Обратный полёт

Монолог

По корабельным часам, настроенным на земное время, была глубокая ночь. Состыкованные «Синяя Чайка» и «Пегас» двигались вместе, и обоими кораблями управлял Первый капитан, стоявший на ночной вахте. Остальные члены экипажа, согласно строгому распорядку дня, уже давно разошлись по своим каютам и, вероятно, видели десятый сон. Единственный злостный нарушитель режима находился в медблоке «Синей Чайки».

Приглушённый оранжевый свет напоминал закатное солнце. Ким сам выбирал настройки и ориентировался на одно из самых ярких и успокаивающих воспоминаний — первый раз, когда друзья отвели его полюбоваться невиданным для Марса пейзажем — морем. Шум прибоя и протяжные, пронзительные крики чаек вскружили юному марсианину голову настолько, что весь следующий день он не вылезал с пляжа. Зато наплавался до синевы на губах, обгорел до пузырей и влюбил в себя половину девушек приморского городка. Ох и ругался же тогда на него обзавидовавшийся Севка... Все приключения, пережитые ими до Медузы, казались теперь далёким, полуразмытым в памяти сном. И не было тогда, на заре их капитанства, ничего, кроме искреннего, неподдельного счастья и пьянящего чувства предстоящей борьбы. Не было пиратов, спецкапсул, называемых по старой традиции «цинками», слёз на прощаниях, последних салютов, разбитых кораблей и долгих дней в больничных стенах. И Севка тогда доверял своим рукам больше, чем автопилоту, и Третий... Третий. Закутанное в тонкое одеяло, подключённое к аппаратам многочисленными трубочками и датчиками, недвижимое тело на койке. Мягкий уютный свет в медблоке горит для него. В первый раз, когда Третий пришёл в себя в темноте, у него случился срыв. Хорошо, автоматика сработала как надо, и через пару минут почти все явились на крик о помощи. Ещё через несколько они смогли убедить его, что спасение из плена не было галлюцинацией. Несмотря на это, ментальное состояние Третьего восстанавливалось гораздо быстрее, чем предполагалось. Окружение друзей делало своё дело. Мощные эмпатические способности, казалось, работали лучше любой земной команды психиатров и горстей таблеток. С физическим здоровьем было много хуже — он не мог встать самостоятельно и большую часть времени проводил во сне. Второй, наоборот, быстро оправился от последствий полученных травм и скакал между кораблями, постоянно занятый, взвинченный и громкий. «Боевой режим» мозга в спокойной и дружелюбной обстановке «Пегаса» отключился, и утрамбованные глубоко внутри переживания и страхи, удерживавшиеся под прессом громадной силы воли, наконец нашли способ освободиться. Ким не мог спать. Мог уснуть, пролежать, ворочаясь, часа два, чтобы затем, когда кошмар станет невыносимым, в панике вскочить, по старой привычке ища под подушкой бластер. Конечно, теперь его там не было. Бластер Кима временно передали Селезнёву, так как бывать в зверином трюме безоружным профессору не стоило — Крыс всё ещё сидел там в клетке. Ким молча отдал пистолет, подавив мелькнувшую мысль, что на «Пегасе» никак не должно было быть только два комплекта оружия. Забрали и ладно. Просить о возвращении Второму не позволяла гордость.

Вот сейчас он пришёл ночью в медблок, сам не зная зачем и почему. Может, подсознательно захотелось побыть рядом с тем, кто точно поймёт. Несчетное количество раз Ким крутил в голове варианты их разговора. Много хотелось сказать, слишком много, но в голове не возникало ничего, кроме череды бессвязных извинений и обрывочных мыслей. Вдохнуть. Выдохнуть. Собраться. Стоит только начать, а дальше само. Собственный, нарушивший тишину голос, не казался чем-то инородным и странным. Ким иногда читал себе вслух и привык. Непривычным было другое — излагать то, что мучило.

— Понимаешь, я ведь говорить с ними не могу. Добрые они слишком. Нет, чтобы взгреть меня, разнести в перья, но даже Севка туда же: «Ким, ну что ты?», «Неважно выглядишь, друг, пойди отдыхай» и хуже всего: «Ты ни в чём не виноват». А виноват я. Кругом дурак. Простить себе не могу, что тебя оставил. Так при падении швырнуло — чуть ласты не склеил, и в голове всё крутилось: «Хорошо, из амортизаторов Норна не догадался вытащить». К тебе хотел ползти, а там пираты, и люки автоматика задраила. Как оклемался, Говоруна послал и просидел четыре медузианских года в консервной банке, что от «Чайки» после аварийной осталась — думал, ты погиб. Поверил ублюдкам. Севка ещё втихаря удивился, почему у «Чайки» монитор внешних камер вдребезги. Я ведь забыл тогда, что тварь эта — метаморф, а потом дошло. Вот и монитор вдребезги… Прибрать ничего не успел, про разгром соврал, хотя бы кровь догадался заранее стереть. Пускай лучше думают, что я всё это время компот на диване кают-компании тянул. И чувство идиотское — злюсь, а на что — не знаю. Вхолостую. Когда люк открывал, думал, умру, но сволочей заберу с собой. Когда в подвале тебя нашли, чуть Весельчака на месте не придушил. А теперь оба в клетках, и руки марать о них противно. И замарал бы, знаешь! Только… Не позволите, верно? Ну и хрен тогда с ними. Отвезём на Фикс — пускай там твои собратья принимают решение «о высшей мере социальной защиты». Я ведь еле отбился от профессора с его успокоительными, по своему же кораблю крался, и всё ради того, чтобы в итоге перед тобой сопли, как девчонка, распускать. Смешно, да? Хорошие они все, замечательные: и Селезнёв, и дочка его, и Полосков с Зелёным. Если бы не экипаж «Пегаса», нашёл бы Севка мою мумию спустя четыре года, а если бы не Алиса, тебя бы вообще не нашли. Не ребёнок, а ураган. Я ведь ни со зверьми, ни с детьми не умею, но Алиса вот со своим зоопарком настроение хоть немного держит. У них животных целый корабль. Исследователи они, учёные, не воины, а вот оно как вышло… Индикатор забавный, тебе понравится. Он тоже как-то там считывает настроение и цвет меняет. Только около меня он почему-то чёрно-красными полосами идёт. Чувствую себя костром прогоревшим — огня нет. Одни угли тлеют. И бесполезен я сейчас так же, как костёр несчастный: в рубке не нужен — «Чайка» идёт на буксире, общаться толком не могу ни с кем, отдыхать назло Севе не пойду. Ладно профессор, ему, как гражданскому, можно списать излишнее беспокойство, но Севка-то мог бы и поддержать, вместо того чтобы сюсюкаться. Знает же, что я снисходительности к себе не терплю, но всё равно как к маленькому со мной. Подумаешь, равновесие пару раз потерял при нём и, о ужас, кровь пошла носом. Да и вовсе не обморок тогда был. За собой бы следил лучше, я же ему ничего не напоминаю. Он ведь сам корабль привёл, Венеру бросил, загоны свои поборол, а разговоров и страданий про «отлетался» было... Вот я точно отлетался — и корабль утиль, и я утиль. Хорош стал, да? Только тебе и решился ныть, потому что не ответишь.

Незаметно проснувшийся Третий всё это время молча слушал монолог друга и наблюдал, как яростно тот стирает стекающие по щекам дорожки слёз. Глупый, глупый упрямый Ким, не понял он ещё, что всё закончилось, что они оба живы и снова дома среди бесконечного количества звёзд. Выдержали, не выдали тайну. Что может быть лучше? Он собрал силы и наконец, насколько мог насмешливо, ответил:

— В одном прав — дурак ты, Кимка, и не лечится это.

Невозможное

Второй капитан сидел, привалившись плечом к переборке. Спал или находился в беспамятстве, но лицо его выглядело до странности умиротворенным. Словно не было вокруг луж непонятной дряни, ошметков хитинового покрытия, а в углу, около клетки с отключенным силовым полем не лежало то, что раньше было страшнейшим космическим пиратом. Мне не было жалко Крыса, он сполна заслужил казнь, но… Происходящее казалось затянувшимся кошмаром. С момента смерти Третьего капитана, никто не мог прийти в себя. То, что, в кино или книге должно было закончиться счастливым спасением, для нас обернулось катастрофой.

Раз. Два. Три. Четыре.

Раз! Два! Три! Четыре…

— Профессор, — кто-то мягко и вместе с тем настойчиво позвал, но я лишь раздражённо дёрнулся, пытаясь скинуть легшую на плечо руку.

Раз. Два. Давай. Ну же! Давай!

— Профессор, — голос стал требовательней. Я не откликнулся. Сердце Третьего капитана никак не хотело биться снова.

Раз. Два. Три…

Меня повернули одним могучим рывком — Первый капитан смотрел в упор. Лицо его осунулось, на бледной коже явственнее проступили пятна веснушек, а глаза… Такой взгляд у тех, кто следит за врагом сквозь прицел — острый, отчаянный. Я не сразу понял, что он хотел, и готов был выругаться за то, что прервали, но он спокойно и чётко повторил:

— Всё. Профессор, всё.

Первый показал мне циферблат часов с включённым секундомером. Цифры бежали вперёд, давно преодолев отметку «двадцать». Двадцать минут. Всеволод помог мне встать. На его ладони остался красный отпечаток — пальцы мои были в крови.

— Игорь, отойдите.

И, не дожидаясь, пока я сделаю шаг в сторону, крепкая рука сама отодвинула меня. Я и не заметил, что заслоняю проход.

Внутрь трюма шагнул Первый. За ним, не отставая, последовал Полосков. Преувеличенно громким послышался выдох капитана «Пегаса», слишком белыми виделись костяшки стиснутых кулаков Всеволода, и всегда чуть приглушенное освещение теперь стало чересчур тусклым и холодным.

Первый, отстегнув и взведя бластер, медленным шагом приблизился к телу пирата. Я еле сдержал нервный смешок — зачем нужны эти предосторожности, если и так понятно, что крокрыссец уже никому не доставит проблем? Наверное, капитан понял это сам, потому как, наклонившись ближе, опустил оружие и, даже не проверяя пульс, сказал короткое и интуитивно понятное:

— Двести.

Полосков кивнул и набрал на браслете какую-то команду. Я же, отмерев, занялся Кимом. Наконец-то дошло, что именно казалось мне неправильным. Пораженный в первые секунды открывшейся картиной, я не сразу вспомнил, что у Крыса, как инсектоида, вместо привычной любому гуманоиду крови в сосудах течёт зеленоватая гемолимфа. А значит, запекшиеся буроватые пятна на синей форме и полу…

— Гена, нужен медблок, срочно.

Рядом, словно телепортировавшись, возник Первый. Он действовал гораздо увереннее, чем я: расстегнул форменную куртку Второго, явив рваные раны, нашёл на шее сонную артерию и, изменившись в лице, осторожно взял разбитую кисть.

— Какой же ты, Кимка… — шёпотом произнес капитан. — Не надо медблока.

Столько горечи было в его словах — не передать при всем желании. Сначала Третий, теперь Второй. Я был готов поверить в злой рок, проклятия, что угодно, лишь бы понять, почему и за что таким хорошим людям Вселенная приносит столько боли.

Капитаны мне нравились. Сколько мужества требуется, чтобы в самую тяжёлую минуту найти слова поддержки для другого? А сколько нежности должно таиться в душе, чтобы вытирать слезы полузнакомому ребёнку, когда сам еле стоишь на ногах? В Всеволоде, Киме и, я чётко уверен, в Третьем тоже, всего было с лихвой. А теперь…

— Это я виноват, профессор, Геннадий Павлович. — Голос Первого звучал бесцветно. — Думал, отберу бластер, так ничего не сделает. Совсем забыл его характер. И про наградное оружие забыл… Оставил на пять минут, называется.

От кривой улыбки Всеволода по спине пробежали мурашки. Подъехал и весело пискнул вызванный Полосковым дроид-уборщик. Ему что земляничный компот, что кровь — одинаковый органический загрязнитель. Вот уж у кого точно железные нервы. Какой же ошибкой было считать, что они такие же у замкнутого Второго капитана!

— Профессор, — обратился ко мне Ким, — спасибо. Огромное спасибо. Вы сделали всё, что могли. Не корите себя.

Всеволод поднял друга на руки. Я хотел помочь, но он мотнул головой: «Не стоит. Справлюсь». И вышел из трюма. Рядом, задорно жужжа, оттирал следы последнего боя дроид-уборщик.

— Ну ёлы-палы… — знакомая, смутно знакомая интонация.

— Намочил, держи. Что-то мягкое и влажное ткнулось в мой нос. По затхлому резкому запаху я без труда опознал вату с нашатырным спиртом. Вот кто так нюхает или даёт нюхать химические реактивы? Порыв объяснить неучу опасность подобных действий исчез, как только я открыл глаза и обнаружил над собой рыжее пятно.

— А я говорил, это добром не кончится, — поворчало оно в излюбленной манере механика Зелёного. Рядом с рыжим возникло синее и не менее дружелюбно отозвалось обо мне:

— Вроде бы целый профессор, а ведёт себя как маленький. Сказано ведь было всем пассажирам занять место в амортизаторах. Перегрузка — не шутки. Я не выдержал и закашлялся. Вата исчезла, дав возможность вдохнуть чистого воздуха.

— Очки, пожалуйста. Сверху фыркнули. Чьи-то пахнущие машинным маслом руки приблизились и вернули мне возможность видеть. Очки, как ни странно, я носил не только в качестве удобного гаджета. Я поправил оправу и наконец-то осознанно взглянул на помощников. Зелёный и… Ким.

— Крепко досталось? — без обиняков спросил он. В ответ я смог выдать только жалкое и совершенно глупое:

— Вы живы.

— Куда денусь? — спросил серьёзно, но голубые глаза сощурил, тонкие губы растянул в хулиганской улыбке. — А теперь объясните, почему вы нарушаете приказы. Я попытался вытряхнуть из головы чужую реальность и вспомнить свою. Получалось с трудом. На помощь мне пришел Зелёный:

— Потому что ему мало лекций о пространственных прыжках и их последствиях для нетренированных лиц. Улыбка Второго стала ещё шире, почти перерастая в хищный оскал:

— Тогда, Филидор, прочитай ему ещё десяток. И подписи возьми о знании ТБ. Свернём в трубочку и будем по умной голове стучать, если ещё раз вот такое случится. Мне хотелось смеяться, несмотря на реальную угрозу умереть от бесконечного напоминания единожды нарушенных мной правил. Ким, как и любой другой капитан, оказался в таких вещах страшным занудой.

— Только так техника безопасности выучивается. — Подтвердил Зелёный. От его назидательного тона я все-таки захохотал в голос. Пускай смотрят на меня как хотят. Я не собирался скрывать безмерную радость от того, что у нас, в нашем мире, всё получилось.

Издержки цензуры

Когда я решил записывать произошедшие с нами за экспедицию приключения, я не ожидал, что мои скромные записи хоть кого-то заинтересуют. Полоскову не было дела до того, о чем я пишу в своём блокноте — главное для него, чтобы вся документация, которую приходилось заполнять в поражающих воображение количествах, вовремя оказывалась на его рабочем планшете, Зелёный не имел привычки лезть в чужие тайны, а Алиску я давно отучил копаться на моем столе без спроса. Всё изменилось с появлением на борту «Пегаса» их. Под «ними» я имею в виду знаменитую троицу, оказавшуюся по воле невероятного случая в полном составе у нас под боком. Должен сразу оговорится, эту запись я делаю не в дневнике, а на вынутых страницах и всё же надеюсь, что их не догадаются искать, разве только одному из капитанов очень захочется почитать «Полный сборник генетический вариаций шурунчиков твердолобых, прикладные аспекты морфологической и генетический идентификации видов».

Всё началось вчера утром. Я, признаю, по дурной привычке оставил блокнот в боковой части своего кресла на капитанском мостике — делал заметки во время пребывания на вахте, и, отвлеченный Алисой, прибежавшей с просьбой помочь в грузовом трюме, вышел, забыв про присутствие на корабле гостей с специфичными служебными привычками. На особенностях поведения капитанов, если бы я был не космозоологом, а врачом, можно было бы защитить кандидатскую. Кратко могу сказать так — меньше всех проблем доставлял Третий. Какие же, спросите вы, проблемы мог доставить спокойный как скала и надёжный как гранит Первый? Ох, сейчас узнаете.

Так вот, вчера утром, выйдя за Алисой, я оставил блокнот в кресле. Первый капитан, пришедший мне на смену, сел в него и наткнулся на книжицу. Может, у него сыграло любопытство, но я уверен — профессиональная привычка, первое, что я услышал, вернувшись после усмирения разбуянившихся зверей, — вкрадчивое и очень вежливое «Могу я с вами поговорить?».

Думаю, вы сами догадываетесь о правильном переводе «Могу я с вами поговорить?» на язык гражданских.

Я сел рядом, чувствуя приближающийся допрос. Всеволод открыл мой блокнот на одной из страниц, прочитал про себя написанное и выжидающе посмотрел на меня. Я сглотнул, Всеволод, увидев моё замешательство, внезапно прыснул, захлопнул блокнот и задал уже нормальным, не казенным тоном вопрос:

— Профессор, эти записи вам для чего?

Я ответил про личный характер заметок, а также, осмелев, напомнил о правилах личных границ. Всеволод, пропустив про личные границы мимо ушей, покачал головой и постучал пальцами по обложке книжицы.

— Простите, профессор, но поговорить нам всё же надо. Ваши записи они… Носят очень подробный и детальный характер. Вы сами должны понимать…

— А вы должны понимать, что я не собираюсь их где-либо публиковать.

Всеволод вздохнул, в серых, посветлевших, как мне показалось, глазах мелькнул ироничный огонёк.

— Публиковать вы, конечно, не собирались, но вот разбрасываться ими где попало — да.

Слова «дневник — личное дело, и где бы он ни лежал, никто не имеет права в него лезть» ощущались абзацем из учебника этикета для малышей, соблюдать который взрослый человек Содружества должен, но не всегда получается.

Ноль — один Я промолчал.

— Профессор, — в голосе Первого вновь появилась серьезность, свойственная преподавателям, пугающим студентов перед предстоящим экзаменом. — Как бы начать, чтобы вы поняли…

Видимо, мой взгляд подействовал на Всеволода отрезвляюще, и он сразу поправился:

— Чтобы вы поняли правильно. Ваш экипаж, включая Алису, стал свидетелем, — Первый вновь замялся, подбирая слово, — неординарного инцидента, затрагивающего вопросы безопасности всего Содружества.

«Инцидента?» — подумал я про себя и постарался сдержать улыбку. «Инцидент» для произошедшего было слишком мягким, демократичным названием. Иногда я до сих пор ощущаю на пальцах липкую кровь и слабые импульсы чужого сердца. Я начинал понимать, куда клонит Первый, и, признаться, действительно не подумал об этой стороне вопроса. В наше время о таких аспектах ситуации граждане Земли и благополучных планет думать не привыкли.

— Вы опасаетесь, что записи могут попасть в чужие руки?

Всеволод неопределённо покачал головой.

— Нам нельзя исключать любые вероятности. Утечки информации могут привести к разным последствиям. Не всё, что вы увидели, должно было попасться на глаза гражданскому, а уж тем более ребёнку.

Первый заметно помрачнел, будто снова услышал лязг отдираемых от стены цепей.

— Я не хочу вас обидеть или угрожать вам. Моя задача — обеспечить безопасность, и если для этого придётся навязать сотню страховочных тросов, то так и сделаю.

«За всё, что для нас сделал экипаж „Пегаса“», — прочитал я по его глазам. Вслух Первый старался не благодарить, предпочитая действия словам. Даже если его действия с точки зрения нормального человека носили параноидальный характер. С другой стороны, после всего пережитого трудно удивляться.

— А ещё есть личная причина, — произнёс Первый, отведя взгляд вниз и выводя пальцем невидимый узор на обложке блокнота. — Я бы не хотел, чтобы некоторые детали касаемо Кима или Третьего где-либо были зафиксированы.

Я кивнул. Всеволод разыгрывал сильные карты, и крыть мне их было нечем. Доказывать Первому, что мой личный дневник будет храниться у меня дома среди десятков книг и вероятность привлечения к нему внимания приближается к нулю, было тем же самым, что спорить с Кимом насчёт обучения Алисы обращению с пистолетом.

«Гена, дорогой, ну где же твоя педантичность, когда она так нужна?» — мысленно воззвал я к Полоскову, надеясь на появление капитана, способного провести переговоры. Вселенная, словно прочитав мои мысли, явила капитана, но, как и бывает по всем известному закону, не того.

Механизм двери, отделявшей нас от остального корабля, едва слышно пшикнул, створка отъехала в сторону, и в проём проснулась лохматая голова Кима.

— Сева, можно…

Ким взглянул на меня, стушевался и, спустя секунду, обращаясь к Всеволоду, выдал фразу на марсианском диалекте. Полиглотизм в нашем мире — явление нормальное и распространённое, я сам знаю, помимо русского и космолингвы, несколько языков, включая язык системы Стрельца, но марсианский диалект… Колонисты первых волн, словно осознанно игнорируя космолингву, общались на словесной окрошке, нахватавшись друг от друга. Не спрашивайте, как Всеволод понял, что сказал Ким. Капитаны, создавалось впечатление, умели понимать друг друга на уровне большем, чем обычный вербальный.

— Ким, не сейчас. Подожди, пожалуйста, скоро освобожусь.

Голова Второго капитана исчезла, мы вновь остались вдвоём.

— Простите, профессор, — Всеволод ещё пару секунд смотрел на закрывшуюся дверь, будто обдумывая сказанное Кимом. — Вы хотите спросить, что же я хочу…

В итоге нашей дискуссии мы пришли к нескольким компромиссным решениям:

1) Я могу продолжить вести записи о происходящем на борту, но при условии, что каждая из них будет проходить через руки Всеволода. Он, в свою очередь, обязуется подходить к вычитке разумно и не перегибать палку, углубляясь в выискивание «глубинного смысла» между строк.

2) Все спорные моменты, написанные ранее, подлежат редакции, часть сведений должна быть удалена или переписана так, чтобы скрыть всю потенциально секретную информацию (интересно, относится ли любовь Всеволода к расстановке кружек где попало к секретной информации?) или смягчена, однако я имею право присутствовать при редакции и подавать апелляции на защиту тех или иных фрагментов.

3) Все зафиксированные моменты проявления личного героизма экипажа «Пегаса» не подлежат изъятию, а должны быть сохранены в обязательном порядке для дальнейшего решения наградной комиссией о присвоении соответствующих наград и форм поощрений.

4) Полная нередактированная копия дневника остаётся в распоряжении СГБ.

На деле выглядело так:

Кают-компания «Пегаса». Время 19:37 по земному времени МСК (вахта 2). Температура помещения 22,5°С. На журнальном столике — два механических карандаша, чистый блокнот, стирательная резинка, три чашки из-под чая, четвёртая с початым кофе. За столом в кресле с видом опытного редактора устроился Всеволод, закусив кончик карандаша и внимательно вглядываясь в раскрытый оригинал дневника профессора Селезнева И. Напротив сидел профессор Селезнёв И., то есть я, и ждал. Картина напоминала проверку школьного сочинения, только я теперь находился на месте Алисы. Первому процесс доставлял удовольствие. Я не мог точно отследить, какие именно моменты он анализировал, но мог предположить. Глаза выдавали, хоть лицо и оставалось непроницаемым. Больше всех досталось заметкам о посещении Верховцева и произошедшему с момента высадки на планете-два. Попали «под нож» реплики Говоруна — я исправно записывал все звуки и фразы, которые произносила птица. Общительность Говоруна оказалась избирательной. Пугающих звуков он старался не воспроизводить, но как увидел на экране приближающуюся планету-три…

— Профессор, — отвлек меня от размышлений Всеволод, развернув ко мне страницу с описанием, — вот это нужно убрать полностью.

Я поправил очки и быстро пробежался по строкам.

— Не понимаю, без объяснения причины ваши уговоры и ожидание в четыре года…

— Выглядят идиотством, — закончил за меня Первый, — я знаю. Считайте, вы ничего не слышали. Ни от меня, ни от Кима, ни от Третьего.

— О, и на что же переписать? Снова в духе «нечаянно обнаруженного осколка блюдца в гнезде птицы Крок»? Всеволод сощурил глаза и поджал губы.

— Придумайте, профессор, вы же у нас великий литературный талант. Представьте, что пишете детскую сказку, вложите в уста героев пафосные речи.

— И уберите всю ругань на космолингве в присутствии детей, недвусмысленные угрозы пиратам и внезапные приступы откровенности.

— У Алисы скоро уши от перегрева дымиться начнут, — проворчал Первый, прекрасно понимая, о чем я. — Вы бы тоже за дочерью следили. У вас маленький диверсант растёт.

Один-один

— Хорошо, я придумаю, чем заменить. — Я встал и взял пустые кружки. Всеволод забывал, что сами они в посудомоечную машину не прыгают.

— Могу идти? Мне нужно закончить статью для журнала. Завтра последний день приёма. Первый небрежно махнул рукой в сторону выхода из кают-компании.

— Конечно, когда понадобитесь, вызову.

Всеволод, обычный космический инженер проекта «Венера», точнее, человек, успешно выдающий себя за обычного инженера, в знакомой обстановке заметно расслаблялся и с головой выдавал себя манерами. Стоит ли говорить, что некоторые из них изрядно раздражали? Капитан продолжил препарировать мои заметки, а я, перед тем как шагнуть из кают-компании, остановился на секунду и, не оборачиваясь к нему, обронил:

— Как думаете, Сева, доктор Верховцев разрешит теперь ознакомиться с дневниками Трех капитанов? Всё же там могут быть интересные сведения о новых животных… Перед тем как я сделал шаг в коридор и быстро задвинул за собой дверь, я успел услышать отчётливое:

— Эй!

Два-один, капитан.

Самооборона без противника

Папа, Зелёный, Полосков и Всеволод Витальевич считали своим долгом в любой подходящий момент забыть, что Алиса разгадала тайну головастов, укротила кустики, обратила внимание на зеркальные цветы, сумела сбежать от пиратов-захватчиков, привести подмогу, продравшись сквозь страшные темные подземелья, и найти Третьего капитана. В моменты всеобщей амнезии она снова становилась обычной девятилетней девочкой, которой надо напомнить: почистить зубы, убрать за собой в каюте, не бегать по коридорам, идти спать после отбоя, прочитать литературу на лето, не мешать взрослым вести разговоры, не лезть в документы и главное — не доставать капитанов, особенно Третьего.

Последнее обижало сильнее, чем что-либо ещё, потому что сам капитан был рад её видеть, но папа выпроваживал Алису из медблока, когда считал нужным, без объяснения причин или со словами: «Алиса, Норну надо отдохнуть». В остальном обратный полет, как любил говорить дядя Гена, проходил штатно. Но для Алисы полет ощущался продолжением увлекательного приключения. Одно дело — читать про легенд в учебнике и смотреть на памятник, другое — видеть живых и пользоваться разрешением называть их «дядя». Когда Алиса впервые обратилась к Первому капитану «Всеволод Витальевич», тот улыбнулся и сказал, что чувствует себя слишком старым, когда его так называют, и разрешил говорить «Дядя Сева». С Кимом и Норном оказалось ещё проще — у них не было отчеств, а обращаться «капитан» или «эннер Иильс» или «товарищ Янсон» было неудобно. Правда, папа сразу сказал, что все равно надо говорить «вы», потому что капитаны — не друзья-ровесники, а старшие товарищи. Алиса была согласна, условие было привычным.

Меньше всех Алиса дулась на дядю Севу — он относился как к детям ко всем, кроме Полоскова. А остальные...

— У-у-у...

Хлоп!

— Ты чего, ребёнок? — Ким едва заметно вздрогнул от резкого звука, но от своего занятия не оторвался.

— Я не маленькая! Почему они все считают, что я маленькая!

— Конечно, ты о-о-о-очень большая. — прозвучало тоном, смысла которого Алиса не понимала.

— Они запретили ходить мне в трюм к животным. Сказали, что мне там нечего делать одной.

— Мне тоже запретили.

Алиса посмотрела в спину так и не обернувшемуся Второму. Ему? Запретили?

— Так и будешь стоять на пороге?

Алиса решилась подойти, но спросить «Почему?» — нет. В последнее время она стала чувствовать, когда не надо задавать вопросы. В каюте, отведенной для капитанов, царил полумрак — из всего освещения горела только лампа на столе, за которым что-то увлечённо делал Второй. В воздухе витало нечто странное, прогорклое, масляное. Алиса приблизилась, но больше сбоку — подходить со спины не приветствовалось. Ким сосредоточенно осматривал железную пружину. Остальные части разобранного пистолета лежали на столе. Рядом стояла непрозрачная баночка с длинным носиком, похожая на те, куда разливают клей ПВА, рядом тряпочка с черными пятнами.

— А что вы делаете?

— Оружие чищу. — выдохнул Ким, все ещё придирчиво сканируя взглядом деталь.

— А зачем? — Алиса потянула руку и взяла одну из блестящих железок. Прямоугольник, а точнее па-рал-ле-ле-пи-пид, если назвать по правилам школьной науки, оказался увесистым и скользким.

— Чтобы оно работало исправно и не клинило. После боя образуется нагар. — Ким ещё раз вздохнул. — И положи магазин, пожалуйста.

Алиса послушно вернула магазин на место и посмотрела на свои пальцы, измазавшиеся в резко пахнущей субстанции. Ну вот, опять хуже крота с Вуканату...

— Не трогай блестящие, на них уже есть оружейное масло. Оно трудно отмывается.

Хотелось, подражая тому самому тону взрослых, сказать дяде Киму спасибо за своевременное предупреждение, но Алиса, как хорошо воспитанная девочка, промолчала. Зато сам капитан, словно поняв её замешательство, посмотрел на детские ладони, снова на мучимую им пружину и снова на ладони Алисы.

— Слушай, раз ты все равно уже запачкалась, не можешь ли мне, пожалуйста, помочь? У тебя пальцы меньше, смогут протереть тщательнее.

— Давай ещё раз повторим, как называется эта штука? Алиса задумалась. Название, недавно озвученное капитаном, испарилось из головы.

— Курок? — наугад ответила Алиса.

— Мимо, кадет. — Ким взял пистолет и снял затвор. — Курок находится внутри, он бьёт по ударнику, который ударяет по капсюлю-детонатору патрона и инициирует горение пороха внутри гильзы. Давление из-за горения внутри патрона увеличивается и выталкивает пулю по стволу. А это спусковой крючок, на него нажимают, чтобы запустить процесс выстрела. Понятно? Алиса кивнула. Сидеть с дядей Кимом рядом и изучать устройство пистолета было намного интереснее, чем в очередной раз биться над сочинениями, заданными на каникулы.

— А эта часть? — Ким ткнул в пружину, которую недавно доверил прочистить Алисе.

— Пружина возвратного механизма. — отрапортовала девочка.

— Замечательно, — Ким улыбнулся, поставил обратно затвор и, отложив пистолет в сторону, притянул к себе листочек бумаги.

— Теперь, когда разобрались, что зачем нужно, приступим к самому интересному. Будем учиться целиться.

Ещё через полчаса Алиса научилась отличать целик от мушки, понимать, что значит поправка на расстояние и баллистическая траектория, а также наизусть выучила основные положения Кодекса стрелка.

— Я всегда буду обращаться с любым оружием, даже стоящим на предохранителе и разобранным, как с заряженным и взведенным. — Чётко и звонко звучал девичий голос в капитанской каюте.

— Я никогда не направлю оружие туда, куда я не хочу стрелять.

— Перед тем как стрелять, я всегда проверю, что перед мишенью и за ней!

И последнее правило, озвученное Кимом про себя в виде старого мема: «Палец на затворной раме, чтоб не стыдно было маме». Если бы профессор Селезнёв услышал такое из уст девятилетней дочери, седых волос у него стало бы на несколько больше. По-научному принцип звучал: «Я никогда не буду держать палец на спусковом крючке, если я не собираюсь стрелять».

Последнее правило, как и «не наводить оружие на людей», выбивалось на подкорке каждому стрелку. Киму пришлось рассказать, как однажды в кадетском классе их заставили стоять в упоре лежа и повторять эти правила столько, сколько потребуется, после того как один из курсантов случайно выстрелил себе в ногу. Стояли на полигонной гравийке, и мелкие камни потом пришлось выковыривать из ладоней пинцетом, но пугать неприятной деталью маленькую девочку, пусть и видевшую уже немало, смысла не было. Пусть просто вызубрит и поймет правила. Благо тогда патрон был холостым. Разницу между холостыми, боевыми и трассирующими Алиса тоже усвоила быстро.

— Когда целишься, не надо зажмуривать второй глаз. Теряешь обзор. — Ким, которому пришлось сесть на корточки, чтобы скорректировать алисину хватку рукояти, помогал держать пистолет на весу. То, что оружие тяжеловато для ребёнка, не было существенной проблемой — если научится навскидку, то долго держать не придётся. А потом, когда вырастет, и тяжесть пистолета обременением не будет.

— Когда поднимаешь, смотри сразу туда, куда будешь стрелять, это поможет быстрее навестись.

Алиса, как и показывал ранее Ким, подала корпус тела чуть вперёд и прицелилась.

— Так, теперь плавно нажимай на спуск серединой подушечки.

Что такое свободный ход спускового крючка и как надо давить так, чтобы не сбить выстрел, невольно дёрнувшись, Ким, конечно, тоже объяснил. Алиса, в столь маленьком возрасте, быстро схватывала новую информацию, которую некоторые взрослые, несмотря на необходимость, усваивали через пень-колоду. Алиса сняла предохранитель, взвести пришлось помочь — не хватало силёнок, тщательно совместила целик и мушку на голове космопирата. Надавила на спусковой крючок.

Раздался щелчок.

Магазин был пуст.

Стрелять по-настоящему надо начинать в пневматическом тире.

— Всё! — объявила Алиса. — Пират ликвидирован.

— Минус один. — хмыкнул Ким и, намереваясь сбить хлипко приклеенную на дверь каюты карикатуру на пирата Крыса, скомкал тряпку для чистки оружия. Запустить он её не успел. «Пффффф» — издал едва слышно гермозатвор и явил на пороге каюты зевающего Всеволода.

— Хэ-э-э-х, — успел прикрыть тот рот. — На ближайшие пять часов я мертв для всего происходя... Алиса быстро среагировала, опустив наведенное на дверь оружие.

— Дядь Сев, а чем бластер отличается от пистолета? Дядя Ким сказал, что вы объясните лучше всех.

Ким, сам того не понимая, в безуспешной попытке подавить смешок невольно зажал рот не той рукой и почувствовал вкус масляной тряпицы. Да, Севочка объяснит лучше всех, это точно. У самого-то Кима были отметины только от огнестрела.

Завтра, подумал Ким, надо будет провести тренировку по снаряжению и скоростной смене магазина.

О чем молчит профессор

— Где же ты, малыш? — в пустоту спросил Селезнёв в бесплодной попытке найти особенно стеснительный кустик, убежавший во время подсчёта веточек. Вредное растение скрылось в неизвестном направлении, и профессор осмотрел уже все доступные помещения корабля, кроме каюты, отданной в распоряжение капитанам. Кустик вполне мог прибиться к тому же Киму и, шелестя, жаловаться на отсутствие компота и песчаных бурь, в ожидании угощения от доброго капитана. Позволить животным, пусть и безобидным, избалованным, свободно шастать по кораблю Селезнёв не мог — ругаться начинали и Зелёный, и Полосков, поэтому беглеца требовалось отыскать, пока он не успел натворить дел.

Игорь остановился напротив входа и постучал. Никто не ответил, что само по себе удивительным не было, а вот незапертая дверь вызывала недоумение. Недолго думая, профессор переступил порог.

Капитанов внутри не оказалось. Койки, застеленные без единой складочки, резко контрастировали с хаосом, оставленным на столе. Лежали на нём книга, раскрытая на непонятном чертеже, изображающем по названию схему получения химического соединения, вперемешку исписанные и чистые листы бумаги, два планшета, ручки, стилусы. Красовался на пластиковом покрытии нестёртый след от кружки с чаем. Зато теперь стало понятно, зачем у Алисы были выпрошены разноцветные маркеры — рисовать карикатуры и акул в тапках поверх формул. На одном из кресел висела бережно сложенная форма. Следов пребывания кустика не наблюдалось. На первый взгляд. Профессор Селезнёв зоологом был опытным.

— Патрик, иди сюда, не бойся, — позвал Игорь, заглядывая под стол.

Пусто. Селезнёв переключился на следующее место, куда мог залезть зелёный друг. Пришлось нагнуться и включить фонарик на коммуникаторе.

— Я же тебя не обижу, — пробормотал он, светя под койку, которая, судя по обнаруженной заначке шоколадок, принадлежала Киму. Снова никого. Единственная улика, оправдывающая вторжение в чужое личное пространство — бурый листик. Патрик определённо был где-то здесь.

— Кс-кс-кс, — скорее чтобы не молчать, чем всерьёз пытаясь обратить внимание растения на себя, прошептал профессор. Луч, направленный под кровать Всеволода, высветил сжавшийся в дальнем углу у переборки кустик.

— Вот ты где, проказник, — произнёс Селезнёв как можно ласковее. — Иди ко мне, я тебе морса налью, клюквенного.

Патрик сильнее сжал веточки в защитной позе. Вылезать самостоятельно он явно не собирался.

Промежутка между полом и кроватью не хватило бы для того чтобы подобраться к нему, но насколько возможно Селезнёв вытянул руки.

— Патричек, что ты, неужели обиделся?

Раздался недовольный шелест.

— Я же не хотел.

— Шфпшффшш! — ответил кустик.

— А два стакана морса исправят положение?

Растение неопределённо покачалось. К шантажирующим его представителям инопланетной флоры Селезнёв не готовился.

— Э-э-э-э… — раздалось сверху за спиной. — Игорь?

От неожиданности профессор забыл о верхней перекладине. Когда чёрные звёздочки перед глазами развеялись, очки были обратно надеты на нос, Селезнёв обнаружил над собой Первого. Вид Всеволода не располагал к деловым беседам. Из одежды на капитане было только полотенце, от порозовевшей кожи исходил пар, а с волос капали капельки воды.

— Я тут с… — профессор, осознавший степень провала, постарался звучать непринуждённо. — У меня кустик сбежал.

— Кустик? — Всеволод поднял одну бровь. — А под кроватью у меня вы…

— Он забился туда и не хочет выходить. Даже не знаю, чем выманить.

— А-а-а… — как-то совсем неловко протянул капитан. — Тогда вы подождёте, может, пока я переоденусь?

— Конечно, конечно. — Профессор спохватился и отвёл глаза к полу. — Простите, вернусь позже. Рассматривать, пусть и объективно хорошо сложенное тело Первого, становилось неприлично.

Опустив взгляд и намереваясь поскорее выйти, чтобы не мешать только вылезшему из душа капитану приводить себя в порядок, профессор невольно замер. Нижняя часть Всеволода, куда не хватало длины полотенца, казалась неестественной, точнее слишком правильной.

— Что-то не так? — Капитан, стоящий спиной, застыл, не успев до конца натянуть футболку.

Тишина. Болезненное чувство, вызываемое работой зеркальных нейронов, пронзило профессора. Там, где у обычного человека находилась левая стопа и голень, у Первого обнаружился идеально повторяющий форму настоящей ноги бионический высокотехнологичный протез. Словарный запас учёного закончился, словно он снова оказался на конференции, где задали неожиданный и бессмысленный вопрос. В голове пульсировало: «Как?!». Нет, конечно, в Содружестве искусственные конечности не были в новинку. Поражало другое — как капитан умудрился скрывать свою «маленькую особенность», ничем ни разу себя не выдав? Первый ждал ответ.

— Ничего. — Селезнёв ощутил напряжение в голосе, выдающее его с головой. — Не напугайте, пожалуйста, Патрика, если он решит покинуть укрытие.

— Хорошо.

Всеволод закончил с футболкой и, выдохнув, развернулся. Веснушчатые скулы его слегка розовели, но лицо оставалось серьёзным.

— Можете не стесняться. И без того заметили.

— Как? — только и удалось выдавить.

— Лет шесть назад. Не повезло, накрывали пиратскую базу и… — Всеволод пожал плечами. — Вы ничего не видели и будете молчать, да?

Селезнёв кивнул.

— С кустиком попытаюсь договориться. Не штурмуйте в следующий раз нас, мало ли ещё что лишнее застанете. — улыбнулся Всеволод. — Расслабьтесь, Игорь, все же живы.