Обыкновенные чудеса волшебного мира

Один день без магии

В тот вторник Гермиона Грейнджер впервые за много лет пожалела, что умеет колдовать.

Это случилось в девять часов семнадцать минут утра, когда она стояла посреди коридора Министерства магии, держала в одной руке чашку кофе, а в другой — стопку документов, и пыталась открыть дверь кабинета.

— Алохомора.

Замок не шевельнулся.

Гермиона нахмурилась, подняла палочку чуть выше и повторила:

— Алохомора.

Из кончика палочки выскочила слабая зелёная искра, печально ударилась о дверь и погасла.

— Что за…

— Попробуй ключом, — посоветовал знакомый голос.

Гермиона обернулась.

Рон стоял у противоположной стены, держа в руках два бумажных стаканчика с кофе и выражение лица человека, который уже понял что-то важное, но пока не собирался делиться этим знанием.

— У меня нет ключа.

— Тогда, может, постучать?

— Рон.

— Что?

— Это дверь Министерства магии.

— Я заметил.

— Она открывается заклинанием.

— Сегодня, видимо, решила попробовать новую карьеру.

Гермиона посмотрела на него с таким выражением, которое в прошлые времена заставляло бы Рона немедленно искать путь к отступлению.

Теперь он только улыбнулся.

— Не смотри на меня так. Я ничего не делал.

— Я ещё не обвинила тебя.

— Но собиралась.

— Собиралась.

— Вот видишь.

Гермиона вздохнула и снова направила палочку на замок.

— Алохомора.

На этот раз раздался тихий хлопок.

Замок открылся.

Гермиона уже потянулась к ручке, когда дверь внезапно распахнулась сама и с такой силой, что ударилась о стену.

Из кабинета вылетела стопка пергаментов, за ней — чернильница, три карандаша и маленькая фарфоровая статуэтка совы.

Рон отпрыгнул.

— Ладно, — сказал он. — Это уже интересно.

В следующую секунду из кабинета раздался крик:

— МОЯ ПАЛОЧКА НЕ РАБОТАЕТ!

Гермиона и Рон переглянулись.

— Это не только у меня, — сказала Гермиона.

— Отлично.

— Почему «отлично»?

— Потому что впервые в жизни я совершенно точно знаю, что проблема не во мне.

К десяти часам утра проблема перестала быть местной неприятностью и превратилась в чрезвычайно странный день.

В отделе магического правопорядка заклинания работали через раз. В архиве одна ведьма пыталась поднять коробку с документами с помощью левитации и вместо этого заставила коробку три минуты подряд чихать.

В соседнем кабинете сотрудник попытался зажечь камин.

Камин зажёг его рукав.

К счастью, огонь оказался настолько слабым, что рукав просто задымился.

К одиннадцати часам Министерство уже напоминало место, где кто-то решил проверить, насколько хорошо волшебники справляются с обычной жизнью.

Не очень хорошо.

Кто-то пытался перо заточить заклинанием и в результате получил карандаш.

Кто-то хотел вызвать чайник, но вызвал собственный ботинок.

Один особенно раздражённый сотрудник, забывшись, щёлкнул пальцами, пытаясь вызвать домовика, а затем несколько секунд смотрел на свою ладонь.

— Ничего, — сказал он.

— Это называется щёлкнуть пальцами, — заметил Рон.

— Я знаю.

— Просто проверяю.

Гермиона стояла у большого окна и наблюдала за Косым переулком.

— Район вокруг Министерства тоже затронут, — сказала она.

— Насколько большой?

— Пока примерно четыре улицы в каждую сторону. Но граница нестабильна.

— А если расширится?

Гермиона повернулась.

— Тогда у нас будет серьёзная проблема.

Рон задумался.

— А если не расширится?

— Тогда у нас будет очень странная проблема.

— Мне больше нравится второй вариант.

Гермиона уже собиралась ответить, когда дверь кабинета распахнулась.

Вошла Кингсли.

— Грейнджер. Уизли. Мне сказали, вы уже начали разбираться.

— Пытаемся, — ответила Гермиона.

— Есть какие-нибудь версии?

— Магическое истощение.

— Нет, — сказал Кингсли.

— Почему?

— Потому что магия исчезает только в определённом районе. За его пределами всё работает нормально.

Гермиона нахмурилась.

— Магический барьер?

— Возможно.

— Чужое заклинание?

— Проверяем.

— Проклятие?

— Нет признаков.

Рон поднял руку.

— У меня есть версия.

Кингсли посмотрел на него.

— Какая?

— Наконец-то магия решила взять выходной.

Наступила тишина.

Кингсли медленно улыбнулся.

— Уизли.

— Да?

— Если выяснится, что вы были правы, я дам вам неделю отпуска.

— Тогда я готов посвятить расследованию всю свою жизнь.

Гермиона закатила глаза.

Но, к её удивлению, Кингсли рассмеялся.

К полудню стало понятно, что дело гораздо серьёзнее, чем казалось.

Магия не исчезала полностью.

Она словно… теряла силу.

Заклинания, которые обычно требовали лёгкого движения палочки, теперь требовали нескольких попыток. Некоторые вообще не срабатывали. Зелья в пределах района вели себя странно. Самым неприятным было то, что волшебные предметы тоже начали терять свои свойства.

Гермиона решила провести простой эксперимент.

Она поставила на стол пергамент, чашку и маленькую ложку.

— Что ты делаешь? — спросил Рон.

— Проверяю остаточную магическую активность.

— А нельзя просто сказать «магия плохо работает»?

— Можно. Если тебе всё равно, почему.

— Мне не всё равно.

— Правда?

— Конечно. Это очень полезно.

— Чем?

Рон взял ложку.

— Если магия окончательно исчезнет, мы сможем наконец выяснить, кто в Министерстве действительно умеет работать, а кто просто хорошо машет палочкой.

— Ты сейчас говоришь о себе?

— Разумеется.

Гермиона улыбнулась.

— Хотя бы честно.

Она подняла палочку.

— Вингардиум Левиоса.

Ложка дрогнула.

Поднялась примерно на сантиметр.

И упала.

Рон задумчиво посмотрел на неё.

— Мне кажется, она тоже устала.

Гермиона засмеялась.

Совсем тихо, почти против воли.

Рон посмотрел на неё.

На мгновение оба замолчали.

Потом Гермиона отвела взгляд.

— Нам нужно проверить старые магические объекты в этом районе.

— Почему?

— Потому что если кто-то или что-то поглощает магическую энергию, это может быть артефакт.

— И где мы найдём такой артефакт?

Гермиона уже собирала документы.

— В старом муниципальном архиве.

— Конечно.

— Что?

— Ничего.

— Рон.

— Просто подумал, что в день, когда магия почти перестала работать, ты всё равно нашла способ заставить меня провести несколько часов в архиве.

— Ты можешь отказаться.

Рон взял пальто.

— Я не настолько глуп.

Архив находился в старом здании неподалёку от площади.

Туда они добрались пешком.

Это оказалось неожиданно странно.

Обычно Гермиона перемещалась по Лондону быстро: камин, портал, заклинание, метро, если совсем ничего другого не оставалось.

Теперь пришлось идти.

Рон, напротив, выглядел счастливым.

— Что? — спросила Гермиона.

— Ничего.

— Ты улыбаешься.

— Разве?

— Да.

— Просто хороший день.

— Магия почти не работает.

— Именно.

Гермиона покачала головой.

— Ты невозможен.

— Зато сегодня полезен.

— Это ещё предстоит доказать.

— Я уже доказал.

— Чем?

— Я умею открывать двери руками.

Он распахнул дверь архива.

Гермиона посмотрела на него.

— Потрясающее достижение.

— Спасибо.

Внутри пахло пылью, старой бумагой и чем-то ещё — слабым, металлическим, почти неуловимым.

Гермиона остановилась.

— Ты чувствуешь?

Рон тоже принюхался.

— Пыль?

— Магию.

— А я думал, ты сказала, что её почти нет.

— Именно поэтому это странно.

Они прошли дальше.

В архиве хранились документы, связанные с магическими объектами Лондона: старые защитные чары, забытые договоры, разрешения на строительство каминных сетей, отчёты о магических происшествиях.

Через двадцать минут Гермиона нашла первое упоминание.

— Рон.

Он подошёл.

На пожелтевшем пергаменте было написано:

«Предмет № 1847. Светильник Уэстмор. Установлен в 1873 году. Назначение — неизвестно. Обнаружено свойство поглощать избыточную магическую энергию».

Рон прочитал ещё раз.

— Ну конечно.

— Что?

— Светильник.

— Почему ты говоришь это так, будто знал?

— Потому что всё всегда заканчивается старой лампой.

Гермиона продолжила читать.

Создателем оказался некий Эдмунд Уэст — пожилой волшебник, который в конце XIX века работал над защитными чарами для обычных лондонских улиц.

Но его эксперимент оказался неудачным.

Он создал небольшой артефакт, который должен был поглощать опасные всплески магии.

Только вот артефакт оказался слишком хорош.

Он не различал опасную магию и обычную.

Если рядом находилось достаточно волшебной энергии, он начинал поглощать её.

— Где он? — спросила Гермиона.

Она перевернула страницу.

— Последняя запись… сорок лет назад. Улица Монтегю-стрит.

Рон посмотрел на неё.

— Мы как раз там были утром.

Гермиона замерла.

— Идём.

Светильник стоял во дворе старого здания.

С виду — совершенно обычный.

Чёрный металлический столб, круглый фонарь наверху, немного облупившаяся краска.

Гермиона подошла ближе.

— Не трогай его.

— Я и не собирался.

— Хорошо.

— Я собирался его пнуть.

— Рон.

— Шучу.

Они несколько секунд молча смотрели на фонарь.

Затем Гермиона заметила небольшую металлическую табличку.

На ней было выгравировано:

Э. Уэст. 1873.

— Вот и всё, — сказала она.

— Что?

— Он поглощает магию.

— И как его выключить?

Гермиона достала палочку.

— Попробуем.

Она направила её на артефакт.

— Репаро.

Ничего.

— Фините.

Слабая искра.

— Депульсо.

Фонарь даже не дрогнул.

Рон прислонился к стене.

— Может, просто оставить его?

— И что?

— Ну, если магия ему нравится.

— Рон, он высасывает энергию из целого района.

— Зато экономит электричество.

Гермиона посмотрела на него.

— Ты невозможен.

— Ты уже говорила.

Она снова изучила табличку.

— Здесь есть механизм.

— Магический?

— Нет.

Рон подошёл.

Под основанием фонаря действительно находилась небольшая металлическая дверца.

Они открыли её.

Внутри оказался старый механизм с шестерёнками.

Гермиона посмотрела на Рона.

Рон посмотрел на Гермиону.

— Не говори.

— Я ничего не сказала.

— Ты подумала.

— Что?

— Что нам придётся чинить его руками.

— Именно это я и подумала.

Рон вздохнул.

— Ну хорошо.

Он закатал рукава.

— Показывай.

Через сорок минут оба были по локоть в масле.

Гермиона испортила мантию.

Рон испачкал лицо.

Несколько раз они спорили.

Дважды пытались использовать заклинания и дважды терпели неудачу.

В конце концов Гермиона сидела прямо на земле, держа маленькую шестерёнку между пальцами.

— Я не понимаю, почему это должно быть так сложно.

— Потому что это механизм.

— Я знаю, что это механизм.

— Вот именно.

— Это не аргумент.

— Для меня — вполне.

Гермиона посмотрела на него.

Рон улыбался.

— Что?

— Ничего.

— Ты опять улыбаешься.

— Потому что ты вся в масле.

— Ты тоже.

— Я знаю.

И вдруг Гермиона рассмеялась.

Не потому, что было особенно смешно.

Просто всё это было настолько нелепо.

Два сотрудника Министерства магии, привыкшие решать проблемы заклинаниями, сидели на земле и пытались понять, куда вставляется маленькая латунная деталь.

Через несколько минут механизм наконец щёлкнул.

Фонарь погас.

И почти сразу Гермиона почувствовала, как воздух изменился.

Магия вернулась.

Не вспышкой.

Не громом.

Просто мир снова стал чуть легче.

Пыль поднялась с земли.

Где-то за стеной сам собой загорелся фонарь.

Рон поднял палец.

— Смотри.

Его палочка засветилась.

— Люмос.

На конце палочки появился яркий свет.

Рон посмотрел на него.

Потом на Гермиону.

— Работает.

— Работает.

Он улыбнулся.

— Я почему-то немного расстроен.

Гермиона удивлённо подняла брови.

— Ты же весь день мечтал о том, чтобы магия вернулась.

— Да.

— Тогда почему?

Рон пожал плечами.

— Не знаю.

Они пошли обратно.

Теперь можно было бы аппарировать.

Но ни один из них этого не предложил.

Они просто продолжили идти.

Через несколько минут Рон сказал:

— Знаешь, что самое странное?

— Что?

— Сегодня было удобно.

Гермиона посмотрела на него.

— Без магии?

— Да.

— Удобно?

— Не всё. Некоторые вещи были ужасны. Например, дверь. И чай. И этот дурацкий механизм.

— Ты дважды уронил гаечный ключ.

— Трижды.

— Я заметила.

Рон улыбнулся.

— Но всё остальное…

Он замолчал.

— Что «всё остальное»?

Рон некоторое время смотрел перед собой.

— Мы просто ходили.

Гермиона ничего не ответила.

— Просто разговаривали, — продолжил он. — Делали вещи сами. Никуда не спешили.

— Мы потратили почти весь день на неисправный фонарь.

— Вот именно.

Гермиона улыбнулась.

— Ты странный.

— Возможно.

Они прошли ещё несколько шагов.

— Но, — добавил Рон, — мне понравилось.

Гермиона посмотрела на него.

— Мне тоже.

Он остановился.

— Правда?

— Правда.

— Даже без магии?

Она чуть заметно улыбнулась.

— Особенно без магии.

Рон ничего не ответил.

Только пошёл дальше рядом с ней.

Через минуту он поднял палочку.

— Люмос.

Свет мягко осветил дорогу.

Рон посмотрел на него, потом на Гермиону.

— Хотя всё-таки хорошо, что она вернулась.

— Почему?

Он пожал плечами.

— Потому что теперь я могу нести твои бумаги, не выглядя так, будто работаю грузчиком.

Гермиона рассмеялась.

И они продолжили идти.

А где-то далеко, на старой улице, фонарь Эдмунда Уэста снова загорелся.

На этот раз — вовремя.

Письмо, которое опоздало на двадцать лет

В Хогвартсе имелось немало мест, в которых даже самые любопытные ученики предпочитали не задерживаться без особой необходимости. Подземелья с их сквозняками и подозрительными звуками были хотя бы понятны: там водились слизняки, хранились ингредиенты для зелий и иногда встречались преподаватели, способные одним взглядом отбить желание нарушать школьные правила. Западная башня, напротив, славилась тем, что в ней постоянно заедали лестницы, а однажды целый класс второкурсников провёл сорок минут перед дверью, которая наотрез отказывалась открываться по вторникам.

Но самым неприветливым местом в замке Невилл Долгопупс считал архив.

Не потому, что там обитали привидения или хранились проклятые предметы. Как раз наоборот: архив был совершенно безопасным, если не считать нескольких коробок с самопишущими перьями, которые имели привычку записывать чужие разговоры вместо инвентарных номеров, и одной особенно тяжёлой лестницы, не позволявшей подняться на верхнюю полку никому, кто хотя бы однажды в жизни опаздывал на урок.

Архив был неприветлив потому, что в нём находилось слишком много вещей, которым давно следовало обрести своё место.

Пыльные журналы успеваемости соседствовали с пожелтевшими ведомостями выдачи учебников, школьные планы за несколько столетий лежали вперемешку с перечнями ингредиентов, а коробка с надписью «Важные документы. Не уничтожать» содержала преимущественно счета за ремонт водопровода, три сломанных будильника и записку неизвестного автора, утверждавшего, что профессор Бинс однажды заснул во время собственного экзамена.

Невилл, который после войны вернулся в Хогвартс, чтобы закончить обучение, а затем помогал профессору Спраут восстанавливать теплицы, согласился разобрать архив по простой причине: профессор Макгонагалл сказала, что работа займёт всего несколько дней.

Это было два понедельника назад.

— Вы ведь понимаете, профессор, — сказал он, сидя на полу среди коробок, — что если мы продолжим находить документы с пометкой «срочно», то однажды обнаружим приказ о срочной уборке, датированный тысяча семьсот сорок вторым годом?

Минерва Макгонагалл, стоявшая у стола с раскрытым журналом, подняла глаза поверх очков.

— Если этот приказ до сих пор не выполнен, мистер Долгопупс, я буду вынуждена признать, что у вас появилась возможность проявить инициативу.

Невилл вздохнул и потянулся за очередной папкой.

За высокими окнами моросил дождь. Хогвартс постепенно возвращался к своей обычной жизни, хотя в коридорах ещё оставались следы ремонта, а некоторые портреты продолжали возмущаться тем, что их рамы пришлось перенести на новые места. В Большом зале снова устраивали пиры, первокурсники снова терялись по дороге к библиотеке, а профессор Макгонагалл уже дважды за неделю объявляла, что школьная дисциплина не является предметом для коллективного обсуждения.

Всё это казалось Невиллу хорошим знаком.

Он осторожно вытащил из коробки стопку старых расписаний, положил её в одну сторону, затем обнаружил под ней тонкий конверт, пожелтевший по краям.

Конверт был ничем не примечателен, если не считать того, что на нём стояла дата, от которой у Невилла невольно поднялись брови.

12 октября 1977 года.

На лицевой стороне аккуратным, слегка наклонённым почерком было выведено:

Профессору Элеоноре Уинтерс, лично.

Внизу, под адресом, стояла короткая приписка:

Передать после окончания учебного года.

— Профессор?

Макгонагалл подошла к нему.

— Что вы нашли?

— Письмо. Оно, кажется, пролежало здесь двадцать два года.

— Это не самая большая задержка, которую мне доводилось встречать в школьной корреспонденции, — заметила Макгонагалл. — Однажды письмо к директору Диппету доставили через сорок лет после его смерти. Правда, к тому времени оно уже утратило значительную часть своей актуальности.

— А профессор Уинтерс ещё работает здесь?

Макгонагалл на мгновение задумалась.

— Элеонора Уинтерс преподавала уход за магическими растениями задолго до того, как эту должность заняла профессор Спраут. Она вышла на пенсию в конце семидесятых. Насколько мне известно, она жива и теперь проживает в небольшом доме неподалёку от Хогсмида.

Невилл посмотрел на конверт.

— Тогда письмо можно просто отправить ей.

— Разумеется. Если только оно не относится к документам, которые должны храниться в архиве. Впрочем, судя по дате, оно было предназначено для личной передачи, а не для школьной коллекции.

Макгонагалл взяла конверт двумя пальцами и внимательно осмотрела печать. Она была простой, без герба и каких-либо опознавательных знаков.

— Похоже, его так и не отправили, — заключила она. — Возможно, кто-то забыл положить письмо в почтовую корзину.

— На двадцать два года?

— Мистер Долгопупс, я настоятельно рекомендую вам не задавать вопросов, на которые вы не готовы услышать ответ. Особенно когда речь идёт о школьных архивах.

Однако в её голосе не было обычной строгости.

Невилл перевернул конверт. На обороте едва заметно проступали инициалы: Т. Э. В.

— А кто его написал?

— Этого я не знаю. В семидесятые годы здесь училось немало студентов с такими инициалами.

— Можно проверить журналы?

Макгонагалл посмотрела на него так, словно он только что предложил добровольно разобрать ещё три коробки.

— Можно, — ответила она. — Но сначала закончите с ведомостями. Если письмо действительно личное, я не вижу причин откладывать его доставку. Завтра утром мы отправим его миссис Уинтерс.

Она положила конверт на край стола и вернулась к своим бумагам.

Невилл тоже вернулся к работе. Он разобрал ещё две папки, обнаружил перечень ученических проступков за 1963 год и список школьных растений, которые, судя по пометкам на полях, следовало пересадить ещё при предыдущем директоре.

Но всякий раз, когда он поднимал глаза, его взгляд возвращался к конверту.

В нём не было ничего особенного. Обычная бумага, старые чернила, давно устаревшая дата.

И всё же Невиллу казалось странным, что письмо могло пролежать в замке столько лет, хотя его адресат, вероятно, всё это время ждал чего-то другого.

Он не знал, чего именно.

Но ему хотелось выяснить.

На следующее утро Невилл пришёл в архив раньше обычного.

Он объяснил себе это тем, что хотел закончить разбор ведомостей до завтрака, однако, обнаружив на столе конверт, сразу же достал из шкафа журналы выпускников за 1977 год.

Это оказалось не так просто, как он рассчитывал.

В журнале имелось сто восемьдесят семь фамилий, рядом с каждой стояли факультет, оценки и замечания преподавателей. Многие страницы были исписаны настолько мелко, что Невилл подозревал, будто некоторые учителя специально экономили чернила, чтобы впоследствии ученикам приходилось тратить больше времени на чтение.

Он нашёл трёх учеников с подходящими инициалами.

Первый, Томас Эдгар Уэбб, окончил Хогвартс с отличными оценками по зельям и астрономии. Второй, Теодор Эванс, был отчислен за то, что попытался превратить школьный колокол в чайник. Третий, Тимоти Эллис, имел несколько замечаний за опоздания и однажды получил взыскание за то, что выращивал в спальне растения, которые питались исключительно носками.

Невилл отложил журнал.

— Ну конечно, — пробормотал он. — Почему бы письму не принадлежать человеку, который кормил растение носками?

— Если вы разговариваете с документами, мистер Долгопупс, постарайтесь хотя бы выбирать собеседников по уровню интеллекта.

Невилл вздрогнул.

В дверях стояла Макгонагалл. Она держала в руках две чашки чая и выглядела так, словно прекрасно знала, чем он занимался последние полчаса.

— Я просто проверял фамилии.

— Разумеется. И, конечно, не собирались разыскивать бывшего ученика, который мог быть автором письма.

Невилл почувствовал, что краснеет.

— Я подумал, что если мы узнаем, кто его написал, то сможем понять, почему оно не было отправлено.

— Это вполне разумная мысль. Но не следует путать любопытство с обязанностью. Если письмо предназначено миссис Уинтерс, первым делом его следует доставить миссис Уинтерс.

Она поставила одну чашку перед ним и села напротив.

— Вы ведь помните, что иногда люди хранят старые письма не потому, что ждут ответа, а потому, что не знают, как с ними расстаться?

Невилл кивнул.

— Моя бабушка хранила всё. Даже письма, в которых ей предлагали купить совершенно бесполезные вещи.

— Это довольно распространённая привычка.

— Но она никогда не выбрасывала письма от моего отца.

Макгонагалл на мгновение опустила взгляд на чашку.

Невилл пожалел, что заговорил об этом. После войны он старался не упоминать родителей без необходимости, хотя всё чаще замечал, что воспоминания о них перестали быть только источником боли. Иногда они возникали совершенно неожиданно — в запахе земли после дождя, в чьём-то жесте, в случайной фразе, которую он сам произносил и только потом понимал, откуда она взялась.

— Ваш отец наверняка написал бы вам гораздо больше писем, если бы мог, — сказала Макгонагалл.

Она произнесла это просто, без попытки утешить его красивыми словами.

Невилл посмотрел на конверт.

— Да, — тихо ответил он. — Наверное.

Несколько минут они пили чай, слушая, как дождь стучит по оконным стёклам.

Затем Макгонагалл поднялась.

— Сегодня после обеда я отправлю сову миссис Уинтерс. Если она захочет ответить, мы узнаем больше. А теперь, мистер Долгопупс, будьте добры, закончите с ведомостями. Я не собираюсь объяснять Совету попечителей, почему документы за семьдесят третий год оказались менее важными, чем ваши попытки раскрыть тайну старого конверта.

— Конечно, профессор.

— И ещё одно.

Невилл поднял голову.

— Если вы всё-таки решите продолжить поиски, не делайте этого во время рабочего дня.

Она вышла из архива.

Невилл посмотрел на дверь, затем на конверт.

Он решил, что это было почти разрешение.

Ответ пришёл через три дня.

Сова миссис Уинтерс оказалась крупной серой птицей с выражением глубокой усталости на морде. Она опустилась на стол Макгонагалл, стряхнула воду с крыльев и протянула лапу с небольшим конвертом.

Профессор вскрыла его, прочла записку и некоторое время молчала.

Затем позвала Невилла.

— Миссис Уинтерс приглашает нас на чай, — сказала она.

— Нас?

— Вас тоже, мистер Долгопупс. Полагаю, вы имеете некоторое отношение к обнаружению письма.

— А она написала, почему хочет нас видеть?

Макгонагалл протянула ему записку.

Почерк был мелким, уверенным, с аккуратными завитками на некоторых буквах.

Дорогая Минерва!

Спасибо, что вспомнили обо мне. Полагаю, речь идёт о письме Томаса Эдварда Уэбба. Если оно действительно пролежало у вас столько лет, значит, мне наконец повезло больше, чем я рассчитывала.

Приезжайте в субботу после полудня. Я приготовлю чай и постараюсь вспомнить всё, что смогу.

С искренним уважением,

Элеонора Уинтерс.

Невилл перечитал записку.

— Значит, мы нашли автора.

— По крайней мере, узнали его имя, — ответила Макгонагалл. — Но я бы не советовала делать поспешные выводы.

— Вы думаете, он что-то натворил?

— Я думаю, что люди редко хранят в памяти событие двадцатилетней давности, если оно совершенно ничего для них не значило.

Макгонагалл забрала записку и убрала её в папку.

— В субботу мы узнаем больше.

Дом Элеоноры Уинтерс находился на окраине Хогсмида, за небольшой каменной стеной, увитой плющом. К калитке вела узкая дорожка, по обеим сторонам которой росли кусты лаванды. За домом виднелся старый сад с несколькими яблонями и небольшой теплицей, чьи стеклянные панели местами потемнели от времени.

Невилл заметил теплицу ещё до того, как они постучали в дверь.

Она выглядела так, словно её построили задолго до появления современных заклинаний для укрепления стекла, а затем много лет ремонтировали тем, что оказывалось под рукой. Несколько рам были заменены деревом, одна панель держалась на тонкой металлической скобе, а у самой двери лежала стопка новых стёкол, аккуратно накрытых брезентом.

Дверь открылась почти сразу.

Элеонора Уинтерс оказалась невысокой пожилой женщиной с серебристыми волосами, собранными в тугой пучок. На ней было тёмно-зелёное платье и шерстяная кофта, застёгнутая не на те пуговицы, что предназначались для её петель. Она посмотрела сначала на Макгонагалл, затем на Невилла.

— Минерва! — воскликнула она. — Вы почти не изменились.

— Вы всегда были слишком добры ко мне, Элеонора.

— Ничуть. Просто я не ожидала, что вы станете директором Хогвартса. Хотя, признаться, следовало догадаться. У вас уже в молодости было выражение лица человека, который знает, где лежат все школьные правила, и готов немедленно ими воспользоваться.

Макгонагалл сухо улыбнулась.

— А вы всё так же умеете делать комплименты.

— Только тем, кто их заслуживает. Входите, дорогие мои. Чай уже готов, а пирог, боюсь, немного передержан. В моём возрасте духовка порой считает, что лучше знает, сколько времени требуется яблокам.

В гостиной было тепло. На полках стояли книги по травологии, в углу громоздились несколько старых горшков, а на каминной полке находились фотографии в серебряных рамках. На одной из них молодая Элеонора стояла перед теплицей, рядом с ней — худощавый юноша с растрёпанными волосами и широкой улыбкой.

Невилл заметил фотографию сразу.

Элеонора проследила за его взглядом.

— Томас, — сказала она. — Это он.

Она не стала добавлять ничего ещё, пока не разлила чай. Макгонагалл приняла чашку, Невилл осторожно отодвинул блюдце, чтобы не задеть стопку старых журналов на столике.

— Вы знали, что письмо осталось в Хогвартсе? — спросил он наконец.

— Нет. Я полагала, что он передумал его отправлять.

— Вы были с ним знакомы?

Элеонора посмотрела на фотографию.

— Томас был моим учеником. Очень способным мальчиком, хотя терпение никогда не входило в число его достоинств. Он мог часами ухаживать за редким растением, но если ему поручали переписать десять страниц конспекта, начинал подозревать, что преподаватели намеренно испытывают его на прочность.

— Похоже на некоторых нынешних учеников, — заметила Макгонагалл.

— На некоторых нынешних преподавателей тоже, — парировала Элеонора.

Невилл улыбнулся.

— А что случилось между вами?

Пожилая женщина не сразу ответила. Она поставила чашку на блюдце и разгладила ладонью складку на скатерти.

— Ничего страшного. Во всяком случае, тогда мне казалось именно так.

Она рассказала, что Томас вырос в семье, где денег всегда было немного. Его отец работал в мастерской по ремонту магических инструментов, а мать выращивала лекарственные травы на небольшом участке земли. Когда Томас учился на седьмом курсе, отец тяжело заболел, и мальчик начал пропускать занятия, чтобы помогать семье.

Элеонора тогда преподавала травологию и хорошо знала, насколько Томасу нравились растения. Она часто оставалась с ним после уроков, показывала, как выращивать редкие виды, и однажды разрешила ему пользоваться школьной теплицей в свободное время.

— Он был очень благодарным мальчиком, — сказала она. — Иногда даже слишком. Ему казалось, что за любую помощь нужно немедленно расплатиться. Я объясняла, что учителя не выдают счета за доброту, но он только смеялся.

Однажды осенью сильный ветер повредил старую теплицу, которую Элеонора использовала для выращивания растений, чувствительных к холоду. Стекло треснуло, часть рам перекосило, а несколько редких саженцев оказались под угрозой гибели.

Ремонт требовал времени и денег. Школа собиралась выделить средства, но до этого следовало дождаться утверждения сметы, а растения нельзя было заставить ждать.

Томас вызвался помочь.

Он работал несколько вечеров подряд, укреплял рамы, переносил горшки и укрывал саженцы. Когда стало ясно, что закончить ремонт до конца семестра не удастся, он пообещал вернуться после выпуска и закончить работу.

— Он сказал, что знает одного мастера в Хогсмиде, который согласится помочь за небольшую плату, — продолжила Элеонора. — А сам обещал приехать весной. Я не просила его об этом. Более того, я сказала, что он должен прежде всего заняться своей семьёй.

— И он не вернулся? — спросил Невилл.

— Нет.

Элеонора произнесла это без горечи, но Невилл заметил, как крепче сжались её пальцы вокруг чашки.

— Сначала я думала, что он занят. Потом решила, что он просто забыл. А через несколько лет услышала, что Томас уехал из Англии и устроился работать где-то на севере. Я не стала его разыскивать.

— Почему?

— Потому что у него была своя жизнь, мистер Долгопупс. Я не собиралась напоминать взрослому человеку о старом обещании, которое он дал ещё мальчиком.

Макгонагалл внимательно посмотрела на неё.

— Но вы всё ещё помните.

— Разумеется. Я ведь помню всех своих учеников. Даже тех, кто однажды попытался вырастить тыкву размером с школьный стол и едва не обрушил теплицу.

Невилл невольно взглянул в сторону сада.

— А теплица?

— Стоит до сих пор. Хотя, как видите, не в лучшем состоянии.

— Вы так и не отремонтировали её?

— Часть работ я сделала сама. Потом стала старше, руки уже не те. Несколько лет назад я решила, что проще будет всё снести и устроить на этом месте обычный сад.

— Но вы этого не сделали.

Элеонора улыбнулась.

— Наверное, я оказалась не настолько практичной, как мне хотелось бы.

Невилл вспомнил старую фотографию на каминной полке.

— А если бы Томас вернулся, вы бы позволили ему закончить ремонт?

Элеонора посмотрела на него с лёгким удивлением.

— Конечно. Хотя сейчас ему, вероятно, пришлось бы объяснять, почему он опоздал на двадцать лет.

Макгонагалл поставила чашку на блюдце.

— Элеонора, письмо у нас. Но мы ещё не знаем, почему оно не было отправлено.

— Я тоже хотела бы это узнать, — ответила пожилая женщина. — Не потому, что собираюсь требовать от Томаса отчёта. Просто иногда мне кажется, что я так и не поняла, что произошло.

Она ненадолго замолчала, а затем добавила:

— Впрочем, если он действительно забыл, то это тоже ответ.

Невилл посмотрел на неё и почувствовал знакомое желание что-нибудь исправить. Оно возникало у него всякий раз, когда он видел повреждённое растение, заброшенный участок или человека, который слишком долго привыкал обходиться без помощи.

Он не знал, почему Томас не вернулся. Но теперь ему хотелось выяснить это не меньше, чем прежде.

По возвращении в Хогвартс Невилл снова отправился в архив.

Макгонагалл не возражала. Она лишь напомнила ему, что поиск должен закончиться до следующей недели, поскольку в понедельник ему предстояло помогать профессору Спраут с пересадкой мандрагор.

— И, мистер Долгопупс, — добавила она, когда он уже взялся за дверную ручку, — не стоит пытаться решить все проблемы, которые вы обнаружите в старых бумагах.

— Я постараюсь, профессор.

— Именно этого я и опасаюсь.

Невилл начал с журналов выпускников, затем проверил школьную корреспонденцию за 1977 год. Он нашёл записи о Томасе Уэббе, несколько писем от его родителей и краткую заметку о том, что юноша не явился на церемонию вручения выпускных свидетельств.

Всё это было обычным. Никаких объяснений, никаких загадочных пометок.

Но в журнале выдачи корреспонденции нашлась одна запись, сделанная в конце октября 1977 года:

Письмо Томаса Э. Уэбба профессору Э. Уинтерс. Передать лично после окончания учебного года.

Рядом стояли инициалы сотрудника, принявшего конверт.

Невилл проверил следующий журнал. Записи об отправке письма не было.

Затем он обнаружил папку с документами, касавшимися ухода Томаса из школы. Она хранилась в другом шкафу, среди бумаг, которые следовало передать в отдел кадров Министерства магии.

Внутри лежала короткая записка от школьного целителя.

Томас Эдвард Уэбб покинул Хогвартс в ноябре 1977 года в связи с тяжёлой болезнью отца. По просьбе семьи обучение прервано. Все школьные документы переданы законному представителю.

К записке прилагалось письмо от матери Томаса. Она благодарила школу за помощь и сообщала, что семья переезжает в небольшой городок на севере Англии, где её муж сможет получать необходимое лечение.

Невилл перечитал письмо дважды.

Томас не просто уехал. Он покинул Хогвартс, не закончив обучение, и, судя по всему, больше никогда не возвращался.

Невилл задумался. Если юноша уехал в ноябре, то письмо, датированное октябрём, вполне могло остаться в архиве из-за путаницы с отправкой. Но почему Томас не написал профессору Уинтерс позже? Почему не сообщил, что не сможет вернуться?

Он снова посмотрел на фотографию, которую успел запомнить в доме Элеоноры.

Томас улыбался так, словно был уверен, что у него впереди достаточно времени.

Невилл знал, что иногда жизнь меняется настолько быстро, что обещания, данные вчера, становятся невозможными уже сегодня. Он сам слишком хорошо помнил месяцы, когда каждое утро начиналось с мысли о том, что нужно просто продержаться ещё один день.

Возможно, Томас не забыл.

Возможно, он просто не смог.

Невилл закрыл папку и направился к кабинету Макгонагалл.

Профессор выслушала его, не перебивая, затем сняла очки и протёрла их краем мантии.

— Значит, его отец был болен.

— Да. А семья уехала из Англии.

— Это многое объясняет, но не всё.

— Я хотел бы найти его.

Макгонагалл некоторое время смотрела на него.

— Зачем?

Невилл растерялся.

— Чтобы доставить письмо.

— Письмо можно отправить по последнему известному адресу, если он сохранился. Но вы хотите не этого, верно?

Невилл опустил глаза.

— Я думаю, что профессор Уинтерс всё ещё ждёт объяснения. Даже если сама этого не признаёт.

— Возможно. Но вы не можете решать за неё, что именно ей нужно.

— Тогда зачем она пригласила нас?

— Чтобы рассказать свою историю. И, вероятно, потому, что ей хотелось поговорить с кем-то, кто ещё помнит Хогвартс таким, каким он был прежде.

Макгонагалл надела очки.

— Если вы хотите найти Томаса Уэбба, я не стану вас останавливать. Но помните: вы ищете человека, а не потерянный школьный учебник. Он может не захотеть, чтобы его прошлое снова оказалось перед ним на столе.

Невилл кивнул.

— Я понимаю.

— Надеюсь.

Она достала из ящика небольшой лист пергамента и написала на нём адрес, указанный в старых документах.

— Это последний адрес семьи Уэбб. Он находится в Йоркшире. Возможно, там кто-то ещё живёт. Начните с этого.

Невилл взял лист.

— Спасибо, профессор.

— Не благодарите меня раньше времени, мистер Долгопупс. В конце концов, если вы не закончите архив к пятнице, мне придётся поручить вам ещё и библиотечные каталоги.

— Тогда я постараюсь закончить к четвергу.

— Вот это уже разумный ответ.

Адрес оказался старым домом на окраине небольшого городка, где каменные стены темнели от дождей, а узкие улицы спускались к реке. Невилл отправился туда в воскресенье, воспользовавшись разрешением Макгонагалл на короткую поездку.

Он ожидал увидеть заброшенный дом или, по крайней мере, пустую дверь с табличкой о продаже. Вместо этого его встретила аккуратная каменная дорожка, несколько горшков с зимними цветами и деревянная калитка, на которой висела маленькая медная табличка:

Т. Уэбб. Мастерская.

Внутри пахло деревом, машинным маслом и чем-то пряным, напоминавшим сушёные травы. За длинным верстаком работал пожилой мужчина с густыми седыми волосами. Он был широкоплечим, немного сутулился и держал в руках разобранный магический прибор, который Невилл не смог бы опознать даже при наличии подробной инструкции.

— Если вы пришли за ремонтом, — сказал мужчина, не поднимая головы, — оставьте вещь на стойке. Если пришли продавать, я не покупаю ничего, что не умеет работать.

— Я пришёл по другому делу.

Мужчина поднял глаза.

— Тогда вам придётся объяснить, что именно вам нужно.

— Вы Томас Эдвард Уэбб?

Он медленно положил инструмент на стол.

— Да.

Невилл достал из внутреннего кармана конверт.

— Я нашёл это письмо в архиве Хогвартса.

Несколько секунд Томас не двигался. Затем вытер руки о тряпку и взял конверт.

Он узнал почерк сразу.

— Элеонора, — тихо сказал он.

Невилл почувствовал, как у него внутри всё сжалось.

— Вы помните письмо?

— Разумеется.

Томас осторожно провёл пальцем по краю бумаги, словно боялся повредить её одним прикосновением.

— Я написал его за несколько недель до того, как уехал из Хогвартса. Хотел передать лично после выпускных экзаменов. Думал, что всё успею.

— Но вы не вернулись.

— Нет.

Томас опустился на старый стул у верстака.

— Мой отец умер через несколько месяцев после нашего переезда. Мать осталась одна, а мне пришлось работать. Я устроился в мастерскую, учился ремонтировать магические инструменты, брался за любую работу. Сначала думал, что вернусь через год. Потом через два. А потом стало слишком поздно.

— Почему?

Томас усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

— Потому что я был молод и глуп, мистер…

— Долгопупс. Невилл Долгопупс.

— Мистер Долгопупс, — повторил Томас. — Я обещал вернуться, а не вернулся. Каждый год мне казалось, что я должен сначала добиться чего-то стоящего, прежде чем появляться перед человеком, которому не смог помочь. Я хотел приехать с деньгами, с инструментами, с готовым планом ремонта. Хотел доказать, что не просто бросил её одну.

Он посмотрел на конверт.

— А потом прошло десять лет. Потом пятнадцать. И чем больше времени проходило, тем труднее становилось написать хотя бы несколько строк. Я представлял, что она скажет. Что я подвёл её. Что она больше не хочет меня видеть. В конце концов, я решил, что лучше оставить всё как есть.

Невилл молчал.

Он вспомнил слова Макгонагалл о том, что нельзя решать за другого человека, что ему нужно. И понял, что Томас всё эти годы делал именно это.

— Она не сердится на вас, — сказал он наконец.

Томас посмотрел на него.

— Откуда вы знаете?

— Я был у неё в гостях. Она рассказала о теплице. Сказала, что не собиралась требовать от вас отчёта.

— Конечно, не собиралась. Она всегда была такой.

— Она всё ещё хранит вашу фотографию.

Томас отвернулся к окну.

Несколько мгновений было слышно только, как за стеной негромко постукивает какой-то механизм.

— Она жива? — спросил он наконец.

— Да.

— И теплица?

— Тоже. Хотя ей нужен ремонт.

Томас закрыл глаза.

— Я думал, что она давно её снесла.

— Она собиралась. Но не снесла.

Старик медленно поднялся и подошёл к полке, где стояла жестяная коробка с инструментами. Он достал из неё небольшую связку ключей, повертел её в руках и положил обратно.

— Знаете, что самое глупое? — спросил он. — Я всё это время хранил инструменты, которые купил для той теплицы. Специальные крепления, стеклорез, несколько рам. Даже нашёл мастера, который изготовил стекло нужного размера. Я собирался отправить всё ей по почте, но так и не отправил.

Невилл посмотрел на него.

— Почему?

— Потому что мне казалось, что без меня это будет выглядеть жалкой попыткой откупиться. А потом я начал думать, что уже и сам не имею права возвращаться.

Он взял конверт и аккуратно положил его на стол.

— Двадцать два года, — произнёс Томас. — И вот теперь письмо нашло дорогу раньше меня.

Невилл не знал, что ответить.

Он хотел сказать, что всё ещё можно исправить. Что никогда не поздно попросить прощения. Что иногда люди ждут не подарков и не доказательств, а всего лишь одного честного разговора.

Но все эти слова казались слишком простыми для человека, который двадцать лет прожил с одной и той же мыслью.

Поэтому Невилл сказал только:

— Я могу передать ей, что вы нашли письмо.

Томас долго смотрел на него, затем покачал головой.

— Нет. Если уж я собирался вернуться, то должен сделать это сам.

Он снял с крючка старую куртку.

— Вы не против, если я поеду с вами в Хогвартс? Мне нужно кое-что забрать из мастерской. А потом, если вы не возражаете, я хотел бы навестить Элеонору.

Невилл улыбнулся.

— Думаю, она будет рада.

— Не торопитесь с выводами, молодой человек, — сказал Томас, впервые за весь разговор улыбнувшись по-настоящему. — Старые ведьмы бывают гораздо упрямее, чем кажутся.

— Профессор Макгонагалл тоже так считает.

— Тогда у нас с вами серьёзные основания для беспокойства.

И впервые за всё утро они оба рассмеялись.

В субботу, ровно через неделю после первого визита, Невилл снова стоял у калитки Элеоноры Уинтерс.

На этот раз он приехал один.

Томас попросил его не предупреждать хозяйку о визите. Он хотел постучать сам, без посредников и заранее приготовленных объяснений.

Невилл согласился, хотя по дороге успел придумать не меньше десятка способов, которыми встреча могла закончиться неудачно.

Он не знал, будет ли Элеонора сердиться. Не знал, простит ли Томаса. Не знал даже, сумеют ли они поговорить о том, что произошло, не задев старых ран.

Но когда дверь открылась, все его опасения показались ему несколько преждевременными.

Элеонора стояла на пороге в той же зелёной кофте, что и в прошлый раз. Она посмотрела на Невилла, затем на мужчину за его спиной.

Томас снял шляпу.

— Здравствуй, Элеонора.

Пожилая женщина молчала.

Невилл вдруг почувствовал себя совершенно лишним. Он уже собирался придумать предлог, чтобы уйти, когда Элеонора медленно подняла руку и коснулась пальцами его плеча.

— Мистер Долгопупс, — сказала она, не отводя взгляда от Томаса, — будьте добры, поставьте чайник. В кухне, на верхней полке, стоит банка с печеньем. Если она ещё не превратилась в камень, можете взять несколько штук.

Невилл понял, что это приглашение остаться, но не вмешиваться.

— Конечно, профессор.

Он прошёл в дом и закрыл за собой дверь.

Из кухни доносились тихие голоса. Сначала Элеонора спрашивала, где Томас был все эти годы, затем он рассказывал о мастерской, о матери, о том, как однажды собирался приехать, но не решился. Голоса то стихали, то становились громче. Иногда Невилл слышал смех, иногда долгие паузы.

Он не пытался разобрать каждое слово.

Вместо этого он нашёл банку с печеньем, поставил чайник и занялся чашками. Когда вода закипела, он услышал, как Элеонора сказала:

— Я ведь никогда не просила тебя возвращаться с подарками, Томас.

— Знаю.

— И никогда не ждала, что ты станешь оправдываться.

— Теперь я тоже знаю.

— Тогда почему ты не приехал раньше?

Ответа Невилл не расслышал. Но спустя некоторое время в гостиной снова раздался голос Элеоноры:

— Что ж. Раз уж ты всё-таки приехал, придётся придумать, чем тебя занять.

Невилл улыбнулся.

Через несколько минут они вошли на кухню вместе. Томас выглядел усталым, но словно немного выпрямился. Элеонора, напротив, казалась оживлённой.

— Вы ведь разбираетесь в теплицах, мистер Долгопупс? — спросила она.

— В некотором роде.

— Прекрасно. Тогда после чая вы поможете Томасу осмотреть рамы. Он утверждает, что привёз все необходимые инструменты, но я не доверяю мужчинам, которые двадцать лет не могут найти дорогу к старому дому.

— Элеонора, — начал Томас.

— Что?

— Ничего.

— Вот и хорошо.

Она поставила на стол пирог, нарезанный неровными ломтями, и придвинула к каждому тарелку.

— Ешьте, пока не остыл. В моём возрасте уже не знаешь, сколько ещё раз удастся испечь приличный пирог.

— Вы говорили то же самое в прошлый раз, — заметил Томас.

— И, как видишь, оказалась права. Этот гораздо хуже предыдущего.

— Тогда я должен съесть два куска, чтобы убедиться, что он действительно настолько плох.

— Три, — распорядилась Элеонора. — Ты задолжал мне двадцать два года помощи, так что можешь начать с пирога.

Невилл посмотрел на них и понял, что разговор о прошлом ещё не закончен. Возможно, им предстояло многое обсудить. Возможно, некоторые вопросы так и останутся без ответа. Но теперь они могли говорить друг с другом, а не с воспоминаниями, которые каждый год становились всё тяжелее.

После чая они отправились в сад.

Теплица оказалась ещё более ветхой, чем Невилл помнил. Внутри стояли пустые горшки, на полках лежали старые инструменты, а в углу росла упрямая лоза, которая каким-то образом пережила несколько зим без должного ухода.

Томас обошёл теплицу, постучал пальцами по деревянным рамам и присел у одной из стен.

— Здесь придётся заменить две опоры. Стекло тоже нужно менять. Но фундамент крепкий. Если не торопиться, всё можно восстановить.

— Я говорила тебе, что она ещё послужит, — заметила Элеонора.

— Ты говорила, что она развалится, если я наступлю не туда.

— Я старалась быть убедительной.

Томас рассмеялся.

Невилл помогал им до самого вечера. Он держал рамы, переносил инструменты и время от времени напоминал, что нельзя ставить тяжёлые стёкла на влажную землю. Элеонора приносила чай в небольшом термосе и следила, чтобы никто не работал слишком долго без перерыва.

Когда солнце скрылось за деревьями, они успели заменить одну раму и укрепить две опоры.

Это было немного.

Но, как заметил Томас, двадцать два года назад они тоже начинали с одной рамы.

Перед уходом Невилл задержался у калитки. Элеонора стояла на крыльце рядом с Томасом, и они о чём-то тихо разговаривали. Пожилая женщина держала в руках тот самый старый конверт, теперь уже раскрытый и аккуратно разглаженный.

— Мистер Долгопупс! — позвала она.

Невилл обернулся.

— Да, профессор?

— Спасибо, что не выбросили это письмо.

Он покачал головой.

— Я ведь просто нашёл его.

— Иногда этого достаточно, — сказала Элеонора.

Томас кивнул ему в знак благодарности.

Невилл попрощался и пошёл по дорожке к калитке. За спиной негромко закрылась дверь дома, а в саду, среди старых яблонь, осталась теплица, в которой впервые за много лет снова горел свет.

В понедельник Невилл вернулся в архив.

Работа по-прежнему двигалась медленно. Самопишущие перья продолжали записывать чужие разговоры, коробки с ведомостями не становились легче, а лестница на верхнюю полку по-прежнему отказывалась подниматься по вторникам.

Но Невилл больше не считал архив самым неприветливым местом в Хогвартсе.

Он аккуратно разложил оставшиеся бумаги, сделал пометки в журнале и положил на стол Макгонагалл короткую записку от Элеоноры Уинтерс.

Дорогая Минерва!

Томас приезжал вчера. Мы начали ремонт теплицы. Он утверждает, что закончит работу до наступления зимы, но я не верю ни одному мужчине, который обещает закончить ремонт раньше срока.

Я также обнаружила, что у него до сих пор сохранилась привычка оставлять инструменты там, где они совершенно не нужны. Полагаю, это означает, что он чувствует себя как дома.

Спасибо вам и мистеру Долгопупсу за письмо.

Элеонора.

Макгонагалл прочла записку, затем посмотрела на Невилла.

— Значит, дело завершено?

— Думаю, да, профессор.

— И вы довольны результатом?

Невилл задумался.

— Да. Хотя я так и не узнал, почему письмо пролежало в архиве двадцать два года.

— Боюсь, это останется загадкой.

— Возможно, кто-то просто забыл его отправить.

— В Хогвартсе, мистер Долгопупс, это объяснение подходит к удивительно большому числу событий.

Она положила записку в папку и вернулась к работе.

Невилл тоже сел за стол. Перед ним лежала очередная коробка с надписью «Старые документы. Проверить содержание». Он открыл её и обнаружил внутри несколько учебных планов, перечень школьных растений и небольшую пачку конвертов.

Один из них был адресован бывшему ученику, другой — преподавателю, вышедшему на пенсию. На третьем стояла дата, от которой у Невилла снова поднялись брови.

Он осторожно взял конверт, проверил адрес и положил его отдельно от остальных.

Затем улыбнулся и потянулся за журналом.

На этот раз он решил начать с того, чтобы выяснить, кому письмо предназначалось.

Потому что теперь знал: иногда прошлое не требует ни подвигов, ни великих заклинаний, ни даже правильных слов.

Иногда ему достаточно, чтобы кто-нибудь наконец открыл конверт.

И помог письму добраться до адресата.

Последний пирог миссис Уизли

В доме номер двенадцать по площади Гриммо было немало вещей, которые могли испортить утро, причём большинство из них обладало неприятной привычкой делать это без предупреждения. Старые портреты начинали ругаться ещё до завтрака, половицы скрипели под ногами так, словно собирались донести на каждого, кто прошёл по ним ночью, а кухонная утварь иногда принималась греметь сама по себе, если ей казалось, что хозяева недостаточно усердно занимаются домашними делами. Однако всё это Молли Уизли давно научилась терпеть. Гораздо труднее было смириться с исчезновением еды.

Особенно если эта еда предназначалась для семейного обеда.

— Артур! — позвала она из кухни.

В голосе Молли не было ни раздражения, ни испуга, ни даже той особенной строгости, которая заставляла Рона немедленно вспоминать все свои неоконченные домашние задания. Напротив, голос её звучал подозрительно спокойно, и именно поэтому Артур, сидевший в гостиной над старой магловской лампой с отвёрткой в руке, отложил инструмент и прислушался.

— Да, дорогая?

— Ты случайно не видел мой пирог?

Наступила короткая пауза.

— Какой именно?

Молли появилась в дверях кухни. На ней был привычный цветочный фартук, а в руках она держала пустую форму для выпечки. Артур посмотрел сначала на форму, затем на жену, потом почему-то на собственные пальцы, будто ожидал обнаружить на них следы преступления.

— Тот, который я испекла вчера вечером, — сказала Молли. — С яблоками, грушами, корицей и небольшим количеством засахаренной апельсиновой цедры. Я собиралась подать его сегодня после обеда.

— Ах, этот! — Артур просиял с таким облегчением, словно речь шла о старом знакомом, которого он давно не видел. — Нет, дорогая. Не видел.

— Правда?

— Совершенно.

Молли перевела взгляд на его губы.

Артур осторожно провёл по ним большим пальцем. На коже осталась крошечная золотистая крошка.

— Это, — сообщил он после непродолжительного размышления, — вероятно, от печенья.

— Которое я испекла позавчера?

— Оно было очень хорошим.

— Артур.

— Но пирога я не видел.

Молли вздохнула и вернулась на кухню. Она не стала спорить. За долгие годы семейной жизни она усвоила, что некоторые признания приходят быстрее, если не торопить их появление. Кроме того, исчезновение пирога требовало более обстоятельного расследования, чем простое выяснение того, кто из домочадцев решил полакомиться раньше времени.

Пирог был не обычным. Молли готовила его по рецепту своей свекрови, который передавался в семье вместе с несколькими другими ценными вещами: старой серебряной ложкой, семейным рождественским украшением в виде маленькой совы и совершенно бесполезным советом никогда не доверять человеку, который отказывается от второй порции. Последний пункт, как считала Молли, был особенно важен.

Тесто должно было оставаться хрустящим по краям, но мягким под начинкой. Фрукты требовалось нарезать тонкими ломтиками, а не рубить на куски, как однажды сделал Фред, заявив, что пирог не обязан страдать от излишней точности. Корица добавлялась в самом конце, и только после того, как начинка успевала остыть. Если же всё сделать правильно, запах выпечки заполнял кухню, поднимался по лестнице и проникал даже в самые дальние комнаты, откуда обычно приходилось вытаскивать детей, чтобы они не пропустили обед.

Вчера вечером Молли поставила пирог на подоконник, чтобы он остыл, прикрыла чистым полотенцем и отправилась помогать Джинни искать потерянную пуговицу. Вернувшись, она обнаружила, что пирог всё ещё на месте, а потому спокойно легла спать.

Теперь на подоконнике осталась только пустая форма.

И ни единой крошки.

Это обстоятельство было особенно подозрительным. Даже самый воспитанный человек не мог съесть целый пирог, не оставив хотя бы одной крошки. А уж в доме Уизли, где половина детей выросла на кухне, а вторая половина постоянно пыталась там что-нибудь стащить, такое считалось почти невозможным.

Молли открыла буфет, заглянула под стол и даже проверила духовку, хотя прекрасно знала, что пирог не мог забраться туда самостоятельно. Затем она расправила полотенце, которым накрывала выпечку, и заметила на его краю тонкую полоску муки.

— Вот как, — сказала она себе.

Именно в этот момент в кухню вошёл Рон.

Он был одет в старые джинсы и мятую футболку, а волосы торчали во все стороны с таким усердием, словно всю ночь тренировались изображать гнездо пикси. В руке он держал кусок тоста, который ел с выражением человека, совершенно не заинтересованного ни в каких событиях, кроме ближайшего завтрака.

— Доброе утро, мам.

— Доброе.

Рон потянулся к банке с джемом.

— Мам, а ты не видела мой…

— Рональд.

Он замер с ножом в руке.

— Да?

— Ты не видел мой пирог?

Рон посмотрел на мать. Потом на пустую форму. Потом на окно. Его взгляд задержался на последнем чуть дольше, чем требовалось для обычного осмотра помещения.

— Какой пирог?

Молли молча указала на форму.

— А-а, этот.

— Значит, ты его видел?

— Я видел много пирогов в своей жизни.

— Рональд.

— Но не обязательно именно этот.

Молли сложила руки на груди.

Рон медленно опустил нож на стол.

— Ты ведь не думаешь, что я съел его целиком?

— Я пока ничего не думаю.

— Хорошо, потому что это было бы физически невозможно. Даже для меня.

— Какое облегчение.

Рон решил, что разговор окончен, и потянулся за вторым куском тоста. Но, едва он коснулся хлеба, из коридора донёсся голос Гермионы:

— Рон, ты не видел мою книгу по истории магических правовых систем? Я оставила её на лестнице, а теперь она лежит в ванной.

— Нет, — ответил Рон.

— Тогда почему она пахнет джемом?

Рон посмотрел на нож в своей руке.

Молли посмотрела на Рона.

Гермиона появилась в дверях кухни, прижимая к груди толстую книгу. На обложке действительно было небольшое липкое пятно.

— Это не джем, — сказал Рон.

— А что же это?

— Возможно, старый переплёт выделяет какие-то вещества.

Гермиона прищурилась.

— Переплёт пахнет клубничным джемом?

— У магических книг бывает всякое.

— Рон, я читала эту книгу три раза. Она никогда не пахла клубничным джемом.

— Значит, сегодня у неё особенный день.

Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но Молли подняла руку.

— Раз уж все собрались, у меня есть вопрос. Вчера вечером на этом подоконнике стоял пирог. Сегодня утром его нет. Я хотела бы знать, куда он делся.

Гермиона немедленно выпрямилась.

— Исчез?

— Именно.

— Без следов магии?

— Я ещё не проверяла.

— Тогда нам нужно начать с осмотра кухни, установить, кто последний видел пирог, проверить возможные следы перемещения и…

— Нет, — сказал Рон.

Гермиона повернулась к нему.

— Что значит «нет»?

— Это значит, что мы не можем позволить тебе превратить пропавший пирог в расследование с таблицами, диаграммами и двадцатью семью вопросами каждому свидетелю.

— Я собиралась задать максимум двенадцать.

— Ужасно утешает.

— А ты предлагаешь просто забыть о пропаже?

— Я предлагаю съесть завтрак.

Молли посмотрела на сына с выражением, которое могло бы заставить целую армию домашних эльфов немедленно вымыть полы, но Рон, к счастью для себя, в этот момент был занят изучением тоста.

— Хорошо, — произнесла Гермиона. — Тогда я займусь этим сама.

— Отлично, — сказал Рон. — А я займусь тем, чтобы не мешать.

Он сделал шаг к двери.

— Рональд, — сказала Молли.

Рон остановился.

— Да, мам?

— Ты случайно не знаешь, почему у тебя на футболке яблочное пятно?

Рон медленно посмотрел вниз.

На его животе действительно красовалось небольшое пятно, похожее на то, которое оставляет яблочная начинка, если её уронить на одежду. Он провёл по нему ладонью, словно мог стереть не только пятно, но и сам факт его существования.

— Это… старое пятно.

— Насколько старое?

— Очень.

— От чего?

— От яблок.

— Каких именно?

— Мам, я не веду дневник своих пятен.

Гермиона отвернулась к окну. По тому, как дрогнули её плечи, было понятно, что она смеётся. Молли же не улыбнулась.

— Прекрасно, — сказала она. — Тогда, возможно, тебе будет интересно узнать, что я собираюсь найти свой пирог до обеда. И если выяснится, что кто-то съел его без разрешения, этот человек будет помогать мне на кухне всю следующую неделю.

Рон побледнел.

— Всю?

— Всю.

— Но ведь сегодня только понедельник.

— Какое наблюдение, Рональд.

Он посмотрел на Гермиону с мольбой, но та лишь приподняла брови. Она слишком хорошо знала, что Рон способен съесть половину содержимого холодильника, а потом с честным видом утверждать, что ничего не трогал, потому что «ничего не осталось».

Впрочем, даже Гермиона не была уверена, что он мог уничтожить целый пирог за одну ночь. Не потому, что Рон не попытался бы, а потому, что у него не хватило бы терпения съесть его незаметно.

— Я думаю, — сказала она, — что нам следует поговорить со всеми, кто был вчера вечером дома.

— Вот! — воскликнул Рон. — Именно этого я и опасался.

— Ты можешь начать с себя.

— Я знал, что ты это скажешь.

— Итак, где ты был вчера вечером после ужина?

Рон задумался.

— В своей комнате.

— Всё время?

— Большую часть.

— Что значит «большую часть»?

— Это значит, что я иногда выходил.

— Куда?

— В коридор.

— Зачем?

— Чтобы пройтись.

Гермиона закрыла глаза.

— Рон, ты не гуляешь по коридору без причины.

— Может быть, я решил изменить свои привычки.

— С чего бы?

— С чего люди вообще меняют привычки? Из любопытства. Ради личного развития. По совету целителей.

— Ты был у целителя?

— Нет.

— Тогда зачем ты его упомянул?

— Потому что ты задаёшь слишком много вопросов.

Молли стукнула ладонью по столу. Не сильно, но достаточно, чтобы Рон немедленно перестал говорить.

— Довольно. Гермиона, если тебе так хочется расследовать исчезновение моего пирога, можешь начинать. Но не превращай дом в Министерство магии. А ты, Рональд, не смей делать вид, будто тебя это не касается. Ты живёшь здесь, ешь здесь и, насколько я помню, никогда не отказываешься от десерта.

— Я иногда отказываюсь, — пробормотал Рон.

— Когда?

— Когда его нет.

— Очень предусмотрительно.

Молли сняла фартук с крючка, повесила его на плечи и вышла из кухни, оставив за собой запах корицы и ощущение того, что день уже пошёл не по плану.

Гермиона раскрыла свою книгу на чистой странице и достала перо.

— Начнём с последнего, кто видел пирог.

— Это была мама, — сказал Рон.

— Кроме неё.

— Тогда пирог.

— Рон!

— Ладно, ладно. Я помогу. Но если ты собираешься записывать мои показания, я требую присутствия адвоката.

— У тебя нет адвоката.

— Тогда я требую присутствия Гарри.

Гарри, как оказалось, уже стоял в дверях кухни. Он держал в руках кружку чая и выглядел так, словно только что проснулся и ещё не успел решить, стоит ли ему участвовать в происходящем.

— Что случилось?

Рон немедленно повернулся к нему.

— У нас пропал пирог.

Гарри посмотрел на пустую форму.

— И вы думаете, что его украли?

— Именно, — сказала Гермиона. — И мы пытаемся установить, кто мог это сделать.

Гарри сделал глоток чая.

— Может быть, он просто закончился?

— Пироги не заканчиваются сами собой, Гарри, — сказала Гермиона.

— В этом доме иногда заканчиваются даже тарелки, — заметил Гарри. — Я бы не стал исключать ничего.

Рон одобрительно кивнул.

— Вот почему он мой лучший друг.

— Я думал, потому что я не заставляю тебя заполнять таблицы, — сказал Гарри.

— Это тоже.

Гермиона проигнорировала их обоих.

— Гарри, где ты был вчера вечером?

— В своей комнате. Потом спустился за чаем. Кажется, около десяти.

— Ты видел пирог?

Гарри задумался.

— Кажется, да. На подоконнике.

— Ты к нему прикасался?

— Нет.

— Ты ел что-нибудь после ужина?

— Печенье.

— Какое?

— Обычное.

— Сколько?

Гарри посмотрел на Рона.

— Я начинаю понимать, почему он требовал адвоката.

— Гарри!

— Три штуки, — сказал Гарри. — Может быть, четыре.

Гермиона записала что-то в книгу.

— У тебя есть алиби?

— Я был один в комнате.

— Это не алиби.

— Тогда у меня нет алиби.

Рон сложил руки на груди.

— Подозрительно.

— Ты подозрителен сам по себе, — сказал Гарри.

— Это не имеет отношения к делу.

— Возможно, именно поэтому ты и подозрителен.

Гермиона подняла перо.

— Так. Гарри видел пирог в десять вечера. Рон утверждает, что большую часть времени находился в комнате. Артур не видел пирог, но у него на губах были крошки.

— От печенья, — напомнил Рон.

— Это мы ещё проверим.

— Ты собираешься допрашивать печенье?

— Если понадобится.

Рон посмотрел на Гарри и беззвучно произнёс: «Я же говорил».

В этот момент на лестнице послышались быстрые шаги. Джинни вошла в кухню с таким видом, словно собиралась объявить о чём-то чрезвычайно важном, но, увидев Гермиону с пером, Рона с виноватым выражением лица и Гарри с чаем, остановилась.

— Что вы натворили?

— Почему ты сразу думаешь, что мы что-то натворили? — спросил Рон.

— Потому что вы выглядите именно так.

— Пропал пирог, — объяснил Гарри.

Джинни посмотрела на форму.

Потом на Рона.

Затем снова на форму.

— О, — сказала она.

Гермиона тут же заметила это.

— Что значит «о»?

— Ничего.

— Джинни.

— Я просто сказала «о».

— Ты выглядишь так, словно знаешь, что произошло.

— Я всегда так выгляжу.

— Нет, — сказал Рон. — Обычно ты выглядишь так, словно собираешься запустить в кого-нибудь чем-нибудь тяжёлым.

— Это тоже правда.

Гермиона закрыла книгу.

— Джинни, я задам тебе несколько вопросов.

— Нет.

— Как это «нет»?

— Очень просто. Ты задаёшь вопрос, я отвечаю «нет». Видишь? Мы уже начали.

Рон рассмеялся и тут же замолчал, когда сестра повернулась к нему.

— А ты чего смеёшься?

— Ничего.

— Тогда перестань.

Молли снова появилась в дверях. На этот раз она несла корзину с бельём и выглядела немного спокойнее, хотя взгляд её оставался внимательным.

— Я собираюсь в магазин, — объявила она. — До обеда вы можете выяснить, куда делся пирог. Но если кто-нибудь решит, что это повод устроить дуэль в коридоре, он будет чистить картошку.

— А если дуэль будет вежливой? — спросил Рон.

— Тогда он будет чистить картошку обеими руками.

Молли вышла, а Джинни проводила её взглядом.

— Она сердится.

— Ещё нет, — сказал Рон. — Когда мама сердится по-настоящему, она перестаёт говорить. Вот тогда надо бежать.

Гермиона снова открыла книгу.

— Джинни, где ты была вчера вечером?

— В своей комнате.

— Всё время?

— Почти.

— Что значит «почти»?

Джинни посмотрела на Рона и улыбнулась.

— Я выходила в коридор.

— Зачем?

— Чтобы пройтись.

Гарри закашлялся чаем.

Гермиона медленно повернулась к Джинни.

— Ты издеваешься надо мной?

— Немного.

— Джинни!

— Ладно. Я спускалась на кухню.

— Когда?

— После ужина.

— Зачем?

— За водой.

— Ты видела пирог?

— Возможно.

— Ты к нему прикасалась?

— Возможно.

— Ты его ела?

— Возможно.

Рон ткнул в неё пальцем.

— Признание!

— Ты сам признался бы в чём угодно, лишь бы не чистить картошку.

— Я не признавался ни в чём!

— Вот именно.

Гермиона вздохнула.

— Джинни, я пытаюсь разобраться.

— А я пытаюсь помочь.

— Тогда скажи правду.

Джинни посмотрела на неё чуть серьёзнее.

— Я скажу. Но не здесь.

Она вышла из кухни, оставив троих друзей в недоумении.

— Что это было? — спросил Гарри.

— Она что-то скрывает, — сказала Гермиона.

— Это Джинни, — заметил Рон. — Она скрывает что-то даже тогда, когда ничего не происходит.

Гермиона записала ещё одну строку.

— Нам нужно осмотреть комнаты.

— Нет, — сказал Рон.

— Почему?

— Потому что, если ты начнёшь обыскивать комнаты, мы никогда не закончим.

— Если пирог действительно украден, его могли спрятать.

— А если его съели?

— Тогда мы найдём следы.

Рон с ужасом посмотрел на собственную футболку.

— Я должен переодеться.

— Почему?

— Потому что мне холодно.

— В июле?

— Английское лето, Гермиона. Никогда не знаешь, чего ждать.

Но Гермиона уже поднялась по лестнице.

Первой они проверили комнату Рона. Там царил обычный беспорядок: одежда лежала на спинке стула, книги были свалены на пол, а возле кровати стояла тарелка с засохшими остатками чего-то, что Гарри предпочёл не рассматривать слишком внимательно.

Гермиона открыла шкаф.

— Здесь ничего нет.

— Разумеется, — сказал Рон. — Я не стал бы прятать пирог в шкафу.

— Почему?

— Потому что он может испортиться.

Гермиона посмотрела на него.

— Ты беспокоишься о сохранности украденного пирога?

— Я беспокоюсь о сохранности еды вообще.

Гарри присел возле кровати и вытащил из-под неё носок, две старые карточки с изображениями известных волшебников и деревянную фигурку дракона.

— Это твоё?

— Нет, — сказал Рон.

— Ты уверен?

— Гарри, если бы я знал, что у меня под кроватью лежит дракон, я бы давно с ним подружился.

— Он деревянный.

— Тем более. Не кусается.

Никакого пирога они не нашли.

В комнате Гарри тоже ничего не оказалось, хотя Гермиона обнаружила за книгой по истории магии маленькую тарелку с крошками. Гарри объяснил, что ел печенье, и это подтвердилось тем, что на тарелке лежал обрывок бумажной салфетки с изображением маленькой совы — такие использовала Молли для печенья.

— Всё чисто, — сказал Гарри.

— Пока, — ответила Гермиона.

Рон покачал головой.

— Ты страшнее всех авроров, которых я когда-либо видел.

— Я никогда не была аврором.

— Вот именно.

Когда они спустились обратно, Джинни ждала их в коридоре. Она держала в руках небольшую корзинку, прикрытую полотенцем.

Рон немедленно указал на неё.

— Вот! Улика!

— Это корзинка.

— С подозрительным полотенцем.

— Полотенце всегда подозрительно, если ты Рон Уизли.

Джинни приподняла ткань. В корзинке лежали два яблока, небольшой свёрток с хлебом и баночка мёда.

— Я собираюсь отнести это человеку, которому сегодня не стоит спускаться по лестнице, — сказала она.

Гермиона нахмурилась.

— Кому?

— Тебе не обязательно знать всё.

— Если это связано с исчезнувшим пирогом, обязательно.

Джинни посмотрела на неё, потом на Гарри, потом на Рона. Последний сделал шаг вперёд, словно готовился задержать опасного преступника.

— Джинни, — произнёс он торжественно, — от имени закона я требую…

— Отойди, Рон.

— …чтобы ты объяснила…

— Отойди.

— …происхождение содержимого корзинки.

Джинни подняла баночку мёда.

Рон отступил.

— Я просто выполнял свой долг.

— Конечно.

Она прошла мимо них и направилась к лестнице на второй этаж, но Гермиона успела заметить, что на полотенце остался едва различимый след яблочного сока.

— Она что-то знает, — прошептала Гермиона.

— Или просто несёт кому-то яблоки, — сказал Гарри.

— В этой семье всё связано с едой, — отозвался Рон. — Иногда мне кажется, что если мы однажды найдём тайную комнату, там будет кладовая.

— Не подавай ей идеи, — попросил Гарри.

Гермиона уже шла за Джинни.

Они остановились перед дверью небольшой комнаты, в которой обычно хранились старые вещи. За дверью послышался тихий голос Джинни, затем шорох ткани и короткий смешок.

Гермиона постучала.

— Джинни?

Дверь открылась не сразу. Когда Джинни наконец выглянула наружу, на её лице было написано раздражение человека, которого поймали не на преступлении, а на попытке сделать что-то хорошее без свидетелей.

— Что?

— Мы должны поговорить.

— Мы уже говорили.

— Не обо всём.

Джинни посмотрела на Гарри и Рона, стоявших за спиной Гермионы.

— Вы тоже?

— Мы группа, — объяснил Рон. — У нас распределены обязанности. Гермиона задаёт вопросы, Гарри выглядит невиновным, а я…

— Мешаешь, — подсказала Джинни.

— Именно.

Джинни вздохнула и открыла дверь шире.

На кровати лежал Перси Уизли.

Он был бледнее обычного, с усталым лицом и книгой на коленях. Последние несколько дней он гостил у семьи, пытаясь восстановиться после простуды, которая, по словам Молли, «не была бы такой ужасной, если бы он хоть иногда соглашался лечиться как нормальный человек». Перси утверждал, что чувствует себя прекрасно, однако почти всё утро провёл в комнате, а спускаться к завтраку отказался.

На тумбочке стояла чашка чая, рядом лежал кусок хлеба с мёдом.

И на краю чашки виднелась золотистая крошка.

Гермиона медленно повернулась к Джинни.

— Ты взяла пирог для Перси?

— Нет.

Рон указал на крошку.

— Это очень убедительная улика.

— Я не брала пирог, — повторила Джинни. — Я взяла кусочек.

— Кусочек пирога, — уточнила Гермиона.

— Да.

— Значит, ты его ела.

— Нет. Я отнесла его Перси.

Перси снял очки и посмотрел на них с выражением человека, который только что понял, что его выздоровление оказалось менее важным, чем семейное расследование.

— Что происходит?

— Ты ел пирог? — спросил Рон.

— Я съел кусочек.

— А где остальное?

Перси нахмурился.

— Какое остальное?

— Пирог, Перси.

— Я не ел целый пирог.

— Мы этого и не утверждали.

— Ты только что спросил, где остальное.

— Потому что мы ищем его.

Перси перевёл взгляд на Гермиону.

— Вы ищете пирог?

— Да.

— В доме?

— Да.

— Из-за пирога?

— Перси, пожалуйста, не усложняй.

Он посмотрел на Рона, затем на Джинни.

— Я не понимаю, почему все так волнуются. Джинни принесла мне кусок, потому что я не спустился к завтраку. Я съел его. Он был превосходный.

— Это был пирог мамы, — сказал Рон.

— Я догадался.

— Она собиралась подать его после обеда.

— Тогда, полагаю, мне следовало отказаться.

Перси произнёс это с такой искренней серьёзностью, что Гарри не выдержал и засмеялся. Даже Гермиона улыбнулась.

— Но ты не знаешь, где остальной пирог? — уточнила она.

— Разумеется, нет.

— Хорошо, — сказала Гермиона. — Это многое объясняет.

— Что именно? — спросил Перси.

— Пока не знаю.

Они оставили его в покое и вернулись в коридор. Джинни несла пустую корзинку, Рон выглядел разочарованным, а Гарри был всё больше уверен, что расследование завершится тем, что кто-нибудь найдёт пирог в самом очевидном месте, после чего Гермиона объявит это результатом логических рассуждений.

— Значит, Джинни взяла кусок для Перси, — сказала Гермиона. — Но она не могла съесть весь пирог.

— Возможно, она разделила его на части, — предположил Рон. — Одна часть для Перси, другая для…

— Рон, — сказал Гарри, — не превращай сестру в преступную организацию.

— Я ничего не превращаю. Я устанавливаю связи.

— Ты даже не знаешь, что означает это слово в данном случае.

— Зато я знаю, что такое пирог.

Они вернулись на кухню. На столе лежала записка, написанная почерком Молли: «Не забудьте накрыть на стол к половине первого». Рядом стояла корзинка с яблоками, а на подоконнике пустовала форма.

Гермиона ещё раз осмотрела кухню.

— Если пирог исчез ночью, значит, кто-то взял его после десяти. Гарри видел его в это время. Возможно, Артур спустился позже. Возможно, Рон…

— Я не брал пирог, — сказал Рон.

— Ты уже говорил это.

— И буду говорить, пока меня не оправдают.

— Ты понимаешь, что оправдание требует доказательств?

— Тогда я буду говорить до конца жизни.

Гарри сел за стол.

— А что, если пирог не съели?

Гермиона остановилась.

— Что ты имеешь в виду?

— Может быть, его куда-то перенесли.

— Зачем?

Гарри пожал плечами.

— Не знаю. Чтобы он остыл. Чтобы его не нашли. Чтобы отнести кому-нибудь. Вчера мама сказала, что хочет оставить кусок для тёти Мюриэль, если та всё-таки приедет.

— Тётя Мюриэль не приезжает без предупреждения, — сказал Рон. — Она считает, что предварительный звонок лишает визит половины удовольствия.

— И всё же, — сказала Гермиона, — это возможно.

В этот момент входная дверь хлопнула, и в дом вошёл Артур, неся свёрток из лавки. Он посмотрел на троих детей, собравшихся вокруг стола, и осторожно спросил:

— Вы всё ещё ищете пирог?

— Да, — ответила Гермиона.

— А-а.

Артур снял пальто и повесил его на крючок.

— Я тут подумал, что, возможно, видел что-то подозрительное.

Рон вскочил.

— Что именно?

— Вчера вечером, когда я возвращался из Министерства, на лестнице стояла Джинни с тарелкой.

— С какой тарелкой? — спросила Гермиона.

— С большой.

— На ней был пирог?

Артур задумался.

— Не знаю. Тарелку закрывала салфетка.

— И ты ничего не спросил?

— Я решил, что она несёт что-то матери.

— Почему?

Артур посмотрел на Рона, будто тот задал ему вопрос, на который ответ был очевиден.

— Потому что Джинни несла тарелку на кухню.

— Но пирог исчез с кухни, — сказала Гермиона.

— Значит, она могла нести его куда-то ещё, — заметил Гарри.

Рон ударил ладонью по столу.

— Вот! У нас есть свидетель!

— У нас есть Артур, — сказала Гермиона. — И он видел тарелку, а не пирог.

— Но это уже больше, чем у нас было раньше.

— Мы также знаем, что Джинни отнесла кусок Перси.

— Значит, у неё был пирог.

— Кусок пирога, Рон.

— Не придирайся к деталям. Я веду расследование.

Артур кашлянул.

— Вообще-то, мне кажется, я знаю, где пирог.

Все трое повернулись к нему.

— Где? — спросили они одновременно.

Артур улыбнулся, снял с полки чистую чашку и налил себе чаю.

— Не знаю наверняка. Но вчера вечером я видел, как Молли заворачивала что-то в полотенце и просила меня отнести это в прохладное место.

Гермиона медленно опустила перо.

— И куда ты отнёс?

Артур перестал улыбаться.

Он посмотрел на чашку. Потом на окно. Потом на дверь, за которой находилась лестница в подвал.

— Кажется, — сказал он, — я оставил это в кладовой.

— В какой кладовой? — спросил Рон.

Артур помолчал.

— В той, что за кухней.

Все четверо посмотрели на маленькую дверь возле буфета.

Она вела в прохладное помещение, где хранились банки с вареньем, мешки с мукой, запасные бутылки сливочного пива и несколько коробок с вещами, которые Молли собиралась разобрать ещё до рождения Джинни. Дверь была закрыта, а на ручке висела маленькая деревянная табличка с надписью: «Не забыть проверить запасы».

Рон медленно повернулся к отцу.

— Ты хочешь сказать, что пирог всё это время находился в кладовой?

— Возможно.

— И ты не мог сказать об этом раньше?

— Я не был уверен.

— Папа, ты сам его туда отнёс!

— Это не означает, что я помню всё, что делаю.

— Вот почему я не доверяю взрослым, — объявил Рон.

Гарри поднялся и открыл дверь.

В кладовой пахло яблоками, сушёной мятой и чем-то сладким. На нижней полке стояла большая корзина, накрытая белым полотенцем. Рядом лежала записка, прижатая маленькой деревянной ложкой.

Гермиона осторожно подняла полотенце.

Под ним лежал пирог.

Целый.

Неповреждённый.

И, судя по аромату, даже более аппетитный, чем вчера вечером.

Несколько секунд никто не произносил ни слова.

Затем Рон торжественно заявил:

— Дело раскрыто.

— Ничего подобного, — сказала Гермиона. — Мы ещё не выяснили, почему пирог оказался здесь.

— Он оказался здесь, потому что папа его сюда поставил.

— Но папа сделал это по просьбе мамы.

— Значит, мама знает, где пирог.

— Вероятно.

Рон повернулся к отцу.

— Папа, ты только что разрушил мою карьеру.

— Мне очень жаль, сынок.

— Я мог бы стать великим аврором.

— Ты можешь стать великим аврором и без пропавшего пирога.

— Но мне хотелось начать с чего-нибудь значительного.

Гарри рассмеялся.

Гермиона взяла записку и развернула её.

«Артур, пожалуйста, убери пирог в кладовую, чтобы он окончательно остыл. Не позволяй Рону заглядывать под полотенце. Если он спросит, скажи, что десерт будет после обеда. Молли».

Гермиона прочитала записку вслух.

Рон медленно повернулся к отцу.

— Ты знал, что пирог здесь.

Артур выглядел искренне озадаченным.

— Я помнил, что что-то принёс.

— И ты позволил мне вести расследование!

— Я не знал, что ты ведёшь расследование.

— Я объявил об этом всем!

— Да, но я решил, что ты шутишь.

Рон открыл рот, потом закрыл его. Он посмотрел на пирог, на записку, на Гермиону и наконец на отца.

— Это самый унизительный день в моей жизни.

— Ты говорил то же самое, когда Фред и Джордж убедили тебя, что твой нос меняет цвет от лжи, — напомнил Гарри.

— Тогда я был моложе.

— На два года.

— Это были важные два года.

Гермиона положила записку на стол.

— Подождите. Если мама сама попросила убрать пирог в кладовую, почему она утром сказала, что он исчез?

Артур задумался.

— Возможно, она забыла, что просила меня его убрать.

— Мама ничего не забывает, — сказал Рон.

— Она забывает, где оставляет свои очки, — заметил Гарри.

— Это другое.

— Почему?

— Потому что очки не имеют отношения к пирогу.

Гермиона нахмурилась, снова перечитала записку и вдруг посмотрела на корзину.

— Здесь не весь пирог.

Рон подскочил.

— Что?!

Гермиона указала на край формы.

— Видите? От одного края отрезан кусок.

Все склонились над пирогом.

Действительно, с одной стороны не хватало аккуратного ломтика. Края были ровными, а на блюде остался след от ножа.

Рон медленно выпрямился.

— Значит, кто-то всё-таки украл часть.

— Или кто-то взял её, — сказала Гермиона.

— Без разрешения.

— Возможно.

— Значит, дело не закрыто.

— Рон, — вздохнул Гарри, — ты просто не можешь смириться с тем, что всё закончилось.

— Я не могу смириться с тем, что у нас есть пропавший кусок пирога и никто не желает его искать.

Гермиона посмотрела на записку, затем на дверь кладовой.

— Возможно, Молли сама отрезала кусок, чтобы отнести кому-то.

— Тогда почему она не сказала об этом? — спросил Гарри.

— Может быть, потому что не хотела, чтобы кто-нибудь узнал.

Рон оживился.

— Тайный пирог!

— Это не тайный пирог.

— Пирог, о котором никто не должен знать, — сказал Рон. — Что может быть тайнее?

Гермиона задумалась.

— Мы должны поговорить с мамой.

— Нет, — сказал Артур.

Все повернулись к нему.

— Почему? — спросила Гермиона.

Артур осторожно поставил чашку на полку.

— Потому что, если Молли хотела, чтобы этот кусок остался в тайне, у неё, вероятно, была причина.

Рон уставился на отца.

— Папа, ты защищаешь подозреваемого?

— Я защищаю свою жену.

— Это конфликт интересов.

— Возможно, — согласился Артур. — Но я давно живу с этим конфликтом и пока справляюсь.

Гарри засмеялся, а Гермиона покачала головой.

— Хорошо. Тогда мы подождём.

— Чего? — спросил Рон.

— Пока человек, для которого предназначался кусок пирога, не появится.

— А если не появится?

— Тогда мы спросим.

Рон посмотрел на пирог.

— А если он появится после обеда?

— Тогда ты будешь есть свой десерт после обеда.

— Но ведь мы уже нашли пирог.

— Именно.

— И он целый, почти.

— Почти.

— Тогда почему нельзя…

— Рональд, — раздался голос Молли из коридора, — если я найду тебя возле пирога до обеда, ты будешь чистить картошку всю неделю.

Рон мгновенно отошёл от кладовой.

— Я даже не собирался к нему прикасаться!

— Разумеется, дорогой.

Молли вошла в кухню, сняла перчатки и посмотрела на открытые двери кладовой.

Затем на пирог.

Затем на мужа.

— Артур, ты всё-таки вспомнил?

— Да, дорогая.

— Прекрасно.

Гермиона шагнула вперёд.

— Молли, мы нашли пирог, но от него отрезан кусок. Мы не хотим вмешиваться в ваши дела, однако…

— Вы хотите знать, куда делся кусок, — закончила Молли.

Рон кивнул так энергично, что едва не ударил себя подбородком о грудь.

Молли посмотрела на него с лёгкой улыбкой.

— Я отнесла его миссис Пинкетт.

— Кому? — спросил Гарри.

— Нашей соседке. Она живёт в конце улицы. Её муж сейчас в больнице, а сама она почти не выходит из дома. Вчера я встретила её у лавки, и она сказала, что давно не ела ничего домашнего. Я обещала принести ей что-нибудь к чаю.

— Но почему ты не сказала нам? — спросила Гермиона.

Молли пожала плечами.

— Потому что это было маленькое дело. Я подумала, что отрежу кусок, отнесу ей утром, а пирог останется целым для нашего обеда. Но потом Артур убрал его в кладовую, я забыла об этом, а сегодня утром увидела пустое место на подоконнике и решила, что кто-то съел всё остальное.

Артур поднял руку.

— В мою защиту скажу, что ты попросила меня убрать пирог, когда я уже думал о другом.

— Я знаю, дорогой.

— И я не хотел, чтобы он испортился.

— Я знаю.

— А потом я забыл.

— Артур.

— Да, дорогая.

— Я тоже знаю.

Рон стоял неподвижно, переваривая услышанное.

— Значит, никто не украл пирог?

— Никто, — ответила Молли.

— Даже кусок?

— Даже кусок.

— Но его взяли без разрешения.

Молли приподняла бровь.

— Я сама его взяла, Рональд.

— Да, но… — Он запнулся. — Я имею в виду, что кусок исчез без объяснения.

— Иногда, — мягко сказала Молли, — люди делают что-то хорошее и не считают нужным объявлять об этом всему дому.

Гермиона опустила взгляд на записку. Гарри вдруг вспомнил, как миссис Пинкетт однажды передала им корзину с яблоками, когда они помогали Молли в саду. Она была маленькой пожилой ведьмой с серебристыми волосами, всегда аккуратно собранными в пучок, и улыбкой человека, который не хотел никого беспокоить. Гарри помнил, что Молли разговаривала с ней у ворот дольше обычного, пока остальные заносили корзины в дом.

— Она ведь живёт одна? — спросил он.

— Сейчас да, — ответила Молли. — Её муж должен вернуться из больницы через несколько дней. Я подумала, что ей будет приятно выпить чаю с чем-нибудь домашним.

— И ты отнесла ей пирог, — сказал Гарри.

— Только кусочек.

— Но ведь ты могла отдать ей целый, — заметил Рон.

Молли посмотрела на него.

— А чем бы я кормила вас?

— Мы бы справились.

— Конечно. Вы бы справились так хорошо, что к обеду съели бы всё, что осталось в доме.

Рон хотел возразить, но решил не рисковать.

Гермиона улыбнулась.

— Значит, дело действительно закрыто.

— Не совсем, — сказал Рон.

Молли медленно повернулась к нему.

— Что ещё?

— Мы так и не выяснили, почему у меня на футболке яблочное пятно.

На кухне повисла тишина.

Гарри первым отвернулся, пытаясь скрыть смех. Гермиона прикрыла рот ладонью. Артур внимательно изучил собственную чашку, словно в ней внезапно обнаружилось что-то чрезвычайно интересное.

Молли посмотрела на сына.

— Ты ел яблочную начинку?

— Нет.

— Рональд.

— Я только попробовал.

— Что именно?

Рон тяжело вздохнул.

— Вчера вечером я зашёл на кухню. Пирог ещё остывал, и от него так пахло, что я решил проверить, не слишком ли горячая начинка.

— Ты сунул палец в пирог?

— Только один раз.

— А потом?

— Потом я решил, что нужно проверить ещё раз, потому что первый раз мог быть случайностью.

Гарри согнулся от смеха.

— И сколько раз ты проверял? — спросила Молли.

Рон посмотрел в сторону.

— Три.

— Три?

— Я не съел пирог! Я просто попробовал начинку!

Молли закрыла глаза, словно мысленно пересчитывала до десяти. Когда она снова открыла их, в уголках губ уже пряталась улыбка.

— И ты решил скрыть это от меня?

— Я не хотел, чтобы ты подумала, будто я не уважаю твою работу.

— А ты подумал, что я буду уважать тебя больше, если ты станешь лгать?

Рон опустил голову.

— Нет.

— Вот именно.

Она поправила полотенце на корзине, затем осторожно коснулась плеча сына.

— Если тебе хочется попробовать начинку, попроси. Я не стану ругать тебя за то, что ты любишь мою выпечку.

— Но ты сказала, что пирог для обеда.

— И я хотела, чтобы он остался для обеда. Поэтому в следующий раз ты можешь попросить меня отложить тебе ложку начинки, а не устраивать тайные проверки.

— Хорошо, мам.

— А теперь иди и переодень футболку.

Рон с облегчением направился к двери, но Молли добавила:

— И после обеда поможешь мне убрать кухню.

Он остановился.

— За три пальца начинки?

— За три пальца начинки.

— Это несправедливо.

— Тогда в следующий раз попробуй не оставлять улики на собственной одежде.

Рон посмотрел на Гарри.

— Я официально заявляю, что никогда не стану аврором.

— Не переживай, — сказал Гарри. — Я уверен, что у тебя найдётся другое призвание.

— Например?

— Профессиональный дегустатор пирогов.

Рон задумался.

— Это звучит неплохо.

— Но сначала тебе придётся научиться не съедать образцы.

— Ты всё портишь, Гарри.

К половине первого стол был накрыт. Молли поставила в центр большую миску с картофелем, рядом разложила запечённое мясо и овощи, а пирог оставила на кухонном столе, прикрыв полотенцем. Гермиона помогла разложить приборы, Гарри принёс из гостиной дополнительные стулья, а Джинни спустилась с корзинкой, теперь наполненной чистыми салфетками.

Перси тоже пришёл к обеду. Он выглядел значительно лучше и даже заявил, что готов съесть «нормальную порцию», хотя Молли немедленно напомнила ему, что нормальная порция — это не то же самое, что порция, рассчитанная на человека, который пропустил три приёма пищи подряд.

Когда все расселись, Артур поднял стакан с тыквенным соком.

— Я предлагаю выпить за то, чтобы в нашем доме больше ничего не пропадало.

— Особенно пироги, — добавил Рон.

— Особенно вещи, которые ты собираешься съесть, — сказала Джинни.

— Я не собирался есть пирог.

— Ты собирался его расследовать.

— Это другое.

— Конечно.

Молли поставила пирог на стол. От него поднимался тонкий аромат яблок, груш и корицы. На верхушке теста золотились маленькие листочки, которые она вырезала ножом ещё вчера вечером.

— Прежде чем мы начнём, — сказала она, — я хочу кое-что объяснить. В следующий раз, когда кто-нибудь из вас захочет помочь другому человеку, не обязательно делать из этого тайну. Не стесняйтесь заботиться друг о друге. Но и не забывайте спрашивать, прежде чем брать то, что вам не принадлежит.

Рон посмотрел на пирог.

— Это относится к начинке?

— Особенно к начинке.

— Понял.

Молли разрезала пирог. Первый кусок положила Артуру, второй — Перси, третий — Джинни. Гарри получил кусок с хрустящим краем, а Гермионе достался ломтик с большим количеством груши.

Рон наблюдал за ножом с сосредоточенностью человека, который надеялся, что судьба всё-таки вознаградит его за перенесённые испытания.

Наконец Молли положила перед ним большой кусок.

— А это тебе, Рональд.

Он посмотрел на пирог, затем на мать.

— Спасибо, мам.

— Пожалуйста.

Рон откусил кусочек и на несколько секунд замолчал. В его лице появилось то выражение, которое Молли видела с детства: полное, искреннее счастье человека, который только что получил именно то, чего хотел, и теперь не собирался портить момент лишними словами.

— Это лучший пирог на свете, — сказал он наконец.

— Ты говоришь это каждый раз, — заметила Джинни.

— Потому что каждый раз это правда.

Гермиона улыбнулась. Гарри посмотрел на Молли, которая, кажется, старалась не слишком явно радоваться похвале. Артур под столом осторожно взял её за руку.

После обеда никто не спешил расходиться. Перси рассказывал о работе в Министерстве, Джинни спорила с Роном о том, кто из них в детстве чаще прятал сладости под кроватью, а Гарри помогал Гермионе собирать пустые тарелки. В доме было шумно, тесно и по-домашнему тепло.

Когда все наконец поднялись из-за стола, на блюде остался последний кусок пирога.

Рон заметил его первым.

Он уже протянул руку, но остановился и посмотрел на мать.

— Можно?

Молли улыбнулась.

— Можно.

Рон взял кусок, разрезал его пополам и положил одну половину на маленькую тарелку.

— Это Перси, — пояснил он. — Он болел и пропустил завтрак.

Перси поднял голову.

— Я уже ел пирог.

— Знаю. Но этот кусок будет на потом.

Рон поставил тарелку рядом с его чашкой, затем сел обратно и принялся за свою половину.

Молли ничего не сказала. Только поправила скатерть возле пустого блюда и посмотрела на Артура. Тот улыбнулся ей так, словно понял всё без объяснений.

Вечером, когда кухня была убрана, а в доме стало тише, Молли достала из буфета чистую форму для выпечки и поставила её на стол.

— Что ты собираешься делать? — спросил Артур, заглянув в кухню.

— Завтра испеку ещё один.

— Ещё один пирог?

— Да. Для миссис Пинкетт. И, возможно, для Перси, если он продолжит утверждать, что уже совершенно здоров.

Артур подошёл к ней и обнял за плечи.

— Знаешь, дорогая, сегодня у нас был очень хороший день.

— Несмотря на исчезнувший пирог?

— Благодаря ему.

Молли рассмеялась.

— Не говори так Рону. Он решит, что его расследование было полезным.

— А разве нет?

Она задумалась, затем улыбнулась.

— Возможно, немного.

На следующее утро Рон проснулся раньше всех, спустился на кухню и обнаружил на столе новую форму для выпечки, мешок муки и корзину яблок.

Он постоял над ними несколько секунд, затем осторожно заглянул в кладовую.

Там ничего не было.

Рон облегчённо выдохнул, налил себе стакан молока и уже собирался вернуться наверх, когда из коридора донёсся голос Молли:

— Рональд, если ты ищешь пирог, его ещё нет.

Он замер.

— Я не ищу пирог!

— Разумеется, дорогой.

Рон посмотрел на корзину яблок, на муку, на пустую форму и на дверь кладовой.

Затем он решил, что сегодня, пожалуй, лучше не начинать расследование.

По крайней мере, до тех пор, пока пирог не остынет.