечкой и древесной стружкой. Артур разбирал магловский будильник, аккуратно раскладывая пружины на полотенце. Молли переставляла посуду после генеральной уборки, а Фред и Джордж спорили у стола над коробкой опытных образцов.

— Оно должно издавать звук только после того, как человек сядет, — утверждал Джордж.

— Оно именно это и делает, — возразил Фред.

— Нет. Последний образец сработал, когда я ещё стоял в дверях.

— Возможно, ты сел недостаточно заметно.

Молли увидела Гарри у камина и поставила тарелку на полку.

— Ты вовремя. Ещё пять минут — и я испытаю эту коробку на них обоих.

— Родная мать препятствует развитию британской магической промышленности, — сообщил Фред.

— Запиши это в деловой отчёт, — посоветовал Артур, не отрываясь от будильника.

Гарри рассмеялся, но почти сразу заметил пустое место у стола. Раньше Рон влез бы в спор, потребовал показать образец и первым попался бы на розыгрыш. В Норе по-прежнему звучали голоса, оба близнеца стояли рядом, а Молли готовила слишком много еды. Отсутствие одного человека всё равно ощущалось во всём.

Фред проследил за его взглядом. Весёлое выражение исчезло, но лишь на мгновение.

— Он бы поддержал меня, — сказал близнец.

— Он бы потребовал долю, — возразил Джордж.

— А потом рассказал маме.

— После того как сам всё испытал.

Молли закрыла глаза, и Гарри приготовился к тому, что разговор оборвётся. Однако женщина тихо сказала:

— И весь вечер жаловался бы, что вы его не предупредили.

Артур улыбнулся, не поднимая головы. Несколько секунд они позволили Рону снова присутствовать за столом — не телом и не чудом, а общей памятью, в которой у каждого оставалась своя точная деталь.

— Ты ведь не только на обед приехал, — произнёс Джордж.

Гарри посмотрел на него.

— С чего ты взял?

— У тебя лицо человека, который репетировал речь и забыл её у камина.

— Мы можем исчезнуть, — великодушно предложил Фред.

— Уже исчезаем.

Оба подхватили коробку и направились к двери.

— Только ничего здесь не испытывайте! — крикнула им вслед Молли.

— Разумеется, мам!

Хлопнула входная дверь. Меньше чем через три секунды из сада донеслось приглушённое возмущение Джорджа.

— Артур, — сказала Молли, — оставь, пожалуйста, будильник на пять минут.

— Я уже почти понял, зачем тут эта пружина.

— Именно поэтому и оставь.

Мистер Уизли поднял голову, посмотрел сначала на жену, потом на Гарри, и в его лице появилось то редкое, очень серьёзное внимание, которое не пугало, но лишало всякой возможности юлить.

— Пойдёмте в гостиную, — спокойно сказал он.

В гостиной было тихо. Даже слишком. Гарри встал у кресла и некоторое время просто держал руки на спинке, словно искал опору.

— Я хотел… — начал он и тут же сбился.

Молли села, сложив руки на коленях.

— Не торопись.

Он выдохнул.

— Я хотел поговорить с вами о Гермионе.

Артур слегка наклонил голову. Молли смотрела прямо, спокойно, без осуждения и без заранее готового ответа.

— Я люблю её, — сказал Гарри.

После этих слов стало легче только в одном смысле: уже не нужно было притворяться, что он пришёл сюда говорить о чём-то другом.

— И я… — он замолчал, провёл рукой по волосам, — я думаю о том, чтобы сделать ей предложение.

Молли очень медленно выдохнула. Артур не отвёл взгляда.

— Ты не просишь разрешения, — сказал он мягко.

Это было не вопросом.

— Нет, — признал Гарри. — Не разрешения. Наверное… не знаю. Благословения? Или хотя бы честного мнения людей, которых я считаю семьёй.

После этих слов в горле стало тесно, но он не замолчал.

— Я не хочу делать это импульсивно. Не хочу, чтобы это выглядело как попытка удержать хоть что-то после школы. Или как страх перед будущим. Я думал об этом давно. И чем ближе выпуск, тем яснее понимаю, что это не от спешки. Наоборот. Это единственная мысль, которая во мне не шумит.

— Вы оба очень молоды, — сказал Артур. — И последние два года прожили в обстоятельствах, после которых люди иногда принимают срочность за уверенность.

— Я знаю. Я не собираюсь требовать свадьбу завтра. Если она согласится, мы можем быть помолвлены столько, сколько понадобится. Сначала работа, обучение, жильё. Я хочу предложить ей не дату, а выбор идти дальше вместе.

Молли сжала пальцы. Гарри видел, какого вопроса она избегает, и решил произнести имя первым.

— Это не попытка занять место Рона.

Женщина закрыла глаза. Артур положил ладонь ей на плечо.

— Я знаю, что между ними было, — продолжил Гарри. — Знаю, что они не успели договорить слишком многое. Гермиона пишет ему. Иногда каждый день, иногда реже. Она не прячет от меня письма, а я не прошу перестать. Если мы будем вместе, Рон не исчезнет из её жизни и из моей тоже.

— Тебе не больно? — спросила Молли.

— Больно. Но не потому, что она его любила. Потому что он умер. Я тоже его любил.

Голос сорвался на последнем слове, и Гарри пришлось сделать вдох.

— Иногда мне кажется, что я предаю его уже тем, что думаю о будущем с ней. Потом я вспоминаю, каким он был. Рон мог злиться, ревновать и говорить ужасные глупости. Но он никогда не хотел, чтобы мы перестали жить. И я не стану придумывать за него разрешение, которого он не может дать. Это было бы нечестно.

Молли вытерла щёку ребром ладони.

— Спасибо, что не пытаешься сделать из него святого.

— Он бы не вынес.

Артур тихо рассмеялся. В этом смехе было больше боли, чем веселья, но он помог им продолжить.

— А Гермиона? — спросил мистер Уизли. — Она не решит, что согласием отказывается от прошлого?

— Может решить. Поэтому я должен сказать ей прямо: она ничего не обязана забывать. Ни его, ни войну, ни себя прежнюю. Я люблю не ту Гермиону, которой было бы легче без этих воспоминаний. Я люблю её всю.

Тишина после этого была долгой. Наконец Молли спросила:

— Ты уверен, что говоришь о любви, а не о благодарности? Или о привычке быть рядом?

Вопрос был жёстким. И именно поэтому правильным. Гарри кивнул.

— Да.

— И уверен, что это не попытка спастись от одиночества?

Он долго молчал. Потом сказал:

— Раньше могло бы быть так. Сейчас — нет. Я не хочу, чтобы она спасала меня. И не хочу спасать её. Я хочу жить рядом с ней. Это… другое.

Артур посмотрел на жену. Потом снова на Гарри.

— А ты знаешь, чего хочет сама Гермиона?

— Не до конца, — честно ответил он. — Но я знаю, что она никогда не согласится из жалости. И не промолчит из страха. Если ответ будет «нет», это будет её настоящее «нет».

Молли поднялась первой. Подошла к нему.

Некоторое время просто смотрела — так же, как смотрела когда-то, когда он был ещё мальчишкой, выросшим слишком быстро и слишком неправильно для своих лет.

— Тогда я скажу тебе только одно, — тихо произнесла миссис Уизли. — Если ты просишь её стать твоей женой, не проси её разделить с тобой только любовь. Проси разделить жизнь. Всю. С её усталостью, с её работой, с её гневом, с её убеждённостью, с её будущим, которое никогда не будет тихим только ради удобства.

Гарри почувствовал, как кивнул раньше, чем успел подумать.

— Именно этого я и хочу.

Молли коснулась ладонью его щеки — коротко, почти по-матерински.

— Тогда у тебя моё благословение.

Артур встал тоже. Он не обнял Гарри, не пожал руку сразу. Сначала просто сказал:

— Ты пришёл не потому, что испугался. А потому, что решил быть честным до конца. Этого достаточно для меня.

И только потом крепко сжал его плечо.

— Значит, и у меня тоже.

Гарри стоял между ними и впервые за весь день почувствовал не страх, а ясность. Почти болезненную. Почти спокойную.

***

В Хогвартс он вернулся через тот же камин. До ужина оставался час, но вместо гостиной Гарри поднялся в пустой класс на четвёртом этаже и закрыл дверь. Затем негромко позвал Кикимера. Домовик появился с хлопком и поклонился.

— Хозяин Гарри звал Кикимера.

— Я хотел спросить о доме. О площади Гриммо.

— Водопровод снова исправен, спальня хозяина проветрена, а портрет старой хозяйки сегодня кричал всего два раза.

— Это почти хорошие новости. — Гарри провёл рукой по волосам. — Можно ли переделать комнату рядом с библиотекой? Убрать старую мебель, поставить письменный стол, нормальные полки. И сделать так, чтобы в доме было… светлее.

Кикимер медленно прищурился.

— Для мисс Гермионы?

— Возможно.

— Хозяин Гарри не знает?

— Я ещё не спросил её.

Домовик выпрямился и посмотрел на него с неодобрением, удивительно похожим на выражение Макгонагалл.

— Хозяин Гарри уже решил, в какой комнате будет работать мисс Гермиона, но ещё не узнал, захочет ли она жить в доме Блэков?

— Когда ты так говоришь, звучит плохо.

— Кикимер говорит точно.

Гарри невольно усмехнулся.

— Я не собираюсь решать за неё. Просто хотел подготовиться.

— Мисс Гермиона предпочитает участвовать в подготовке.

— Знаю.

— Мисс Гермиона также не любит старую хозяйку.

— Это взаимно.

Кикимер задумался, сложив длинные пальцы на груди.

— Если мисс Гермиона согласится, Кикимер уберёт комнату. Но стол она выберет сама.

— Договорились.

— И полки.

— Хорошо.

— И цвет стен. Кикимер не понимает новый жёлтый цвет в кухне.

— Его выбрала Гермиона.

Домовик тяжело вздохнул, признавая силу этого довода.

— Тогда Кикимер потерпит.

Он исчез. Гарри остался один и понял, что едва не совершил привычную ошибку: попытался заранее устроить будущее, в котором другому человеку оставалось только занять приготовленное место. Если Гермиона согласится, они будут решать вместе — дом, работу, сроки, всё остальное. Если откажет, он примет ответ и не превратит любовь в ещё один долг.

***

В последний день перед выпуском установилась ясная погода. Солнечный свет выделял каждую неровность на камне башен, над нагретым двором поднималось лёгкое марево, а ветер оставлял на поверхности озера редкие полосы. Выпускники задерживались у окон и останавливались на лестничных площадках, стараясь запомнить подробности, на которые прежде не обращали внимания.

Гарри нашёл Гермиону не сразу. Она была не в библиотеке, не в гостиной и не у озера. Он обнаружил её в пустом классе на третьем этаже, где за последние месяцы у них состоялось больше настоящих разговоров, чем где бы то ни было ещё.

Дверь была приоткрыта. Девушка стояла у окна и складывала письмо без адреса. Услышав шаги, она убрала пергамент в карман мантии и обернулась.

— Ты всё-таки меня нашёл, — сказала она.

— Искал почти час.

— Значит, плохо искал. Я была здесь всё утро.

— В этом и состояла проблема.

Гермиона чуть улыбнулась, но сразу заметила, что он напряжён сильнее обычного. Улыбка исчезла.

— Гарри?

Он шагнул внутрь и закрыл дверь. Некоторое время молчал. Слишком долго, чтобы это оставалось просто паузой.

— Я хочу сказать тебе что-то важное, — произнёс молодой волшебник наконец.

Гермиона не двинулась с места. Только смотрела. И в этом взгляде не было страха. Лишь внимание. И та самая сила, которая всегда заставляла его быть честнее, чем ему хотелось.

— Хорошо, — тихо сказала она.

Он подошёл ближе. Остановился.

— Я долго думал, что люблю тебя потому, что без тебя не понимаю самого себя, — начал Гарри. — Потом думал, что это слишком мало. Слишком… эгоистично. Но это было только начало. Правда в том, что рядом с тобой я не просто понимаю себя лучше. Рядом с тобой я становлюсь тем человеком, которым не стыдно быть.

Она не шевельнулась. Даже не моргнула. Он продолжил, уже не в силах останавливаться:

— Ты была со мной, когда во мне не было ничего красивого. Ни спокойствия. Ни ясности. Ни способности что-то дать взамен. И всё равно оставалась. Не потому, что была обязана. А потому что выбирала. Снова и снова.

Голос едва заметно дрогнул.

— Я не хочу обещать тебе сказку. Не хочу говорить, что всё будет легко, тихо или правильно. С нами, наверное, никогда не будет просто. Но я знаю одно: если есть человек, рядом с которым я хочу прожить не только счастливые минуты, а всю жизнь — с её страхом, работой, усталостью, домом, письмами, ссорами, рассветами, детьми, тишиной, — это ты.

Глаза Гермионы стали влажными, но она всё ещё молчала. И от этого ему становилось страшнее с каждым словом.

— Я люблю тебя, — сказал Гарри уже совсем тихо. — Не как память. Не как спасение. Не как долг. Я люблю тебя как своё будущее. И если ты захочешь… — он сглотнул, — если ты правда захочешь этого тоже, выйди за меня замуж.

После этих слов Гарри до невозможности отчётливо услышал стук собственного сердца, шорох занавески и дыхание Гермионы. Солнечный прямоугольник на полу доходил до носков её туфель.

Гермиона закрыла глаза, затем снова посмотрела на него. Несколько секунд она ничего не говорила. Гарри не пытался заполнить молчание, хотя каждая прожитая секунда требовала от него огромного усилия.

— Ты… — начала она и тихо рассмеялась сквозь слёзы. — Ты невозможный человек.

Он почти выдохнул с облегчением только от того, что она продолжает говорить.

— Это не ответ.

— Я знаю. Поэтому помолчи хотя бы минуту и дай мне его сформулировать.

Гарри послушно закрыл рот. Гермиона подошла ближе, но не коснулась его.

— Я люблю тебя, — сказала она. — И именно поэтому не хочу отвечать только потому, что сейчас мне хочется обнять тебя и больше никогда не отпускать.

Надежда в нём сразу смешалась со страхом.

— Я не прошу свадьбу завтра.

— Я велела помолчать.

— Прости.

— Гарри.

Он кивнул, признавая поражение.

— Я любила Рона, — продолжила Гермиона. Голос дрогнул, но она не отвела взгляда. — Не как ошибку до тебя и не как ступень к чему-то другому. Я любила его по-настоящему. Часть меня до сих пор ждёт, что он войдёт, скажет что-нибудь неуместное и разрушит серьёзность момента.

— Я тоже иногда жду.

— Если я соглашусь, письма не исчезнут.

— Я не хочу, чтобы исчезали.

— Иногда мне будет плохо в дни, которые не имеют отношения к нам. Иногда я буду скучать по нему рядом с тобой. Это несправедливо, но это правда.

— Тогда будешь скучать. Я не прошу выбирать между человеком, которого мы потеряли, и жизнью, которая у нас осталась.

Гермиона всматривалась в его лицо, проверяя не красоту ответа, а его честность.

— Ты говорил с Джинни?

— Да.

— По-настоящему?

— Она подала заявку в «Холихедские Гарпии», велела мне писать и сказала, что больше не винит меня в смерти Рона.

На лице девушки отразилось облегчение.

— Хорошо.

— Я говорил и с Артуром, и с Молли.

— Ты рассказал им, что собираешься сделать мне предложение?

— Я хотел быть честным.

— И что сказала миссис Уизли?

— Чтобы я просил тебя разделить жизнь, а не только любовь. Всю — вместе с работой, усталостью, гневом и убеждённостью.

Гермиона вытерла слезу и неожиданно фыркнула.

— Это очень похоже на неё.

— Ещё она спросила, не путаю ли я любовь с благодарностью и страхом одиночества.

— И что ты ответил?

— Что не хочу, чтобы ты меня спасала. Я хочу жить рядом с тобой.

Гермиона опустила взгляд. На полу между ними лежал прямоугольник солнечного света, и край её мантии оказался совсем рядом с его ботинками.

— Я боялась этого разговора, — призналась она.

— Почему?

— Потому что хотела его. И потому что всё происходящее кажется слишком быстрым, если считать месяцы, и совсем не быстрым, если вспомнить, сколько лет мы знаем друг друга. Я не хочу принимать решение из-за выпуска, войны или страха снова кого-то потерять.

— Тогда у нас будет долгая помолвка. Год. Два. Сколько захочешь. Мы дождёмся результатов ЖАБА, начнём работать, поговорим с твоими родителями. Выберем, где жить. Ничего не обязано происходить сразу.

— С моими родителями мы поговорим вместе, — сказала она.

— Вместе.

— И ты не станешь покупать дом, не показав его мне.

Гарри вспомнил разговор с Кикимером.

— Уже получил выговор по этому поводу.

— От кого?

— Долго объяснять.

Она наконец коснулась его руки.

— Я не обещаю, что с нами будет легко.

— Я тоже.

— Я буду спорить.

— Это я учёл.

— Ты сейчас недостаточно испуган.

— Я очень хорошо притворяюсь.

Гермиона улыбнулась сквозь слёзы — устало, светло и по-настоящему.

— Тогда да, — сказала она. — Я выйду за тебя замуж. Не завтра и не потому, что мы боимся будущего. Я соглашусь, потому что хочу выбирать его вместе с тобой.

Он не сразу поверил, что услышал. Наверное, именно поэтому несколько секунд просто смотрел на неё.

Потом она сама подняла руку, коснулась его щеки — и это движение наконец вернуло его в реальность.

Гарри обнял её резко, почти отчаянно. Не как герой. Не как спаситель. Как человек, который слишком долго шёл к одному-единственному слову — и всё-таки дошёл.

Она прижалась к нему крепко, всем телом. Несколько минут они стояли молча. Гарри слышал её дыхание и чувствовал, как постепенно выравнивается собственное. Впервые в тишине он не думал только о тех, кого рядом нет. Сейчас рядом были двое, не обещавшие друг другу невозможного и всё-таки выбравшие остаться. Потом Гермиона отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Ты вообще планировал кольцо? — спросила она с неожиданной серьёзностью.

Он моргнул.

— Честно?

— Честно.

— Я так боялся не дойти до главного, что о кольце подумал уже потом.

Она снова тихо рассмеялась.

— Это удивительно на тебя похоже.

— Прости.

— Даже не думай извиняться.

Пауза.

— Но кольцо всё-таки будет, — добавила она, и в её голосе появилась та знакомая деловитая нотка, от которой у него внутри стало почти смешно и бесконечно тепло одновременно.

— Разумеется.

— Хорошо.

Она кивнула, будто этот вопрос был принципиальным, и от этого момент вдруг стал ещё реальнее. Не только высоким. Живым. Настоящим.

В тот вечер замок уже не казался ему прежним. И дело было не в выпуске. Не в прощании. Не в будущем, которое стояло на пороге. А в том, что теперь это будущее впервые имело лицо. Её лицо. И, возможно, именно поэтому страх перед ним наконец начал отступать. Потому что выбор был сделан.

И впервые за очень долгое время Гарри не чувствовал себя человеком, который что-то теряет. Он чувствовал себя человеком, который наконец находит.

Глава 14. Дорога домой.

После того разговора всё осталось на своих местах. В окнах башен горел вечерний свет, лестницы меняли направление без предупреждения, а из Большого зала доносились голоса тех, кто ещё не собрал сундуки и не начал прощаться. Пахло нагретым камнем, старым деревом и пылью от пергаментов. Где-то хлопнула дверь; по ступеням сбежали двое младшекурсников, и один едва не упал, зацепившись каблуком за край мантии. Никто вокруг не знал, что несколько минут назад Гермиона согласилась стать его женой. Гарри был благодарен за это неведение: оно давало им ещё немного времени, пока их решение принадлежало только им.

Гарри шёл рядом с Гермионой по пустеющему коридору и ощущал происходящее почти болезненно ясно. Шорох её мантии. Тепло её руки, которую он всё ещё держал — не крепко, не отчаянно, а так, словно отпустить сейчас значило бы нарушить какую-то новую внутреннюю правду. Отсвет закатного солнца на её волосах. То, как она время от времени поднимала на него взгляд — всё ещё немного ошеломлённый, всё ещё влажный от недавних слёз, но уже спокойный.

Она сказа «да». Гарри повторял это про себя, пытаясь свыкнуться с простой и невероятной ясностью этого слова. Всего одно слово — и впервые за многие месяцы будущее не требовало от него ни подвига, ни жертвы. Оно требовало только присутствия.

Они остановились у окна на лестничной площадке, где на стекле дрожали последние полосы закатного света. Во дворе кто-то из младших, смеясь, гнался за другом; звук доносился приглушённо, словно из другой жизни.

— Ты молчишь, — сказала Гермиона.

— Боюсь, если начну говорить, выяснится, что я окончательно потерял остатки разума.

Уголок её рта дрогнул.

— Это случилось ещё до предложения.

— Очень поддерживает.

— Я стараюсь.

Она повернулась к окну, но пальцев его не отпустила.

— Мне всё ещё кажется, что сейчас кто-нибудь войдёт, посмотрит на нас и скажет, что мы оба сошли с ума от недосыпа.

— Это было бы обидно.

— Нет, — тихо сказала девушка. — Это было бы слишком просто.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Ты жалеешь?

Гермиона сразу повернула голову.

— Даже не смей.

— Я просто…

— Нет, — повторила гриффиндорка уже мягче, но твёрдо. — Не пытайся отступить на полшага теперь, когда сам же всё сказал. Я слишком долго ждала именно этих слов, чтобы теперь слушать, как ты ищешь в них ошибку.

Гарри медленно выдохнул. Почти с облегчением.

— Хорошо.

Она ещё несколько секунд смотрела на него, а потом вдруг улыбнулась — не широко, а светло и устало, словно сама только сейчас позволила себе поверить.

— Я не жалею, — сказала Гермиона. — Я боюсь. Это да. Но не жалею.

— Чего боишься?

Она задумалась.

— Что всё станет слишком настоящим слишком быстро. Что нас начнут спрашивать. Что придётся отвечать. Что от этого момента жизнь перестанет быть только нашей.

Он кивнул.

— Я тоже этого боюсь.

— И ещё, — добавила девушка, опустив взгляд на их руки, — я боюсь проснуться завтра и на секунду подумать, что мне всё это приснилось.

Гарри усмехнулся едва заметно.

— Тогда, наверное, мне придётся весь день ходить рядом и раздражать тебя, чтобы ты не забывала.

— Ты и так прекрасно с этим справляешься.

Он приблизился чуть-чуть, не убирая ладони.

— Это был комплимент?

— Нет. Но не привыкай уточнять каждую фразу. У нас впереди, как выяснилось, довольно долгая жизнь. Ты не выдержишь.

На этот раз он рассмеялся по-настоящему, и от звука собственного смеха внутри стало легче. Не легче от ответственности. Легче от того, что рядом с ней даже такая грань не требовала героизма.

— Нам нужно решить, когда рассказывать остальным, — сказала Гермиона спустя паузу.

— Это было быстро.

— Конечно, быстро. Ты сделал мне предложение меньше получаса назад. Хаос уже близко.

— Может, не сегодня?

— Да, — сразу согласилась Грейнджер. — Не сегодня.

Она отвернулась к окну, потом снова посмотрела на него.

— Я хочу сначала немного побыть в этом. Без чужих лиц. Без поздравлений. Без вопросов про кольцо, дату, дом, Министерство, детей, фамилию и то, когда именно ты, наконец, начнёшь нормально питаться.

— Последний пункт явно от Джинни.

— Или от миссис Уизли.

— Это тревожный союз.

— Очень.

Они снова замолчали. Из Большого зала донёсся взрыв смеха; после него особенно отчётливо стало слышно, как Гермиона ровно дышит рядом.

— Я очень рада, что ты сказал это до выпуска, — тихо произнесла девушка.

— Почему?

Она ответила не сразу.

— Потому что иначе Хогвартс закончился бы для меня ощущением незавершённости. А теперь… — её взгляд скользнул по двору, башням, вечернему небу. — Теперь он заканчивается не разрывом. Началом.

Эти слова ещё долго жили в нём после того, как они всё-таки разошлись на ночь. Но разойтись оказалось не так просто. Они дошли до портрета Полной Дамы молча, и лишь когда та, сонно ворча, отъехала в сторону, Гермиона вдруг остановилась. В полумраке гостиной уже догорал огонь; часть кресел была пуста, часть занимали те, кто ещё дочитывал, дописывал или просто тянул время перед сном.

— Подожди, — сказала она тихо.

Гарри остановился. Она смотрела на него так, будто хотела запомнить именно это мгновение целиком — как он стоит, чуть усталый, всё ещё не до конца верящий в собственную смелость, и пытается выглядеть спокойнее, чем есть.

— Что? — спросил он.

— Ничего страшного. Просто… — девушка выдохнула. — Подойди.

Он подошёл ближе, и тогда она сама, первой, поднялась на цыпочки и коротко поцеловала его. Это не было похоже на бурю. Не было отчаянным, долгим или каким-то демонстративно судьбоносным. Наоборот — поцелуй вышел удивительно тихим. Почти осторожным. Но именно в этой осторожности было столько правды, что у Гарри на секунду подогнулись все привычные внутренние опоры. Когда она отстранилась, то сама выглядела немного ошеломлённой.

— Это тоже было нужно, — сказала Гермиона.

Он моргнул.

— Да.

— Вот и хорошо.

— Ты сейчас говоришь так, будто проверяла рабочую теорию.

— Возможно.

— Это пугающе в твоём духе.

— А ты только сейчас заметил?

Она всё-таки улыбнулась, по-настоящему, и ушла к лестнице в спальни девочек. Гарри остался посреди гостиной и впервые почувствовал не облегчение, а ясность.

Следующее утро началось, как ни странно, не с облегчения, а с осторожности. Не страха. Скорее — с внутреннего бережного внимания к реальности, которая ещё не успела стать привычной. Гарри проснулся раньше звонка, лежал некоторое время, глядя в полумрак спальни, и прислушивался к себе.

Ничего не исчезло. Ни выпуск. Ни необходимость прощаться. Ни будущая работа. Ни сложность отношений с людьми, которых он любил по-разному. Но внутри больше не было той мучительной неопределённости, которая тянулась за ним последние месяцы.

Он не был счастлив в том простом, бездумном смысле, который любили описывать в детских книгах. Он был тише. Собраннее. Реальнее. И это, возможно, значило больше.

В спальне кто-то сонно заворочался. Невилл пробормотал что-то неразборчивое сквозь сон. Из дальнего угла донёсся резкий всхрап Симуса, после которого тот сам же проснулся и глухо выругался в подушку.

— Это становится хуже, — сообщил ирландец в пространство.

— Ты сейчас с кем разговариваешь? — сонно отозвался Дин.

— С судьбой.

— Она, наверное, уже устала от тебя.

Гарри, не выдержав, усмехнулся в темноту.

— Поттер, если ты тоже бодрствуешь, значит, мир действительно катится к концу, — пробормотал Финниган.

— Нет, — сказал он, поднимаясь. — Просто некоторые из нас умеют просыпаться без трагического монолога.

— Это потому, что у тебя душа нечувствительная.

— Или потому, что он вчера лёг раньше, — заметил Невилл, уже садясь на кровати и приглаживая волосы с тем сосредоточенным видом, будто даже пробуждение требовало внутренней дисциплины.

Гарри застыл на секунду. Лёг раньше. Да. Это было правдой. Но почему-то от самого простого упоминания стало немного неловко, словно на нём уже лежала печать перемены, которую пока видит только он. Дин приподнялся на локте и сонно прищурился:

— Что это у тебя за выражение лица?

— Какое?

— Такое, будто ты либо получил очень хорошую новость, либо окончательно сошёл с ума.

— Одно не исключает другое, — мрачно вставил Симус.

— Спасибо за доверие, — сказал Гарри.

Невилл посмотрел на него внимательнее, чем следовало бы для такого раннего часа, но ничего не сказал.

Это молчание почему-то тронуло сильнее любой шутки. Долгопупс всегда замечал чуть больше, чем сам о себе думал, и именно потому редко лез с вопросами раньше времени.

Пока остальные собирались, Поттер задержался у окна спальни. Над озером поднимался лёгкий туман, внизу двое учеников торопились к теплицам. Обычная утренняя картина не соответствовала его состоянию, и от этого становилось ещё труднее поверить, что произошедшее накануне не было сном.

У изножья его кровати стоял полупустой школьный сундук. Гарри без особого энтузиазма оглядел кучу мантий, книг и пергаментов. Если он уедет так, как собирался сейчас, Кикимер произнесёт нечто о «позоре древнего дома», после чего сам перестирает все вещи. Он уже протянул руку к мятой рубашке, когда раздался хлопок.

Кикимер появился между кроватями с небольшой кипой писем и таким выражением лица, словно Министерство посылало ему корреспонденцию исключительно из личной неприязни.

— Хозяин оставил три письма без ответа, — объявил домовик вместо приветствия. — Кикимер решил, что после возвращения хозяин прочтёт их сам.

— Доброе утро и тебе.

— Утро было бы добрее, если бы хозяин не складывал грязные и чистые вещи в один сундук.

Симус прикрыл рот ладонью. Дин не стал скрывать улыбку.

— Вот поэтому я никогда не заведу домовика, — сказал Финниган. — Моя самооценка такого не выдержит.

— Кикимер и не пошёл бы к мистеру Финнигану, — немедленно ответил тот.

— Вот видишь. Обоюдное облегчение.

Гарри взял верхний конверт. На нём стояла печать Отдела магического транспорта. Внутри лежало третье напоминание: его экзамен на трансгрессию назначен на середину июля. Использование незарегистрированной трансгрессии в военных условиях записали в список обстоятельств, а не нарушений, но правила всё равно требовали официального испытания.

— Они думают, что я забуду самую важную вещь в моей жизни? — пробормотал он.

— У хозяина большой опыт пропускать важные сроки, — отозвался Кикимер.

— Он мне нравится, — сказал Дин.

— Перестаньте его поощрять, — попросил Гарри. Он сложил письмо и положил его в боковой карман сундука. — Зачем ты принёс остальные?

Домовик протянул ему два конверта. Один был от Андромеды: она хотела знать, помнит ли Гарри об обещании приехать после выпуска. Второй конверт показался ему незнакомым, но внутри оказалась записка из приёмной Макгонагалл: Андрома и Тедди приняли приглашение на завтрашнюю церемонию.

— Они приедут, — сказал он, перечитывая записку. Внутри поднялась тёплая тревога: он хотел увидеть крестника и уже знал, что придётся отвечать на вопросы о его родителях. Пока Тедди был слишком мал и спрашивал редко, но однажды ему захочется узнать всё.

— Кикимер, я сам соберу вещи.

— Хозяин может попробовать.

В его голосе слышалось крайнее сомнение. Ещё один хлопок — и домовик исчез вместе с письмами. Симус подошёл к сундуку Гарри и поднял двумя пальцами свитер.

— Чистый? — спросил он.

— Не знаю.

— А я ещё думал, что этот домовик несправедлив.

…

В Большом зале царило то особое настроение последних школьных дней, когда обычная дисциплина уже почти не работает, но окончательная свобода ещё не наступила. Седьмой курс сидел за гриффиндорским столом плотнее, чем обычно, словно уже инстинктивно держался ближе друг к другу.

Гермиона была там. Разумеется. Она сидела между Джинни и Невиллом, держала чашку двумя руками и выглядела удивительно спокойно. Только чуть более собранной, чем обычно. Чуть более внимательной ко всему вокруг.

Когда их взгляды встретились, в её лице не дрогнуло почти ничего. Лишь на долю секунды в глазах мелькнуло то, от чего у него внутри тут же стало теплее. Мы знаем. Этого было достаточно.

Но Джинни заметила, конечно. Не сам факт. Пока нет. Однако младшая Уизли слишком хорошо умела читать людей, особенно тех, кто ей был не безразличен. Когда Гарри сел напротив, она задержала на нём взгляд на секунду дольше обычного, потом перевела его на Гермиону, потом снова на него. Ничего не сказала. Только спросила с подозрительной мягкостью:

— Ты сегодня как-то слишком бодр.

— Это звучит почти как обвинение.

— Я ещё не решила, — невозмутимо ответила рыжеволосая ведьма. — Возможно, это предвестник беды.

Невилл зевнул в чашку.

— Если беда умеет высыпаться, я готов с ней сотрудничать.

— Ты готов сотрудничать с чем угодно, если оно позволит тебе поспать, — сказала Гермиона.

— Это неправда, — возразил Долгопупс. — С некоторыми вещами я бы всё-таки не связывался. Например, с повторным учебником по истории магии.

Симус, только что уронивший ложку уже без экзаменационного повода, мрачно сообщил:

— Я всё ещё считаю, что это был травматичный опыт.

— Что именно? — спросил Дин.

— Учёба как явление.

— И ты понял это на седьмом курсе?

— Я человек глубокий. До меня медленно доходит.

— К несчастью для всех присутствующих, — сказала Джинни.

Гарри снова поймал взгляд Гермионы — уже короче, но всё с тем же скрытым светом. Им обоим приходилось играть в обычность. Не потому, что они стыдились случившегося. Просто это было слишком хрупко, слишком ново, слишком внутренне, чтобы сразу вынести под общий свет.

…

После завтрака семикурсников отправили по кабинетам собирать подписи. Списки занимали три доски в приёмной Макгонагалл. Надо было проверить адреса для июльской рассылки результатов ЖАБА, подтвердить способ доставки сундуков на вокзал в Хогсмиде и указать, кто из гостей прибудет на особую выпускную церемонию. Прежние поколения просто садились в поезд после последнего пира. Для тех, кто вернулся доучиваться после битвы, директор ввела отдельное прощание: слишком многие семьи в мае прошлого года приехали сюда за теми, кого нельзя было забрать домой.

…

Гарри остановился перед графой «адрес после выпуска». Рука уже вывела первую букву, когда он замер: площадь Гриммо, дом двенадцать. Бумага не требовала от него решить, станет ли дом Блэков их общим домом и когда это произойдёт. Но даже простая строка в реестре показала, насколько сильно он привык считать любое «после» временным.

— Пиши, — тихо сказала Гермиона у него за плечом. — Нам необязательно решать всё сегодня.

— Ты точно не передумаешь, когда увидишь, какой там бардак?

— Я видела этот дом после того, как в нём жили девять мятежных подростков и один обезумевший старший мракоборец. Меня трудно напугать беспорядком.

Он записал адрес. Гермиона не заглянула в клетку и перешла к следующему пункту. Такое молчаливое доверие помогло ему поставить точку.

…

Невилл встретился им возле теплиц. В одной руке он держал папку с записями, в другой — горшок с короткими серебристыми побегами. Долгопупс успел переодеться для работы с землёй, и на его рукавах уже темнели влажные пятна. Профессор Спраут попросила его ещё до церемонии перенести молодой лунник в дальнюю теплицу.

— Профессор Спраут решила начать мою практику до того, как я успею на неё согласиться, — сказал он, осторожно перехватывая горшок. — А официально всё ещё зависит от июльских результатов. Место младшего помощника по травологии мне предложили условно.

— То есть ты уже работаешь, но пока не имеешь права говорить, что работаешь? — уточнила Джинни.

— Именно, — с серьёзным видом подтвердил Долгопупс.

Гермиона улыбнулась.

— Это действительно очень хорошо, Невилл.

— Правда? — он посмотрел на неё почти по-мальчишески неуверенно.

— Конечно, правда, — ответила девушка. — Ты будешь прекрасным преподавателем. Ты умеешь объяснять так, чтобы люди не боялись собственного незнания. Это редкость.

Долгопупс смутился, опустил взгляд на лунник и большим пальцем осторожно прижал к земле выбившийся корешок.

— Ну… надеюсь, — тихо сказал он. — Я просто не хочу, чтобы кто-то чувствовал себя на уроке так, как когда-то чувствовал себя я.

Гарри помог ему донести горшок до дальней теплицы. По дороге Невилл рассказывал о новом грунте и нужной влажности, а Поттер слушал внимательнее, чем когда-либо на уроке. Друг говорил о предстоящей работе уверенно, без прежней привычки извиняться за то, что знает больше других.

…

К обеду Полумна получила ответ от одного из магозоологов. В конце августа ей предстояло отправиться на северные болота. Луна зачитала письмо за столом, сообщила, что в приложении отсутствует крайне важная памятка о вежливом общении с болотными ворчунами, и немедленно села писать обратно.

…

Малфоя Гарри увидел после обеда у дверей Большого зала. На слизеринце была дорожная мантия; у его ног стоял тёмно-зелёный сундук, на крышке которого ещё можно было разобрать серебряную букву «М». Драко заметил его, Гермиону и Невилла, шедших от теплиц, и кивнул.

— Грейнджер. Долгопупс. Поттер. Какая трогательная картина. Вы трое уже решили спасать мир по расписанию?

— Ты уезжаешь до церемонии? — спросил Гарри, не отвечая на провокацию.

— Мать нашла целителя во Франции. Он согласился работать с ней после того, как несколько британских клиник отказались. Отец уехал с ней вчера. Я поеду сегодня.

При упоминании Нарциссы его лицо стало жёстче. Малфой не просил сочувствия; он лишь объяснял, почему уезжает раньше.

— Мне жаль, — сказала Гермиона.

— Ей не нужна жалость.

— Я и не предлагала жалость.

Драко быстро посмотрел на неё. В ответе не было ни прежнего презрения, ни попытки уколоть.

— Комиссия назначила мне разбор на двадцать третье июля, — сказал он после паузы. — Проверка на профессиональную пригодность. Не приём. Не обучение. Даже не обещание, что меня не выведут из кабинета через пять минут.

— Ты затем мне это сообщаешь, чтобы я дал рекомендацию? — спросил Гарри.

— Нет. — Малфой ответил без колебания. — Если я не смогу пройти без того, чтобы ты поручился за мою нравственность, мне там нечего делать.

Невилл одобрительно кивнул. Слизеринец покосился на него.

— Не смотри так, Долгопупс. Я и без этого понимаю, как странно звучу.

— Ты звучишь разумно, — заметила брюнетка. — Пока не пытаешься заменить ответственность красивой историей о том, как тебе было трудно.

Малфой сжал ручку сундука.

— Если бы на комиссии можно было обойтись без тебя, Грейнджер, мои шансы значительно выросли бы.

— Возможно, — без обиды согласилась она.

У бокового кармана Драко виднелся потёртый корешок серой книги. На нём читалось: «Подготовка к защите разума». Книга принадлежала Снейпу: его имя стояло на внутренней стороне обложки. Драко сказал раньше, что бывший декан дал ему этот том в шестом классе и так и не потребовал обратно. Макгонагалл разрешила ему забрать книгу. Малфой перехватил взгляд Гарри.

— Не думай, что я пытаюсь сделать из него святого, — произнёс он тихо. — Я помню всё остальное.

— Хорошо, — ответил Гарри. — Потому что это «остальное» тоже было им.

— Знаю.

Глаза слизеринца на секунду потемнели. Он застегнул карман.

— Будешь говорить на комиссии?

— Если вызовут, — сказал Поттер. — Скажу правду. И хорошую, и плохую.

Малфой кивнул. Ни облегчения, ни страха он не показал; просто принял условие.

— Справедливо.

Он поднял сундук за ручку. Поклажа оказалась тяжее, чем он ожидал, и Драко едва заметно поморщился. Невилл достал палочку.

— Не стоит, — предупредил Драко.

— Я только хотел открыть тебе дверь.

— А.

Долгопупс повернул палочку. Двери раскрылись, и Драко вышел на улицу. Через несколько шагов он обернулся.

— Поттер.

— Что?

— Поздравляю.

Гарри не сразу понял. Потом увидел, что Малфой глядит не на него, а на Гермиону. Слизеринец усмехнулся.

— Не смотри так. Я могу быть наблюдательным.

Он ушёл по дорожке к воротам, не обернувшись снова. Гарри ещё немного постоял у дверей. Они не стали друзьями. Им не требовалось забывать прошлое. Они лишь перестали считать вражду единственной возможной формой честности. Для начала этого было достаточно.

Прощание с Невиллом получилось не громким. И, наверное, именно поэтому — одним из самых тяжёлых. Это случилось уже после общей суматохи, после смеха, после того, как в воздухе стало слишком много голосов, объятий, шагов и полусказанных обещаний. Гарри вышел в один из боковых коридоров, надеясь на несколько минут тишины, и почти сразу увидел Долгопупса у высокого окна, выходящего на внутренний двор. Тот стоял, сунув руки в карманы мантии, и смотрел вниз так, будто пытался запомнить даже не вид, а само ощущение от него.

— Прячешься? — спросил Гарри, подходя ближе.

Невилл чуть повернул голову.

— Нет. Наверное.

Пауза.

— Ладно, да. Немного.

Гарри остановился рядом. Во дворе уже сгущался вечерний свет. Младшие ещё бегали между каретами, кто-то из родителей звал ребёнка слишком громко, кто-то смеялся, кто-то махал руками, и всё это вместе выглядело как обычный школьный конец года. Но для них это было не обычное окончание. Это было закрытие целой жизни.

— Странно, — сказал Невилл спустя несколько секунд.

— Что именно?

— Что я столько лет мечтал закончить школу и хотя бы месяц не видеть ни одного расписания. А теперь стою и думаю, что, может быть, не готов отсюда уходить.

Гарри чуть усмехнулся.

— Думаю, это называется привязанностью.

— Думаю, это называется очень плохим чувством времени, — ответил Долгопупс. Потом помолчал и тихо добавил: — Я ведь действительно остаюсь, если всё получится. И всё равно ощущение такое, будто уезжаю дальше всех.

Эти слова задели неожиданно сильно. Потому что были правдой.

Остаться в Хогвартсе — ещё не значит остаться школьником. Их общая учёба всё равно заканчивалась.

— Ты будешь здесь уже по-другому, — сказал Гарри.

Невилл кивнул.

— Да.

Он отвернулся от окна и вдруг посмотрел прямо, открыто, без привычной неловкости.

— Знаешь, я всё время думаю… если бы мне кто-нибудь сказал на первом курсе, что я однажды захочу преподавать здесь и буду говорить об этом без ужаса, я бы решил, что меня прокляли.

Гарри невольно рассмеялся.

— Справедливо.

— А если бы ещё сказали, что ты станешь… — Невилл запнулся, подбирая слово, — таким, я бы точно не поверил.

— Каким?

Долгопупс посмотрел на него с той серьёзностью, которая у него всегда была тише, чем у других, и потому действовала сильнее.

— Настоящим, — сказал он. — Не легендой. Не тем, о ком все говорят. Просто… человеком, который всё-таки выжил не только телом.

Гарри не сразу нашёлся, что ответить. Потому что это было и слишком много, и слишком точно.

— Это ты сейчас очень по-дружески решил меня добить? — спросил он наконец.

Невилл слабо улыбнулся.

— Возможно.

Потом вдруг шагнул вперёд и обнял его — крепко, неловко, без всякой красивой подготовки. Так, как обнимают не для жеста, а потому что иначе не получается.

— Не исчезай, — тихо сказал Долгопупс ему в плечо. — Правда. Не становись одним из тех людей, о которых потом только слышат в чужих письмах.

Гарри сжал его в ответ.

— Не исчезну.

— И пиши.

— Буду.

— И если у тебя начнётся что-нибудь… — Невилл отстранился, нахмурился, явно недовольный собственным косноязычием, — что-нибудь тёмное, тяжёлое или просто идиотское, не жди полгода, пока это станет катастрофой.

— Это звучит пугающе разумно.

— Я многому научился, — мрачно сказал Невилл. Потом, уже чуть спокойнее, добавил: — И ещё. Я рад за тебя.

Гарри посмотрел на него. Тот не уточнил, за что именно. Но и без уточнений было ясно.

— Спасибо, — тихо сказал Поттер.

— Да, — кивнул Долгопупс. — Только скажи ей сразу, что я на её стороне, если ты будешь вести себя как осёл.

— Предатель.

— Реалист.

И именно благодаря этой последней реплике они оба сумели улыбнуться, прежде чем вернуться к остальным.

…

С Полумной всё произошло иначе. Не потому, что она чувствовала меньше. Просто Луна всегда проживала важное под другим углом — как будто слышала в мире ещё один слой звука, недоступный остальным. Гарри нашёл её у открытой галереи, где вечерний ветер шевелил ленты в её волосах. Она стояла у каменных перил и смотрела не вниз, а куда-то вдаль, за озеро, за лес, будто уже мысленно шла туда, куда собиралась уйти.

— Ты всегда находишь красивые места для исчезновения, — сказал он, подходя.

Полумна повернулась к нему и спокойно улыбнулась.

— Я не исчезаю. Просто перемещаюсь в следующую часть истории.

— Звучит лучше.

— Так и есть.

Некоторое время они стояли рядом молча. Тишина с ней никогда не была тяжёлой. Скорее просторной.

— Ты грустишь, — сказала она наконец.

Не спросила. Просто констатировала.

— Да, — ответил Гарри.

— Это правильно.

Он покосился на неё.

— Ты умеешь утешать удивительно специфическим образом.

— Я не думаю, что грусть всегда нужно утешать, — серьёзно сказала девушка. — Иногда она просто показывает, что что-то было настоящим.

Он долго смотрел на неё. Потом сказал:

— Я, наверное, так и не поблагодарил тебя по-настоящему.

Полумна склонила голову.

— За что именно? Там довольно длинный список.

— Вот за это я тебя и люблю, — пробормотал он.

Её улыбка стала чуть шире.

— Тогда выбери главное.

Гарри опёрся локтями о холодный камень перил.

— За то, что ты никогда не смотрела на меня так, как все остальные.