Общий вагон. Продолжение

Глава 1 Общий вагон. Продолжение

Поезд во Владивосток прибыл на конечную станцию в 6:17 утра 12 февраля 1996 года. Торможение длилось целую вечность: сначала лязгнули колодки, потом вагоны начали перестукиваться между собой, как пьяные мужики на свадьбе, потом всё затихло, и только где-то внизу, под вагоном, продолжало шипеть гидравликой и постукивать остывающим металлом. В общем вагоне эта тишина казалась почти нереальной — после трёх с половиной суток непрерывного гула, криков, матерных песен и храпа.

Двери открылись с тяжёлым, металлическим стоном. Внутрь хлынул холодный, влажный, солёный воздух — настоящий дальневосточный коктейль: запах Тихого океана, мазута, мокрого снега, жареной рыбы, дешёвого табака и выхлопных газов от старых «пазиков», которые уже стояли на привокзальной площади, фарами освещая толпу.

Люди полезли наружу, толкаясь локтями, матерясь, теряя вещи. Кто-то споткнулся о чей-то огромный баул и растянулся в луже, кто-то сразу побежал к таксистам, кто-то просто стоял на платформе, растерянно моргая, как будто не верил, что это конец пути. Бабка в телогрейке, которая всю дорогу торговала варёными яйцами, теперь сидела на своём чемодане и плакала — то ли от усталости, то ли от того, что Владивосток оказался совсем не таким, каким она его представляла по рассказам зятя.

Он вышел последним. Не потому что ждал чего-то особенного. Просто ноги затекли так, что первые шаги давались с хрустом в суставах, как будто внутри кто-то включил мясорубку. Берцы — старые, кирзовые, ещё с афганских времён, с потрескавшейся подошвой и оторванной петлёй — тяжело стучали по металлической подножке.

В правой руке — потрёпанный «дипломат» цвета хаки, армейского образца, с облупившейся краской, вмятиной от чьего-то ботинка и надписью «Секретно» (уже давно стёртой). Внутри — весь его теперешний мир: — две пары носков (одна с дыркой на большом пальце), — пара белья (серого, выцветшего), — две банки тушёнки «Говядина тушёная» 1991 года выпуска (ещё с советской звёздочкой на этикетке), — пачка «Примы» без фильтра (осталось 11 сигарет), — зажигалка «Кристалл» с трещиной на корпусе, — пожелтевший приказ о награждении, сложенный вчетверо (Медаль «За отвагу», 17 февраля 1995, Грозный), — и деньги: полтора миллиона деревянных, завёрнутые в старый армейский носок цвета хаки, пропитанный потом и машинным маслом.

Он спустился на платформу. Снег падал крупными, тяжёлыми хлопьями, сразу таял на асфальте, превращая его в чёрное зеркало.

Вокруг — классическая привокзальная суета февраля 96-го: «Такси-такси-дешёво-пятьсот-до-центра-семьсот-до-Эгершельда!», «Гостиница-сутки-триста-рублей-горячая-вода-по-расписанию-утром-и-вечером!», «Меняю баксы-рубли-курс-лучший-в-городе-не-обману-проверяй-сам!», тётки в платках и драповых пальто с авоськами: «Свежая-треска-живая-ещё-шевелится-пять-тысяч-кило-дешевле-не-будет!», пацаны в кожаных куртках, адидасовских тренировках и кроссовках «Абибас», курящие в кулак, щурящиеся на приезжих, как волки на отбившихся от стада овец.

Он постоял минуту, вдыхая этот воздух. После трёх с половиной суток в общем вагоне, где пахло перегаром, мокрыми портянками, дешёвыми духами «Красная Москва», страхом, потом и страхом, этот солёный, морской ветер казался почти лекарством. Почти.

Потом медленно повернулся и посмотрел на свой вагон. Общий, жёлто-синий, весь в потёках грязи, копоти и снега. На боку кто-то нацарапал огромными буквами гвоздём или ножом: «ПИЗДЕЦ ЕДЕТ ДОМОЙ» Ниже, мелким почерком, уже почти стёртым: «1996. Февраль. До свидания, Москва». Он усмехнулся одними уголками рта — коротко, безрадостно. — Ну и х*й с тобой, — сказал тихо, почти ласково, как старому врагу, с которым расстаёшься навсегда. И пошёл в город.

На выходе с перрона его ждали трое. Классика Владивостока 96-го: — кожаные «косухи» с заклёпками, — короткие стрижки «под ноль», — один с толстой золотой цепью поверх чёрного свитера «Lacoste» (явная подделка, но старательная), — второй с серьгой в ухе и перстнем-печаткой, — третий — самый младший, лет двадцать два, нервно курит «самца» и переминается с ноги на ногу.

Старший (с цепью) шагнул вперёд, широко расставив ноги, как будто уже стоял на ринге. Голос низкий, поставленный — явно тренировался перед зеркалом. — Братан, приезжий? — Ага. — Далеко ехал? — Далеко. — Три с половиной суток? — Три с половиной. — Куда путь держишь? — Пока никуда. — Деньги есть?

Он посмотрел на них спокойно. Без вызова. Без страха. Просто посмотрел — так, как смотрел когда-то на моджахедов в горах, когда те высовывались из-за камней и думали, что их никто не видит. — Есть. — Ну и отлично, — улыбнулся цепной, показывая золотой зуб. — Тогда по-людски. Въездной налог с приезжих — 20 баксов. Или в деревянных по курсу. Сегодня курс хороший — сто двадцать пять тысяч за бакс. Считай сам, братан.

Он помолчал. Долго. Потом медленно, не торопясь, полез во внутренний карман куртки. Трое напряглись — руки поползли к поясам, к карманам, к тому, что обычно там лежит. Он достал сложенный вчетверо пожелтевший листок. Развернул медленно, как будто это был не приказ, а письмо от покойной матери. Медаль «За отвагу». Его фамилия. Дата — 17 февраля 1995. Грозный. Юго-западная окраина. Номер части — 22-я отдельная бригада специального назначения.

Показал им. Не хвастаясь. Просто показал. Как будто говорил: «Вот это — мой настоящий документ. Остальное — бумажки». — Слышь, брат, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я трое с половиной суток в общем вагоне ехал. Трое суток без нормального сна. Трое суток, где меня сначала хотели развести на бабки за «билет до конца», потом хотели опустить в тамбуре за отказ выпить с «братвой», потом хотели просто пырнуть за пачку сигарет. Потом была тётка, которая всю ночь рыдала над фотографией сына, которого забрали в Чечню и вернули в цинке. Потом был дед, который всю дорогу молчал, а под конец сказал: «Я в сорок пятом Берлин брал, а сейчас еду умирать к морю». Потом был пацан лет семнадцати, который продал единственную куртку, чтобы купить билет и уехать от отчима-алкаша. Я всё это видел. Пересидел. Перетерпел. Перемолол. А ты мне сейчас про въездной налог?

Он сложил бумагу обратно. Аккуратно. Пальцы чуть дрожали — не от страха, от усталости. — Я не лох. Но я и не беспредельщик. Поэтому предлагаю по-простому. Ты сейчас отойдёшь на три шага назад. Потом ещё на три. А потом мы оба сделаем вид, что этой встречи не было. Идёт?

Самый младший (с серьгой) дёрнулся вперёд, рука пошла к поясу. Цепной остановил его одним движением ладони — резко, как хлыстом. Посмотрел внимательно. Долго. В глазах что-то щёлкнуло. Может, просто почувствовал — тот самый запах, который бывает у людей, прошедших через мясорубку и вышедших с другой стороны. Запах, который не спрячешь под кожанкой и цепями. — Ладно, — сказал он наконец, почти без злобы. — Проехали. Повернулся к своим: — Пошли, пацаны. У человека дорога дальняя. И ещё… Он замолчал, потом добавил тише: — Удачи тебе, брат. Здесь она нужна.

Они ушли. Не побежали — но и не оглядывались.

Он постоял ещё минуту, глядя им вслед, пока они не растворились в толпе. Потом закинул дипломат на плечо и пошёл в сторону Морвокзала. Там, по слухам, в старом матросском общежитии можно снять койку за триста рублей в сутки. Горячая вода — по расписанию, утром с шести до восьми и вечером с семи до девяти. Клопы — бесплатно. Соседи — в основном рыбаки, матросы, бывшие военные и такие же приезжие, как он.

А ещё там же, говорят, каждую неделю набирают людей на «рыбные рейсы» — на траулеры, плавбазы, на минтая, кальмара, треску. Платят сразу. Наличкой. Иногда — даже вперёд, если покажешь справку или хотя бы медаль. Иногда — если просто посмотрят в глаза и поймут, что ты не сбежишь в первый же порт.

Он шёл по мокрому асфальту Приморского бульвара. Снег лип к берцам, превращаясь в грязную кашу. Вокруг — фонари, облепленные мокрым снегом, неоновые вывески «Магазин», «Обмен валюты», «Видеосалон — новинки из Америки». Из одного подвала доносилась музыка — «Ласковый май», «Белые розы», кто-то пел фальшиво, но очень громко. Из другого — мат, звон бутылок и женский смех.

Обычный Владивосток февраля 96-го — город, который ещё не знал, что будет дальше, но уже чувствовал, что ничего хорошего не будет. В голове крутилась одна-единственная мысль, тупая и спокойная одновременно: «Доехал. Три с половиной тысячи километров общего вагона. Пересидел всех алкашей, воров, беспредельщиков, тёлок с курицами, детей с соплями, стариков с орденами и молодых с надеждой. Доехал. Теперь надо жить дальше. А это, брат, уже другая война. Только теперь — без оружия. Без приказа. Без эвакуации. Без надежды, что завтра кто-то скажет «отбой». И без иллюзии, что где-то там, в конце пути, тебя ждёт что-то лучшее. Здесь конец пути. И здесь начало всего остального.»

Где-то в бухте Золотой Рог прогудел большой корабль. Длинно. Низко. Тоскливо. Как будто кто-то огромный и очень уставший наконец-то сказал: «Ну всё. Приехали. А дальше — сам. Сам, брат. Сам.»

Он поднял воротник куртки, поправил дипломат на плече и пошёл дальше — в сторону огней Морвокзала, в сторону запаха рыбы, соли и новой, незнакомой жизни.

Глава 2 Общий вагон. Морской рейс

Он дошёл до Морвокзала под проливным дождём, который хлестал по лицу, как плёткой. Февральский Владивосток не жалел новичков — ветер с океана нёс соль и холод, огни причалов мигали через туман, а сирены кораблей ревели, как будто звали на бой.

Общежитие торчало у самого края пирса: старое, обшарпанное здание с надписью «Матросский дом», которую кто-то дорисовал маркером в «Матросский дом ужасов».

Вахтёрша — бабка с сигаретой в зубах и взглядом, как у тюремного надзирателя — даже не подняла голову от газеты. — Триста рублей, — рявкнула она. — Койка в шестиместной. Душ — через коридор, вода — когда как. Не пьянствовать, не курить, баб не водить. Или вылетишь вон! Он швырнул на стол триста тысяч деревянных — деноминация уже прошла, но в башке всё ещё крутились старые цифры. Получил ключ — ржавый, тяжёлый, как кандалы. — А работа? — спросил он, не отходя. — На рейсы берут? Бабка прищурилась, окинула взглядом с головы до ног. — В конторе на причале. С семи. Но они берут только тех, кто не сломается. Ты выглядишь как после мясорубки. — После двух, — отрезал он. — Афган и Чечня. — Тогда валяй. Такие им в самый раз. Выносливые ублюдки.

В номере — шесть коек, четыре заняты. Детина в тельняшке храпел, как трактор, воняя рыбой и самогоном. Худой парень с тату «ВДВ» на плече курил у окна, стряхивая пепел на пол. Двое других дрыхли, завернувшись в одеяла, как в блиндаже. Он кинул дипломат на свободную койку, плюхнулся сам, достал «Приму». Чиркнул зажигалкой — пламя дрогнуло от сквозняка. Парень с тату повернулся резко, как на тревоге. — Приезжий? — Ага. — Три с половиной суток? Общий вагон? — присвистнул он. — Угу. — Жесть полная! Я Диман, из Хабаровска. А ты? — Саша. Рукопожатие — крепкое, как захват. Диман ухмыльнулся: — На рыбалку? — На рейс. Бабки нужны. — Ха, все так говорят. Сто баксов в месяц плюс улов. Но месяц в море — без баб, без суши. Только волны, рыба и мат-перемат. Сдохнешь от скуки или от шторма. Готов? — Готов. — Тогда шевели задницей! Контора открывается через полчаса. Пошли, не сиди как лох.

Они выскочили под дождь, пробежали по мокрому пирсу. Контора — ржавый контейнер с надписью «Рыболовецкий флот Приморья», флаг трепыхался на ветру, как тряпка. Внутри — стол, заваленный бумагами, и капитан: бородач лет пятидесяти, глаза — как у волка, который сожрал полстада. — Опыт? — гаркнул он, не поднимая глаз. — Спецназ ГРУ. Афган, Чечня. Медаль «За отвагу». Капитан вскинул голову, уставился. — Рыбу ловил? — Нет. Но врагов — да. — Пьёшь? — В меру. — Куришь? — Да. — Бабы? Дерёшься? — Нет. И нет. — Врёшь, наверное. Ладно, берём! Траулер «Восток-7». Выход завтра в шесть. Паспорт, военник — сюда. Аванс — сто пятьдесят зелёных. Ещё вопросы? — Нет. — Тогда вали. И не нажрись сегодня, или выкину за борт!

На улице Диман хлопнул его по плечу: — Взяли? Круто! Отметим? Бар у причала — самогонка огонь, не фуфло. — Завтра в море. — Одна рюмка не убьёт! Пошли, братан, или ты монах?

Бар «Морской волк» — дыра с низким потолком, воняющая водкой и сушёной рыбой. За стойкой — кореец с ножом в руках, наливал без лишних слов. — Два по сто! — крикнул Диман. Стаканы стукнулись. Водка ударила в горло, как пуля. — За что пьём? — спросил Диман. — За то, что доехали. — Ага! Я из Чечни полгода назад. ВДВ. Осколок в ногу — хромаю, сука. А ты? — Грозный брал. Целым вернулся, но внутри — каша. Диман кивнул: — Знакомо. Сюда зачем? — Деньги. И забыть. — Забудешь, как же! В рейсе некоторые ломаются — дерутся, пьют по-чёрному. Один в прошлом месяце прыгнул за борт: «Акулы лучше, чем эта херня!» — Не сломаюсь. Вдруг дверь хлопнула — ввалился детина из комнаты, пьяный в дрова. — Эй, новички! Платите за вход! Или морду набью! Диман вскочил: — Отвали, урод! Детина замахнулся — кулак полетел. Саша увернулся, схватил бутылку, ткнул в брюхо: — Уймись, или глотку перережу. Детина осел, матерясь. Кореец за стойкой рявкнул: — Вон отсюда, все! Они выскочили под дождь, хохоча. — Нормально отметили! — сказал Диман. — Ага.

Наутро траулер «Восток-7» отчалил под рёв моторов. Волны били о борт, как гранаты. Он стоял на палубе, курил, смотрел, как город уплывает. Капитан подошёл, ткнул пальцем: — Держись, новичок! Море — война. Вода не прощает. Один промах — и пиздец. — Держусь, — отрезал он. И улыбнулся. Первый раз за долгое время. Потому что знал: впереди — шторм, рыба, драки. Но он доехал. И выживет