Обмани меня, если веришь в сказки.

Предисловие.

В каждой истории есть момент, после которого прежняя жизнь становится невозможной. Иногда он приходит с грохотом: сиренами, выстрелами, чужой кровью на асфальте. Иногда — тихо. Стук в дверь. Детский голос. Одна фраза, от которой рушится все, что человек годами считал правдой.

Для Эммы Свон этот момент настал в день ее двадцать восьмого рождения.

К тому времени она уже давно перестала ждать чудес. Девочка, выросшая без семьи, слишком рано поняла: желания не исполняются только потому, что их загадывают с закрытыми глазами. Люди уходят. Обещания не держатся на честном слове. Дом — это не место, куда тебя обязательно позовут обратно.

Эмма сделала из этого не трагедию, а профессию.

Она работала в Booth Group — частной консультационной фирме, помогавшей местным и федеральным правоохранительным органам там, где обычных показаний было мало. Ее специализацией стала правда: та, что пряталась в дрогнувшем уголке губ, в слишком быстром ответе, в неверном движении глаз, в паузе, которая длилась на долю секунды дольше нужного. Эмма не ловила должников и не играла в героя. Она читала людей. Иногда — лучше, чем им хотелось.

Рядом с ней работал Август Бут, человек с мягкой улыбкой, старыми тайнами и привычкой говорить так, будто каждая фраза была вырвана из книги, последнюю страницу которой он никому не показывал. Он знал больше, чем говорил. Эмма это чувствовала. Но в их работе у каждого были свои закрытые двери, и она не привыкла ломиться в чужие, пока ее не приглашали.

Вечером, когда офис опустел, Август поздравил ее с днем рождения и ушел, оставив после себя привычное чувство недосказанности. Эмма заперла Booth Group, вышла в холодный Бостон и зашла в маленькую кондитерскую на углу. Там она купила пирожное — одно, с одной свечой. Не праздник. Скорее упрямый ритуал человека, который утверждает, что ни во что не верит, но все равно оставляет судьбе крошечную лазейку.

Дома, в слишком тихой квартире, Эмма зажгла свечу. На секунду позволила себе не быть экспертом, консультантом, женщиной с жестким взглядом и железной привычкой никого не подпускать слишком близко. На секунду она снова стала девочкой, которая когда-то хотела невозможного.

Она загадала желание.

Найти семью.

Пламя погасло почти сразу. И почти сразу после этого в дверь постучали.

На пороге стоял мальчик. Темноволосый, промокший, с рюкзаком за плечами и старой красной книгой в руках. Он смотрел на Эмму не как на незнакомку, а как на человека, к которому шел слишком долго, чтобы теперь испугаться.

Его звали Генри Миллс.

Он сказал, что приехал из Сторибрука — маленького городка в штате Мэн, которого будто не должно было быть на обычной карте. Сказал, что его приемная мать, Реджина Миллс, не знает, где он. Сказал, что в его книге написана правда о людях, забывших собственные истории. О Белоснежке и Прекрасном Принце. О Румпельштильцхене и Бэлль. О Злой Королеве. О проклятии, которое держит целый город в плену чужой жизни.

Эмма не поверила ни одному слову.

А потом Генри сказал главное:

— Я твой сын.

И этого оказалось достаточно, чтобы привычный мир дал первую трещину.

Эмма могла распознать ложь. Могла разобрать чужой страх по дыханию, вину — по взгляду, защиту — по слишком резкому отказу. Но в лице мальчика не было игры. Он боялся, устал, замерз, отчаянно цеплялся за свою невозможную историю — и все же не лгал так, как лгут дети, повторяющие чужие слова.

Август позвонил слишком поздно, чтобы остановить случившееся, и слишком вовремя, чтобы подтвердить: Генри действительно искали. Сторибрук действительно существовал. И появление мальчика у двери Эммы не было случайностью.

С той ночи все изменилось.

Желание, загаданное над одинокой свечой, привело к сыну, которого Эмма когда-то отдала. Сын привел ее к городу, где сказки носили человеческие лица. А город должен был привести к правде, которую не смогли стереть ни годы, ни проклятия, ни чужая воля.

Эмма Свон не верила в сказки.

Но сказки уже нашли ее.

Глава 1. Добро пожаловать в Сторибрук.

К концу рабочего дня в Booth Group оставались только трое: Эмма Свон, Август Бут и мужчина в дорогом сером костюме, который уже сорок минут уверял, что понятия не имеет, куда исчезли деньги из благотворительного фонда.

Кабинет для бесед отделяло от общего пространства матовое стекло. За ним шумел вечерний Бостон: дождь бил по окнам, машины шуршали по мокрой улице, где-то внизу раздраженно сигналило такси. Внутри было сухо, тепло и слишком тихо. Такая тишина появлялась не от спокойствия, а от напряжения, когда человек еще говорит, но тело уже давно выдало его с головой.

Эмма сидела напротив клиента, не повышала голоса и почти не двигалась. В этом не было необходимости. Хейл слишком часто касался узла галстука, отвечал на простые вопросы с задержкой в полсекунды и каждый раз смотрел влево, когда речь заходила о переводе на подставной счет. Страх. Вина. Расчет. Ничего нового. Просто еще один взрослый человек, решивший, что правда станет менее грязной, если назвать ее ошибкой в документах.

— Вы не забыли перевод, мистер Хейл, — сказала Свон спокойно. — Вы его согласовали. А теперь пытаетесь понять, сколько мы уже знаем.

Мужчина в сером костюме коротко усмехнулся. Слишком быстро. Слишком сухо. Он хотел сыграть возмущение, но его лицо запоздало за голосом.

— Это абсурд.

— Нет, — ответила блондинка. — Абсурд — это прийти в фирму, которая помогает полиции читать ложь по лицам, и врать так небрежно.

У зеркальной панели Август Бут чуть склонил голову. Со стороны могло показаться, что партнер Эммы просто наблюдает, но она знала этот взгляд: Бут уже собрал недостающие куски истории и теперь ждал, когда собеседник сам оступится. Август редко давил. Он предпочитал тишину. У него вообще было странное умение молчать так, будто этим молчанием он подталкивал людей к признанию.

Хейл снова потянулся к галстуку.

— Я хочу адвоката.

— Отличная мысль, — сказал Август мягко. — На вашем месте я бы тоже захотел.

…

Через двадцать минут клиент подписал согласие на передачу материалов окружному прокурору. Через тридцать офис начал пустеть. Стажер погасила свет в архиве, аналитик из соседнего отдела пожелал всем хорошего вечера, а мужчина из бухгалтерии оставил у кофемашины чашку с недопитым латте и записку «не трогать», которую, разумеется, никто не собирался уважать.

Эмма вернулась к своему столу, сняла туфли под столом буквально на минуту и тут же заставила себя снова обуться. День выдался длинным, ноги гудели от каблуков, плечи ныли после нескольких часов напряженных разговоров. На экране ноутбука все еще висел отчет по делу Хейла, но мысли уже расползались. Дата в углу монитора выглядела как насмешка.

Двадцать восемь. Не круглая дата, не юбилей, не катастрофа. Просто еще один день рождения, который она собиралась пережить так же, как предыдущие: без гостей, без звонков от семьи, без дурацких бумажных колпаков и людей, которые поют фальшиво, зато искренне. В ее жизни не было людей, которые имели бы право петь ей поздравления. Это было одновременно удобно и очень паршиво.

Август подошел к ее столу с папкой в руках. На обложке черным маркером было написано: «Сторибрук».

— Это еще что? — спросила Свон.

— Неофициальный запрос. Мэн. Маленький город, странные свидетельские показания, много противоречий и ни одного нормального документа.

— Звучит как дело, которое ты уже должен был отправить обратно.

— Отправил бы, — сказал Бут. — Если бы оно не было таким странным.

Она подняла глаза. У Августа было лицо человека, который собирается сказать что-то важное, но заранее знает, что ему не поверят. Эмма слишком хорошо знала это выражение и терпеть его не могла.

— Не сегодня.

— Я еще ничего не сказал.

— Ты сказал всем лицом. Там было минимум три абзаца и один драматичный намек.

Август улыбнулся, но в глазах снова мелькнула та самая недосказанность, которую Эмма терпела только потому, что давно научилась не требовать от людей больше, чем они готовы отдать.

— Тогда не сегодня, — согласился он. — С днем рождения, Эмма.

Она замерла на долю секунды. Потом сухо кивнула.

— Спасибо.

— Не оставайся вечером совсем одна.

— Это совет специалиста или суеверие?

— Возможно, и то и другое.

— Тогда точно не буду слушать.

Бут не стал спорить. Только оставил папку на ее столе, будто случайно, и ушел. В этом тоже был весь Август: не заставить, не объяснить, не открыть дверь — просто положить ключ рядом и сделать вид, что выбор всегда был за тобой.

Эмма закрыла ноутбук, выключила лампу и вышла из офиса позже всех. Коридор встретил ее полумраком и запахом влажной шерсти от пальто, оставленных на вешалках. На матовом стекле двери отражались золотистые буквы Booth Group, и на секунду женщина задержала взгляд на названии. Успешная фирма. Уважаемые клиенты. Запросы от полиции, прокуратуры, федеральных ведомств. Карьера, которую она построила сама, без родительских денег, без связей, без чьей-то фамилии за спиной. Со стороны все выглядело почти безупречно.

***

Бостон встретил ее холодным ветром, мокрым асфальтом и огнями витрин, размазанными дождем по стеклам машин. Эмма подняла воротник пальто и пошла к метро, но на углу остановилась перед маленькой кондитерской. Внутри было тепло, пахло сахаром, кофе и сливочным кремом. За стеклом стояли пирожные: шоколадные, лимонные, ванильные, с ягодами, с аккуратными завитками глазури. Все они выглядели так, будто предназначались для чьего-то праздника.

Свон почти усмехнулась. Ее праздник помещался в одну коробку.

— Вам что-нибудь подсказать? — спросила продавщица, женщина лет пятидесяти с мягким лицом и усталыми глазами.

— Самое маленькое ванильное, — ответила Эмма.

— Свечу положить?

Вопрос был обычным. Совершенно нормальным. Но почему-то попал под ребра.

— Одну, — сказала она после короткой паузы.

Продавщица не стала спрашивать, для кого пирожное. Не стала улыбаться слишком сочувственно. Просто положила тонкую свечу в пакет и пожелала хорошего вечера. За это Эмма была ей почти благодарна.

***

Домой она вернулась усталая, с промокшими волосами и болью в ступнях после целого дня на высоких каблуках. Едва закрыв дверь, женщина скинула туфли прямо в прихожей, оставила сумку на тумбе и босиком прошла на кухню, чувствуя прохладный пол под ногами. Квартира встретила ее знакомой тишиной. Не уютной — привычной. Той, что не задает вопросов и не требует ответов.

Пирожное она поставила на стол, рядом положила тонкую свечу, затем достала из шкафа бокал и налила вина. Не для праздника. Скорее, чтобы поставить между собой и тишиной хоть что-то живое. Красное вино темнело в стекле, за окном город мерцал мокрыми огнями, а на столе стоял маленький ванильный десерт, выглядевший почти нелепо в квартире женщины, которая умела раскалывать чужую ложь, но не умела сказать вслух, как сильно ей хотелось, чтобы кто-нибудь сегодня просто был рядом.

Эмма зажгла свечу и невольно задержала взгляд на огоньке. Со стороны ее жизнь могла показаться почти безупречной: молодая, красивая, умная, успешная; специалист, которого приглашали, когда обычные методы не работали; партнер Booth Group, женщина, способная заставить лжеца опустить глаза одним спокойным вопросом. Она умела входить в комнату так, что люди начинали следить за словами. Умела держать удар. Умела улыбаться так, будто одиночество — это выбор, а не старая рана под ребрами.

Но в день рождения все маски сидели хуже. Двадцать восемь лет — и ни одного человека, которому можно позвонить просто потому, что хочется услышать родной голос. Ни матери, которая вспомнила бы, каким она была ребенком. Ни отца, который сказал бы что-нибудь неловкое и теплое. Ни дома, где ее ждали бы не за результат, не за пользу, не за умение видеть чужую ложь, а просто потому, что она — Эмма.

Свон усмехнулась, глядя на пирожное. Такая сильная, такая самостоятельная, такая взрослая — и все еще сирота, которая в глубине души хотела только одного: найти свою семью. Не идеальную. Не сказочную. Настоящую. Тех, кто останется.

Желание оформилось само, без красивых слов и без защиты. Найти семью. Она задула свечу резко, почти сердито, будто испугалась собственной слабости. Пламя погасло, оставив после себя тонкую струйку дыма и вкус невозможного на языке.

…

И тогда в дверь постучали. Три удара. Пауза. Еще один. Эмма не ждала гостей. В ее жизни вообще было мало людей, которые могли бы прийти без предупреждения, а те, кто мог, обычно сначала писали. Она машинально отметила телефон на кухонной стойке, тяжелую чашку рядом с раковиной и расстояние до двери. Не паранойя — опыт. Человек, который помогает полиции читать ложь по лицам, быстро учится не открывать незнакомцам без плана.

В глазок было видно мальчика лет десяти. Темные волосы намокли и прилипли ко лбу, куртка промокла на плечах, рюкзак висел за спиной, а в руках он держал большую красную книгу с потертыми углами. Ребенок не выглядел испуганным в обычном смысле. Скорее усталым, замерзшим и слишком решительным для того, кто оказался ночью у чужой двери.

Свон открыла, оставив цепочку на месте.

— Ты заблудился?

Мальчик поднял глаза. Карие, внимательные, серьезные. Слишком серьезные.

— Вы Эмма Свон?

Ей не понравилось, как он произнес ее имя. Не как адрес из бумажки. Не как фамилию, найденную в телефонной базе. Он сказал это так, будто наконец добрался туда, куда должен был.

— Кто спрашивает?

— Генри.

— Генри?

— Генри Миллс.

Фамилия ничего не объясняла. Женщина медленно скользнула взглядом по лестничной площадке: пусто. Ни взрослого за спиной, ни соседа, ни курьера, решившего использовать ребенка как странную шутку.

— Где твои родители, Генри Миллс?

— Моя мама не знает, что я здесь.

Правда. Неполная, но правда. Он боялся последствий, а не разоблачения.

— Плохое начало.

— Я знаю.

— Тогда сейчас ты дашь мне ее номер, я позвоню, и мы решим, как вернуть тебя домой.

— Я не могу вернуться, пока не поговорю с вами.

— Ты уже говоришь.

— Не об этом.

Блондинка чуть прищурилась. У мальчика дрожали руки — от холода, усталости и напряжения. Но взгляд не бегал. Он не подбирал слова на ходу, не проверял, верит ли она, не искал способ вызвать жалость. Он пришел с подготовленной правдой, какой бы невозможной она ни была.

— О чем тогда?

Генри вдохнул так, словно собирался прыгнуть с высоты.

— Десять лет назад вы отдавали ребенка на усыновление?

Эмма застыла.

На секунду исчезли дождь, лестничная площадка, кухня за спиной, город за окнами. Остался только этот вопрос — слишком точный, слишком личный, слишком жестокий в своей детской прямоте.

— Кто тебе это сказал?

— Это правда?

— Я спросила первой.

— А я приехал из другого города, чтобы найти вас.

Внутри поднялась привычная защита: холодная, твердая, почти профессиональная. Та самая, которая помогала переживать допросы, угрозы, чужие истерики и собственные плохие воспоминания.

— Генри, если какой-то взрослый дал тебе эту информацию и отправил сюда, у него будут большие проблемы.

— Меня никто не отправлял.

— Ложь.

Мальчик нахмурился.

— Нет.

— Ребенок не находит адрес незнакомой женщины, не едет через штат один и не стучится в дверь в день ее рождения просто так.

— Я нашел вас сам.

Он сказал это с такой уверенностью, что она почти разозлилась. Не потому, что поверила. Потому что не увидела привычных признаков выдумки.

— Зачем?

Юный гость посмотрел ей прямо в глаза.

— Потому что я тот ребенок.

Эмма не ответила.

Миллс торопливо продолжил, будто боялся, что дверь захлопнется раньше, чем он успеет договорить:

— Тот, которого вы родили и отдали. Я ваш сын.

Слово «сын» повисло между ними, тяжелое и невозможное. Свон хотела сразу сказать «нет». И сказала:

— Нет.

Слишком быстро.

Генри заметил. Конечно, заметил. В его взгляде мелькнула боль, но не удивление.

— Я знал, что вы так скажете.

— Потому что это самая нормальная реакция на подобное заявление.

— Но вы почувствовали, что я не лгу.

Это ударило почти так же точно, как вопрос об усыновлении.

— Ты слишком много знаешь о том, чего знать не должен.

— Потому что это важно.

— Потому что кто-то вложил тебе это в голову.

— Нет.

— Генри.

— Я могу доказать.

— Чем? Книгой?

Он сжал красную обложку крепче.

— Не только.

Эмма посмотрела на его промокшие волосы, побелевшие пальцы, упрямо поднятый подбородок. Взрослая, разумная часть ее головы говорила: закрыть дверь, вызвать полицию, связаться с опекой, потом с Августом. Другая часть — та, которую она ненавидела за слабость, — видела перед собой ребенка, который, возможно, действительно проделал слишком долгий путь к человеку, однажды отказавшемуся от него ради его же лучшей жизни.

Она сняла цепочку.

— Заходи. На пять минут.

Генри вошел осторожно, будто боялся, что если сделает лишний шаг, она передумает. На полу сразу остались мокрые следы.

— Куртку сними, — сказала хозяйка квартиры. — И обувь. Если уж собираешься разрушать мне жизнь, делай это без грязи на полу.

Мальчик послушно стянул куртку и поставил кроссовки у двери. Книгу он не выпустил.

— Я не хочу разрушать вам жизнь.

— Отлично. Уже легче.

— Я хочу, чтобы вы вспомнили, кто вы.

Эмма остановилась на полпути к кухне.

— Пять минут начали заканчиваться быстрее.

— Можно воды?

Она моргнула.

— Что?

— Или сока. Лучше сока. Я давно ехал.

Эта простая просьба внезапно вернула происходящее на землю. Не пророк с книгой. Не загадочный посланник из чужой сказки. Просто десятилетний мальчик, который промок, устал и хотел пить.

Эмма открыла холодильник. Там было молоко, остатки китайской еды, половина лимона и апельсиновый сок, купленный по какой-то непонятной причине два дня назад.

— Апельсиновый подойдет?

— Да.

— Стакан держи двумя руками. Если разобьешь, я запишу это в твой счет за эмоциональный ущерб.

Миллс сел за стол и взял стакан так аккуратно, будто это был хрусталь. Его взгляд сразу упал на пирожное.

— У вас день рождения.

— Был.

— Вы загадали желание?

— Это не твое дело.

— Вы загадали найти семью?

Эмма медленно поставила пакет с соком на стол.

— Что ты сказал?

Мальчик побледнел.

— Я… не знаю. Просто подумал.

Ложь. Но не подготовленная. Он сам испугался того, насколько точно попал. Свон села напротив.

— Слушай меня внимательно. Я действительно родила мальчика десять лет назад. Я действительно отдала его на усыновление. Но это не значит, что каждый ребенок с доступом к чужим документам может прийти ко мне и сказать, что он мой сын.

— Я не каждый ребенок.

— Это пока спорно.

— Я Генри.

В этой фразе было столько уверенности, что она почти улыбнулась. Почти.

— Хорошо. Кто твоя мать?

— Реджина Миллс.

— Где она живет?

— В Сторибруке. Это в Мэне.

— Номер телефона знаешь?

Он отвел взгляд.

— Знаю.

— Значит, позвоним.

— Подождите.

— Нет.

— Пожалуйста. Сначала послушайте.

Просьба прозвучала не капризно. Слишком серьезно. Эмма поймала себя на том, что снова оценивает его лицо: напряжение вокруг рта, влажные ресницы, взгляд прямо на нее, без попытки уйти. Он не лгал так, как лгут дети, повторяющие чужие слова. Но правда, в которую мальчик верил, могла быть не фактом, а убеждением.

— Две минуты, — сказала она.

Генри положил книгу на стол и раскрыл ее. Страницы зашуршали сухо, несмотря на дождь за окном. Иллюстрации были яркими, старомодными, слишком подробными для обычного детского сборника: замок на скале, темный лес, женщина с короной, девушка с белой кожей и черными волосами, мужчина с золотистой кожей и улыбкой человека, который продает не вещи, а судьбы.

— Это книга сказок, — сказала Эмма.

— Это не просто сказки.

— Конечно.

— Они настоящие. Все они. Белоснежка, Прекрасный Принц, Румпельштильцхен, Бэлль, Робин Гуд… все живут в Сторибруке. Только не помнят, кто они.

— Очень удобно.

— Что?

— Когда люди не могут подтвердить твою историю, потому что «не помнят».

Генри нахмурился.

— Вы рассуждаете так, будто всему обязательно должно быть нормальное объяснение.

— Обычно оно есть.

— Нет. Иногда взрослые просто называют невозможным все, во что боятся поверить.

Эмма склонила голову.

— А ты хочешь, чтобы я поверила в сказки?

— Я хочу, чтобы вы поверили людям. Вы ведь это делаете. Видите, когда они говорят правду.

Он опять попал точно.

— Кто тебе рассказал о моей работе?

— Я нашел. Booth Group. Вы и Август Бут помогаете полиции. Местной, федеральной. Вы смотрите на лица, жесты, движения. И понимаете правду.

— Мы не волшебники.

— Я знаю, — быстро сказал Генри. — Но вы не просто консультант из Booth Group. Вы Спасительница.

Эмма медленно моргнула.

— Кто?

— Спасительница. Та, кто должна снять проклятие Злой Королевы и разбудить всех сказочных героев. Белоснежку, Прекрасного Принца, всех. Поэтому я и приехал. Не только потому, что вы моя настоящая мама.

Она закрыла книгу.

— Все. Хватит. Сока тебе явно хватило.

Она взяла телефон. Мальчик не стал вырывать его, не начал кричать, не бросился к двери. Просто сжал стакан с соком и сказал:

— Если вы отвезете меня домой, то увидите сами.

— Именно это я и собираюсь сделать.

— Сегодня?

— Сейчас.

Он поднял глаза. В них вспыхнула надежда, от которой Эмме стало не по себе.

— Вы поедете в Сторибрук?

— Я отвезу ребенка домой. Это не то же самое, что поверить в сказки.

— Но начало такое же.

— Не испытывай удачу.

Она набрала номер, который Генри продиктовал после короткого внутреннего боя. Трубку никто не взял. На второй попытке тоже. Эмма оставила короткое сообщение сухим профессиональным голосом: «Это Эмма Свон. Ваш сын Генри находится у меня. Он в безопасности. Я везу его домой». Потом отправила Августу сообщение с адресом Сторибрука, номером машины, временем выезда и коротким: «Не звони. Если не вернусь — ищи в Мэне».

Ответ пришел почти сразу: «Эмма, не делай этого одна». Она посмотрела на экран и убрала телефон в карман.

— Кто это? — спросил Генри.

— Друг, который сейчас будет очень недоволен.

— Август?

— Ты слишком много знаешь.

— Он тоже из истории.

— Еще одно слово — и я оставлю книгу здесь.

Юный беглец прижал красную обложку к груди.

— Вы не оставите.

— Хочешь проверить?

— Нет.

— Умный мальчик.

…

Через десять минут они уже спускались к машине. Генри шел рядом, стараясь не отставать. Эмма заметила, что он украдкой смотрит на нее так, будто пытается запомнить каждое движение. Это раздражало. И трогало. А все, что одновременно раздражало и трогало, было для нее особенно опасно.

Дорога до Мэна заняла несколько часов. Сначала юный пассажир молчал. Пил сок из маленькой бутылки, которую Свон купила на заправке, смотрел в окно и время от времени проверял, на месте ли книга. Потом, когда Бостон остался позади и трасса потянулась темной мокрой лентой, Миллс снова заговорил:

— Вы правда не хотите знать, какая вы в книге?

— Правда.

— Вы врете.

Эмма бросила на него быстрый взгляд.

— Аккуратнее.

— Просто я тоже вижу.

— Что видишь?

— Когда вы боитесь.

Она усмехнулась.

— Я не боюсь книги сказок.

— Нет. Вы боитесь, что я прав.

Машина на секунду стала слишком тихой. Даже дождь будто приглушился.

— Генри, — сказала Свон, не отрывая взгляда от дороги, — иногда человек так хочет, чтобы какая-то история оказалась правдой, что начинает жить внутри нее. Он не врет. Не специально. Просто держится за нее, потому что без нее будет слишком больно.

— Значит, вы думаете, я просто придумал себе сказку, потому что мне так легче?

— Я думаю, что ты ребенок, который сбежал из дома.

— Потому что она не поверит.

— Реджина?

Генри кивнул и крепче прижал книгу к себе.

— Она не хочет, чтобы кто-то знал правду. Она Злая Королева. Это ее проклятие.

— Твоя мать — мэр маленького города в Мэне.

— И Злая Королева. Она всех заставила забыть, кто они. А меня пытается убедить, что я просто выдумываю.

— Генри…

— Она меня не любит, — выпалил мальчик, и тут же отвернулся к окну, будто сам испугался этих слов. — Не так, как должна. Она хочет, чтобы я был ее сыном, но не хочет слышать меня.

Водительница не ответила. Он говорил не как обычный десятилетний мальчик. Но, возможно, дети, которым приходится расти в доме Реджины Миллс, обычными не остаются. Эмма еще не видела эту женщину, но уже знала несколько вещей: мэр Сторибрука не ответила на телефон, ее сын боялся не наказания, а того, что его снова не услышат, и в его защите матери было слишком много осторожности.

— Расскажи про нее, — сказала она.

— Про маму?

— Про Реджину.

Генри уставился в боковое окно. На стекле дрожали отражения фар, и мальчик говорил не сразу — будто выбирал, сколько правды можно сказать женщине, которая пока не верила почти ни одному его слову.

— Она не моя настоящая мама.

Эмма бросила на него короткий взгляд.

— Она тебя усыновила. Это тоже считается.

— Не так, — упрямо сказал он. — Она говорит, что любит меня, но это не похоже на любовь.

— А на что похоже?

Миллс крепче сжал книгу.

— На правила. На контроль. На то, что я должен быть таким, как она хочет. Она не слушает меня. Никогда. Только говорит, что я все выдумал.

— Может, она просто беспокоится.

— Нет. Она боится.

— Чего?

Генри наконец повернулся к ней.

— Вас.

Эмма почти рассмеялась. Не от веселья.

— Отличный ответ. Политик бы гордился.

— Она мэр.

— Тогда понятно.

Он улыбнулся, но быстро снова стал серьезным.

— В Сторибруке есть шериф. Грэм. Он хороший.

— Хороший по книге или по твоему мнению?

— По моему. В книге его история грустная.

— У всех в твоей книге грустные истории?

— Почти. Поэтому им нужны вы.

— Я не лечу грустные истории.

— Нет. Вы находите правду.

Эмма крепче сжала руль. Фраза звучала слишком похоже на то, как Август описывал их работу потенциальным клиентам: «Мы не доказываем удобные версии. Мы ищем место, где человек перестал совпадать с собственной ложью». Тогда это казалось красивой рекламной формулировкой. Из уст Генри — почти пророчеством.

— А Робин Гуд? — спросила она, чтобы сменить тему. — Ты упоминал его.

— Робин Локсли. Он живет в Сторибруке. У него сын Роланд. Он нравится моей маме.

— Она тебе сказала?

— Нет.

— Тогда откуда знаешь?

— Она злится по-другому, когда он рядом.

Свон бросила на мальчика взгляд.

— Неплохое наблюдение.

— Видите? Я могу помогать.

— Ты можешь сидеть пристегнутым.

— Это тоже помощь?

— Огромная.

Генри улыбнулся. На мгновение он стал просто ребенком: уставшим, довольным, с соком в руках и надеждой, которую никто пока не успел окончательно раздавить. Эмма отвернулась к дороге. Слишком опасно было смотреть долго.

***

Когда впереди появился указатель «Добро пожаловать в Сторибрук», дождь прекратился.

Не ослаб. Не ушел полосой, как это бывает на трассе. Просто оборвался, будто машина пересекла невидимую границу между двумя правилами мира. За спиной еще мокро блестело шоссе, впереди лежала сухая дорога, аккуратные дома и город, который выглядел так, словно его слишком долго держали под стеклянным колпаком. Женщина включила дворники еще раз, уже по инерции, и выключила.

— Удобно, — пробормотала она.

Пассажир на заднем сиденье выпрямился.

— Вот он, — тихо сказал Генри, подаваясь вперед. — Сторибрук.

— Указатель я прочитать могу.

— Значит, вы теперь его видите.

Эмма покосилась на него.

— Не начинай.

Мальчик прикусил губу, но улыбку спрятать не сумел. Он не молчал глазами. Смотрел на улицы так, будто возвращался не домой, а на место преступления, где все улики годами лежали на виду.

…

Сторибрук оказался маленьким, аккуратным и подозрительно тихим. Главная улица, цветочные клумбы, витрины, вывеска закусочной «У Бабушки», здание мэрии, старая башня с часами. Стрелки стояли неподвижно.

— Часы сломаны? — спросила Эмма.

— Давно.

— Никто не чинит городские часы?

— Здесь никто не чинит то, что привык считать нормальным.

Она посмотрела на него.

— Тебе точно десять?

— Почти одиннадцать.

— Это все объясняет.

Миллс указал дорогу к большому дому с ухоженным газоном. Эмма остановила машину у тротуара. Мальчик сразу притих. Надежда на его лице смешалась со страхом, и это было первым честным детским выражением за всю дорогу.

— Она будет злиться, — сказал он.

— Скорее всего.

— Вы не уедете сразу?

Эмма хотела ответить, что уедет. Что вернет его матери, убедится, что с ним все в порядке, и поедет обратно в Бостон, где у нее есть работа, офис, Август с его недосказанностями и жизнь, в которой не нужно думать о сказках.

Но вместо этого сказала:

— Сначала поговорю с ней.

…

Дверь дома открылась прежде, чем они успели подняться на крыльцо. На пороге стояла женщина в темном, идеально сидящем платье и пальто, наброшенном на плечи. Волосы убраны безупречно, лицо спокойное, осанка такая, будто даже собственный дом был для нее залом суда. Она посмотрела сначала на Генри — быстро, жадно, почти испуганно. Потом на Эмму, и все живое в ее лице исчезло под холодной маской.

— Генри.

Одно слово. В нем было и облегчение, и ярость, и страх, который женщина тут же попыталась задушить.

Мальчик опустил глаза.

— Привет, мам.

Реджина Миллс спустилась с крыльца и схватила его за плечи.

— Ты понимаешь, что натворил?

— Я должен был найти ее.

— Ты должен был быть дома.

— Ты бы меня не отпустила.

— Разумеется, не отпустила бы! Ты ребенок, Генри. Десятилетние дети не садятся в автобус до Бостона, не ищут незнакомых женщин и не заставляют весь город сходить с ума от страха.

Сыщица заметила: мэр ругала резко, почти жестоко, но пальцы на плечах сына дрожали. Не от гнева. От облегчения.

— Он в порядке, — сказала Свон.

Мэр Сторибрука медленно подняла взгляд.

— Мисс Свон.

— А вы Реджина Миллс.

— Мать Генри.

Слово было поставлено между ними как стена.

— Приемная мать, — уточнил мальчик.

Женщина побледнела. Эмма увидела, как боль ударила раньше злости. Это было важно. Очень важно.

— В дом, — сказала Миллс сыну.

— Нет.

— Генри.

— Ты опять будешь делать вид, что ничего не случилось.

— В дом.

На этот раз голос стал таким, что спорить с ним было трудно даже взрослому. Генри сжал книгу и прошел мимо нее внутрь, но у двери обернулся к Эмме.

— Вы не уедете?

— Пока нет.

Это явно не понравилось хозяйке дома.

— Благодарю, что вернули моего сына, мисс Свон. Дальше я сама.

— Он ехал несколько часов один. Я бы хотела понять почему.

— У Генри богатое воображение.

— Он сказал мне это.

— Тогда вы понимаете.

— Я понимаю, что он верит в то, что говорит.

Реджина улыбнулась. Коротко, холодно.

— Дети часто верят в сказки.

— А взрослые часто используют эту фразу, когда не хотят отвечать на вопросы.

Улыбка исчезла.

— Вы всегда так разговариваете с людьми, которым помогли?

— Только с теми, кто выглядит не благодарным, а напуганным.

В глазах мэра мелькнуло что-то опасное.

— Осторожнее, мисс Свон.

— Это предупреждение?

— Совет.

— Я плохо принимаю советы от незнакомцев.

— Тогда возьмите оплату за бензин и возвращайтесь в Бостон.

Мэр полезла в сумочку, достала несколько купюр и протянула их так, будто закрывала неприятную сделку. Свон посмотрела на деньги, потом на темноволосую женщину.

— Оставьте. Я не такси.

— Тогда что вам нужно?

Хороший вопрос. Слишком хороший. Эмма могла бы сказать: ничего. Могла бы уехать прямо сейчас. Генри был дома, живой, под крышей, с матерью, которая, несмотря на ледяной голос, испугалась за него до дрожи в пальцах.

Но мальчик не лгал. И Реджина тоже лгала не там, где должна была.

— Переночую в городе, — сказала Эмма. — Утром поговорю с Генри, если вы позволите.

— Не позволю.

— Тогда с шерифом.

Миллс прищурилась.

— У нас нет причин привлекать шерифа.

— Ребенок сбежал из дома через штат. В нормальном городе шериф уже был бы вовлечен.

— Сторибрук нормальный город.

— Вот это была первая очевидная ложь.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Две женщины, связанные одним мальчиком и одной тайной, которую ни одна пока не собиралась отдавать без боя.

Наконец Реджина отступила к двери.

— Спасибо, что привезли Генри домой, мисс Свон. На этом ваша роль закончена.

— Не уверена.

— А я уверена, — холодно ответила мэр. — Сторибрук маленький город. Здесь не любят чужое любопытство.

— Тогда вам стоит меньше давать поводов.

Темноволосая женщина на мгновение задержала на ней взгляд — тяжелый, предупреждающий, почти злой. Потом закрыла дверь, оставив Эмму на крыльце с ощущением, что разговор не закончился, а просто был захлопнут у нее перед носом.

***

Свон спустилась к машине. Несколько секунд она стояла у водительской двери, глядя на дом мэра, за окнами которого Генри снова оказался по ту сторону чужих правил и чужих замков. Разумная часть требовала уехать немедленно: ребенок дома, биологическая мать не имеет прав, Реджина Миллс ясно дала понять, что не нуждается в помощи. Это был самый простой вариант. Самый взрослый. Самый безопасный.

Но в этом городе все с первых минут казалось поставленным не на свои места. Слишком чистые улицы. Сломанные часы. Мэр, которая боялась сильнее, чем злилась. Мальчик, который не лгал, даже когда говорил невозможное. Эмма села за руль и завела двигатель.

— Домой, — сказала она самой себе, будто одно слово могло поставить точку.

Машина тронулась с места. Дом Реджины остался позади, затем — аккуратные крыльца, пустые тротуары, закрытые витрины и вывеска закусочной «У Бабушки», мелькнувшая в боковом окне теплым желтым пятном. Сторибрук провожал ее слишком тихо. Даже дождь, прекратившийся на въезде, теперь возвращался мелкой холодной моросью, будто город передумал отпускать ее сухой.

Свон свернула к выезду. Навигатор упрямо показывал дорогу на Бостон, и она цеплялась за эту синюю линию на экране как за доказательство, что реальный мир все еще существует. Бостон. Booth Group. Август с его недосказанностями. Отчет по делу Хейла. Одинокая квартира, в которой на столе осталось недоеденное пирожное и бокал вина. Нормальная жизнь. Почти.

Фары выхватили из темноты знакомый указатель: «Добро пожаловать в Сторибрук». С обратной стороны он должен был означать выезд, возвращение к трассе и здравому смыслу. Эмма уже прибавила газу, когда на дорогу из леса вышел волк. Большой, белый, неподвижный. Он возник перед капотом так внезапно, будто вырос из дождя. Желтые глаза вспыхнули в свете фар. Свон резко ударила по тормозам и вывернула руль. Шины сорвались на мокром асфальте. Машину повело боком, ремень впился в плечо, мир за стеклом дернулся и смазался: дорога, деревья, знак, черное пятно зверя у обочины.

— Черт!

Удар пришелся справа. Металл взвизгнул, стекло осыпалось мелкими ледяными искрами, и вывеска «Добро пожаловать в Сторибрук» качнулась перед глазами, прежде чем темнота резко сомкнулась вокруг.

Последнее, что Эмма успела подумать: волк не убежал. Он смотрел. Потом не стало ни дороги, ни дождя, ни Сторибрука. Только тишина. Голос прорезал ее издалека — мужской, незнакомый, настороженный.

— Мисс Свон? Вы меня слышите?

Эмма попыталась открыть глаза, но веки казались тяжелыми. Где-то рядом потрескивало радио, дождь стучал по металлу, а над ней склонился высокий мужчина в форме шерифа. Темные волосы, внимательный взгляд, рука на дверце машины.

— Грэм Хамберт, — сказал он, когда понял, что она приходит в себя. — Шериф Сторибрука. Не двигайтесь.

Свон хотела ответить что-нибудь резкое. Что-нибудь в своем стиле. Но перед глазами снова качнулся знак, в висках вспыхнула боль, и сознание ускользнуло прежде, чем она успела произнести хоть слово.

Где-то далеко, в центре города, часы на старой башне дрогнули. И пошли.

Глава 2. Чужой город.

Первым вернулся запах. Не воспоминания, не мысли, не понимание, где она находится, — запах. Резкий больничный антисептик, влажная ткань, пластик, лекарственная горечь в воздухе. Потом пришел звук: ровное попискивание аппарата где-то справа, приглушенные голоса за дверью, скрип колесиков в коридоре. И только после этого тело решило напомнить о себе — висок отозвался тупой болью, плечо заныло, ребра неприятно стянуло при вдохе.

Эмма Свон открыла глаза.

…

Над головой расплывался больничный потолок — тусклый, неровный, с прямоугольниками ламп, от которых резало глаза. Несколько секунд она просто смотрела вверх, пытаясь собрать реальность по кускам. Машина. Дорога. Дождь. Белый волк в свете фар. Указатель «Добро пожаловать в Сторибрук», который стремительно приближался к лобовому стеклу.

Она попыталась сесть — и что-то резко дернуло запястье. Металл звякнул о перекладину койки.

Свон медленно повернула голову. Правая рука была прикована наручником к быльцу больничной кровати.

Несколько секунд женщина просто смотрела на это. Потом закрыла глаза, глубоко вдохнула и открыла снова. Наручник никуда не исчез.

— Конечно, — хрипло сказала она. — Потому что обычное утро было бы слишком скучно.

Горло саднило. Голос звучал так, будто она спорила всю ночь, проиграла спор и все равно собиралась подать апелляцию.

…

Дверь палаты открылась. На пороге появился мужчина в форме шерифа. Высокий, темноволосый, с внимательным лицом и стаканом воды в руке. На вид — спокойный. Не самоуверенный, как многие люди с жетоном, не грубый, не усталый до равнодушия. Скорее настороженный. Будто он вошел в комнату к человеку, который уже успел стать проблемой, но пока не решил, насколько большой.

Эмма узнала его не сразу. Вернее, узнала неправильно. Не глазами, не разумом, не памятью после аварии. Внутри дернулось странное ощущение — почти узнавание, но без образа. Как бывает с песней, слова которой забыты, а мелодия все равно цепляется за нервы. Это ей не понравилось.

— Мисс Свон, — сказал он. — Вы пришли в себя.

— А вы, видимо, тот, кто решил, что наручники помогут моему выздоровлению.

Уголок его рта едва заметно дернулся.

— Грэм Хамберт. Шериф.

— Снимите.

Он вошел и поставил воду на тумбу.

— Вы ночью въехали в городской знак, потеряли сознание, а когда вас пытались переложить на каталку, ударили санитара.

— Не помню.

— Он запомнил.

— Значит, у него был насыщенный вечер. Наручники.

Грэм посмотрел на ее запястье, потом обратно на нее.

— Доктор хотел, чтобы вы сначала окончательно пришли в себя.

— Я пришла. Я раздражена. Это мой обычный уровень сознания.

Шериф достал ключи. Когда он наклонился, чтобы открыть браслет, Свон уловила запах дождя и леса — странный, живой запах, совершенно неуместный в больничной палате. Металл щелкнул, рука освободилась. Эмма потерла кожу, где осталась красная полоса.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Он сказал это просто, без победного тона, и почему-то от этого ей стало еще подозрительнее.

— Что с моей машиной?

— В мастерской.

— Насколько плохо?

— Знак выглядит лучше.

Свон закрыла глаза.

— Прекрасно.

— Вы говорили, что на дороге был волк.

В памяти снова вспыхнул белый силуэт. Большой, неподвижный, слишком спокойный для дикого зверя перед летящей машиной.

— Он и был.

— Белый?

Эмма посмотрела на него внимательнее.

— Я это уже говорила?

Грэм выдержал паузу на долю секунды дольше обычного.

— В скорой. Кажется.

Не ложь. Но и не вся правда. В этом городе, похоже, все умели не договаривать так, будто это местный диалект.

— У вас здесь часто белые волки бросаются под колеса?

— Волки вообще редко подходят к дороге.

— Этот не бросался. Он стоял.

Шериф ничего не ответил. Взгляд на мгновение ушел в сторону — туда, где за жалюзи виднелась полоска серого неба. Лицо осталось спокойным, но пальцы на папке сжались.

Эмма отметила это машинально.

— Вы его боитесь?

— Волка?

— Вопрос был несложный.

— Я его не видел.

— Тоже не ответ.

На этот раз Хамберт почти улыбнулся.

— Генри говорил, вы так делаете.

— Генри говорил слишком много.

— Он обычно так и делает, когда ему важно, чтобы его услышали.

В его голосе не было насмешки. Только теплота. Настоящая. Эмма не ожидала ее услышать от местного шерифа, связанного с Реджиной Миллс, и тем более не ожидала, что ей станет от этого не по себе.

— Где он?

— Дома. Реджина забрала его ночью, когда убедилась, что вы живы.

— Как мило с ее стороны.

— Она испугалась.

— Злость у нее получается убедительнее.

— Да, — тихо сказал Грэм. — Это она умеет.

Эмма посмотрела на него. При имени мэра в лице мужчины появлялась сложная тень: не страх, не раздражение, не просто усталость. Что-то личное. Слишком личное для «мэр и шериф».

— Вы с ней близки.

Он поднял взгляд.

— Она мэр. Я шериф.

— Это должности. Я спросила не об этом.

— В Сторибруке все знают друг друга.

— А это уход от ответа.

…

Дверь палаты снова открылась, не дав Грэму ничего сказать. Вошел врач в белом халате — темные волосы, уверенная походка, лицо человека, который и без того провел утро не идеально, а теперь вынужден объяснять пациентке очевидное.

— Мисс Свон, я доктор Вейл. Как голова?

— Прикована к телу. Уже лучше, чем рука пять минут назад.

Вейл посмотрел на шерифа.

— Вы сняли наручники.

— Она пришла в себя.

— Она уже спорит. Это не совсем одно и то же.

— Я здесь, — напомнила Эмма.

— Да, и судя по вашим показателям, останетесь здесь еще несколько часов. У вас сотрясение, ушиб плеча, поверхностные порезы. Никаких дальних поездок минимум двое суток.

— Двое суток?

— Хотите трое?

— Хочу уехать.

— Это не диагноз.

Свон медленно вдохнула. Доктор, к сожалению, был из тех людей, которых трудно сдвинуть давлением. Плохо.

— Я могу подписать отказ.

— Можете. Но если после этого вас снова найдут без сознания у городской границы, я лично попрошу шерифа вернуть наручники.

Грэм кашлянул, скрывая смешок. Эмма бросила на него взгляд.

— Вам весело?

— Немного.

— Запомню.

Вейл сделал пометку в планшете.

— До вечера — наблюдение. Потом можете идти в гостиницу, если сумеете не падать. За руль — нет. Алкоголь — нет. Споры с дорожными знаками — категорически нет.

— У вас тут все такие остроумные?

— Только лучшие из нас, — сухо ответил врач и вышел.

Когда дверь закрылась, в палате на секунду стало тихо. Грэм не торопился уходить.

— Генри хотел прийти, — сказал он. — Реджина не разрешила.

— Не сомневаюсь.

— Он просил передать, что волк был не случайностью.

Эмма усмехнулась, но слишком устало.

— И вы передаете это как официальный представитель закона?

— Как человек, который знает, что Генри редко говорит что-то просто так.

— Вы ему верите?

Хамберт посмотрел на нее внимательнее.

— Я верю, что он не врет.

Это был почти ее собственный вывод. И именно поэтому раздражал.

— Не врать и быть правым — разные вещи.

— Знаю.

— Но?

— Но иногда ребенок видит то, что взрослые слишком привыкли не замечать.

Эмма отвернулась к окну. За стеклом виднелся кусок улицы и серое небо. Сторибрук выглядел обычным, почти открыткой. Маленький город, аккуратные дома, мокрые деревья. Ничего сверхъестественного. Только часы, которые пошли после ее приезда. Только белый волк. Только мальчик, который называл ее Спасительницей.

— Я уеду, как только врач разрешит.

— Конечно.

Она резко посмотрела на шерифа.

— Что значит «конечно»?

— Значит, я вас услышал.

— Но не поверили.

Грэм пожал плечом.

— Вы не выглядите как человек, который бросает дело, если в нем слишком много вопросов.

Свон не нашлась с ответом сразу. Неприятно, когда незнакомец попадает так точно.

— Протокол позже? — спросила она.

— Позже.

— Тогда принесите кофе.

— Вам нельзя.

— Вы шериф или медсестра?

— Сегодня, похоже, оба.

Он ушел, оставив ее с гудящей головой, освобожденным запястьем и очень неприятной мыслью: в этом городе люди не только лгали. Некоторые из них говорили правду так, что от нее хотелось сбежать.

…

К вечеру доктор Вейл все-таки отпустил ее, взяв подпись на отказе от дальнейшего наблюдения и повторив инструкции еще раз — медленно, будто разговаривал с особенно упрямым ребенком. Машину оставили в местной мастерской. Телефон чудом выжил, хотя экран треснул в углу. На нем было восемь пропущенных от Августа и сообщение: «Позвони. Сейчас».

…

Эмма набрала номер уже на улице, под навесом больницы. Воздух пах мокрыми листьями, дымом из труб и чем-то сладким из ближайшей пекарни. Сторибрук при дневном свете выглядел почти слишком уютным. Август ответил после первого гудка.

— Где ты?

— Тоже рада тебя слышать.

— Эмма.

— Вышла из больницы. Не драматизируй.

— Больницы?

— Небольшая авария.

На том конце стало тихо.

— Что значит «небольшая»?

— Машина врезалась в знак. Знак, кажется, победил.

— Ты ранена?

— Сотрясение, синяки, плохое настроение. Вейл велел пару дней не уезжать.

— Вейл? Ты в Сторибруке.

— Браво, Бут.

— Я еду.

— Нет.

— Ты после аварии, в чужом городе и уже успела поссориться с Реджиной Миллс.

— Значит, день прошел не зря.

— Я серьезно.

— Я тоже. Останься в Бостоне. Разберись с офисом и найди мне все, что есть по Сторибруку. Без сказок, пророчеств и твоих фирменных пауз.

Август выдохнул — устало, почти обреченно.

— Хорошо. Но не отталкивай Генри.

— Я не отталкиваю.

— Тогда просто поверь ему хотя бы в том, что ему страшно.

Эмма замолчала.

— Вот это уже похоже на нормальный совет, — сказала она наконец.

— Удивительно, я иногда на них способен.

— Не привыкай.

— Позвони, если что-то изменится.

— Здесь все меняется каждые пять минут.

— Тогда звони чаще.

Она отключилась первой, но раздражение после разговора не ушло. Август снова знал больше, чем говорил. Снова пытался стоять где-то между ней и правдой, прикрываясь заботой. Только теперь у Эммы было слишком мало сил, чтобы злиться как следует, и слишком много вопросов, чтобы просто развернуться к выезду.

***

Гостиница оказалась частью закусочной с вывеской «У Бабушки». Внутри пахло кофе, жареным беконом и яблочным пирогом. За стойкой стояла пожилая женщина в очках с таким видом, будто могла заставить налогового инспектора извиниться за грязную обувь. Красноволосая официантка с кофейником в руке скользила между столиками, улыбалась посетителям и явно слышала каждое слово в помещении.

— Вам нужна комната? — спросила хозяйка, даже не поднимая глаз от стойки.

— А есть варианты?

Женщина в очках наконец посмотрела на нее поверх оправы.

— После того как вы ночью снесли городской знак, вариантов у вас немного.

Эмма на секунду замерла, потом усмехнулась уголком губ.

— Быстро у вас новости расходятся.

— Это Сторибрук, милочка. Здесь если кто-то чихнет на главной улице, к обеду все уже знают, простыл он или просто привлекает внимание. Имя?

— Эмма Свон.

— Лукас, — сухо представилась хозяйка, протягивая руку за документами. — Но все зовут меня Бабушкой. Вы можете тоже. Так быстрее.

Свон достала права. Бабушка Лукас переписала данные в потрепанный журнал, сняла с крючка ключ и положила его на стойку.

— Комната наверху. Горячая вода бывает горячей не всегда, полотенца не воровать, мебель не ломать. С городскими знаками, я смотрю, у вас уже не сложилось.

— Постараюсь не переходить на стулья.

Рыжеволосая официантка, проходившая мимо с кофейником, фыркнула.

— Это Руби, — сказала Бабушка, не оборачиваясь. — Внучка. Если начнет болтать, не верьте половине.

— Бабуль!

— Что? Я же не сказала, какой именно половине.

Руби закатила глаза, но улыбалась. В этой короткой перепалке было больше жизни, чем во всем доме Реджины Миллс. Эмма заметила это и тут же мысленно оттолкнула мысль подальше.

…

Комната наверху оказалась маленькой, чистой и удивительно уютной: кровать с тяжелым покрывалом, старый шкаф, окно на главную улицу. Свон оставила куртку на спинке стула, умылась, проглотила таблетку, выписанную Вейлом, и посмотрела на себя в зеркало. Синяк у виска проступал фиолетовой тенью, губы были бледнее обычного, волосы после больницы и дождя жили отдельной жизнью.

— Отлично выглядишь, Спасительница, — пробормотала она своему отражению.

От этого стало только хуже.

…

Через полчаса Эмма спустилась вниз за кофе, который доктор запретил, но совесть не успела поддержать. В закусочной стало люднее. Посетители делали вид, что не разглядывают новую гостью, и делали это настолько плохо, что она почти скучала по Бостону.

Дверь открылась. Разговоры стихли не сразу, но заметно приглушились.

Внутрь вошел мужчина с тростью. Невысокий, в дорогом темном костюме, с аккуратной прической и улыбкой, от которой помещение будто стало меньше. Он двигался неторопливо, уверенно, как человек, которому не нужно повышать голос, чтобы его услышали.

— Мисс Лукас, — произнес он мягко.

Бабушка без лишних слов полезла под стойку и достала конверт.

— Уже готово.

— Я и не сомневался.

Мужчина взял деньги, неторопливо пересчитал купюры и только потом посмотрел на Эмму. Не пристально, не откровенно, но достаточно внимательно, чтобы она поняла: этот человек замечает больше, чем показывает.

— Новое лицо, — сказал он.

— Вроде того.

— И у нового лица есть имя?

— Эмма, — ответила она после короткой паузы. — Эмма Свон.

Мужчина с тростью чуть склонил голову. Улыбка стала тоньше.

— Эмма. Какое интересное имя.

— Почему?

— Просто звучит знакомо. Хотя, уверен, мы прежде не встречались.

Технически фраза была безупречной. Слишком безупречной. Он не сказал, что не знает ее. Не сказал, что не слышал о ней. Только оставил себе пространство для отступления.

Эмма такие фразы не любила.

— Вы всегда так разговариваете с незнакомыми женщинами в закусочных?

— Только с теми, кто появляется в городе после полуночи и успевает стать главной темой для разговоров к завтраку.

— Значит, мне стоит гордиться скоростью.

— В Сторибруке скорость — редкое качество.

Он сказал это спокойно, но Бабушка за стойкой поджала губы, а Руби внезапно слишком внимательно занялась кофейником. Реакция была быстрой. Почти незаметной. Почти.

— Вы местный философ? — спросила Свон.

— Местный арендодатель.

— Звучит менее романтично.

— Зато прибыльнее.

Мужчина с тростью улыбнулся и направился к выходу.

— Добро пожаловать в Сторибрук, мисс Свон.

Когда дверь за ним закрылась, Эмма повернулась к стойке.

— Кто это?

Руби открыла рот, но Бабушка ее опередила:

— Мистер Голд.

— И?

— И лучше не задавать о нем слишком много вопросов.

— Вы же понимаете, что после такой фразы вопросов стало больше.

Бабушка поставила перед ней чашку кофе.

— Он владеет зданием. И половиной города. Второй половиной, возможно, тоже, просто не считает нужным сообщать.

— Люди его боятся.

— Люди боятся долгов, милочка. А мистер Голд умеет напоминать о долгах так, что память становится очень хорошей.

Эмма посмотрела на дверь, за которой исчез мужчина с тростью.

— Он знал про аварию.

— Все знают про аварию.

— Он знал, что это важно.

Бабушка не ответила. Руби тоже. Тишина вышла красноречивее любой сплетни.

***

Свон взяла кофе и села у окна. Башня с часами была видна отсюда целиком. Стрелки двигались. Медленно, упрямо, будто городская механика наконец вспомнила, зачем ей время.

К школе Эмма решила пойти после второго кофе. Не потому, что поверила Генри. И не потому, что собиралась вмешиваться в жизнь Реджины Миллс. Просто ей нужно было вернуть мальчику книгу — красная обложка осталась в ее машине, а из мастерской вещи утром передали шерифу, откуда они каким-то образом оказались у Бабушки Лукас вместе с зарядкой и курткой. Сторибрук был маленьким городом; здесь чужие вещи путешествовали быстрее их владельцев. По крайней мере, так она сказала себе.

На деле Свон потратила десять минут, чтобы разузнать у Руби, где находится школа и когда заканчиваются уроки. Рыжеволосая официантка рассказала охотно, добавив еще три ненужных подробности, два слуха и предупреждение, что Реджина обычно забирает Генри сама, если находится в плохом настроении.

— А она часто в плохом настроении? — спросила Эмма.

Руби хмыкнула.

— Вы правда вчера с ней познакомились.

Школа стояла в нескольких кварталах от главной улицы: кирпичное здание, аккуратный двор, мокрые после дождя ступени. Когда прозвенел звонок, двери распахнулись, и наружу высыпали дети. Шум, смех, рюкзаки, куртки, чьи-то голоса. Обычная школьная суета. На этом фоне Генри Миллс выглядел слишком собранным. Он вышел одним из последних, сжимая лямку рюкзака, и увидел Эмму почти сразу. Лицо мальчика вспыхнуло радостью.

— Вы остались.

— Врач остался бы недоволен, если бы я уехала.

— Но вы пришли.

— У тебя моя книга. Или моя головная боль теперь требует продолжения.

— Это моя книга.

— Технически сейчас она у меня.

Он улыбнулся, но тут же оглянулся на школьные двери.

— Мама знает, что вы здесь?

— А должна?

— Она будет злиться.

— Она и так злилась. Кажется, это ее базовое состояние.

— Она не всегда такая.

Эмма посмотрела на него внимательнее.

— Ты вчера говорил иначе.

Генри опустил взгляд.

— Я был зол.

— А сейчас?

— Сейчас тоже. Но это не значит, что я хочу, чтобы вы ее ненавидели.

Вот это было похоже на ребенка. Не на маленького пророка с книгой, не на мальчика, который говорит фразами из чужой легенды. Просто на сына, который злился на мать и все равно защищал ее от чужого приговора.

— Я не ненавижу людей так быстро, — сказала Свон.

— А как быстро?

— Зависит от человека.

Генри задумался, будто всерьез собирался классифицировать ее ответ.

— Вы поговорили с мистером Голдом?

— Он поговорил со мной. Или сделал вид, что поговорил.

Мальчик напрягся.

— Что он сказал?

— Что у меня интересное имя.

— Он знает.

— Он сделал вид, что не знает.

— Значит, точно знает.

Эмма усмехнулась.

— Для десятилетнего ты слишком хорошо понимаешь взрослых.

— Почти одиннадцатилетнего.

— Моя ошибка.

Генри шагал рядом с ней по мокрому тротуару. На этот раз он не торопился. Будто боялся, что если они дойдут слишком быстро, разговор закончится.

— Вы чувствуете, да? — спросил он. — Что с Грэмом что-то не так.

— С Грэмом?

— Он не такой, каким должен быть.

— Никто из нас не такой, каким должен быть.

— Нет. Я про другое.

Эмма остановилась.

— Генри.

— Он в книге.

— Разумеется.

— И Август тоже.

Это имя прозвучало слишком внезапно.

— Почему ты все время возвращаешься к Августу?

Мальчик сжал лямку рюкзака.

— Потому что он должен был помочь вам раньше.

— Ты его знаешь?

— Нет. Не так.

— Тогда откуда…

— Из книги.

Эмма закрыла глаза на секунду.

— Дай угадаю. Мой партнер по фирме — тоже сказочный герой.

— Пиноккио.

Свон открыла глаза.

Генри выглядел совершенно серьезным. Не победно. Не радостно. Скорее виновато, будто понимал, насколько это звучит безумно, но не мог из-за этого перестать говорить.

— Конечно, — сказала она. — Почему бы и нет.

— Он знал, кто вы.

— Август много чего знает и мало что объясняет. Это не делает его деревянным мальчиком.

— Он не деревянный. Уже нет.

Эмма подняла руку.

— Стоп. Моя голова пережила достаточно на сегодня.

— Но вы мне верите?

— Я верю, что ты веришь.

— Это не одно и то же.

— Знаю.

Они дошли до угла, где главная улица открывалась видом на башню с часами. Стрелки продолжали идти.

Генри посмотрел на них с таким выражением, будто видел доказательство всего, о чем говорил.

— Они не двигались, пока вы не приехали.

— Мне уже говорили.

— Это не совпадение.

— Я не люблю совпадения.

— Тогда останьтесь и выясните.

Слово сорвалось естественно: «останьтесь», уже без прежней дистанции, но еще с просьбой, а не требованием. Эмма заметила и не стала поправлять.

— Я здесь на пару дней, — сказала она. — Не больше.

— Этого хватит.

— Уверенный ответ.

— Я должен верить за двоих.

Она хотела сказать что-нибудь резкое. Не сказала.

…

Из-за угла показалась Мэри Маргарет Бланшар. Учительница шла быстрым шагом, придерживая сумку на плече. Увидев Генри рядом с Эммой, она сначала встревожилась, потом заметно расслабилась.

— Генри, я тебя потеряла.

— Я не потерялся. Я с Эммой.

— Это не обязательно успокоит твою маму.

— Ее вообще мало что успокаивает, — пробормотал мальчик.

Мэри Маргарет сделала вид, что не услышала, и повернулась к Свон.

— Как вы себя чувствуете?

— Лучше, чем моя машина.

— Мне жаль.

— Вы же не были за рулем.

Учительница смутилась, но улыбнулась.

— Все равно. В нашем городе нечасто случаются аварии.

— У вас тут вообще, кажется, нечасто что-то случается.

Мэри Маргарет посмотрела на часы. Лицо на мгновение стало растерянным — не показно, не для разговора. Будто стрелки на башне задевали место внутри нее, до которого она сама не могла дотянуться.

— До вчерашнего дня, наверное, да.

— Наверное?

— Иногда кажется, что дни просто… повторяются. Простите, звучит странно.

— В этом городе «странно» уже не самый плохой вариант.

Женщина тихо улыбнулась. В ней было что-то такое, от чего Эмме становилось неуютно: мягкость без слабости, грусть без жалоб, надежда без права на нее. Слишком открыто. Слишком знакомо.

— Генри очень хотел вас найти, — сказала Мэри Маргарет. — Для него это важно.

— Я заметила.

— И, наверное, страшно.

Эмма на мгновение замолчала. Вот это звучало просто. Без пророчеств, без сказок, без намеков. И именно поэтому попало точнее.

— Да, — сказала Свон тише. — Это я тоже заметила.

Генри посмотрел на нее снизу вверх, и на лице мальчика появилось что-то осторожное. Не радость. Не победа. Доверие, которое только начинало решаться.

— Генри!

Голос Реджины Миллс разрезал улицу, как холодное лезвие. Мэр стояла у черной машины на противоположной стороне дороги. Идеальная осанка, безупречное пальто, лицо женщины, которая еще утром решила держать себя в руках, но город опять испортил ей план. Мальчик ссутулился.

Эмма увидела это. Мэри Маргарет тоже.

— Я забираю сына домой, — сказала Реджина, подходя ближе. — Мисс Свон, я была уверена, что после вчерашнего разговора вы поняли мою позицию.

— Поняла. Но не согласилась.

Миллс улыбнулась холодно.

— Вы удивительно быстро чувствуете себя здесь вправе спорить.

— Наверное, последствия сотрясения.

— Тогда вам стоит больше отдыхать и меньше общаться с моим ребенком.

— Мам…

— В машину, Генри.

— Я просто разговаривал с ней.

— Я сказала — в машину.

Он не двинулся сразу. Это длилось всего секунду, но в этой секунде было все: страх, упрямство, надежда, злость. Потом мальчик сжал губы и пошел к машине.

Реджина проводила его взглядом, затем повернулась к Эмме.

— Вы не знаете, что делаете.

— Все мне это говорят. У вас тут таблички с этой фразой раздают на въезде?

— Я серьезно, мисс Свон.

— Я тоже. Он сбежал не потому, что ему скучно. И не потому, что я его заманила. Он хочет, чтобы его услышали.

На лице Реджины что-то дернулось. Боль — снова раньше гнева.

— Я слышу своего сына.

— Тогда почему он поехал искать меня?

Молчание вышло слишком долгим.

Мэри Маргарет опустила взгляд. Реджина заметила это и мгновенно нашла новую мишень.

— А вы, мисс Бланшар, кажется, должны следить, чтобы ученики после уроков не исчезали.

Учительница выпрямилась, но голос остался мягким.

— Генри не исчезал. Он был со мной. А потом увидел мисс Свон.

— Как удобно.

— Реджина, — тихо сказала Мэри Маргарет.

— Не надо, — отрезала мэр. — Не делайте вид, будто вы здесь случайно оказались на стороне чужой женщины.

Эмма посмотрела с одной на другую. Между ними было больше истории, чем показывали слова. Не вражда, не совсем. Скорее старая трещина, которую обе привыкли обходить.

— Я сама за себя постою, — сказала Свон.

— Не сомневаюсь, — холодно ответила Реджина. — Вопрос в том, кто постоит за Генри, когда вы уедете.

Это попало. И мэр это поняла. Не дожидаясь ответа, Миллс развернулась и пошла к машине. Генри посмотрел на Эмму через стекло. Она не успела понять, что именно было в этом взгляде — просьба, извинение или надежда, — потому что машина уже тронулась.

Мэри Маргарет тихо выдохнула.

— Простите.

— Вы часто извиняетесь за нее?

— Нет, — сказала учительница после паузы. — Наверное, за город.

Свон посмотрела на башню с часами.

— Тогда вам придется извиняться долго.

***

Вечером, когда Сторибрук постепенно затихал, Эмма вернулась в комнату над закусочной. Голова все еще болела, запястье хранило красную полосу от наручника, а в кармане лежал листок с номером мастерской, где пытались вернуть к жизни ее машину. Она приехала сюда, чтобы вернуть мальчика домой.

Теперь у нее были сотрясение, разбитая машина, мэр, которая хотела ее выгнать, шериф, которого она чувствовала странно знакомым, учительница с глазами, полными чужой грусти, и мистер Голд — человек, который сделал вид, что не знает ее имени, но услышал его так, будто ждал много лет.

…

А в Бостоне Август Бут сидел в пустом офисе Booth Group перед открытой папкой «Сторибрук» и впервые за долгое время позволил себе выглядеть испуганным.

На столе лежали распечатки, копии документов об усыновлении, выцветшая фотография младенца в больничном одеяле и лист с именем, которое он слишком долго не произносил вслух. Нил Кэссиди. Или, если верить истории, от которой Август всю жизнь пытался убежать, Бэлфаер.

Бут провел ладонью по лицу. Эмма вошла в город. Часы пошли. Генри нашел мать. Проклятие, если назвать его словом, которого он так долго избегал, дало первую трещину.

Теперь ей понадобится правда. Даже та, которая разобьет ей сердце.

Август открыл ноутбук и начал искать человека, который всю жизнь учился исчезать. Старые номера. Временные адреса. Поддельные фамилии. Работы без контракта. Следы, оставленные небрежно или нарочно. Найти Нила было почти невозможно. Почти.

***

В Сторибруке Эмма стояла у окна маленькой гостиничной комнаты и смотрела на башню с часами. Стрелки двигались медленно, упрямо, как будто кто-то наконец толкнул застрявшее время с места.

Город лгал. Не один человек. Не один ребенок с книгой. Весь город. Лгал ровно, привычно, почти беззвучно. Но в каждой лжи был шов, и Эмма уже видела, где ткань начинает расходиться.

Она не верила в сказки. Пока. Но дело становилось интересным.

Глава 3. Яблоко для Спасительницы.

К третьему утру Эмма Свон уже поняла: в Сторибруке люди слишком часто делают вид, что не замечают очевидного. Не город. Люди. Механик в мастерской говорил, что деталь для ее машины «задерживается», но смотрел куда угодно, только не ей в глаза. Мужчина у газетного киоска замолчал на середине фразы, когда она прошла мимо. В закусочной посетители слишком быстро утыкались в тарелки, стоило ей появиться на пороге. Все это не было похоже на заговор в лоб. Скорее на привычку. Сторибрук жил так давно: не спрашивать, не вмешиваться, не спорить с теми, у кого больше власти.

Эмма знала такие места. Знала таких людей. Правда здесь не исчезала — ее просто убирали, как грязную чашку перед приходом гостей.

***

У «Бабушки» с утра было тесно и шумно: кто-то спорил у стойки из-за сдачи, на кухне звякнула посуда, из тостера пахнуло подгоревшим хлебом, и Бабушка Лукас, не оборачиваясь, велела Руби перестать флиртовать с посетителем, пока омлет не остыл. Руби в ответ только закатила глаза и понесла тарелку к столику у окна, по пути ловко подцепив локтем салфетницу, которую едва не смахнул какой-то мальчишка. После мастерской, где механик мял в руках тряпку и врал ей в лицо про «задержавшуюся деталь», закусочная казалась почти честным местом. Здесь хотя бы не прятали раздражение: если Бабушке что-то не нравилось, об этом узнавали сразу все.

Эмма выбрала столик у окна. Отсюда виднелась башня с часами, и она невольно посмотрела туда прежде, чем успела себя остановить. Стрелки шли как ни в чем не бывало. Обычные часы в обычном маленьком городе — именно так сказал бы любой нормальный человек. Только Эмма уже видела, как на них смотрели местные. Слишком тихо. Слишком растерянно. Будто вместе со стрелками с места сдвинулось что-то еще, и никто не хотел первым произносить это вслух.

— Даже не спрашиваю, — сказала Руби, появившись рядом с блокнотом. — Какао. С корицей.

Свон оторвалась от окна.

— Ты запоминаешь заказы всех, кто врезается в ваш знак?

— Только если они потом два раза объясняют, что кофе — это наказание, а какао без корицы не имеет смысла.

— Я могла так сказать.

— Ты так и сказала. Только короче и злее.

— Тогда не спорю. С корицей.

Руби улыбнулась и ушла к стойке.

— Бабуль, одно какао с корицей для нашей любительницы разбивать городское имущество.

— Руби, — сухо сказала Лукас.

— Что? Я же не сказала «преступницы».

Эмма невольно усмехнулась. У Бабушки Лукас все было живым: посуда звякала, люди спорили, Руби болтала больше, чем нужно, хозяйка делала вид, что ее это раздражает сильнее, чем на самом деле. В доме Реджины, наверное, даже пыль ложилась по приказу. Здесь хотя бы можно было дышать.

Руби вернулась с чашкой. Горячее какао пахло молоком, шоколадом и корицей. Эмма обхватила чашку ладонями, чувствуя, как тепло понемногу возвращается в пальцы.

— Машину не отдают? — спросила официантка уже тише.

— Деталь задерживается.

Руби поморщилась и бросила быстрый взгляд на Бабушку.

— Ну да. Очень удобно.

— Что удобно?

— Деталь, — тихо сказала официантка. — Вчера была. Сегодня вдруг нет.

— Руби, — окликнула Бабушка от стойки.

— Я молчу.

— Вот и молчи.

Но Эмма уже уловила не слова даже — паузу. Руби сказала меньше, чем собиралась, а Бабушка остановила ее слишком быстро.

— Что еще? — спросила Свон.

Лукас подняла на нее глаза.

— Ничего, что стоит обсуждать посреди завтрака.

— А после завтрака?

Бабушка задержала на ней взгляд чуть дольше обычного.

— После завтрака, милочка, у тебя и без меня найдутся неприятности.

Ответ был прямее, чем большинство фраз в этом городе. И тревожнее.

Дверь открылась. В закусочную вошел Грэм Хамберт. Шериф стряхнул с куртки капли дождя, кивнул Бабушке, коротко улыбнулся Руби и направился к столику у окна. Он не вел себя как человек, которому принадлежит помещение. Просто шел спокойно, без лишней важности, но несколько посетителей все равно проводили его взглядом. Не со страхом. Скорее с ожиданием: если что-то случится, Грэм хотя бы попробует разобраться.

— Мисс Свон, — сказал он.

— Шериф.

Он заметил чашку в ее руках.

— Не кофе?

— Какао. С корицей.

— Запомню.

— Зачем?

— На случай, если опять окажетесь в больнице и будете требовать запрещенные врачом напитки.

— Очень заботливо.

— Я стараюсь.

Она посмотрела на папку у него в руке.

— Вы пришли не ради моего какао.

— Нет.

Грэм сел напротив и положил папку на стол. Некоторое время он молчал, будто подбирал слова. Эмма терпела ровно три секунды.

— Просто скажите.

— Мне нужна помощь.

— С чем?

— Робин Локсли.

Имя зацепилось за память. Генри говорил о Робине по дороге из Бостона: мужчина с сыном Роландом, человек, рядом с которым Реджина ведет себя иначе. Тогда это звучало как очередной кусок его сказочной карты. Теперь любое совпадение в Сторибруке приходилось складывать отдельно.

Эмма открыла папку. Заявление. Пара фотографий. Отказ от жалобы. Несколько протоколов, написанных слишком ровно. В таких документах обычно оставались следы человека: злость, страх, спешка, ошибки. Здесь все было вычищено до пустоты.

— Он сказал, что за ним следят? — спросила она, пробежав глазами первую страницу.

— За ним и за Роландом. Машина у дома, потом у школы, потом у лесной дороги. Он был напуган. Роланд тоже.

— А потом передумал.

— На следующий день.

— Сам пришел?

— Нет. Бумагу принес Сидни Гласс.

Эмма подняла взгляд.

— Газетчик?

— И человек из мэрии, когда сверху просят.

Грэм сказал это тихо, без злости напоказ. Но злость там была. Усталость тоже.

— Вы не верите отказу.

— Нет.

— Почему пришли ко мне?

— Потому что вы видите, когда люди врут.

— Иногда.

— Чаще, чем я.

Это прозвучало не как комплимент. Скорее как признание. Грэм не пытался выглядеть умнее, чем был. И это обезоруживало сильнее, чем красивые фразы.

Эмма перелистнула протокол.

— Отказ писал не Робин.

— Почему?

— Слишком аккуратно. Слишком канцелярски. Человек, который испугался за ребенка, так не формулирует. Он не пишет «неверно интерпретировал обстоятельства». Он говорит: «Я ошибся» или «Мне показалось». Здесь чужой голос.

— Сидни?

— Возможно. Или тот, кто диктовал Сидни.

Они оба поняли, чье имя осталось между строк.

Руби, проходя мимо, замедлилась. Бабушка без слов щелкнула пальцами, и внучка, вздохнув, пошла к другому столику.

— Что вы от меня хотите? — спросила Эмма.

— Посмотреть документы. Если согласитесь — поговорить с Робином. Неофициально.

— Неофициально — это значит без оплаты, без полномочий и с мадам мэр у меня за спиной?

— Примерно.

— Прекрасный план.

— Я не сказал, что он прекрасный.

— Тогда зачем?

Грэм опустил взгляд на папку.

— Потому что я устал делать вид, что все нормально.

Вот это было живее. И честнее. Эмма перестала листать бумаги.

— Вы не обязаны втягивать меня.

— Нет. Но вы уже втянулись.

— Я вернула Генри домой.

— И остались.

— Машина сломана.

— Только поэтому?

Свон хотела ответить сразу. Не ответила. Грэм не стал давить. Просто сидел напротив, спокойный, внимательный, будто давал ей пространство соврать — и знал, что она сама услышит эту ложь. Это раздражало.

— Я посмотрю папку, — сказала она. — Это не делает меня вашим помощником.

— Я понял.

— Нет, не поняли. Я не буду носить значок.

— Я не предлагал значок.

— И не буду сидеть в участке под портретом мэра.

— У нас нет ее портрета.

— Странно. Она выглядит как человек, который бы повесил.

Грэм едва заметно улыбнулся, но тут же отвел взгляд к окну. Эмма проследила за ним. На другой стороне улицы, у мэрии, стояла Реджина Миллс. Безупречное пальто, прямая спина, лицо спокойное до холода. Она смотрела на них. Не на закусочную, не на прохожих — на столик, за которым шериф сидел с женщиной из Бостона и передавал ей папку.

— Она видела, — сказала Эмма.

— Да.

— Плохо?

— Скорее ожидаемо.

— Это не ответ.

Грэм перевел взгляд на нее.

— Тогда да. Плохо.

Реджина развернулась и вошла в мэрию.

***

Через два часа Бабушка Лукас поднялась в комнату Эммы с бумагой в руке. Хозяйка гостиницы не стала изображать вежливость. Просто закрыла за собой дверь и протянула бланк. Свежая печать мэрии бросалась в глаза так нагло, будто сама хотела, чтобы ее заметили.

— Проверка страховки, — сказала Лукас. — До выяснения обстоятельств комнаты сдавать нельзя.

Эмма прочитала первые строки и подняла глаза.

— Именно сегодня.

— У мадам мэр хорошее чувство времени.

— Вы не обязаны меня выгонять.

— Обязана, если не хочу завтра получить еще одну проверку. А потом еще одну. Мэр умеет делать так, чтобы люди сами закрывали двери и называли это своим решением.

Свон отложила бумагу.

— Я не виню вас.

— А зря. Иногда нас всех есть за что винить.

Бабушка села на стул у окна. Это выглядело странно: обычно Лукас стояла так, будто не садилась принципиально.

— Послушай, милочка. Здесь многие молчат не потому, что им все равно. У людей работа, семьи, долги, страхи. У нее получается давить на все сразу.

— Вы ее боитесь?

— Я не дура.

— Это да или нет?

— Это значит: я знаю, на что она способна.

Эмма приняла ответ. Он был честнее большинства.

— Сколько у меня времени?

— До вечера. Внизу можешь оставаться сколько хочешь. Формально стул — не комната.

— Спасибо.

— Не благодари. Меня это нервирует.

…

Когда Бабушка ушла, Эмма собрала вещи. Их было немного: куртка, зарядка, таблетки от Вейла, рубашка, которую Руби принесла ей со словами «хватит выглядеть как жертва дорожного знака». Папку Робина она положила отдельно. Красная книга Генри лежала на столе. Мальчик то ли снова забыл ее, то ли оставил специально, уверенный, что Эмма не сможет уехать, держа чужую сказку в руках.

Телефон завибрировал. Август. Она сбросила вызов. Через секунду пришло сообщение: «Нашел след Нила. Перезвони». Эмма застыла.

…

Нил Кэссиди был прошлым, к которому она не возвращалась даже мысленно без необходимости. Парень с улыбкой беглеца, с обещаниями, которым она поверила, потому что очень хотела кому-то верить. После него остались тюрьма, беременность, ребенок, которого она отдала на усыновление, и привычка не ждать, что кто-то останется. Август не имел права искать его. И точно не имел права делать это сейчас, когда у нее под ногами и так трещало все, что она считала устойчивым.

Она начала писать: «Не трогай это». Удалила. Набрала: «Зачем?» Удалила и это. В итоге просто убрала телефон в карман, взяла сумку, книгу и спустилась вниз.

…

В закусочной стало тише, когда она появилась с вещами. Руби быстро отвернулась к стойке. Бабушка сделала вид, что занята кассой.

— Я оставлю ключ, — сказала Эмма.

— Оставишь, когда уйдешь, — буркнула Лукас. — До вечера ты еще гостья.

— Вы нарушаете правила.

— До вечера ты еще гостья. И не спорь, пока я добрая.

***

Эмма все же дошла до школы раньше окончания уроков. Она сказала себе, что просто хочет вернуть книгу Генри и попрощаться нормально, без бегства через заднюю дверь и чужих слухов. Это звучало разумно. Почти убедительно.

Когда дети начали выбегать на крыльцо, Генри появился одним из последних. Увидел ее — и на секунду обрадовался так открыто, что у Эммы сжалось горло. Потом заметил сумку у ее ног.

— Вы уезжаете? — спросил он.

Свон не стала врать.

— Да.

Лицо мальчика изменилось сразу. Радость будто стерли.

— Но вы же обещали остаться.

— Я обещала не уезжать, пока врач не разрешит. Врач разрешил. Машину почти починили. Мне нужно вернуться в Бостон.

— Нет. Вам нужно остаться здесь.

— Генри…

— Не говорите так.

— Как?

— Как взрослые говорят, когда уже все решили и просто хотят, чтобы ребенок перестал спорить.

Эмма замолчала. Он попал точнее, чем сам понимал.

— Я не могу построить жизнь на твоей книге, — сказала она тише.

— Это не просто книга.

— Для тебя — нет. Я понимаю.

— Нет, не понимаете. Если бы понимали, вы бы не уезжали.

Он отступил на шаг, прижал красную книгу к груди и посмотрел на нее так, будто Эмма снова закрыла перед ним дверь, которую сама же едва приоткрыла.

— Генри, я могу иногда приезжать. Или звонить. Мы что-нибудь придумаем.

— Она не разрешит.

— Я поговорю с ней.

Мальчик усмехнулся — коротко, почти беззвучно. Совсем не по-детски.

— Тогда вы правда ничего не поняли.

Он развернулся и побежал вниз по улице.

— Генри!

Эмма сделала шаг за ним, но школьный двор уже заполнили дети, родители, машины. Мэри Маргарет вышла на крыльцо как раз в тот момент, когда мальчик исчез за углом.

— Он снова убежал? — спросила учительница, побледнев.

— Я найду его, — сказала Свон.

Но сначала она пошла к Реджине.

…

Дом мэра выглядел так же идеально, как и его хозяйка: ровная дорожка, аккуратные кусты, чистые окна, ни одной случайной вещи у двери. Эмма нажала на звонок и ждала, чувствуя, как раздражение смешивается с виной. Генри сбежал из-за нее. Не из-за сказок, не из-за проклятия, не из-за красной книги. Из-за нее. Реджина открыла почти сразу.

— Мисс Свон.

Не вопрос. Не приветствие. Скорее напоминание, что Эмма стоит на чужом крыльце.

— Генри здесь?

Мэр чуть приподняла подбородок.

— Он должен быть в школе.

— Был. Потом ушел.

На лице Реджины ничего не изменилось, но рука на дверной ручке сжалась крепче.

— Вы опять потеряли моего сына?

— Я его не теряла. Он расстроился и убежал.

— После разговора с вами.

Эмма сдержалась. Едва.

— Да.

— Тогда, возможно, вам стоит перестать разговаривать с ним.

— Я уезжаю.

Эти два слова наконец сделали то, чего не сделали ни раздражение, ни тревога: мэр замолчала.

— Сегодня, — добавила Свон. — Как только заберу машину.

Реджина смотрела на нее несколько секунд, будто проверяла, нет ли подвоха.

— Что ж. Впервые за все время нашего знакомства вы говорите что-то разумное.

— Не привыкайте.

— Не собиралась.

Эмма опустила взгляд на мокрую дорожку, потом снова посмотрела на женщину в дверях.

— Я хотела попросить вас об одном.

— Нет.

— Вы даже не знаете, о чем я.

— Догадываюсь.

— Генри сам меня нашел. И если я просто исчезну, ему будет хуже.

— Не вам решать, что для него хуже.

— Тогда решите вы. Разрешите мне звонить ему. Иногда. Или приезжать. Не тайком. Не за вашей спиной.

Реджина усмехнулась без улыбки.

— Вы правда думаете, что можете появиться на три дня, перевернуть ему жизнь, а потом попросить расписание посещений?

— Я думаю, он заслуживает не проснуться завтра с ощущением, что я его бросила.

— Вы уже сделали это десять лет назад.

Удар был ожидаемый. Все равно попал.

Эмма сглотнула.

— Да. Сделала.

— Тогда почему сейчас должно быть иначе?

— Потому что сейчас я знаю его имя.

Мэр отвела взгляд первой. Ненадолго, но Эмма заметила. В этом коротком движении было не согласие. Скорее усталость от того, что чужая правда вдруг оказалась не такой удобной, как хотелось.

— Я подумаю, — сказала Реджина наконец.

— Это все, о чем я прошу.

— Нет, мисс Свон. Вы просите гораздо больше. Просто пока делаете вид, что не понимаете.

Она отошла от двери.

— Проходите.

Эмма вошла в дом, где пахло полиролью, яблоками и чем-то сладким из духовки. На кухне стоял противень. Хозяйка дома двигалась спокойно, почти буднично: достала прихватку, переложила на тарелку золотистый яблочный турновер и только потом снова посмотрела на гостью.

— Я подумаю, — сказала она.

— Это значит «нет»?

— Это значит, что я подумаю.

Для Реджины это уже было почти уступкой.

Свон кивнула.

— Спасибо.

— Не благодарите раньше времени.

Мэр завернула турновер в бумагу и положила в небольшую коробку.

— Возьмите. В дорогу.

Эмма посмотрела на коробку.

— Вы серьезно?

— Это просто выпечка, мисс Свон. Не все в этом городе — ловушка.

Фраза прозвучала ровно. Слишком ровно. Но Эмма устала от подозрений, от чужих намеков, от собственной головы, которая после трех дней в Сторибруке пыталась видеть угрозу в каждой чашке и каждом слове. Она взяла коробку.

— Если Генри вернется…

— Я сообщу шерифу, — перебила Реджина. — А вам лучше ехать, пока вы снова не передумали.

Эмма уже была у двери, когда снаружи послышались быстрые шаги. Дверь распахнулась. На пороге стоял Генри — раскрасневшийся, запыхавшийся, с мокрыми от дождя волосами. Он увидел Эмму, потом коробку в ее руках. И побледнел.

— Нет, — прошептал мальчик.

Реджина резко обернулась.

— Генри, где ты был?

Он не смотрел на нее.

— Не ешьте это.

— Генри, — устало сказала Эмма. — Не сейчас.

— Это от нее?

— Это турновер.

— Яблочный?

Реджина сделала шаг к сыну.

— Хватит.

— Нет. Нет, я знаю, что это. Это как в книге. Злая Королева дала Белоснежке отравленное яблоко, а теперь дает его вам. Не потому что вы уезжаете. Потому что пока вы живы, вы можете разрушить проклятие.

— Генри Миллс, немедленно прекрати.

— Вы не верите, — сказал мальчик Эмме. Голос сорвался. — Вы все равно не верите.

Свон поставила коробку на ближайший столик.

— Я верю, что тебе страшно.

— Это не то же самое.

— Знаю.

— Нет. Не знаете.

Он подошел к столу. Эмма поняла слишком поздно.

— Генри, не надо.

Мальчик схватил турновер.

— Если это просто выпечка, ничего не случится.

— Положи, — сказала Реджина. И впервые ее голос дрогнул.

Генри посмотрел на Эмму.

— Поверьте мне.

И откусил.

…

Сначала ничего не произошло. Одна секунда. Две. Три. Эмма видела, как Реджина застыла у кухонного стола, как исчезла вся ее холодная уверенность, как лицо женщины стало пустым от ужаса. Потом Генри пошатнулся.

— Генри!

Свон успела подхватить его первой. Мальчик обмяк у нее в руках, слишком быстро, слишком страшно. Реджина бросилась к ним, уже не мэр, не женщина с железной выдержкой, а мать, у которой на глазах падает ребенок.

— Что ты сделал? — выдохнула она. — Генри, нет. Нет, нет, нет…

— Звоните в скорую! — крикнула Эмма.

Реджина стояла рядом на коленях, дрожащими руками касаясь лица сына.

— Генри, посмотри на меня. Слышишь? Генри.

Он не отвечал. Эмма проверила пульс. Слабый. Почти ускользающий. В этот момент все доводы, которыми она держалась последние дни, рассыпались. Не было нормального объяснения. Не было удобной версии. Был мальчик, который предупреждал ее снова и снова. И был яблочный турновер, испеченный женщиной, которая теперь сама смотрела на сына так, будто мир кончился.

— Что вы туда положили? — спросила Свон тихо.

Реджина подняла на нее глаза.

— Ничего.

— Что. Вы. Туда. Положили?

— Ничего! — сорвалась Реджина. — Это было не для него.

Тишина ударила сильнее крика. Реджина поняла, что сказала, слишком поздно. Эмма смотрела на нее, не моргая. Вдалеке уже выла сирена.

…

Дверь распахнулась. Грэм ворвался в дом почти одновременно с фельдшерами. Видимо, Реджина успела набрать шерифа сразу после скорой. Он остановился на секунду, увидев Генри на полу, Эмму рядом с ним и побледневшую хозяйку дома на коленях у головы сына.

— Что случилось?

Свон подняла глаза.

— Турновер. Она принесла его мне.

Грэм посмотрел на коробку, потом на мальчика. Фельдшеры уже работали: вопросы, носилки, быстрые руки, кислородная маска. Эмма не хотела отпускать Генри. Ей пришлось заставить себя разжать пальцы, потому что если она не отпустит, ему не помогут. Когда мальчика подняли, его рука безвольно свесилась с носилок. Свон смотрела на нее, пока Грэм не встал перед ней.

— Эмма.

Она не сразу поняла, что он зовет ее по имени.

— Я должен поговорить с мэром.

Слово вернуло ей воздух. И ярость. Эмма медленно поднялась. На полу лежала раскрытая книга, рядом — крошки теста. На столике стояла коробка с оставшейся частью турновера.

— Сообщить — мало, — сказала она.

— Я понимаю, что ты сейчас…

— Нет, не понимаешь.

Голос вышел низким, ровным. Опасно ровным. Грэм замолчал.

— Она принесла это мне, — сказала Свон. — Она хотела, чтобы я съела и уехала. Или просто исчезла. Генри понял раньше меня.

— Мы пока не знаем…

— Я знаю достаточно. Он боялся. Он предупреждал. А я снова сказала себе, что у всего есть нормальное объяснение.

Шериф смотрел на нее тяжело. Не спорил. Но и не мог сразу согласиться с тем, что все они боялись произнести вслух.

Снаружи завыла сирена. Скорая увозила Генри Миллса по главной улице, мимо витрин, мимо мэрии, мимо башни, где часы продолжали идти. Эмма смотрела вслед машине и впервые с момента приезда не думала о Бостоне. Не о работе, не о разбитой машине, не об Августе, не о Ниле. Только о Генри. О его руке, соскользнувшей с носилок. О его голосе: «Поверьте мне».

Красная книга лежала на полу, раскрытая на странице с Белоснежкой и яблоком. Свон подняла ее сама. Пальцы дрожали, но голос, когда она заговорила, прозвучал твердо.

— Я остаюсь.

Никто не ответил. И не нужно было.

Если Генри не проснется, Эмма разберет эту историю до конца. С Реджиной. С Голдом. С Августом. С каждым, кто знал и молчал. С магией или без.

Глава 4. Поцелуй истинной любви.

Скорая ехала слишком быстро и все равно недостаточно быстро. Эмма сидела рядом с носилками, прижавшись плечом к холодной стенке машины, и не сводила глаз с Генри. Белая кислородная маска закрывала половину его лица, ремни удерживали тонкое тело на месте, фельдшер что-то говорил в рацию, но слова распадались на отдельные звуки: давление, пульс, реакция, токсин, подготовить Вейла. Все это звучало правильно, профессионально, почти спокойно. И именно поэтому хотелось закричать.

Мальчик не шевелился. Не морщился, не пытался спорить, не открывал глаза, чтобы снова сказать, что она ничего не понимает. Еще час назад он стоял перед школой с красной книгой в руках, злой, обиженный, живой до невозможности. Теперь его пальцы лежали неподвижно на краю носилок, и Эмма смотрела на них так, будто если отвернется хотя бы на секунду, он исчезнет окончательно.

Напротив, у другой стенки, сидела Реджина. Мэр держалась прямо, как всегда, но это была уже не та идеальная неподвижность, которой она пользовалась вместо брони. Сейчас женщина будто просто не знала, что делать с телом: пальцы дрожали, губы побелели, взгляд то цеплялся за сына, то срывался к Эмме. Ни одна из них не говорила. Слова закончились в доме мэра, когда Генри упал, а сирена разрезала тишину улицы.

На очередном повороте машину тряхнуло. Реджина машинально потянулась к мальчику, но фельдшер коротко остановил ее рукой.

— Мэм, пожалуйста, не мешайте.

Брюнетка отдернула ладонь так, будто ее ударили. Эмма это увидела. Увидела и ненавидела себя за то, что первой мыслью была не жалость. Злость стояла в горле тяжелым, горячим комом. Она смотрела на женщину напротив и видела не только мать, у которой умирает сын. Видела человека, который испек турновер, завернул его в бумагу, вложил в коробку и протянул ей с ровным лицом.

«Это было не для него». Фраза повторялась в голове снова и снова. Не признание — нет. Не достаточно для суда, не достаточно для протокола, не достаточно для нормального мира, где люди умирают от яда, а не от сказок. Но достаточно для Эммы.

Свон наклонилась вперед.

— Что было в турновере?

Реджина медленно подняла глаза.

— Я уже сказала. Ничего.

— Вы сказали, что это было не для него.

Мэр побледнела еще сильнее.

— Я была в шоке.

— Я тоже. Но почему-то не начала говорить странные вещи про выпечку.

— Сейчас не время.

— Для вашего сына время, кажется, заканчивается.

Фельдшер бросил на них быстрый взгляд, но вмешиваться не стал. Скорая снова взвыла сиреной, обгоняя чью-то машину на мокрой дороге.

Реджина подалась вперед, и на секунду в ее лице вернулось что-то прежнее — лед, власть, приказ.

— Не смейте использовать его против меня.

— Это вы его использовали, — сказала Эмма тихо. — Против меня. Против того, что он пытался доказать. Против собственного страха.

— Вы ничего не знаете.

— Тогда объясните.

Брюнетка открыла рот, но не произнесла ни слова. И для женщины, которая всегда находила, куда ударить, это молчание было красноречивее любой истерики.

…

Двери скорой распахнулись резко. Свет приемного покоя ударил по глазам. Носилки покатили внутрь, белые халаты, голоса, руки, быстрые указания — все смешалось в одну стерильную, яркую суету. Доктор Вейл появился почти сразу, еще на ходу надевая перчатки.

— Что он ел? Пил? Лекарства, аллергии — что-нибудь?

— Яблочный турновер, — ответила Эмма, не успев подумать, насколько безумно это звучит.

Врач поднял на нее глаза.

— Только его?

— Мы не знаем.

— Тогда принесите остатки. Сейчас.

Грэм возник за их спинами, запыхавшийся, с той самой коробкой в руках. Шериф выглядел так, будто успел проделать путь от дома мэра до больницы на одной злости. Он передал коробку медсестре, но взгляд не отрывал от Генри.

— Я привез.

— В лабораторию, — бросил Вейл. — Быстро.

Носилки увезли за двери. Реджина рванулась следом, но врач остановил ее.

— Ждите здесь.

— Я его мать.

— Именно поэтому вы сейчас будете мешать.

— Доктор…

— Мэр, — Вейл посмотрел на нее жестко, без привычной раздраженной иронии. — Я сказал ждать.

Двери закрылись.

…

И вот тогда тишина ударила по-настоящему. В коридоре больницы было слишком светло. Слишком чисто. Пахло антисептиком, пластиком и чем-то металлическим от медицинских инструментов. Эмма стояла возле стены и не могла заставить себя сесть. Тело после аварии болело, голова снова начала гудеть, но боль была почти полезной: она удерживала на месте, не давала рассыпаться.

Реджина села первой. Не потому, что успокоилась. Ноги просто перестали держать. Женщина опустилась на стул, сцепила руки так сильно, что костяшки пальцев побелели, и уставилась на закрытые двери. Грэм остался стоять между ними, как человек, который понимает: одно неверное слово — и коридор превратится в поле боя.

— Я должен задать вопросы, — сказал он наконец.

Мэр даже не посмотрела на него.

— Не сейчас.

— Сейчас ребенок в реанимации после того, как съел то, что вы дали Эмме.

— Я дала это не ему.

Слова сорвались снова, и Реджина тут же закрыла глаза. Поздно.

Эмма сделала шаг вперед.

— Вы слышали? — спросила она шерифа.

— Эмма…

— Нет. Вы слышали.

Хамберт не ответил сразу. Его лицо стало тяжелым. Слишком много в нем было привязанности к мальчику, слишком много старой привычки подчиняться мэру и слишком много новых сомнений, которые Свон уже успела в нем разбудить.

— Я слышал, — сказал он.

Реджина резко поднялась.

— Вы оба сошли с ума. Он мой сын.

— Тогда скажите правду, — потребовала Эмма.

— Я сказала: не знаю.

— Нет. Вы сказали: «это было не для него».

— Я была не в себе.

— Возможно. Но обычно именно тогда люди и проговариваются.

Брюнетка замерла.

В этом было что-то из рабоыты в Booth Group: не сказка, не магия, не пророчество, а мышцы, микродвижения, паузы, дыхание. Эмма цеплялась за это, как за последнюю нормальную вещь в ненормальном дне.

— Когда вы сказали «ничего», вы посмотрели влево вниз, — продолжила она. — Не на Генри. Не на врача. Вниз. Потом сжали пальцы. Это не пустая фраза. Это контроль. Вы знали, что там что-то было.

— Хватит.

— А когда сказали, что это было не для него, вы испугались не потому, что он съел турновер. Вы испугались, потому что сказали правду.

Реджина шагнула к ней так резко, что Грэм поставил руку между ними.

— Мэр.

— Уберите руку, шериф.

— Нет.

Это маленькое слово изменило воздух в коридоре.

Женщина в темном пальто посмотрела на него так, словно впервые увидела перед собой не своего подчиненного, не человека, которого можно позвать, отослать, использовать, а мужчину, который сделал выбор. Хамберт сам, кажется, понял это одновременно с ней. Пальцы на его ремне дрогнули, но руку он не опустил.

— Ты правда выбираешь ее? — спросила Реджина тихо.

— Я выбираю Генри.

На лице мэра что-то дрогнуло — быстро, почти незаметно. Не обида. Скорее злость от того, что Грэм впервые не отошел в сторону, когда она этого ждала.

— Тогда делайте свою работу, шериф.

— Я ее и делаю.

— Нет. Вы стоите здесь и слушаете ее обвинения.

— Потому что мальчик лежит за этой дверью после турновера, который вы дали Эмме.

Эмма ждала взрыва. Крика. Угрозы. Но Реджина только отвернулась к дверям, за которыми врачи боролись за ее сына, и вдруг стала очень маленькой на фоне белой стены.

…

Через стеклянные двери в коридор вошла Мэри Маргарет Бланшар. За ней — несколько жителей, остановившихся дальше, не решаясь подойти. Учительница, обычно мягкая до осторожности, сейчас была белая как мел. Она увидела Эмму, Грэма, мэра и сразу поняла, что спрашивать «как он» бессмысленно.

— Генри? — все-таки прошептала она.

— Вейл с ним, — ответил шериф.

Мэри Маргарет прижала ладонь к губам. В ее глазах было слишком много боли для школьной учительницы, которая просто переживает за ученика. Эмма заметила это автоматически и тут же возненавидела свою привычку анализировать. Сейчас ей не нужны были новые тайны. Ей нужен был живой мальчик.

— Утром он был у меня, — сказала Бланшар тихо. — Спрашивал, можно ли заставить взрослого поверить, если тот уже решил не верить. Я подумала, он снова про свою книгу… сказала, что иногда людям нужно время.

— Мэри Маргарет…

— Нет, — перебила Эмма, не глядя на шерифа. — У него времени как раз и не было.

Все замолчали.

Свон отвернулась. Она не хотела, чтобы кто-то видел ее лицо. Не хотела, чтобы мэр увидела, как сильно попала эта правда. Генри понял. Предупреждал. Просил. А она снова и снова переводила сказку на язык психологии, страха, семейной травмы, детского воображения. Так было проще. Так было безопаснее. И вот теперь он лежал за закрытой дверью, потому что решил доказать ей невозможное собственным телом.

Август позвонил в самый неподходящий момент. Экран телефона вспыхнул в руке. «Бут». Эмма хотела сбросить, но что-то — злость, отчаяние, необходимость хоть на кого-то направить удар — заставило ответить.

— Не сейчас.

— Эмма, я видел новости по местному каналу. Генри…

— Ты знал?

На другом конце повисла тишина.

— Что?

— Не играй со мной, Август. Ты знал, кто он. Знал, кто я. Знал про Сторибрук. Знал про Нила. Что еще ты знал?

Грэм посмотрел на нее. Мэри Маргарет тоже. Реджина не обернулась, но плечи напряглись.

— Я пытался помочь, — сказал партнер Booth Group слишком тихо.

— Не тот ответ.

— Я не мог заставить тебя поверить.

— Генри пытался. Смотри, чем закончилось.

— Эмма…

— Не смей больше решать за меня, — перебила она. — Ни с Нилом, ни с Генри, ни с этим городом. Если ты правда хочешь помочь — говори правду. Сейчас. Всю.

Она отключилась, не дожидаясь ответа. Руки тряслись. Не от страха только. От ярости тоже. На Августа, на Реджину, на себя, на весь этот город, где каждый словно держал кусок чужой правды и молчал, пока ребенок не упал замертво.

…

Часы в коридоре больницы показывали время обычное, земное, без всяких проклятий. Минутная стрелка двигалась. Люди ждали. Кто-то принес воду. Кто-то шептался у автоматов. Грэм ушел на пару минут, чтобы поговорить с фельдшерами и забрать предварительный отчет, но быстро вернулся. Мэри Маргарет сидела рядом с Эммой, не задавая вопросов. Реджина стояла у двери, будто если отойдет, Вейл выйдет с плохими новостями именно в этот момент.

Когда врач наконец появился, все поднялись одновременно. Доктор Вейл выглядел старше, чем несколько часов назад. Маска висела на шее, на перчатках остались следы антисептика, лицо было слишком закрытым. Врачи часто так смотрели перед тем, как произнести слова, после которых жизнь делится на до и после.

— Он жив? — спросила Реджина.

Вейл ответил не сразу.

— Мы сделали все, что могли.

Эмма почувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Что значит «сделали»?

— Его состояние критическое. Реакции на препараты нет. Анализы не показывают обычного токсина. Сердечная активность… — врач запнулся, будто сам не мог принять то, что видел. — Она нестабильна. Почти отсутствует.

— Почти? — Голос мэра стал тонким.

— Я не могу объяснить это медицински.

— Тогда объясните как-нибудь еще! — сорвалась Реджина.

Вейл посмотрел на нее устало.

— Я врач. Не волшебник.

Слово повисло в коридоре, и по лицам людей прошла странная, почти болезненная реакция. Мэри Маргарет вздрогнула. Грэм нахмурился, будто в голове мелькнула мысль и тут же исчезла. Реджина побледнела. Эмма вцепилась в край стула.

— Можно к нему?

— По одному, — сказал Вейл. — И недолго.

— Я первая, — заявила мэр.

Свон уже открыла рот, но Грэм тихо сказал:

— Она его мать.

Эмма посмотрела на шерифа так, что тот не стал добавлять ни слова. Но он был прав. Какая бы злость ни кипела внутри, Реджина имела право войти первой. Женщина в темном пальто прошла мимо них, не глядя ни на кого, и исчезла за дверью.

…

Палата за стеклом казалась слишком белой. Генри лежал на кровати, маленький среди проводов и трубок, и аппараты вокруг него работали так тихо, что коридор слышал каждый сигнал. Реджина остановилась у постели. Сначала просто смотрела. Потом села рядом и взяла сына за руку.

Эмма не слышала слов через закрытую дверь, но видела губы. «Генри». «Мой мальчик». «Пожалуйста». Никакой мэрии, никакой власти, никакой Злой Королевы из книги. Только мать, у которой забрали воздух.

Реджина наклонилась и поцеловала сына в лоб. Ничего не произошло. Аппарат пискнул ровно так же, как прежде. Свет не изменился. Мальчик не пошевелился. Женщина застыла у кровати, будто не сразу поняла, что мир не ответил ей. Потом поцеловала еще раз — в висок, в щеку, в ладонь. Быстро, отчаянно, почти зло. Ничего.

Эмма смотрела через стекло, и злость внутри начала меняться. Не исчезать — нет. Но рядом с ней появилось что-то тяжелое, почти невыносимое. Реджина любила Генри. Это не отменяло того, что сделала. Не оправдывало. Не стирало. Но делало происходящее страшнее: любовь не спасла его.

Дверь открылась. Мэр вышла не сразу. Сначала выпрямилась, поправила пальто дрожащими руками, будто пыталась заново собрать себя по швам. Потом повернулась к врачу.

— Делайте что-нибудь.

— Мэр…

— Не смейте стоять здесь и говорить мне, что это все.

Вейл молчал. И по этому молчанию Эмма поняла раньше, чем услышала. Врач вошел обратно в палату. Медсестра рядом с ним опустила глаза. Они говорили тихо, слишком тихо. Потом Вейл отключил один аппарат. Второй. Снял часть датчиков, оставив только то, что уже ничего не меняло.

— Что он делает? — спросила Эмма.

Грэм не ответил.

— Что он делает?!

Реджина бросилась к двери, но шериф успел удержать ее за плечи.

— Нет, — выдохнула мэр. — Нет. Генри! Нет!

Вейл вышел через минуту. Лицо врача было серым.

— Мне очень жаль.

Мэри Маргарет закрыла рот рукой. В коридоре кто-то всхлипнул. Реджина ударила Вейла по груди обеими руками, не сильно даже — бессильно, почти слепо.

— Верните его. Верните моего сына.

— Я не могу.

— Не говорите мне этого!

Эмма стояла неподвижно. Слова не доходили. «Мне очень жаль» — так говорят, когда все закончено. Когда можно звонить родственникам, подписывать бумаги, выбирать гроб. Но Генри не мог быть закончен. Он слишком громко спорил. Слишком упрямо верил. Слишком недавно смотрел на нее и просил: «Поверьте мне».

Она прошла мимо Вейла. Кажется, кто-то окликнул ее. Может, Грэм. Может, Мэри Маргарет. Свон не остановилась.

В палате было тихо. Больничная тишина не похожа на обычную. В ней всегда остается эхо аппаратов, шагов, чужого дыхания. Сейчас это эхо казалось почти неприличным. Генри лежал неподвижно, лицо под бледным светом стало совсем детским. Без упрямства. Без обиды. Просто ребенок, которому никто не поверил вовремя.

Эмма подошла к кровати. Села на край стула, который еще хранил следы Реджининого присутствия, и взяла мальчика за руку. Пальцы были теплыми. Или ей хотелось так думать.

— Привет, — сказала она хрипло. — Я знаю. Дурацкое начало.

За стеклом кто-то двигался, но палата будто отдалилась от всего мира.

— Ты был прав, — продолжила блондинка. — Насчет книги. Насчет проклятия. Насчет… всего. Я не знаю, как это работает. Не знаю, кто здесь кто. Не знаю, почему я должна быть какой-то Спасительницей, когда я даже одного мальчика не смогла защитить.

Голос сорвался. Она сжала его ладонь осторожнее.

— Я всю жизнь думала, что если не верить ни во что хорошее, то не будет больно, когда оно исчезнет. Умная стратегия, да? Очень взрослая. Только ты пришел ко мне в день рождения, попросил сок, рассказал про сказки и посмотрел так, будто я уже была твоей семьей. А я… я испугалась.

Свон наклонилась ближе. Слезы мешали видеть, но она больше не пыталась их удерживать.

— Я испугалась тебя, Генри. Не потому что ты чужой. Потому что ты не чужой. Я почувствовала это сразу и сделала вид, что нет. Прости.

За дверью Реджина плакала. Тихо, надломленно, почти беззвучно. Эмма слышала и все равно не могла обернуться.

— Я не знаю, слышишь ли ты меня. Не знаю, достаточно ли этого. Но я останусь. Слышишь? Я остаюсь. И если ты откроешь глаза, я больше не буду делать вид, что это просто книга. Я попробую поверить. По-настоящему.

Она провела ладонью по его волосам. Так осторожно, будто мальчик мог разбиться от прикосновения.

— Я люблю тебя, Генри.

Слова вышли не громко. Не торжественно. Почти удивленно — как правда, которую она долго носила в себе, не зная имени. Эмма наклонилась и поцеловала его в лоб. На мгновение ничего не случилось.

…

А потом воздух вспыхнул. Не светом ламп. Не электричеством. Чем-то теплым, ярким, невозможным. От кровати разошлась волна — радужная, живая, как дыхание после долгого сна. Она прошла сквозь Эмму, через стены палаты, коридор, больницу, улицы, мэрию, закусочную, дома с закрытыми шторами и витрины, за которыми люди еще секунду назад просто ждали плохих новостей. Стекла задрожали. Лампы мигнули. Где-то вдалеке пробили часы. Эмма отшатнулась, но не выпустила руку Генри.

…

За стеклом люди хватались за головы. Мэри Маргарет вскрикнула и согнулась пополам, будто в нее ударила боль, которую нельзя было увидеть. Грэм упал на колено, стиснув зубы, и на его лице в одну секунду сменились растерянность, ужас, узнавание. Вейл выронил планшет. Медсестра заплакала, не понимая почему. Реджина схватилась за дверной косяк и смотрела на волну так, будто знала ее всю жизнь и все равно боялась.

Воспоминания возвращались не мягко. Они врывались — резко, болезненно, без предупреждения. Люди хватались за головы, за стены, за чужие руки, будто кто-то разом сорвал с них кожу чужой жизни и вернул настоящую. Эмма не понимала, что происходит. Не могла понять. Еще минуту назад она заставила себя поверить только в одно: Генри был прав, а проклятие существовало. Но поверить в проклятие — не значит сразу принять, что вокруг нее десятки людей вспоминают другую жизнь, другие имена, замки, войны, потери и любовь, о которой она ничего не знала.

Кто-то в коридоре закричал. Кто-то прошептал чужое имя. Мэри Маргарет подняла голову — и в ее глазах уже не было только учительницы Бланшар. Там была Белоснежка: женщина, у которой отняли королевство, мужа и новорожденную дочь. Воспоминание ударило ее так сильно, что она пошатнулась, схватилась за стену и посмотрела прямо на Эмму. Не на Спасительницу. Не на чужую женщину из Бостона. На ребенка, которого когда-то положила в шкаф-дерево и отправила прочь, чтобы спасти.

— Эмма, — выдохнула она. Голос сорвался. — Моя девочка…

Свон застыла. Слова долетели до нее, но не сложились в смысл. Мэри Маргарет смотрела так, будто знала ее всю жизнь, будто за одну секунду прожила боль двадцати восьми лет разлуки. А Эмма помнила только больницу, Бостон, тюрьму, Августа, Нила, одинокие дни рождения и мальчика на пороге. Никакой Белоснежки. Никакого Принца. Никакого Зачарованного леса.

…

Где-то в другом конце больницы мужчина выкрикнул имя Мэри Маргарет — не это, другое, настоящее. Учительница дернулась на звук, но не сразу побежала к нему. Она все еще смотрела на Эмму, будто боялась моргнуть и снова потерять дочь.

Грэм поднялся медленно. Он смотрел на свои руки, потом на Реджину, потом на женщину из Бостона. В его лице было слишком много боли.

— Мое сердце, — сказал он почти беззвучно.

Мэр услышала. Побледнела.

А Эмма не получила ничего. Ни замков. Ни лесов. Ни другой жизни. Ни имени, спрятанного под кожей. Волна прошла через нее, оставив тепло, слезы и мальчика под ладонью, но не принесла воспоминаний. Вокруг люди вспоминали, кем были. Она — нет. И от этого все происходящее стало еще страшнее: другие плакали от возвращенной правды, а Свон стояла среди них единственной, кто видел только чужую боль и не понимал, как в нее вписана.

— Почему я ничего не помню? — прошептала она.

Мэри Маргарет сделала к ней шаг, но остановилась, словно боялась спугнуть. На ее лице были узнавание, любовь и ужас от того, что дочь смотрит на нее как на почти незнакомую женщину. Ответа не было.

…

Зато под ее пальцами дрогнула маленькая рука. Эмма резко повернулась. Генри вдохнул. Сначала тихо, с трудом. Потом глубже. Ресницы дрогнули, веки поднялись, и мальчик посмотрел на нее мутным, но живым взглядом.

— Я знал, — прошептал он.

Свон издала звук, похожий одновременно на смех и рыдание, и наклонилась к нему, прижимая его руку к губам.

— Никогда больше так не делай.

— Ты поверила?

Она закрыла глаза.

— Да.

— Правда?

Эмма посмотрела на него. Вокруг все рушилось и возвращалось на места одновременно: люди вспоминали, мэр теряла власть над молчанием, Белоснежка стояла в нескольких шагах и не решалась подойти к собственной дочери, шериф смотрел так, будто ему вернули сердце слишком поздно. А в центре всего этого Генри лежал живой и ждал ответа.

— Правда, — сказала она. — Я поверила.

Мальчик слабо улыбнулся.

Реджина вошла в палату неуверенно. Это было страннее всего: мэр Сторибрука, Злая Королева из книги, женщина, перед которой люди привыкли отводить взгляд, стояла у двери и боялась подойти к собственному сыну.

— Генри…

Он посмотрел на нее. Улыбка исчезла не совсем, но стала осторожной.

— Мама.

Одно слово — и брюнетка закрыла глаза, будто получила и прощение, и приговор сразу.

Эмма встала, не отпуская руку мальчика до последней секунды. Между ней и Реджиной снова прошла трещина, только теперь по обе стороны стояли не просто две женщины, спорящие за ребенка. Одна только что сломала проклятие. Другая вспомнила, зачем его наложила.

— Это еще не конец, — сказала Свон тихо.

Реджина посмотрела на нее. В глазах мэра больше не было прежней уверенности. Там были память, страх и ненависть, которой пришлось уступить место чему-то гораздо опаснее — последствиям.

— Нет, — ответила она. — Теперь все только начинается.

…

В коридоре кто-то произнес имя Румпельштильцхена. Где-то заплакала Бэлль, вспоминая темницу и золотые стены. Дэвид добрался до палаты и остановился рядом с Мэри Маргарет; они нашли друг друга взглядами, но оба почти сразу посмотрели на Эмму. Для них она уже была дочерью. Для нее они все еще оставались людьми, которых она знала всего несколько дней. Грэм стоял у двери, будто пытался понять, кому теперь принадлежит его сердце — ему самому или женщине, которая когда-то его вырвала.

Эмма смотрела на Генри. Воспоминания не вернулись. Она не помнила ни шкафа-дерева, ни плача Белоснежки, ни рук Принца, который отправлял ее в другой мир. Не помнила, потому что была младенцем, когда все это случилось, или потому что проклятие обошло ее иначе — Эмма не знала. Она знала только свою жизнь: тюрьму, одиночество, Бостон, Booth Group, маленькую квартиру и одинокое пирожное на день рождения. А теперь рядом стояли люди, которые смотрели на нее как на потерянную дочь, и эта правда была почти страшнее магии.

Она не знала, как жить с этим. Но впервые за много лет не собиралась бежать от незнания.

***

За окнами больницы Сторибрук просыпался уже по-настоящему. Не город как живое существо — люди. Пекарь вспоминал, что был карликом. Водитель автобуса хватался за голову, произнося имя старого короля. Бабушка Лукас стояла посреди закусочной, вспоминая красный плащ, волчий вой и внучку, которую когда-то пыталась спасти. Мистер Голд, где-то в своей лавке, наверняка улыбался так, будто все шло ровно по сделке.

А Эмма Свон стояла в больничной палате рядом с сыном и понимала только одно: она разрушила проклятие, но правду еще только предстояло пережить.

Глава 5. После пробуждения.

Проклятие не исчезло красиво. Позже Эмма думала, что в сказках это, наверное, должно выглядеть иначе: свет, музыка, объятия, счастливые слезы, кто-то падает на колени, кто-то произносит правильные слова, и мир наконец становится на место. В Сторибруке все было грязнее, громче и больнее. Люди приходили в себя прямо посреди собственной жизни и сразу понимали, что эта жизнь была не их. В больничном коридоре женщины хватались за стены, мужчины звали имена, которых не произносили двадцать восемь лет, кто-то плакал от радости, кто-то — от ужаса, а кто-то просто стоял, глядя перед собой так, будто ему вернули не память, а нож в грудь.

Свон стояла у койки Генри и почти не двигалась. Мальчик снова дышал. Живой. Теплый. Слабый, но живой. За этот факт можно было держаться обеими руками, как за край обрыва, но вокруг рушилось слишком много всего сразу.

Мэри Маргарет Бланшар стояла в коридоре, держась рукой за стену. Еще минуту назад она была школьной учительницей, женщиной, у которой Эмма снимала комнату и с которой успела странно, почти случайно сблизиться. Теперь бывшая учительница смотрела вокруг так, будто за один вдох вспомнила слишком много: страх, боль, чужие имена, чью-то руку в своей ладони, плач ребенка. Консультант Booth Group видела резкий вдох, расширенные зрачки, побелевшие губы, но не понимала, что именно происходит. Не могла понять. Для нее проклятие только что перестало быть бредом Генри, но это не означало, что она внезапно знала, кто есть кто.

Дэвид Нолан добрался до палаты почти бегом. Он выглядел таким же потрясенным, как остальные: бледный, растерянный, словно проснулся не в больнице, а посреди другой жизни. Увидев Мэри Маргарет, мужчина остановился, будто ударился о невидимую стену, а потом выдохнул имя, которое блондинка сначала даже не связала с ней.

— Белоснежка…

Мэри Маргарет повернулась к нему.

— Принц… мой Принц…

Они шагнули друг к другу, но почти сразу оба посмотрели на Эмму. Не просто на женщину из Бостона. Не как на соседку, не как на мать Генри, не как на странную гостью Сторибрука. В их взглядах было что-то такое, от чего ей захотелось отступить. Узнавание. Нежность. Вина. Боль, слишком личная для людей, которые знали ее всего несколько дней.

— Эмма, — прошептала Мэри Маргарет, и голос у нее сорвался. — Это ты…

Свон сжала пальцы Генри чуть крепче. Мальчик лежал на подушке, бледный, измотанный, но уже смотрел на нее. В его глазах было усталое, упрямое «я же говорил», и от этого внутри снова что-то дрогнуло.

— Не сейчас, — сказала Эмма.

Она сказала это тихо. Не зло. Но достаточно жестко, чтобы Белоснежка остановилась. Принц мягко удержал жену за плечо. В его собственном лице было столько всего, что Свон не смогла смотреть долго: узнавание, вина, любовь, шок. Он тоже помнил. Он тоже потерял дочь. Только сама Эмма ничего не потеряла в Зачарованном лесу, потому что никогда его не помнила. Для них она была ребенком, которого отдали, чтобы спасти. Для нее они были людьми, которых она знала несколько дней. И это было несправедливо ко всем.

Доктор Вейл пытался вернуть в больницу хоть какой-то порядок. Получалось плохо. Медсестры сами вспоминали, кем были, пациенты поднимались с кроватей, кто-то в приемном покое звал брата, которого считал погибшим, а в дальнем конце коридора старик в больничном халате рыдал над женщиной, которую, судя по обрывкам слов, искал не одну жизнь. Врач резко повторял, что больница все еще больница, а не площадь для собраний, но его почти никто не слушал.

— Ему нужен покой, — сказал Вейл, обращаясь уже не как к мэру, не как к шерифу и не как к Спасительнице, а просто к взрослым, которые мешали ребенку прийти в себя. — Все выйдите. По одному человеку рядом. Максимум.

— Я останусь, — сказала Реджина.

Эмма медленно повернулась к ней. Мэр стояла у двери палаты, все еще слишком бледная. На ней было то же темное пальто, в котором она казалась почти непобедимой у себя дома, но теперь одежда выглядела чужой, как костюм роли, которую больше нельзя играть. Она не была похожа на остальных. Не хваталась за голову, не смотрела вокруг потерянно, не спрашивала, что происходит. В ее лице были страх за Генри, жесткий контроль и что-то еще, от чего у Свон неприятно холодело внутри. Но знать правду она не могла. Пока не могла.

— Нет, — сказала Эмма.

Реджина подняла подбородок.

— Он мой сын.

— И мой тоже.

Слова вышли сами. Без подготовки. Без защиты. В палате стало тихо. Генри слабо улыбнулся, но тут же закрыл глаза от усталости. Мэри Маргарет всхлипнула за спиной, и блондинка на секунду пожалела, что услышала это. Нельзя было сейчас думать еще и о ней, иначе все развалилось бы окончательно.

— Вы не имеете права, — сказала мэр.

— После турновера? — Свон усмехнулась без веселья. — Вы правда хотите говорить о правах?

Грэм, стоявший у стены, тихо произнес:

— Эмма.

Она бросила на шерифа быстрый взгляд. Хамберт выглядел так, будто возвращенные воспоминания разорвали его изнутри. В нем снова был Охотник — это читалось по тому, как он смотрел на Реджину: не только злость, но и боль человека, которому когда-то вырвали сердце и заставили жить с пустотой. И все же мужчина пытался удержать их от новой войны прямо у больничной койки.

— Нет, — повторила женщина из Бостона уже тише. — Не сейчас.

Вейл воспользовался секундой тишины.

— Мисс Свон останется на пять минут. Потом мэр. Потом мальчик спит. Если кто-то из вас решит спорить, я позову санитаров, и мне абсолютно все равно, кто здесь королева, шериф или чья-то потерянная дочь.

Фраза была настолько резкой и настолько человеческой, что Эмма почти поверила: мир еще можно собрать обратно из обычных вещей. Доктор. Палата. Ребенок. Сон.

Реджина хотела возразить, но Генри едва слышно сказал:

— Мама.

Брюнетка замерла.

— Я здесь, — быстро сказала она.

— Не ругайтесь.

Два слова. Слабые, сонные, но достаточно точные, чтобы обе женщины замолчали. Мэр вышла первой. Не уступая — отступая. За ней последовал Грэм, потом Вейл почти вытолкал остальных в коридор. Мэри Маргарет задержалась у двери, и Свон почувствовала ее взгляд спиной.

— Я рядом, — сказала она. Уже не просто учительница. Но еще не мать, к которой Эмма могла подойти. — Просто рядом.

Свон не ответила. Не смогла.

Когда дверь закрылась, в палате остались только она и Генри. Писк приборов был тихим и ровным. Эмма села на стул, придвинулась ближе и наконец позволила себе выдохнуть.

— Ты идиот, — сказала она.

Мальчик едва заметно улыбнулся.

— Зато ты поверила.

— Это не оправдание.

— Немного оправдание.

— Генри.

Он открыл глаза. Слабость никуда не делась, но упрямство уже возвращалось.

— Я знал, что ты спасешь меня.

Свон посмотрела на него и вдруг поняла, что злиться на него невозможно. На себя — да. На Реджину — легко. На Августа, на Голда, на весь этот проклятый город — сколько угодно. Но не на мальчика, который рискнул собой, потому что больше никто не слушал.

— Ты не должен был доказывать мне это так.

— А как?

Вопрос был детский только по голосу. По смыслу — совсем нет. Эмма не нашла ответа. Да он его и не ждал. Генри устало моргнул, потом перевел взгляд с нее на стеклянную стену палаты. За ней люди метались по коридору уже не как испуганные пациенты и посетители, а как те, кто только что вспомнил слишком многое. Кто-то плакал, кто-то звал родных, кто-то обнимал почти незнакомого человека так, будто искал его всю жизнь. Но сквозь этот шум все яснее пробивалось другое: злость.

У Руби было лицо человека, который вспомнил кровь на снегу и клетку под чужим домом. Бабушка Лукас стояла рядом с внучкой, сжимая ее плечо. Лерой ругался у поста медсестер, и в его голосе уже звучало не растерянное «что происходит?», а глухое, нарастающее «она сделала это с нами». Несколько человек смотрели в сторону Реджины. Не на мэра. Уже нет. На Злую Королеву.

Генри тоже это заметил.

— Они вспомнили? — спросил он тихо.

— Да.

— Все?

Свон посмотрела на коридор. Белоснежка стояла рядом с Принцем, но взгляд ее снова и снова возвращался к Эмме. В этом взгляде было слишком много, и блондинка пока не могла вынести даже половины.

— Похоже на то.

— А ты?

— Нет.

Мальчик нахмурился, но сил спорить уже почти не было.

— Но ты теперь веришь?

Эмма посмотрела на его руку под своей ладонью. Хотелось сказать «да» сразу, чтобы он успокоился. Хотелось сделать для него хоть что-то простое после всего, что случилось. Но слово застряло. Радужная волна, люди за стеклом, чужие имена, Белоснежка с глазами женщины, потерявшей ребенка, — все это было настоящим. Слишком настоящим. И все равно какая-то упрямая часть внутри цеплялась за привычное: этого не бывает.

— Я… — Свон сглотнула. — Я видела, что что-то произошло.

Генри устало нахмурился.

— Эмма.

— Я не говорю, что ты врешь. Уже нет.

— Но ты все еще не можешь просто поверить.

Она не ответила. И мальчик понял.

— Ладно, — прошептал он после короткой паузы. — Тогда пока просто помоги ей.

— Кому?

Генри с трудом повернул голову к двери.

— Реджине. Она все-таки моя мама.

За стеклом мэр стояла неподвижно. Лицо у нее было белое, жесткое, но Свон видела: она уже слышала шепот, видела взгляды и понимала, что больница может стать ловушкой. Люди только что получили обратно двадцать восемь украденных лет. Им нужен был виноватый. И он стоял в нескольких шагах от них.

— Генри…

— Пожалуйста, — прошептал мальчик. — Они ее убьют.

Слова прозвучали слишком просто. Без сказочного пафоса, без книги, без пророчества. Просто ребенок просил спасти мать, которая сама едва не убила его, пытаясь избавиться от другой женщины.

Свон закрыла глаза на секунду. Потом поднялась.

— Лежи. И больше никаких героических десертов.

Генри попытался улыбнуться.

— Не обещаю.

— Генри.

— Ладно. Обещаю.

Она вышла в коридор. Шум ударил сразу. Кто-то выкрикнул имя Реджины. Потом еще один голос. Потом третий. Грэм пытался удержать людей у дверей, но даже шериф выглядел так, будто сам с трудом держится на ногах после возвращенных воспоминаний.

Свон подошла к мэру почти вплотную.

— Вам нужно уйти.

Брюнетка медленно повернула голову.

— Что?

— Сейчас. Через черный ход, через лестницу, через окно — мне все равно. Уходите.

— Вы защищаете меня?

— Не льстите себе. Я защищаю Генри от того, чтобы он проснулся и узнал, что толпа растерзала его мать в больничном коридоре.

В глазах Реджины мелькнуло что-то похожее на боль. Или на благодарность, которую она никогда не произнесла бы вслух.

— Они имеют право злиться, — сказала она глухо.

— Имеют. Но не здесь. Не рядом с ним.

Свон шагнула ближе и понизила голос:

— Бегите, мадам мэр. Пока они еще вспоминают, а не решили, что именно хотят с вами сделать.

Реджина посмотрела мимо нее — на Генри за стеклом. Потом на Белоснежку, на Принца, на людей, которые уже не боялись отводить глаза. Впервые за все время она выглядела не властной и не злой. Загнанной.

— Это не конец, мисс Свон.

— Знаю.

— Вы пожалеете, что отпустили меня.

— Возможно. Но сейчас вы уйдете.

Хамберт встретился с Эммой взглядом, понял без слов и отступил ровно настолько, чтобы открыть проход к служебной двери. Брюнетка задержалась на секунду, будто ненавидела сам факт, что ей приходится спасаться бегством, затем резко развернулась и исчезла в боковом коридоре.

Позади кто-то крикнул:

— Где она?

Свон встала между людьми и дверью.

— Позже, — сказала она громко.

Толпа замерла. Не потому что подчинилась. Потому что впервые смотрела на нее не как на чужачку из Бостона, а как на женщину, которая только что разбудила их всех.

— Сейчас, — продолжила Эмма, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — у нас в палате ребенок. И если хоть один из вас начнет здесь охоту на ведьм, я лично прослежу, чтобы вы очнулись уже в камере.

Лерой открыл рот, но Бабушка Лукас дернула его за рукав.

— Она права, — сказала старуха хрипло. — Ребенок сначала.

Шум не исчез. Гнев тоже. Но люди отступили на шаг. Этого хватило. Свон обернулась к палате. Генри смотрел на нее сквозь стекло, бледный и живой. Она не знала, что будет дальше — с мэром, с родителями, с городом, с самой собой. Но побег уже начался не у нее одной.

Когда Эмма вернулась в палату, мальчик уже снова клевал носом. Он закрыл глаза не только от слабости. Кажется, ему стало спокойнее. Женщина из Бостона сидела рядом, пока его дыхание не выровнялось, и только тогда позволила себе посмотреть в окно. За стеклом уже темнело. Сторибрук просыпался, но не так, как люди просыпаются утром. Скорее как человек приходит в себя после удара: с болью, тошнотой, провалами в памяти и первым ужасом от того, что натворил или потерял.

Когда врач снова вошел, он не стал выгонять ее сразу. Постоял у приборов, проверил показатели, поправил капельницу и только потом сказал:

— Ему действительно лучше.

— Вы звучите так, будто вам это не нравится.

— Мне не нравится, когда медицинская картина плюет мне в лицо и уходит смеяться в коридор.

Свон посмотрела на доктора внимательнее. После волны он тоже изменился. В глазах появилась жесткость другого человека, но держался он за привычную раздражительность, как за халат.

— Вы тоже вспомнили?

— Вспомнил достаточно, чтобы понять одно: я не из вашего Зачарованного леса.

— Что это значит?

Вейл коротко, устало усмехнулся.

— Что сегодня я все еще врач. И этого вам пока хватит.

Он вышел, оставив ей понять: у каждого здесь теперь было две жизни, и не все собирались отдавать вторую первому встречному.

В коридоре стало еще шумнее. Спрятаться не получилось. Стоило двери закрыться за спиной Свон, как на нее обрушились взгляды. Белоснежка стояла рядом с Принцем. Они держались за руки так, будто боялись, что проклятие вернется, если отпустят друг друга. Руби появилась возле автоматов с водой — растрепанная, в куртке поверх формы официантки. Бабушка Лукас сидела у стены так прямо, словно готова была вскочить и вцепиться кому-нибудь в горло. Лерой — или уже Грампи — спорил с медбратом о том, что «карликам тоже можно в реанимацию, если это семейное дело», хотя, насколько Эмма понимала, семейным для него было вообще все, где можно покричать.

И все эти люди смотрели на нее. Не как раньше. Не как на чужачку, которая снесла знак и влезла в дела мэра. Теперь в этих взглядах были узнавание, надежда, благодарность и вопросы.

Спасительница. Слово, которое Генри повторял снова и снова, вдруг стало не детской выдумкой, а ролью, которую ей пытались положить на плечи без спроса. Свон сделала шаг назад.

Белоснежка сразу это заметила.

— Эмма?

— Мне нужен воздух.

— Я пойду с тобой.

— Нет.

Ответ вышел резче, чем она хотела. Белоснежка остановилась, будто ее ударили, и Свон тут же почувствовала себя последней тварью. Но взять слова назад не смогла. Если эта женщина сейчас пойдет за ней, если назовет дочерью еще раз, если попытается обнять — Эмма либо сорвется, либо убежит прямо тогда, на глазах у всех.

Дэвид мягко коснулся плеча жены.

— Дай ей минуту.

— У нее было двадцать восемь лет без нас, — прошептала Мэри Маргарет. — Сколько еще минут я должна ей дать?

Свон услышала. Конечно, услышала. И от этого стало только хуже. Блондинка прошла мимо них, мимо шерифа, который хотел что-то сказать, но передумал, мимо служебного коридора, где недавно исчезла Реджина. Ночной воздух снаружи пах мокрым асфальтом, больничной вентиляцией и морем где-то далеко, хотя моря поблизости вроде бы не было. Или было? В этом городе теперь нельзя было быть уверенной ни в чем.

Свон оперлась ладонями о капот желтого «жука» и закрыла глаза. Семья. Она нашла семью. Мать, которая помнила, как отправила ее в другой мир. Отец, который смотрел на нее как на чудо и рану одновременно. Сын, который чуть не умер, чтобы она поверила. Город, полный людей, которые теперь ждали от нее ответов. И никакой инструкции, как быть человеком, которого искали всю жизнь, но нашли слишком поздно.

Двадцать восемь лет одиночества не исчезали от одного поцелуя истинной любви. Они сидели в костях: в привычке просыпаться от каждого шороха, в умении уходить первой, в раздражении, когда кто-то слишком быстро говорил «мы», в страхе перед любой дверью, за которой мог оказаться дом.

Она достала телефон. Экран был в трещинах после аварии, но работал. Несколько пропущенных от Августа. Одно сообщение: «Я все объясню. Не делай глупостей». Эмма горько усмехнулась. Поздно, Бут.

***

Ночь в Сторибруке не успокаивалась. Где-то в центре города кто-то кричал от радости, кто-то ругался, кто-то пытался найти родственников, потерянных не в расстоянии, а во времени. У больницы подъезжали машины, хлопали двери, люди бежали внутрь, вспоминали, обнимались, ссорились. У всех была причина остаться. У нее тоже была. И именно поэтому ей стало страшнее всего.

Ближе к полуночи Свон снова зашла к Генри. Мальчик спал. Рядом дежурила медсестра: после бегства Реджины Вейл запретил оставлять пациента одного, и с этим Эмма спорить не стала. Она постояла у кровати, поправила край одеяла и тихо коснулась пальцами его ладони.

— Я вернусь, — прошептала она. Это была правда. Наверное.

В коридоре на стуле дремал Дэвид, не выпуская руку Мэри Маргарет. Белоснежка не спала. Она подняла глаза сразу.

— Можно? — спросила она.

Свон поняла, что та спрашивает не о разговоре. О праве приблизиться. Это было хуже любых объятий без спроса.

— Я не знаю, что вам сказать.

— Ничего не нужно говорить.

— Все ждут, что я что-то почувствую.

— Нет.

Блондинка посмотрела на нее резко. Белоснежка сглотнула.

— Хорошо. Наверное, да. Я ждала. Секунду. Это было эгоистично. Я увидела тебя и… вспомнила все. Как держала тебя. Как отдала. Как думала о тебе каждый день, даже не помня почему. И мне захотелось, чтобы ты тоже вспомнила. Чтобы посмотрела на меня и… — голос сорвался. — Прости.

Эмма ненавидела, когда люди плакали. С этим нельзя было спорить.

— Я не помню вас.

— Я знаю.

— Для меня вы были моей соседкой по комнате пару дней назад.

— Я знаю.

— А теперь вы говорите, что вы моя мать.

— Не говорю, — тихо ответила Мэри Маргарет. — Помню.

Свон отвернулась. Разница была тонкой, но важной. Бывшая учительница не пыталась заставить ее принять слово «мама». Она просто стояла рядом со своей правдой и не знала, куда ее деть.

— Мне нужно время, — сказала Эмма.

— Я дам.

— Вы так говорите сейчас.

— Я потеряла двадцать восемь лет, — произнесла Белоснежка. — Я могу подождать еще немного, если это значит, что ты не убежишь от меня навсегда.

Эмма вздрогнула. Слишком точно.

Дэвид проснулся от последней фразы. Он поднял голову, мгновенно собираясь, как человек, привыкший просыпаться в опасности.

— Эмма?

Отец. Прекрасный Принц. Дэвид. Незнакомец. Все сразу.

Она не выдержала.

— Я не могу сейчас.

— Конечно, — сказал он быстро. Слишком быстро. — Не надо. Мы не будем давить.

Именно это окончательно добило ее. Если бы они требовали, обвиняли, тащили в объятия, было бы легче разозлиться. Но они старались быть осторожными. Любящими. Терпеливыми. Настоящими. И Эмма не знала, что делать с людьми, которые не уходили, даже когда ей хотелось заставить их уйти.

***

Ночь растянулась до бесконечности. Генри спал. Белоснежка и Принц оставались в коридоре. Грэм ушел в участок — не потому что хотел, а потому что после падения проклятия город начал разваливаться на жалобы, драки, истерики и попытки выяснить, кто кому кем приходится. Руби с Бабушкой вернулись к закусочной, потому что там собирались люди, которым было некуда идти. Голд исчез почти сразу, и это никого не успокоило.

Свон продержалась до трех утра. Потом просто встала. Никто не остановил ее, потому что все либо спали, либо впервые за двадцать восемь лет жили сразу двумя жизнями. Она вышла из больницы через боковую дверь, забрала ключи у механика, который даже не стал брать оплату сразу — только смотрел на нее так, будто вспомнил, что когда-то был кем-то другим, и не знал, нужно ли просить прощения. Желтый «жук» завелся не с первого раза, но завелся.

На выезде из города Эмма притормозила у знака «Добро пожаловать в Сторибрук». Того самого знака. Новый еще не поставили. Старый стоял криво, с вмятиной от ее машины, и в предрассветной серости выглядел почти честнее всех людей, которых она оставляла позади. Свон ждала, что появится волк. Дождь. Судьба. Что-нибудь. Ничего не появилось. Только дорога. Она выехала из Сторибрука.

***

Бостон встретил ее шумом, грязным снегом у бордюров и равнодушием большого города. Никто не смотрел на нее как на Спасительницу. Никто не называл дочерью. Никто не ждал, что она объяснит, почему у людей вернулись воспоминания о сказочных королевствах. На заправке кассир даже не поднял глаз от телефона. В другом времени это показалось бы одиночеством. Сейчас — роскошью.

Квартира встретила пылью и тишиной. Свеча с дня рождения все еще стояла на столе, рядом с пустой тарелкой из-под пирожного. Блондинка посмотрела на нее и почти рассмеялась. Желание исполнилось. Просто, как обычно, никто не уточнил условия.

Она приняла душ, переоделась, легла на кровать и не уснула. Стоило закрыть глаза, она видела Генри на больничной койке, Реджину на кухне после падения мальчика, Мэри Маргарет, шепчущую «это ты», Дэвида, который слишком старался не напугать ее, радужную волну и людей, падающих под тяжестью собственной памяти.

Утром Свон поехала в Booth Group. Офис выглядел так же, как всегда: стеклянные перегородки, доска с заметками, стопки файлов, камеры для анализа интервью, монитор с зависшей записью допроса. Нормальный мир. Почти. Секретарь Марта подняла голову от компьютера и замерла.

— Эмма?

— Выгляжу настолько плохо?

— Хуже.

— Спасибо за честность.

— Август у себя.

Свон остановилась.

— Он здесь?

— Пришел час назад. Сказал, если ты появишься, сразу к нему.

— Конечно сказал.

Кабинет Бута был в конце коридора. Дверь приоткрыта. На столе — карты, распечатки, старые фотографии, какие-то страницы, похожие на копии из книги Генри. Август стоял у окна, опираясь обеими руками на подоконник. Выглядел он плохо: не просто устало, а так, будто несколько дней подряд пытался удержать ложь, которая наконец стала тяжелее него.

— Ты уехала, — сказал он, не оборачиваясь.

— А ты удивлен?

— Нет.

— Тогда не начинай.

Бут повернулся. В его лице было столько вины, что Эмма не смогла сразу ударить словами. Это только разозлило сильнее.

— Сколько ты знал?

— Достаточно.

— Не ответ.

— С самого начала я знал, что ты не просто Эмма Свон из Бостона.

— С самого начала чего? Нашей работы? Моего дня рождения? Моей жизни?

Август потер лицо ладонью.

— Когда я нашел тебя для Booth Group, я уже знал.

Свон медленно закрыла дверь.

— Ты меня нашел?

— Да.

— Я думала, мы случайно встретились на деле в Провиденсе.

— Я сделал так, чтобы мы встретились.

Тишина в кабинете стала плотной. Свон вспомнила тот день: пропавший свидетель, лживый федерал, Август с мягкой улыбкой и предложением работы, которое тогда казалось шансом наконец перестать бегать по мелким делам. Она думала, что это была ее победа. Оказалось — чужой расчет.

— Ты использовал меня.

— Я защищал тебя.

— Не смей.

Он замолчал.

— Не называй контроль защитой, — сказала она. — Я только что приехала из города, где одна женщина двадцать восемь лет называла контроль любовью. Не надо повторять.

Август вздрогнул. Попала.

— Я должен был быть рядом, когда придет время.

— А когда именно оно пришло? Когда Генри постучал в мою дверь? Когда он съел отравленный турновер? Когда все начали вспоминать, а я стояла как идиотка и ничего не понимала?

— Я не мог заставить тебя поверить.

— Но мог сказать правду.

— Ты бы не поверила.

— Это мое право.

Бут опустил глаза.

— Да.

Это короткое «да» выбило из нее часть злости. Не всю. Но достаточно, чтобы она увидела: Август не оправдывается потому, что победил в споре. Он просто больше не мог лгать.

— Нил? — спросила она.

Партнер Booth Group напрягся.

— Что с ним?

— Ты написал, что нашел след. Зачем?

— Потому что он отец Генри.

— Я знаю, кто он.

— Он должен знать.

— Ты опять решаешь, кто что должен.

— Нет. Пытаюсь исправить то, что уже сломал.

Женщина устало рассмеялась.

— Плохие новости, Август. Это не чинится одним телефонным звонком.

— Я знаю.

— Сомневаюсь.

Она подошла к столу и взяла одну из распечаток. На фотографии был Сторибрук сверху, граница леса, дорога, знак. Рядом — старый снимок: двое детей у дороги. Один мальчик с деревянной игрушкой в руках. Другой — младенец в одеяле на фоне незнакомого шкафа. Блондинка поняла не сразу. Потом холод прошел по спине.

— Это ты, — сказала она.

Август не ответил.

— Ты был там.

— Да.

— С самого начала.

— Да.

— И бросил меня.

Фраза вышла тише, чем она ожидала. От этого больнее.

Бут поднял глаза.

— Я был ребенком.

— Я тоже.

Он не нашел, что сказать.

***

Несколько дней после этого распались на работу, бессонницу и звонки, на которые Эмма не отвечала. Она вернулась к делам Booth Group с упрямством человека, который пытается доказать себе, что нормальность можно включить обратно. Сидела на допросах, смотрела записи, отмечала микровыражения, ловила чужую ложь. Федеральный агент из отдела по финансовым преступлениям врал о знакомстве с подозреваемым — она заметила это по движению века. Жена пропавшего бизнесмена скрывала не убийство, а любовника — Эмма вычислила по тому, как женщина улыбалась не тем краем губ. Подросток в деле о поджоге боялся не полиции, а отца — это стало ясно по тому, как он вздрагивал от мужских голосов за дверью.

Все работало. Люди лгали привычно. Лица выдавали их. Камеры записывали. Бут молчал больше обычного, но выполнял свою часть. Мир снова имел правила. Только ночью эти правила распадались.

Телефон светился на тумбочке. Пропущенные: Мэри Маргарет, Дэвид, Грэм, неизвестный номер из Мэна, еще один, потом снова Мэри Маргарет. Один раз позвонил Генри. Свон смотрела на экран, пока вызов не закончился, потом сидела в темноте еще полчаса, ненавидя себя за то, что не подняла трубку.

На третий день она все-таки прослушала голосовое. Генри звучал слабым, но бодрым.

«Эмма, привет. Я знаю, ты уехала. Мама говорит, что ты взрослая и сама решаешь, но она говорит это таким голосом, будто хочет разбить что-нибудь. Мэри Маргарет… ну, Белоснежка… она спрашивала, как ты. Дэвид тоже. Я сказал, что ты вернешься. Ты же вернешься? Просто… позвони, ладно? И не злись на Августа слишком сильно. Хотя немного можно».

Сообщение закончилось тихим смешком и кашлем. Женщина сидела за рабочим столом и не могла двигаться.

— Позвони ему, — сказал Август от двери.

Она не подняла головы.

— Не начинай.

— Я серьезно.

— Я тоже.

— Он ребенок.

— Спасибо, я помню.

— Тогда не наказывай его за то, что тебе страшно.

Свон медленно посмотрела на партнера.

— Ты правда хочешь сейчас читать мне лекции о правильном обращении с детьми?

Август побледнел, но не отступил.

— Нет. Хочу, чтобы ты не повторила мою ошибку.

Она хотела ответить резко. Уже почти ответила. Но слова застряли. Потому что он был прав. И это бесило сильнее всего.

***

На четвертый день Август исчез. Сначала это выглядело как обычная задержка. Бут иногда уходил без предупреждения, особенно после того, как Сторибрук перестал быть просто названием на карте. У него появились свои тайные звонки, свои встречи, свои старые долги, о которых Эмма еще не успела вытрясти из него правду. Поэтому утром она только раздраженно бросила Марте, что если мистер Бут появится, пусть зайдет к ней до того, как снова начнет играть в пророка на полставки.

К полудню раздражение стало беспокойством. К трем — рабочей версией. К пяти — страхом, который она отказалась называть страхом.

Кабинет Бута был открыт. Куртка висела на спинке стула, телефон лежал в верхнем ящике стола — выключенный. Это уже было плохо. Бут мог исчезнуть, мог соврать, мог уйти по следу, который считал важным, но телефон не оставлял почти никогда.

На столе осталась чашка недопитого чая. Холодная. Рядом — карта северо-восточного побережья, несколько отметок красным маркером и лист с одним именем. Нил Кэссиди.

Эмма долго смотрела на бумагу. Потом заметила вторую деталь: под картой лежал обрывок дерева. Маленький, темный, похожий на щепку от старой двери или ящика. На нем было выцарапано одно слово. «Домой».

Свон взяла щепку в руку. Дерево было теплым. Невозможно теплым. В офисе за стеклом шла обычная жизнь. Марта отвечала на звонки, кто-то спорил у принтера, агент из федерального ведомства ждал отчет по делу. Нормальный мир снова пытался делать вид, что он нормальный.

Свон закрыла ладонь вокруг щепки и впервые за четыре дня сама набрала номер Генри. Он ответил почти сразу.

— Эмма?

От одного его голоса в груди стало больно.

— Привет, парень.

— Ты в порядке?

Она посмотрела на пустой кабинет Августа, на карту, на имя Нила и теплое дерево в руке.

— Нет, — сказала Свон. — И, кажется, мне нужна твоя книга.

Глава 6. Дорога домой.

Бостон встретил Свон так, будто за последние дни ничего не случилось: мокрый асфальт, автомобильные гудки на перекрестках, люди с бумажными стаканами кофе, слишком занятые собой, чтобы задержать взгляд на чужом лице. Никто не спрашивал, сняла ли она проклятие. Никто не называл ее Спасительницей. Никто не смотрел так, будто ждал, что именно она объяснит, как жить дальше после двадцати восьми лет украденной памяти. В этом равнодушии раньше было спасение. Теперь оно казалось фальшивым, как плохо подготовленное алиби.

Женщина из Бостона пыталась убедить себя, что возвращение в Booth Group — правильное решение. Здесь все должно было быть просто: факты, записи камер, мотивы, жесты, микровыражения, ложь, которую можно заметить в чужом лице раньше, чем человек успеет ее произнести. Но уже в кабинете Августа стало ясно: прежняя жизнь не ждала ее на месте. Она закончилась не в Сторибруке и даже не в больнице. Она закончилась в ту секунду, когда Генри откусил кусок отравленного турновера, а Эмма поняла, что больше не может прятаться за словом «невозможно».

***

Кабинет Бута выглядел так, словно хозяин вышел на минуту и собирался вернуться: куртка на спинке стула, телефон в ящике, чашка остывшего чая у монитора, папка с распечатками на краю стола. Только партнера не было. На карте северо-восточного побережья красным маркером были отмечены Сторибрук, несколько дорог, старый лесной участок за границей города и имя Нила Кэссиди. Рядом лежала маленькая темная щепка с грубо выцарапанным словом: «Домой».

Блондинка взяла ее через салфетку, как улику, хотя кожа все равно почувствовала тепло. Дерево не могло быть теплым. Не после нескольких часов на столе. Не в холодном офисе. Не без причины.

Охранник стоял у двери и старался не встречаться с ней глазами. Бейдж висел криво, пальцы то и дело касались рации. Страх был настоящий. Вины на лице не было — по крайней мере той, которая говорила бы: «Я помог ему исчезнуть».

— Еще раз, — сказала Эмма. — Он пришел утром, поднялся сюда, и больше вы его не видели?

— Да, мисс Свон.

— Через главный вход не выходил?

— Нет.

— Через черный?

Охранник поморщился.

— Там камера не писала.

— Не писала?

— Примерно час. Техник уже едет.

— Удобный час.

— Я понимаю, как это выглядит.

— Нет, — спокойно ответила консультант Booth Group. — Не понимаете.

Мужчина замолчал. И правильно сделал. Если бы это было обычное дело, она уже разложила бы его показания по секундам, запросила бы резервные копии, проверила соседние камеры, звонки, пропуска и парковку. Специалист по лжи все это сделала бы и сейчас. Просто впервые за долгое время факты не успокаивали, а только подтверждали худшее: Август исчез не случайно.

Генри ответил после третьего гудка. В трубке послышался шорох, короткий вдох, потом знакомое, слишком бодрое:

— Эмма?

— Ты где?

— Сижу.

— Это не место.

— В закусочной. Но я правда сижу.

— Тебя выписали или ты сбежал?

— Меня отпустили ненадолго.

— Генри.

— Вейл сказал: «без нагрузок». Я ем суп. Суп — не нагрузка.

Она прикрыла глаза. От злости, облегчения и нежности одновременно.

— Август пропал.

На другом конце сразу стало тихо.

— Что значит пропал?

— Телефон оставил. Куртку оставил. Камера у черного хода как раз перестала работать. На столе карта, имя Нила и щепка.

— Щепка?

— Слово «Домой». И она теплая.

Мальчик не ответил сразу. На этот раз он не перебивал, не пытался доказать, не бросался в объяснения. Молчание было хуже. Сын уже понял, о чем идет речь, и боялся сказать это первым.

— Приезжай, — наконец произнес он.

— Я могу отправить фото.

— Нет. Надо посмотреть в книге.

— Генри…

— Пожалуйста. Не надо сейчас спорить. Просто приезжай.

Свон посмотрела на пустой стул Бута, на карту, на имя Нила, от которого все еще неприятно сжималось внутри. С упрямством мальчика она умела бороться. С просьбой — нет.

— Как ты себя чувствуешь?

— Лучше.

— Настоящий ответ.

Он вздохнул.

— Устал. Реджина делает вид, что не боится. Мэри Маргарет приносит еду. Дэвид стоит рядом так, будто если отойдет на пять шагов, кто-нибудь опять пропадет.

Блондинка болезненно усмехнулась.

— Понимаю его.

— Ты приедешь?

Вопрос прозвучал тише. Не требование, не уверенность, а осторожная надежда.

— Да, парень. Я еду.

— Спасибо.

Она отключилась прежде, чем страх успел придумать новую причину остаться.

…

Сборы заняли меньше десяти минут. Пистолет, документы, телефон, зарядка, папка с распечатками, щепка в пакет для улик. На выходе из офиса Марта протянула ей термокружку.

— Какао. С корицей.

Свон остановилась.

— Откуда вы знаете?

— Август просил держать корицу на кухне. Сказал, вам пригодится.

— Конечно сказал.

Секретарь не улыбнулась.

— Он в беде?

Женщина хотела ответить привычное «не знаю», но не стала. Лгать человеку, который смотрел прямо и без лишнего любопытства, было бессмысленно.

— Да. И мне это очень не нравится.

— Тогда найдите его.

— План был примерно такой.

Желтый «жук» ждал у тротуара под мелким дождем. Эмма села за руль, положила пакет со щепкой на пассажирское сиденье и на секунду задержала руку на ключе. Вернуться в Сторибрук значило снова попасть туда, где каждый взгляд был вопросом. Родители, которые помнили ее младенцем. Сын, который верил в нее так, будто вера сама по себе могла удержать мир от распада. Мэр, которую город хотел наказать. Голд, который знал больше всех и никогда не отдавал знание бесплатно. Август, возможно, превращавшийся обратно в Пиноккио, если Генри опять окажется прав. Она завела двигатель.

— Ненавижу сказки, — пробормотала Свон и выехала со стоянки.

…

На трассе ей впервые показалось, что за ней следят. Не машина — машину она бы заметила. Слишком близкая дистанция, повторяющийся поворот, водитель, который в зеркале делает вид, что не смотрит. Нет, это было хуже. В боковом стекле мелькала темная полоса там, где должен был быть только мокрый от дождя асфальт. Под мостом тень задержалась на стене на долю секунды дольше, чем проехавший грузовик. На заправке свет под навесом мигнул, и черное пятно у ее ног шевельнулось против ламп.

Эмма застыла с рукой под курткой, где был пистолет.

— Только попробуй.

Никто не ответил. Нечто тоже не сделало ничего достаточно явного, чтобы в него можно было выстрелить и не выглядеть сумасшедшей. Но когда она вернулась в машину, пакет со щепкой лежал ближе к краю сиденья, чем раньше, а по дереву прошла новая трещина — тонкая, свежая, будто оно продолжало ломаться у нее на глазах. Дальше консультант ехала быстрее.

***

Сторибрук встретил ее тяжелой настороженной тишиной. Знак у дороги все еще стоял криво, кое-как подперт доской. За ним начинался город, который больше не был декорацией обычной провинциальной жизни, но еще не стал домом для людей, вспомнивших замки, войны, предательства и потерянных детей. На тротуарах оборачивались. Кто-то смотрел с облегчением, кто-то — с надеждой, кто-то — с гневом, которому пока не дали выхода.

…

У «Бабушки» было людно. На стекле висела бумажка: «Разговоры о мести мэру — не за столами». Ниже другим почерком было приписано: «И не у стойки. Руби». Получилось почти смешно. Почти.

Генри сидел у дальнего столика с книгой перед собой. Рядом была Мэри Маргарет — Эмма все еще не знала, как думать о ней без внутреннего спазма: учительница, Белоснежка, мать, почти незнакомая женщина. Дэвид стоял у стойки с двумя чашками и, увидев Свон, замер так резко, будто боялся сделать лишнее движение и спугнуть ее.

Блондинка остановилась у входа. Все трое посмотрели на нее, и где-то внутри сразу поднялось знакомое желание отступить. Семья. Слишком рано.

— Ты приехала, — сказал Генри.

— Я сказала, что приеду.

— Иногда ты говоришь так, чтобы я перестал спрашивать.

— В этот раз не тот случай.

Он улыбнулся и попытался подняться. Мэри Маргарет тут же положила ладонь ему на плечо.

— Сиди.

— Я просто хотел…

— Сидеть, — сказала Эмма.

Белоснежка одновременно произнесла:

— Даже не думай.

Генри посмотрел с одной на другую.

— Ладно. Это было странно.

Дэвид у стойки чуть улыбнулся, но ничего не сказал. Руби прошла мимо с подносом, задержала взгляд на гостье из Бостона и спросила:

— Какао?

— С корицей.

— Уже делаю.

— Я еще не…

— Свон, ты всегда берешь одно и то же.

Это почти домашнее знание неприятно кольнуло под ребра. Женщина села напротив Генри и положила пакет со щепкой на стол.

— Август исчез. Черный ход без камеры примерно час. Телефон и куртка в офисе. На столе карта, имя Нила и это.

Мальчик потянулся к пакету.

— Не открывай.

— Я только посмотрю.

— Твои «только посмотрю» обычно заканчиваются больницей.

Он недовольно поджал губы, но спорить не стал. Посмотрел через пакет и побледнел.

— Она теплая?

— Да.

Мэри Маргарет тихо вдохнула. Дэвид поставил перед Эммой чашку какао. Молча. Без «доченька», без объятий, без попытки занять место, к которому она еще не могла привыкнуть. Просто чашка и осторожное присутствие.

— Спасибо, — сказала Свон, не поднимая глаз.

— Пожалуйста.

Он хотел добавить что-то еще. Она увидела это по лицу: вдох, едва заметное движение пальцев, пауза. Потом Принц промолчал. И за это дочь была благодарна больше, чем могла объяснить.

— Покажи ей, — тихо сказала Мэри Маргарет.

Генри открыл книгу ближе к концу. На рисунке был мальчик с деревянными руками, стоящий на пустой дороге. За его спиной тянулась черная форма, похожая на дым, но слишком плотная для дыма. Рядом угадывался колодец, лес и старая шляпа с ободранными полями.

Эмма долго смотрела на страницу.

— Скажи, что это просто рисунок.

— Это Август, — сказал мальчик. — Пиноккио.

— Я знаю, что ты сейчас сказал.

— И знаешь, что это правда.

— Я знаю, что Август пропал, а у меня есть теплая щепка. Остальное пока под вопросом.

Сын хотел возразить, но сдержался. Свон это заметила и тоже не стала давить.

— Что за тень?

Генри перевернул страницу. Следующий рисунок был еще хуже: башня часов, мэрия, колодец и та же черная фигура над городом.

— Этой страницы раньше не было, — сказала Мэри Маргарет.

Свон посмотрела на нее.

— Вы уверены?

— Нет. Но я помню книгу достаточно хорошо. Такого рисунка не было.

— Значит, книга меняется.

— Иногда она показывает то, что нужно увидеть, — сказал Генри.

— И всегда вовремя?

Он опустил взгляд.

— Нет.

После этого за столом стало тихо. Эмма не стала шутить. Слишком свежим было воспоминание о том, как мальчик лежал без движения из-за того, что взрослые слишком долго не слушали.

…

Дверь закусочной открылась, и разговоры оборвались. На пороге стояла Реджина Миллс. Не безупречная мэр, какой Свон видела ее в первые дни, а женщина, которая несколько ночей почти не спала: лицо бледное, темные круги под глазами, волосы собраны туго и небрежно одновременно. Но спина оставалась прямой. В этом было что-то упрямое и опасное.

Кто-то у стойки поднялся. Бабушка Лукас даже не повернула головы, только ударила ладонью по стойке.

— Сядь.

Мужчина сел. Не потому что простил. Потому что Бабушка сказала. Брюнетка подошла к столу. Генри сразу напрягся, но взгляда не отвел.

— Тебя отпустили из больницы на час, — сказала она.

— Я знаю.

— Прошло больше.

— Я сижу. Не бегаю. Не ем яблочные десерты. Почти образцовый пациент.

— Генри.

— Я правда в порядке.

В голосе мэра дрогнуло что-то быстрое, почти незаметное. Страх, который она попыталась спрятать за раздражением.

— Это решает доктор Вейл, не ты.

Руби фыркнула у стойки. Реджина бросила на нее взгляд, но официантка только вскинула брови: попробуй. Эмма поднялась.

— Вы пришли проверить Генри или сказать что-то важное?

Мэр перевела на нее глаза.

— Поговорить. С вами.

— Здесь вроде все свои. И еще половина города, которая делает вид, что не слушает.

— На улице.

— Конечно. Отличная идея — выйти с вами туда, где меньше свидетелей.

Лицо Реджины дернулось, но она не сорвалась.

— Пожалуйста.

Одно слово. Не приказ. Не угроза. Просто просьба. Генри едва заметно кивнул: выслушай. И Свон вышла.

…

На улице дождь почти закончился, но воздух оставался сырым и холодным. Реджина остановилась под вывеской, где с крыши капала вода.

— Говорите.

— За вами что-то пришло.

Блондинка не стала шутить. Не после заправки.

— Черная тень?

Мэр резко посмотрела на нее.

— Вы видели?

— На дороге. У заправки. В зеркале. Я пыталась списать это на недосып.

— Не списывайте.

— Обнадеживающе.

Реджина сцепила руки перед собой. Не из страха — из попытки удержать контроль.

— Проклятие снято. Память вернулась. Но магия нестабильна. Сторибрук был не домом. Он был клеткой. Когда клетка открылась, что-то полезло через трещины.

— Через ваши трещины.

— Да.

Признание прозвучало сухо, без просьбы о прощении. Консультант всмотрелась в ее лицо.

— Вы правда предупреждаете меня?

— Я предупреждаю Генри. Через вас.

— Вот теперь верю.

— Я не нуждаюсь в вашей вере, мисс Свон.

— А Август, кажется, нуждается.

Эмма достала пакет со щепкой. Бывшая королева не взяла улику, только посмотрела. Узнавание мелькнуло слишком быстро, но Свон успела заметить.

— Деревянный мальчик, — сказала мэр.

— Вы знали.

— Я знала сказку.

— Не играйте.

— Тогда слушайте. Если он снова становится деревом, времени мало. Пиноккио стал настоящим мальчиком благодаря магии. Если магия не держится, подарок может откатиться.

Блондинка медленно вдохнула.

— И это потому, что я уехала?

— Это потому, что слишком много людей слишком долго принимали плохие решения, — ответила Реджина после паузы. — Но ваша вера — часть того, что должно удержать магию здесь.

— Моя вера. Конечно.

— Вам не нравится ответственность? Какая неожиданность.

— Осторожнее.

— Тогда перестаньте делать вид, что можете оставить все это за дверью. Не можете.

Дверь закусочной открылась. На пороге появился Дэвид.

— Эмма?

— Все нормально.

Он посмотрел на нее, потом на Реджину.

— Нет.

Мэр коротко усмехнулась.

— Вот теперь вижу семейное сходство.

Свон бросила на нее взгляд, но ответить не успела. У перекрестка тень шевельнулась снова — быстро, неправильно, против света. На этот раз ее заметили все трое.

Дэвид выпрямился.

— Это оно?

— Да, — сказала Реджина. — И оно уже охотится.

***

Через час они были у Голда. Лавка старьевщика выглядела так, будто проклятие обошло ее стороной: пыль на витринах, старые часы, трости, зеркала, мечи, фарфоровые фигурки, вещи, у каждой из которых наверняка была неприятная история. Сам Голд стоял за стойкой, опираясь на трость, и смотрел на них с выражением человека, который знает конец разговора еще до первой реплики.

— Мисс Свон, — сказал он. — Все-таки вернулись.

— Не ради вас.

— Никто не приходит ко мне ради меня. Только ради того, что им нужно.

Эмма положила пакет со щепкой на стойку.

— Где Август?

Голд посмотрел на дерево. Улыбка исчезла не сразу, но исчезла.

— В лесу. Если еще может идти.

Мэри Маргарет побледнела.

— Ты знал?

— Я многое знаю, дорогая.

— И молчал?

— В этом городе молчание редко было самым большим преступлением.

Реджина вошла следом, и воздух в лавке будто стал холоднее.

— Румпель.

— Ваше Величество, — произнес Голд почти ласково. — Выжили.

— Разочарованы?

— Терпелив.

Дэвид стоял у двери, сжав челюсть.

— Нам нужно найти Бута.

— Конечно. Но сначала, боюсь, придется назвать вещи своими именами.

Свон заметила, как мэр напряглась.

— Не начинай, — сказала та.

— Я ждал двадцать восемь лет. Думаю, имею право начать.

— О чем он? — спросила Эмма.

Голд не смотрел на нее. Только на Реджину.

— Скажите сами. Один раз.

Брюнетка молчала. Тогда старьевщик произнес тихо:

— Бэлль жива.

В лавке стало так тихо, что было слышно, как где-то в глубине тикают часы. Эмма не сразу поняла, почему эти два слова ударили сильнее угрозы. Потом увидела лицо Голда. Маска треснула. За ней был не хитрый торговец и не чудовище из сказки, а мужчина, которому сказали, что любимая погибла, пока ее на самом деле держали взаперти.

— Где? — спросил Дэвид.

— В больнице. Закрытое крыло. Чужое имя. Двадцать восемь лет.

Свон резко посмотрела на Реджину.

— Вы заперли ее?

Мэр не ответила. Ответ был очевиден.

Голд обошел стойку. Трость стукнула по полу один раз, второй.

— Вы сказали, что она умерла.

— Тогда мне это было нужно.

— Вам.

Одно слово прозвучало почти мягко. От этого стало страшнее.

Реджина подняла подбородок.

— Убейте меня — и Генри вас возненавидит.

Голд остановился. Попала. Даже загнанная, бывшая королева умела бить туда, где больнее.

— Хватит, — сказала Свон. — Август превращается в дерево, по городу ходит нечто, что не отбрасывает нормальную тень, а вы сейчас устроите семейную драму с убийством. Потом. Если все выживут.

Голд медленно повернул к ней голову.

— Вы очень смелы для человека, который почти ничего не понимает.

— Я часто так работаю.

Старьевщик вдруг улыбнулся — устало и зло.

— Это не тень. Призрак. Существо, которое вытягивает душу. Тело остается, человек — нет.

Дэвид нахмурился.

— Кто его призвал?

Голд посмотрел на Реджину.

— Я бы начал с очевидного.

— Не я, — сказала мэр.

Консультант следила за ее лицом. Резко, зло, без задержки. Не похоже на ложь. Или женщина слишком хорошо владела собой.

— Сейчас она не врет, — неохотно сказала Эмма.

Мэри Маргарет посмотрела на бывшую королеву холодно.

— Удивительно.

— Хотите проверить на себе? — бросила Реджина.

— Нет, — ответила Белоснежка. — Я хочу найти Августа.

Голд развернул на стойке старую карту леса.

— Если Бут пошел туда, он искал тонкое место. Колодец. Шляпу. Дверь. Пиноккио всегда искал путь домой.

— Шляпу? — переспросила Свон.

— Портал, — сказала Реджина.

Блондинка повернулась к ней.

— У вас есть портал.

— Был.

— Конечно.

— Без магии он бесполезен.

— А сейчас?

Мэр промолчала. Этого хватило.

***

Лес за городом выглядел почти обычным, и от этого было только хуже. Слишком много кошмаров за последние дни начиналось с вещей, которые с виду казались нормальными. Дэвид шел впереди с мечом, который Голд выдал ему так буднично, будто это был зонт. Мэр показывала дорогу, держа спину прямой, хотя каждый шаг по мокрой земле давался ей тяжелее, чем она хотела показать. Мэри Маргарет держалась рядом с Эммой — не навязываясь, но и не отставая. Голд остался в городе искать Бэлль, и это тревожило Свон почти так же сильно, как призрак.

— Ты молчишь, — сказала Мэри Маргарет тихо.

— Редкий подарок. Пользуйтесь.

— Я просто проверяю.

— Что я еще здесь?

— Что ты не одна.

Свон посмотрела на нее искоса. Белоснежка не пыталась взять ее за руку. Не называла дочерью. Не требовала, чтобы боль сразу превратилась в близость. Просто шла рядом, и именно поэтому не оттолкнуть ее было сложнее.

— Ты правда помнишь меня? — спросила Эмма прежде, чем успела передумать.

Мэри Маргарет не ответила сразу.

— Я помню, как держала тебя. Как боялась отпустить. Как думала, что если задержу тебя еще на секунду, то найду другой выход.

— Но меня ты не знаешь.

— Нет, — честно сказала Белоснежка. — Пока нет.

Это «пока» оказалось важнее красивых обещаний.

— Спасибо, — сказала Свон после паузы.

— За что?

— За то, что не врешь.

Мэри Маргарет едва улыбнулась.

— Я постараюсь не начинать.

Впереди Реджина резко подняла руку.

— Тихо.

Лес замер. Птицы стихли, ветер пропал, даже мокрые ветки перестали скрипеть. Между деревьями сгустилась черная форма — не дым, не тень, а дыра в воздухе, которая двигалась медленно и неправильно. От нее холод шел не по коже, а где-то глубже.

— Это оно? — спросила Эмма.

— Да, — ответила мэр.

Дэвид встал впереди.

— Назад.

— Мечом вы его не убьете, — бросила Реджина.

— Тогда говорите, чем убить.

Существо метнулось. Не побежало, не полетело — просто оказалось ближе, словно расстояние для него ничего не значило. Дэвид ударил первым, но лезвие прошло сквозь черную массу. Мэри Маргарет дернула Эмму за рукав. Там, где Свон стояла секунду назад, земля почернела.

— Спасибо.

— Потом.

Реджина подняла руки. Фиолетовый свет вспыхнул в воздухе — рваный, слабый, нестабильный. Магия отбросила существо на несколько шагов, но не рассеяла.

— Этого мало, — сказала Эмма.

— Я заметила.

Из-за деревьев донесся сухой треск.

— Август! — крикнула Свон.

Ответа не было. Только новый звук, будто ломалась ветка. Они рванули вперед, пока Реджина удерживала призрака. На поляне у старого колодца лежал Август. Или то, что еще оставалось от Бута. Рука до локтя стала деревянной, по шее расползались темные прожилки, лицо выглядело жестким, почти резным. Он дышал, но с трудом. Рядом валялась старая шляпа с ободранными полями — слишком обычная для вещи, способной открыть проход между мирами. Эмма упала рядом на колени.

— Август. Смотри на меня.

Его глаза открылись не сразу.

— Ты вернулась.

— Не радуйся. Я все еще злая. Что с тобой?

Бут с трудом повернул голову к шляпе.

— Не удержал.

— Что?

— Выход. Себя. Магию. Неважно.

— Очень даже важно.

На щеке проступила тонкая деревянная трещина.

— Сторибрук проснулся. Но связь слабая. Без твоей веры все сыпется.

— Мне уже говорили. Эта часть всем нравится.

— Это не вина, Эмма.

— Звучит как вина.

— Это выбор.

Она сжала зубы.

— Как остановить?

Август попытался улыбнуться.

— Не словом. Не «я верю». По-настоящему.

Позади раздался крик. Призрак ударил Реджину. Мэр упала, фиолетовый свет погас, и черная форма метнулась к ней.

— Мама! — крикнул Генри.

Свон резко обернулась. Мальчик стоял у края поляны, бледный, в куртке поверх больничной одежды. Рядом задыхалась Руби, явно не успевшая его остановить.

— Ты издеваешься?! — сорвалась Эмма.

— Я принес книгу!

— Я просила книгу, а не тебя!

— Ты сказала, что она нужна!

— Генри!

Но было поздно. Существо повернулось на голос. Реджина, лежа на земле, увидела сына и побелела.

— Беги!

Мальчик замер.

Призрак рванулся к нему. Эмма не думала. Просто оказалась между ними, вскинула руки, как будто могла остановить кошмар ладонями, и в этот момент воздух вспыхнул белым светом. Не радужной волной, как в больнице, а резким, почти ослепительным ударом изнутри — из страха, злости и любви, которые наконец перестали спорить. Существо отлетело, распалось на клочья тьмы, но не исчезло. Оно кружило вокруг поляны, голодное и злое. Реджина поднялась с трудом.

— Шляпа. Сейчас!

— Куда его? — крикнула Мэри Маргарет.

— В Зачарованный лес.

— В ваш мир? — уточнила Свон.

— Да.

— Отличный план. Сбросить пожирателя душ туда, откуда у вас и так все проблемы.

— Он пойдет за магией. Портал его затянет.

— Кто откроет портал?

Реджина посмотрела на нее.

— Вы.

— Конечно.

— У вас получилось только что.

— Я даже не знаю, что сделала!

— Тогда повторите незнание.

— Ненавижу магию.

Дэвид подхватил Августа под плечи, Руби почти силой увела Генри за колодец. Белоснежка встала рядом с Эммой.

— Я рядом.

Свон хотела сказать «не надо». Хотела оттолкнуть, как всегда. Но времени не было.

— Если нас затянет, я буду очень зла.

— Хорошо, — сказала Мэри Маргарет. — Злись потом.

Реджина поставила шляпу на землю и провела ладонью над полями. В воздухе запахло озоном, мокрой землей и старой пылью.

— Держите его!

— Чем?

— Тем светом!

— Он не по кнопке!

— Тогда найдите кнопку, мисс Свон!

Призрак снова рванулся к Реджине. Мэр не успела поднять защиту. Эмма бросилась вперед, Мэри Маргарет — вместе с ней. Белый свет вспыхнул в ту же секунду, когда фиолетовая искра из рук бывшей королевы ударила в шляпу. Мир под ногами исчез.

***

Сначала Свон подумала, что падает в воду. Потом — в небо. Потом разница перестала иметь значение. Ветер ударил в лицо, кто-то выкрикнул ее имя, Мэри Маргарет схватила ее за руку, но удержаться было не за что. Шляпа раскрылась под ними черной воронкой, и призрак, вместо того чтобы утянуть Реджину, ударил в край портала, разрывая его шире.

— Эмма! — крикнул Генри где-то далеко.

Она успела увидеть его лицо. Испуганное. Живое.

…

Потом ее вместе с Белоснежкой выдернуло из Сторибрука. Удар о землю выбил воздух из легких. Эмма перекатилась по мокрой траве, ударилась плечом о камень и несколько секунд просто лежала, пытаясь вдохнуть. Вокруг пахло не больницей, не Бостоном и не лесом Мэна. Земля была другой. Воздух — холоднее, глубже, с запахом дыма, мха и чего-то дикого.

Рядом застонала Мэри Маргарет.

— Жива? — выдохнула Свон.

— Да. Ты?

— Пока не решила.

Блондинка поднялась на локтях. Перед ними тянулся лес — темный, древний, слишком настоящий. Между деревьями виднелась разрушенная дорога, а вдали за туманом проступали башни.

Белоснежка села, огляделась и побледнела.

— Нет…

— Только не говори, что это именно то место.

Мэри Маргарет посмотрела на нее. В ее глазах была уже не только растерянная любовь женщины, которой вернули дочь. Там была память о войне, бегстве, стрелах, ловушках и дороге, на которой выживают не добрые, а внимательные.

— Мы в Зачарованном лесу.

Свон закрыла глаза. На секунду ей очень захотелось обратно в Бостон: в офис, к камерам, к допросам, к людям, которые врали лицами, а не открывали порталы шляпами.

Где-то между деревьями завыло. Она вытащила пистолет.

— Правила. Быстро.

Белоснежка поднялась, стряхнула грязь с ладоней и посмотрела на нее уже не как соседка по комнате и не как мать, которая боялась подойти слишком близко. Сейчас перед Эммой стояла женщина, которая знала этот лес и умела в нем выживать.

— Первое: не стой на открытом месте.

Вой повторился. Ближе. Свон убрала щепку Августа во внутренний карман и крепче сжала пистолет.

— Вот это уже полезно.

Над разрушенной дорогой поднимался туман. Где-то по другую сторону портала Генри наверняка уже требовал вернуть их обратно, Дэвид пытался не сорваться следом, Реджина считала потери, а Голд искал Бэлль, и эта мысль обещала отдельную катастрофу. Сторибрук остался позади. Август был жив — если это еще можно было назвать жизнью. А Эмма стояла в мире, которого не помнила, рядом с матерью, которую не знала, и впервые не могла сбежать просто потому, что дороги домой больше не видела.

Глава 7. По разные стороны портала.

Свон очнулась от холода. Сначала даже не от боли, хотя плечо ныло так, будто она врезалась в стену на полном ходу, и не от мокрой земли под ладонью. От холода — густого, сырого, чужого. Он пробирался под куртку, лип к волосам, оседал на коже и пах не Сторибруком. Не Бостоном. Не больницей. Дымом, мхом, мокрой корой и чем-то звериным, от чего тело просыпалось быстрее головы.

Она резко вдохнула, закашлялась и перевернулась на бок. Над ней качались деревья — слишком высокие, слишком темные, с кронами, теряющимися в молочном тумане. Где-то далеко протяжно завыло. Не собака. Не волк. Что-то крупнее.

— Эмма? — голос Мэри Маргарет прозвучал рядом, хрипло и совсем близко. — Ты меня слышишь?

Блондинка моргнула, заставляя мир собраться в цельную картинку.

— Слышу. К сожалению.

— Можешь встать?

— Сейчас узнаем.

Она попыталась подняться и тут же зашипела от боли. Плечо прострелило так, что на секунду потемнело в глазах. Женщина рядом подползла ближе, грязная, с порванным рукавом и царапиной на скуле, но уже собранная. Вчера — школьная учительница, соседка по комнате, та самая соседка, которая варила какао и слишком много верила в хорошее. Сейчас в ее взгляде появилось что-то другое: осторожность человека, который однажды уже жил в лесу и помнил, что за каждым красивым деревом может быть ловушка.

— Не дергайся, — сказала она. — Дай руку.

— Я справлюсь.

— Я не спрашивала.

Свон хотела огрызнуться, но вторая попытка подняться вышла не лучше первой. Она выдохнула сквозь зубы и приняла протянутую ладонь. Бывшая учительница помогла ей сесть, потом оглянулась — медленно, внимательно, будто прислушивалась не только к звукам, но и к памяти.

— Где мы? — спросила консультант Booth Group.

Мэри Маргарет не ответила сразу. Это уже было плохим знаком. Она смотрела на деревья, на туман между стволами, на мокрую землю, будто пыталась сопоставить чужую реальность с тем, что вернулось к ней после падения проклятия. Сначала в лице было непонимание. Потом — узнавание. Не резкое, не уверенное, а болезненное, как старый шрам, на который случайно нажали.

— Я знаю это место, — тихо сказала она.

— Это должно меня успокоить?

— Нет.

— Отлично.

Белоснежка поднялась, все еще оглядываясь.

— Это Зачарованный лес. Или то, что от него осталось.

Свон уставилась на нее.

— Ты уверена?

— Теперь да.

— Теперь?

— Лес изменился. Я не была здесь двадцать восемь лет, Эмма.

Блондинка сжала челюсть. Хотелось сказать что-нибудь резкое. Хотелось спросить, как вообще можно узнать лес после двадцати восьми лет и падения проклятия. Хотелось найти виноватого, желательно стоящего рядом, чтобы можно было ткнуть пальцем и потребовать объяснений. Но рядом была только женщина, которая тоже упала через портал, тоже оставила там мужа, город и внука, которого едва успела узнать.

Где-то снова завыло. Ближе.

— Нам надо уйти отсюда, — сказала Белоснежка.

— Уже Белоснежка?

— Сейчас лучше думать именно так.

— А если я не готова?

— Тогда думай об этом позже. Сейчас — иди.

В голосе не было просьбы. И это, как ни странно, помогло. Женщина из Бостона вытащила пистолет. Вес оружия в ладони вернул хоть что-то понятное: металл, курок, магазин, дистанция. Простые правила мира, где пули иногда решали проблему. Правда, после порталов, призраков и белой вспышки из собственных рук эти правила уже не казались такими надежными.

Снежка заметила оружие.

— Не трать патроны без необходимости.

— Ты даже не спросишь, что это?

— Генри рассказывал.

— Конечно рассказывал.

— Он очень тобой гордится.

Имя мальчика ударило сильнее, чем падение. Генри остался по другую сторону портала. С Принцем, Руби, мэром и Голдом. С Бутом, который превращался в дерево. В городе, где все только начало рушиться по-настоящему.

— Мы вернемся, — сказала Мэри Маргарет, будто услышала мысль.

— Не обещай того, чего не можешь контролировать.

— Я не обещаю. Я выбираю в это верить.

Свон криво усмехнулась.

— У вас в семье это, видимо, хроническое.

— Возможно.

— Пошли.

…

Они двинулись через лес. Белоснежка шла впереди, уже не школьной походкой, а осторожно и мягко, выбирая место для каждого шага. Она не знала точной дороги, но знала, как не шуметь, какие ветки обходить, где земля может просесть, когда нужно остановиться и прислушаться. Блондинка держала пистолет наготове и старалась не думать о том, что Сторибрук остался где-то за невозможной чертой. С неизвестным местом нельзя спорить. Его нельзя допросить, нельзя поймать на микровыражении, нельзя заставить выдать мотив. Оно просто было вокруг — туманное, мокрое и враждебное.

Когда они вышли к небольшой просеке, из тумана бесшумно появилась женщина в доспехах.

Меч оказался у Свон перед грудью так быстро, что она едва успела поднять пистолет. Незнакомка смотрела спокойно, почти без эмоций: темные волосы убраны назад, стойка ровная, рука уверенная. Не пугала. Не угрожала для вида. Просто была готова ударить.

— Опусти оружие, — сказала воительница.

— После тебя.

— Эмма, — негромко сказала Белоснежка.

— Что? Она первая.

Из-за спины женщины с мечом выглянула девушка в темном плаще. Бледная, измученная, с красными глазами и кинжалом в руке. Держала она его так, будто оружие ей не доверяло так же сильно, как она ему.

— Кто вы? — спросила незнакомка.

Белоснежка шагнула вперед, медленно, чтобы не спровоцировать удар.

— Меня зовут Белоснежка.

Мулан даже не моргнула.

— Белоснежка мертва.

— Я тоже так думала о многих людях. Иногда ошибалась.

Девушка в плаще резко подняла голову.

— Это правда она?

— Аврора, молчи, — бросила женщина с мечом, не отводя взгляда.

Эмма медленно повернулась к спутнице.

— Аврора?

— Не сейчас.

— Я просто уточняю масштаб происходящего.

Воительница сделала шаг ближе.

— Докажи.

Женщина из сказки выпрямилась. Усталость никуда не делась, но голос стал твердым.

— Если ты из людей Ланселота, отведи нас к нему. Он меня узнает.

Меч чуть дрогнул.

— Откуда тебе известно это имя?

— Потому что он мой друг.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом Мулан опустила меч не до конца, но уже не держала его у сердца.

— Идите за мной. И молчите.

— Очень радушно, — пробормотала Свон.

— Если хочешь жить, — сказала воительница, — это лучшая радушность, которую я могу предложить.

— Справедливо.

***

Лагерь прятался в низине между скалами и черными деревьями. Не лагерь даже — убежище. Несколько десятков людей у костров, мокрые плащи вместо навесов, перевязанные раны, усталые лица. Дети сидели слишком тихо. Взрослые смотрели на новых людей так, будто давно разучились радоваться чужому появлению.

Свон замедлила шаг.

— Что это за место?

— Безопасное, — ответила проводница.

— Я не об этом.

— Оставшаяся часть Зачарованного леса, — тихо сказала Аврора.

Консультант посмотрела на Белоснежку. Та не удивилась — скорее окончательно убедилась.

— Значит, ты была права.

— Да.

— Жаль.

Снежка не стала спорить. В Сторибруке люди очнулись от чужой жизни. Здесь, похоже, никто и не спал — просто двадцать восемь лет выживал в обломках мира.

У главного костра поднялся высокий темнокожий мужчина с прямой осанкой и усталым лицом. Он шел быстро, но остановился на расстоянии, будто боялся поверить слишком рано.

— Снежка?

Женщина рядом с Эммой замерла.

— Ланселот.

Он подошел ближе. На мгновение перед Свон были уже не лагерь, не туман и не оружие, а встреча людей, которые похоронили друг друга заживо в памяти и вдруг увидели живыми. Ланселот обнял старую подругу осторожно, почти не веря. Она закрыла глаза, и лицо ее на секунду стало таким открытым, что блондинка отвернулась. Не из равнодушия. Из неловкости. Такие моменты нельзя было смотреть слишком долго.

— Я думал, ты погибла, — сказал рыцарь.

— А я думала, тебя больше нет.

— Прекрасный?

— Жив. Он в Сторибруке.

Ланселот медленно перевел взгляд на Эмму. Не сразу заговорил — сначала будто сопоставил лицо, возраст, светлые волосы, упрямо сжатую челюсть. Потом снова посмотрел на Белоснежку.

— Это твоя дочь?

Мэри Маргарет на секунду задержала дыхание. Свон увидела это и напряглась раньше, чем прозвучал ответ.

— Да, — тихо сказала Белоснежка. — Это Эмма.

Женщина из Бостона отвернулась первой.

— Давайте без семейной сцены, ладно? Нам надо вернуться.

Ланселот не стал улыбаться и не стал говорить ничего лишнего. Только кивнул — спокойно, с той осторожностью, которую проявляют рядом с человеком, еще не готовым слышать правду о себе.

— Тогда у нас мало времени.

— У вас есть способ? — спросила Белоснежка.

— Возможно. Но он опасен.

Свон коротко усмехнулась.

— После портала и меча у горла я уже не ждала чего-то простого.

…

В шатре пахло дымом, кожей и старой бумагой. На столе лежала карта, обожженная по краям. Линии дорог обрывались, будто мир кто-то резал ножом. Рыцарь указал на горный хребет и пометку возле него.

— Волшебные бобы. Когда-то великаны выращивали их, чтобы открывать порталы между мирами. Почти все уничтожены, но ходят слухи, что один мешочек остался на вершине стебля.

Эмма посмотрела на карту, потом на Мэри Маргарет.

— Мы правда сейчас строим план вокруг бобов?

— Да.

— Просто хотела услышать это вслух.

— Боб может открыть портал домой, — сказала Белоснежка.

— Если он существует, — добавила Мулан.

— И если мы до него дойдем, — сказал Ланселот.

— И если нас не съедят по дороге, — закончила Свон. — Я начинаю понимать формат.

Аврора, стоявшая у входа в шатер, шагнула вперед.

— Я иду с вами.

— Нет, — сразу сказала воительница.

— Мулан…

— Нет.

— Ты не можешь каждый раз решать за меня.

— Могу, если твое решение убьет не только тебя.

Принцесса побледнела, но не отступила.

— Филипп умер, пока я спала. Я не буду сидеть здесь и ждать, пока кто-то принесет мне очередную страшную новость.

Мулан сжала челюсть.

— Ты не умеешь сражаться.

— Научусь.

— Не там.

— Тогда где? У костра? Пока все остальные уходят?

В шатре повисла тяжелая тишина. Специалист по лжи узнала этот тон. Не настоящая храбрость — боль, которой нужно движение, иначе она сожрет изнутри. Белоснежка тоже услышала.

— Если ты идешь, — сказала Снежка мягко, но твердо, — ты идешь не умирать. Поняла?

Аврора посмотрела на нее.

— Я хочу, чтобы его смерть что-то значила.

— Тогда живи. Мертвые ничего не доказывают.

Девушка опустила взгляд. Мулан отвернулась первой.

— На рассвете, — решил Ланселот. — Мулан поведет. Снежка и Эмма пойдут с ней. Аврора останется в лагере.

— Нет, — сказала Свон.

Все посмотрели на нее.

— Мы не ждем рассвета.

Воительница даже не повысила голос:

— Ночью огры охотятся.

— Там остался мой сын.

— Здесь останешься ты, если пойдешь сейчас.

Блондинка шагнула ближе.

— Я не знаю ваших дорог. Не знаю ваших чудовищ. Не знаю, как работает половина того, что я увидела за последние сутки. Но я знаю одно: чем дольше я здесь, тем дольше Генри там без меня.

— И если ты погибнешь в темноте, — сказала Белоснежка, — он останется без тебя навсегда.

Свон резко повернулась к ней.

— Не дави на это.

— Я не давлю. Я говорю правду. Потому что ты злишься, а злость сейчас решает за тебя.

— А у тебя, конечно, все под контролем?

— Нет. У меня там муж. Внук. Город, который я только начала вспоминать. И дочь, которую я боюсь потерять второй раз, даже если она пока не знает, что делать с этим словом.

Эмма замолчала. Вот так было нечестно. Без слез, без пафоса, прямо в цель.

Ланселот посмотрел на обеих и сказал:

— До первого света меньше двух часов. Соберем припасы и выйдем раньше, чем лагерь проснется. Это компромисс, а не обсуждение.

Свон выдохнула через нос.

— Два часа.

— Два часа, — подтвердил рыцарь.

***

По другую сторону портала Сторибрук тоже не спал. Когда воронка схлопнулась, Дэвид бросился к обгоревшей шляпе, будто мог руками разорвать воздух. От портала остались черная земля, запах паленой ткани и тишина. Ни голоса Эммы, ни крика Белоснежки. Ничего.

— Открой снова, — сказал он.

Мэр стояла в нескольких шагах, бледная, с разбитой губой после схватки. Слишком прямая спина, слишком напряженные пальцы — вся ее выдержка держалась на одном упрямстве.

— Не могу.

— Открой.

— Я сказала, не могу.

— Ты открыла его один раз.

— Это была не только моя магия. Шляпа сгорела.

— Тогда найди другую.

— Думаешь, у меня склад порталов в мэрии?

Дэвид шагнул к ней. В этот момент он был не Прекрасным Принцем, не героем, не человеком, который привык выбирать правильное. Он был мужем, у которого снова забрали жену, и отцом, который только начал узнавать дочь.

— Если с ними что-нибудь случится…

— Что? — тихо спросила Реджина. — Убьешь меня?

— Не проверяй.

Руби удерживала Генри за плечи, но мальчик вырвался.

— Нет! Дэвид, не надо!

Крик остановил лучше меча. Принц обернулся. Генри стоял бледный, дрожащий, в куртке поверх больничной одежды, и смотрел не на черное пятно на земле, а на Дэвида.

— Она злая, — сказал мальчик, и голос у него сорвался. — Но ты не должен быть таким.

Бывшая королева побледнела сильнее. Не от угрозы. От этого слова — из уст сына. Дэвид медленно отступил.

— Ты прав.

Генри повернулся к матери.

— Уходи.

— Генри…

— Уходи.

— Я твоя мать.

— Тогда верни их.

Мэр открыла рот — и закрыла. Потому что ответ был только один, и мальчик уже увидел его на ее лице.

— Вот видишь, — сказал он тише. — Не хочешь.

Руби коснулась его плеча.

— Генри, нам надо отвезти Августа.

Только тогда Принц словно вспомнил о Буте. Август лежал у колодца, почти без сознания. Деревянные прожилки поднимались к шее, кожа на руке уже стала жесткой, темной, неживой. Красная Шапочка присела рядом, проверила дыхание.

— Жив.

— В больницу, — сказал Дэвид.

Реджина шагнула вперед.

— Я поеду с вами.

Генри отступил.

— Нет.

Одно слово. Без крика. Без истерики. И именно поэтому оно ударило сильнее.

— Я найду способ, — сказала мэр.

— Тогда найди. А пока… не надо.

Брюнетка посмотрела на него, потом на Дэвида. Взгляд был острым, предупреждающим: если с сыном что-то случится, она сожжет город до основания. Но спорить не стала. Развернулась и ушла в темноту одна.

Принц вместе с Руби поднял Августа. Генри шел рядом, не отрывая взгляда от почерневшей земли.

— Мы вернем их, — сказал Дэвид.

Мальчик долго молчал.

— Ты знаешь как?

Дэвид сжал челюсть.

— Нет.

— Тогда не обещай. Просто найди способ.

Принц не обиделся. Он заслужил этот ответ.

***

До первого света Свон так и не уснула. Сидела у края лагеря, разложив перед собой то, что осталось от нормальной жизни: пистолет, запасной магазин, телефон без связи, зажигалку, складной нож, пакет со щепкой Августа и пару старых чеков из Бостона, непонятно зачем застрявших в кармане. На фоне мечей, луков и кожаных доспехов все это выглядело жалко, но привычно. А привычное сейчас было почти роскошью.

Белоснежка села рядом и протянула ей ремень с кинжалом.

— Возьми.

— У меня есть пистолет.

— Патроны закончатся.

— Все здесь умеют утешать.

— Я не утешаю. Я вооружаю.

Эмма посмотрела на нее. Реплика прозвучала настолько сухо и по делу, что даже спорить стало труднее. Она взяла ремень, но сразу не надела.

— Я не привыкла к этому.

— К кинжалам?

— К тебе. К Дэвиду. К тому, что все смотрят на меня и ждут, что я просто… стану частью семьи.

Мэри Маргарет опустила взгляд на костер.

— Я не жду, что это будет просто.

— Но ты помнишь меня ребенком.

— Да.

— А я тебя помню как женщину, которая жила со мной в одной квартире и приносила слишком много еды.

Белоснежка едва улыбнулась.

— Я правда приносила много еды.

— Очень много.

— Я не знала, как еще быть рядом.

Слова вышли такими простыми, что Свон не сразу нашла, чем защититься.

— Я не умею это делать, — сказала она наконец. — Быть чьей-то дочерью.

— А я не умею быть матерью взрослой женщины, которую потеряла младенцем. Значит, будем учиться плохо и медленно.

Блондинка невольно усмехнулась.

— Это самый честный план, который я слышала сегодня.

— Тогда начнем с него.

Свон пристегнула кинжал. Мэри Маргарет не стала улыбаться слишком явно. За это ей тоже хотелось сказать спасибо, но слов было слишком много, а сил — мало.

Аврора все равно пошла за ними. Они заметили ее уже за пределами лагеря, когда небо только начинало сереть. Мулан остановилась, даже не обернувшись.

— Выходи.

Кусты шевельнулись, и принцесса вышла на тропу — бледная, упрямая, с кинжалом в руке и плащом, испачканным грязью.

— Я не вернусь.

Воительница медленно повернулась.

— Вернешься.

— Нет.

— Аврора…

— Я сказала нет.

Эмма наклонилась к Белоснежке и негромко спросила:

— Они всегда так разговаривают?

— Похоже, только когда очень переживают.

— Значит, постоянно.

Мулан услышала, но проигнорировала.

— Ты не готова.

— Я проснулась в разрушенном мире. Думаешь, к этому можно быть готовой?

— К дороге через земли огров — можно быть готовее, чем ты.

— Тогда учи меня по дороге.

— По дороге я буду занята тем, чтобы ты не умерла.

Девушка сглотнула.

— Филипп умер, пока я ничего не могла сделать. Я больше не хочу ничего не делать.

Мулан хотела ответить резко, но не ответила. Лицо воительницы осталось твердым, однако в глазах мелькнуло то, что Свон знала слишком хорошо: вина.

— Идешь позади меня, — сказала проводница. — Я говорю лечь — ложишься. Молчать — молчишь. Бежать — бежишь.

— Я не ребенок.

— Тогда не веди себя как человек, который хочет умереть.

Аврора опустила взгляд и кивнула.

***

Путь к бобовому стеблю занял несколько часов. Лес постепенно редел, земля становилась каменистой, воздух — суше и горячее. Мулан шла впереди, почти бесшумно. Белоснежка держалась рядом с Эммой. Аврора замыкала отряд и старалась идти тихо, но каждая неудачно хрустнувшая под ногой ветвь заставляла воительницу оборачиваться с таким лицом, что Свон почти начала жалеть принцессу.

Огра они сначала услышали. Низкий гул, потом треск дерева, потом удар, от которого птицы сорвались с ветвей черной волной. Мулан подняла руку. Все замерли.

Белоснежка одним движением потянула Эмму вниз. Блондинка легла в грязь и впервые за день не стала спорить. Существо прошло совсем рядом. Она видела только ноги: огромные, серые, с потрескавшейся кожей и когтями, вспарывающими землю. Запах был такой, что горло сжалось. Аврора зажала рот ладонью. Воительница достала маленький мешочек и бросила в сторону. Через секунду в воздухе резко запахло кровью. Огр повернул голову, взревел и рванул на приманку. Земля дрожала, пока шаги не стихли.

Свон медленно подняла голову.

— Мне официально не нравится этот лес.

— Это еще не худшее, что в нем есть, — сказала Мулан.

— Не надо так делать.

— Как?

— Добавлять правду, когда я не просила.

К полудню они добрались до стебля. Он поднимался из расщелины в скале, огромный, витой, зеленый, уходящий в облака. У основания лежали кости — старые и свежие. Свон посмотрела вверх, потом на Белоснежку.

— Мы лезем туда.

— Да.

— Я уже скучаю по лифтам.

Мулан осмотрела основание.

— Поднимутся двое. Остальные останутся внизу. Если огры вернутся, мы предупредим.

— Я иду, — сказала Эмма.

— Я с тобой, — сразу ответила Белоснежка.

— Нет.

— Да.

— Ты нужна здесь.

— Я нужна там, где больше шансов не умереть по глупости.

— Это ты сейчас обо мне?

— В основном.

Свон фыркнула, хотя смешно не было.

— Ладно. Но если упадешь, я буду злиться.

— Если я упаду, мне будет все равно.

— Мило.

Подъем оказался хуже, чем выглядел снизу. Стебель был влажным и скользким, листья рвались под руками, усики цеплялись за куртку и волосы. Внизу Мулан и Аврора быстро стали маленькими темными фигурами. Ветер усиливался с каждым метром.

— Не смотри вниз, — сказала Белоснежка.

Эмма посмотрела.

— Поздно.

— Я же сказала.

— Я плохо выполняю инструкции, когда мне страшно.

— Это я заметила.

Блондинка уцепилась за толстый побег и перевела дыхание.

— Ты правда не боишься?

— Боюсь.

— Не выглядишь.

— Я давно тренируюсь.

Свон посмотрела на нее. Белоснежка действительно боялась. Просто продолжала лезть. Не потому что была сказочной героиней, а потому что внизу остались люди, к которым надо вернуться.

Наверху оказался разрушенный замок великана: огромные двери, обломанные колонны, каменные чаши размером с машину и тишина, от которой хотелось говорить шепотом. В дальнем зале блестели золото, кубки, цепи, оружие и вещи, которым Свон не хотела придумывать историю. На каменной чаше лежал маленький мешочек.

— Это они? — прошептала Эмма.

— Возможно.

Она сделала шаг.

— Я бы не трогал это так быстро.

Голос прозвучал из тени. Свон резко подняла пистолет. Из-за колонны вышел мужчина в черной коже, с темными волосами, щетиной и улыбкой человека, который слишком хорошо знает, что раздражает людей. Вместо левой кисти — крюк.

— Спокойно, — сказал он. — Если выстрелишь, разбудишь хозяина. А он встает не с той ноги уже несколько сотен лет.

Белоснежка натянула тетиву.

— Кто ты?

Незнакомец чуть склонил голову.

— Капитан Киллиан Джонс. Но большинство зовет меня Капитаном Крюком.

Блондинка посмотрела на крюк.

— Да, загадка века раскрыта.

Улыбка капитана стала шире.

— А ты явно не здешняя.

— А ты явно любишь озвучивать очевидное.

— Только когда очевидное симпатичное.

— Попробуй еще раз — и будешь говорить без зубов.

— Принято.

Белоснежка не опускала лук.

— Что ты здесь делаешь?

— Ищу то же, что и вы.

— Бобы?

— Путь отсюда, — поправил Крюк. — Бобы — просто средство.

Свон прищурилась.

— В Сторибрук?

На его лице мелькнуло удивление. Настоящее. Быстрое, но не спрятанное.

— Значит, проклятие пало.

— Ты знаешь о проклятии.

— Я знаю много вещей. Некоторые даже полезные.

Из глубины замка донеслось тяжелое дыхание. Пыль на полу дрогнула. Пират поднял палец к губам.

— А вот теперь, дорогая, лучше тише.

— Не называй меня дорогой.

— Как скажешь.

— И это тоже раздражает.

— Запомню.

— Не сомневаюсь.

Белоснежка кивнула на каменную чашу.

— Там ловушка?

— Конечно.

— Какая?

— Неприятная.

Эмма посмотрела на него.

— Ты всегда такой полезный?

— Я только начал.

План был плохой, потому что другого не было. Белоснежка должна была сбить стрелой цепь, Свон — сорвать мешочек, капитан — показать, куда не наступать. На словах звучало почти просто. На деле все сломалось почти сразу.

Стрела попала точно. Цепь лопнула. Блондинка схватила мешочек, но пол под ногами раскрылся, и из камня вылетели шипы. Крюк успел дернуть ее назад за талию.

— Руки, — прошипела она.

— Не «спасибо»?

— Руки.

Он отпустил как раз в тот момент, когда великан проснулся.

Грохот был такой, будто рушилась гора. Огромная фигура поднялась в глубине зала, заслонив свет. Это было не тупое чудовище из картинки. В глазах великана была ненависть — старая, осознанная, почти человеческая.

— Воры! — взревел он.

— Бежим! — крикнула Белоснежка.

Никто не спорил.

Они мчались через зал, перепрыгивая через обломки. Каменный кулак ударил по полу рядом, Свон отбросило к стене. Крюк снова оказался рядом и поднял ее за руку.

— Часто падаешь?

— Часто болтаешь, когда надо бежать?

— Только когда нервничаю.

— Нервничай молча.

Белоснежка уже была у выхода. Эмма бросила ей мешочек.

— Лови!

Та поймала одной рукой. Пират сбросил за собой тяжелую цепь, великан споткнулся, и этого хватило на несколько секунд. Спуск по стеблю превратился в кошмар: ветер бил в лицо, листья рвались, стебель трясся от ударов сверху. Когда Свон спрыгнула на землю, ноги почти подкосились.

— Бобы у нас, — сказала Белоснежка, отдавая мешочек Мулан.

— Тогда уходим, — коротко ответила воительница.

— Где Аврора? — спросила Эмма.

Ответом стала тишина.

Принцессу нашли в нескольких десятках шагов от стебля. Она стояла на коленях рядом с телом одного из людей из лагеря. Грудь была разорвана, сердце исчезло. Почти без крови. Слишком аккуратно, слишком намеренно.

Мулан опустилась рядом.

— Нет.

Аврора подняла лицо.

— Это не огр.

Свон почувствовала, как холод возвращается под кожу.

— Тогда кто?

Белоснежка посмотрела в сторону лагеря.

— Нужно возвращаться.

Они почти бежали. Когда добрались до низины, костры еще дымились. Шатры стояли. Котел был перевернут. Люди лежали на земле. Все. Ни стонов, ни криков, ни просьб о помощи. Только дым и кровь.

…

Лагерь был мертв. У большинства были вырваны сердца. Аврора закрыла рот ладонью. Мулан стояла неподвижно, будто если пошевелится, все станет окончательно правдой. Белоснежка медленно прошла между телами, белая как полотно, но с ясным взглядом. Эмма заставила себя смотреть. Не потому что могла выдержать. Потому что если отвернется, перестанет думать.

— Реджина? — спросила Свон.

— Она в Сторибруке, — сказала Белоснежка.

— Ты уверена?

Пауза вышла слишком долгой.

— Нет.

Из-за шатра раздался медленный хлопок. Крюк стоял у края лагеря, невредимый, с кривой улыбкой, которая сейчас совсем не казалась веселой.

— Ну что ж, — сказал он. — Похоже, я пропустил самое неприятное.

Мулан выхватила меч.

— Ты.

— Я предпочитаю сердца в переносном смысле. Хотя иногда разбиваю.

Эмма подняла пистолет.

— Почему ты здесь?

— Шел за вами.

— Плохой ответ.

— Зато честный.

— Попробуй еще честнее.

Капитан посмотрел на тела, и на секунду его лицо стало серьезным.

— Это не я. И не огры.

— Тогда кто? — спросила Белоснежка.

Улыбка исчезла.

— Кора.

Имя будто сделало воздух тяжелее.

— Королева Червей мертва, — сказала Мулан.

— В наших краях смерть часто оказывается временным неудобством, — ответил капитан.

Свон не опустила оружие.

— Что ей нужно?

Крюк посмотрел на мешочек с бобами.

— То же, что и вам. Дорога в Сторибрук.

***

В больнице Сторибрука доктор Вейл стоял над Августом и выглядел так, будто медицина только что официально сдалась. Рука Бута была уже полностью деревянной, темные прожилки поднялись к шее. Приборы показывали жизнь, но тело все меньше походило на человеческое.

— Он умрет? — спросил Генри.

Вейл снял очки.

— Я не знаю.

— Вы врач.

— Именно поэтому не буду врать.

Дэвид стоял у окна, сжимая подоконник. Руби сидела рядом с мальчиком, не давая ему подойти слишком близко к койке.

— Нам нужен Голд, — сказал Принц.

— Голд ищет Бэлль, — ответила Руби.

— Тогда найдем его.

Дверь открылась. На пороге стоял сам старьевщик. Рядом с ним — Бэлль, бледная, растерянная, в чужой больничной одежде. Голд держал ее за руку так осторожно, будто боялся снова потерять, если сожмет сильнее.

— Что с ним? — спросил Дэвид.

Румпельштильцхен посмотрел на Августа.

— Магия забирает то, что дала.

Мальчик поднялся.

— Как его спасти?

— Вернуть Эмму. Или вернуть устойчивую магию. Лучше и то и другое.

— Тогда скажите как.

Голд перевел на него взгляд.

— Ты очень похож на мать, когда требуешь невозможного.

— На какую? — тихо спросил Генри.

В комнате стало неловко тихо. Даже старьевщик не сразу нашел ответ. Бэлль сжала его руку.

— Румпель.

Он закрыл глаза на секунду.

— Без боба, без шляпы или без очень сильной магии портал не открыть.

— Значит, они найдут боб, — сказал Генри.

Дэвид посмотрел на него.

— Генри…

— Нет. Не говорите, что это невозможно. Я уже слышал это слишком много раз.

Мальчик подошел к койке Августа, но не коснулся его.

— Эмма и Белоснежка найдут дорогу обратно. А мы должны быть готовы открыть ее отсюда.

Бэлль посмотрела на него мягко.

— Он правда верит.

— Он всегда верит, — сказала Руби. — Иногда это всех спасает. Иногда доводит до инфаркта.

Генри не улыбнулся.

— Что нужно делать?

Голд медленно повернулся к окну, за которым город лежал серый и слишком тихий.

— Найти Реджину.

***

В Зачарованном лесу Свон все еще держала Крюка на прицеле.

— Объясняй.

— Кора хочет попасть в Сторибрук, — сказал капитан. — Там ее дочь. Там новые сердца, если настроение будет подходящее.

Белоснежка напряглась.

— Ее дочь — Реджина.

— Да.

— Ты работаешь на нее? — спросила Мулан.

Пират пожал плечом.

— Работал. Иногда. Когда это было удобно.

— Значит, предашь нас.

— Скорее всего.

Свон подняла брови.

— Ты только что признался?

— Я берегу твое время. Ты бы все равно поняла.

— Умный.

— А еще чертовски привлекательный.

— Тогда скажи, почему мне не пристрелить тебя.

Он посмотрел ей прямо в глаза. Улыбка осталась, но стала тоньше.

— Потому что я знаю, где компас.

— Какой еще компас?

Снежка резко повернулась к нему.

— Компас, который указывает путь между мирами.

— Боб откроет портал, — сказал Крюк. — Но без компаса вы можете выйти куда угодно. В море. В огонь. В место, где люди еще неприятнее меня.

— Сложно поверить, — сказала Свон.

— Польщен.

Она изучала его лицо: усмешка, расслабленные плечи, слишком прямой взгляд. Он врал не обо всем. Но что-то скрывал.

— Ты хочешь в Сторибрук из-за Голда.

Улыбка исчезла.

— Из-за Крокодила.

Вот оно. Правда. Ненависть, старая и тяжелая, как якорь.

— Значит так, капитан. Ты ведешь нас к компасу. Без фокусов. Без попыток сбежать. Без «дорогая», «милая» и прочей пиратской чепухи. Один неверный шаг — и я проверю, работает ли пистолет в сказочном лесу.

Капитан медленно улыбнулся.

— Договорились, Свон.

Эмма замерла.

— Я не называла тебе фамилию.

— Нет. Зато Кора называла.

Белоснежка шагнула ближе.

— Она знает об Эмме?

Крюк посмотрел в туман за лагерем. На этот раз без улыбки.

— Она знает достаточно, чтобы захотеть добраться до Спасительницы первой.

Где-то хрустнула ветка. Мулан подняла меч. Аврора встала рядом, бледная, но уже не отступающая. Белоснежка натянула тетиву. Свон крепче сжала пистолет.

Из тумана донесся женский голос — мягкий, почти ласковый:

— Как трогательно. Все наконец познакомились.

Капитан тихо выругался.

— Это Кора? — спросила Свон.

Белоснежка не отвела взгляда от тумана.

— Да.

Блондинка подняла пистолет выше.

— Тогда, надеюсь, у нас есть план.

— Есть, — сказала Белоснежка.

— Хороший?

— Нет.

Свон коротко усмехнулась.

— Ну хоть честно.

Туман перед ними начал расходиться.

Глава 8. Сердце в чужих руках.

Туман расходился медленно, будто сам лес не хотел сразу показывать, кто вышел из него. Сначала появилась тёмная фигура, потом — спокойное лицо, ровная осанка и улыбка, от которой у Свон по спине прошёл холод. Не потому, что улыбка была злой. Как раз наоборот: слишком мягкой, почти ласковой. Такой улыбкой не смотрят на мёртвый лагерь, если в тебе осталось хоть что-то живое.

Свон держала пистолет обеими руками. Палец лежал вдоль спусковой скобы — привычка, вбитая не хуже любого правила: не стреляй, пока не решил. Но решение подбиралось близко. Вокруг лежали люди с вырванными сердцами, принцесса едва стояла на ногах, воительница уже закрывала её собой, Белоснежка не опускала лук, а капитан вдруг перестал улыбаться. Для человека, который, казалось, превращал ухмылку в защиту от всего на свете, это было плохим знаком.

— Белоснежка, — произнесла Кора так, будто встретила старую знакомую на королевском приёме, а не среди тел. — Не ожидала увидеть тебя здесь.

Снежка удерживала тетиву натянутой.

— А я надеялась больше не видеть тебя вообще.

— Всё такая же прямолинейная.

— А ты всё такая же. Приходишь — и после тебя остаются мёртвые.

Королева Червей перевела взгляд на лагерь. Без сожаления. Без любопытства. Будто оценивала не людей, а последствия работы.

— Этот мир никогда не был добрым местом.

— Не прикрывайся миром. Это сделала ты.

— Я сделала то, что было необходимо.

— Для кого?

Улыбка Королевы Червей стала тоньше.

— Для тех, кто умеет выживать.

— Не подходи, — тихо сказала Белоснежка.

Властная женщина остановилась. Не потому, что испугалась. Потому что ей нравилось, когда другие думали, будто ещё могут что-то контролировать.

Консультант Booth Group следила за лицом женщины. Никаких лишних движений. Ни быстрых морганий, ни напряжения у рта, ни случайной дрожи. Королева Червей владела собой лучше большинства подозреваемых, с которыми Свон работала в Booth Group. Лгать можно было голосом, словами, позой. Но лицо обычно выдаёт хоть что-нибудь. У этой — почти ничего. Или она слишком хорошо натренировалась. Или слишком давно перестала бояться.

— Ты Кора, — сказала Свон.

— А ты Спасительница.

— Меня зовут Эмма.

— Да. Но имя — это то, что дают человеку. Судьба — то, чем его запоминают.

— Звучит как фраза из очень плохой книги.

Капитан тихо хмыкнул. На этот раз почти без веселья.

— Не советую оскорблять её вкус, Свон. У неё дурная привычка отвечать магией.

Кора даже не повернула головы.

— Капитан.

— Миледи.

— Ты должен был задержать их.

— Я задержал.

— Недостаточно.

— В следующий раз постараюсь быть менее обаятельным.

— В следующий раз, — мягко сказала она, — постарайся быть полезным.

Блондинка заметила, как у него дёрнулся уголок губ. Не от обиды. От злости, которую пришлось проглотить. Пират стоял не рядом с Корой и не против неё — где-то посередине, в самой опасной точке. Человек, который хочет отойти, но не может.

— Что тебе нужно? — спросила Белоснежка.

— Компас. Боб. Дорога в Сторибрук.

— Нет, — сказала Снежка.

Кора едва заметно улыбнулась.

— Я не спрашивала.

— Тогда подойди и возьми, — бросила Спасительница.

— Эмма, — предупредила Снежка.

— Что? Она всё равно пришла не разговаривать.

Королева Червей посмотрела на неё внимательнее.

— Столько упрямства. Должно быть, унаследовано.

— Не начинай про семью.

— Больно?

Свон сжала зубы.

— Скучно.

На секунду в глазах Коры мелькнул интерес. Не злость — именно интерес, как у человека, который нашёл новую вещь и теперь решает, как её сломать. Аврора сделала шаг вперёд.

— Ты убила их.

Мулан перехватила её за руку, но принцесса не отступила. Лицо у неё было бледным, губы дрожали, зато взгляд наконец стал живым — от боли, от ярости, от невозможности снова просто стоять и ждать.

— Да, — сказала Кора.

Аврора вздрогнула. Кажется, она ждала оправдания. Хоть какого-то.

— Они были людьми.

— Люди часто бывают полезны после смерти.

— Ты чудовище.

— Нет, дорогая. Чудовища убивают из голода. Я — ради цели.

Мулан резко дёрнула Аврору назад.

— Хватит.

— Послушай свою защитницу, — посоветовала Кора. — Она пока единственная из вас думает головой.

Свон снова посмотрела на капитана. В момент, когда Кора заговорила об Авроре, Джонс едва заметно напрягся. Не жалость. Не страх. Скорее раздражение на самого себя. И вина — короткая, спрятанная почти сразу. Свон отметила это, как отмечала микровыражения на допросах: не вывод, но улика.

— Ты хочешь добраться до Реджины, — сказала Белоснежка.

— Я хочу вернуть дочь.

— Реджина не вещь, которую можно вернуть на полку.

— Конечно нет. Она королева. Просто слишком долго играла в мэра.

Блондинка сухо усмехнулась.

— У вас в семье тёплые отношения.

Кора повернулась к ней.

— А ты разбираешься в семье?

Слова попали точно. Слишком точно. Свон почувствовала вспышку злости и ухватилась за неё обеими руками. Злость была понятнее страха.

— Достаточно, чтобы знать: если человека приходится тащить силой, это не семья.

— Какая трогательная вера для девочки, которую однажды оставили одну.

Снежка резко выдохнула, будто удар пришёлся по ней. Свон же только чуть крепче сжала пистолет.

— Попробуй ещё раз, — сказала она. — Может, получится задеть.

Кора подняла руку.

…

Всё случилось почти одновременно: Белоснежка выпустила стрелу, воительница закрыла Аврору, консультант нажала на курок. Стрела остановилась в воздухе, пуля ушла в сторону, будто её оттолкнул невидимый щит, а удар магии швырнул Свон в мокрый ствол. Воздух вылетел из лёгких. Мир на секунду стал белым.

Когда она смогла вдохнуть, Кора уже стояла ближе. В её руке был мешочек с единственным бобом.

— Благодарю, — сказала она.

Капитан шагнул вперёд.

— Кажется, мы договаривались иначе.

Королева Червей не обернулась.

— Нет, капитан. Ты просто решил, что договаривался.

— Забавная разница.

— Для тебя — важная.

Она шевельнула пальцами. Джонс резко побледнел и замер, будто боль пришла не снаружи, а изнутри. Он успел не вскрикнуть, но Эмма увидела всё: сбившееся дыхание, сжатую челюсть, взгляд, который на долю секунды опустился к руке Коры. Там, под тканью, было что-то ещё. Не боб. Не оружие.

— Не заставляй меня напоминать, кто держит твою жизнь, — сказала Кора тихо.

Капитан склонил голову. Улыбка вернулась, но теперь держалась на чистом упрямстве.

— Как пожелаешь.

— Вот так лучше.

Туман поднялся вокруг неё, будто лес сам расступился. Через мгновение Королева Червей исчезла. Капитан — тоже. Остался мёртвый лагерь, мокрая земля и ощущение, что их только что обокрали не просто магией, а временем.

Воительница помогла Авроре подняться. Снежка уже была рядом со Свон.

— Ты цела?

— Бывало хуже.

— Правда?

— Нет. Но мне так легче вставать.

Снежка протянула руку. Свон приняла помощь, хотя ещё вчера, возможно, отказалась бы из упрямства. Сейчас сил на гордость не осталось. Аврора стояла у погасшего костра, прижав ладонь к груди. Лицо у неё стало странно пустым.

— Что с тобой? — спросила Мулан.

— Я должна уснуть.

— Сейчас?

— Да.

— Аврора, это не место для сна.

— Я могу увидеть Генри.

Блондинка резко повернулась.

— Что ты сказала?

Принцесса посмотрела на неё неуверенно, будто боялась, что ей не поверят.

— После сонного проклятия я иногда попадаю в одну комнату. Красную. Там огонь. И мальчик. Он сказал, что его зовут Генри.

Сердце у Свон ударило болезненно.

— Он с тобой говорил?

— Да. Он был испуган, но пытался держаться. Сказал, что ищет тебя.

— Это он, — сказала Свон раньше, чем успела подумать.

Снежка кивнула.

— Если ты увидишь его снова, скажи, что мы живы.

— И что Королева Червей забрала боб, — добавила проводница.

— И что нам нужен путь домой, — сказала Свон. — Любой.

Принцесса села у остатков костра. Воительница опустилась рядом, меч положила на колени.

— Я буду рядом.

— Я знаю.

— Не задерживайся там.

Принцесса попыталась улыбнуться.

— Ты говоришь так, будто я умею выбирать.

— Тогда найди способ.

Девушка закрыла глаза. Дыхание постепенно выровнялось. Лицо стало спокойнее — не счастливым, нет, но отстранённым, словно боль на время выпустила её из рук.

***

Сторибрук просыпался под разговоры о фиолетовом дыме. Кто-то видел его у колодца, кто-то — над лесом, кто-то клялся, что витрины на Мэйн-стрит на секунду вспыхнули изнутри. В «Бабушкиной» спорили так громко, что Руби пришлось несколько раз стукнуть ладонью по стойке. Люди только-только вспомнили, кем были до проклятия, и теперь каждый новый странный свет казался началом новой беды. Никто ещё не понимал, что в город вернулась магия. Почти никто.

Старьевщик понимал. И именно поэтому молчал. Голд стоял в своей лавке у витрины, опираясь на трость. Бэлль сидела за прилавком, обхватив чашку обеими руками. Она всё ещё вздрагивала от резких звуков и иногда смотрела на закрытую дверь так, будто за ней снова могли оказаться стены больничной палаты. Тёмный маг видел это и сдерживал желание уничтожить всё, что причинило ей боль, только потому, что впервые за очень долгое время понимал: его ярость не поможет ей дышать.

— Это была магия? — спросила Бэлль.

— Да.

— Ты вернул её?

Пауза вышла слишком длинной.

— Я открыл дверь.

— Румпель.

Он посмотрел на неё. Не ушёл от взгляда — уже прогресс.

— Да.

— Зачем?

— Чтобы защитить тебя.

— Или чтобы снова стать тем, кем тебе проще быть?

Ответа у него не было. Точнее, был, но слишком некрасивый.

…

В лавке Голда, за витринами и полками с проклятыми вещицами, всё было куда менее тихо. Там пахло старым деревом, пылью, травами и чем-то резким, лекарственным. Дэвид лежал на узкой кушетке, слишком неподвижный для человека, который ещё недавно рвался через портал голыми руками. Генри стоял рядом и смотрел на него так, будто боялся моргнуть и пропустить самое важное. Реджина держалась у стены, скрестив руки на груди. хозяин лавки стоял у изголовья, опираясь на трость, а Бэлль — чуть позади него. Ей явно не нравилось происходящее, но она не уходила.

— Это сработает? — спросил Генри.

— Это даст ему шанс увидеть Белоснежку, — ответил Голд.

— Я спросил не это.

Старьевщик взглянул на мальчика.

— Тогда ответ тебе не понравится.

Дэвид лежал с открытой ладонью. На пальце уже темнела маленькая точка от укола. Отрава Реджины действовала быстро, но не так быстро, как могла бы: старьевщик успел замедлить проклятие, растянуть его, превратить смертельно короткое окно в возможность. Узкую, опасную, почти безумную — но возможность.

— Если Белоснежка вернётся, — сказала Реджина, — она сможет разбудить его поцелуем истинной любви.

— А если не вернётся? — спросил Генри.

Мэр не ответила сразу. И именно поэтому ответ стал понятен всем.

— Она вернётся, — сказал Дэвид, не открывая глаз. Голос уже был слабым, будто сон тянул его вниз. — Она всегда возвращается.

— Дэвид… — Генри шагнул ближе.

— Скажи ей, что я жду, — прошептал Принц. — И скажи Эмме… чтобы не спорила с матерью по дороге домой.

У мальчика дрогнули губы.

— Она всё равно будет.

— Знаю.

Мэр отвернулась первой. Румпель коснулся тростью пола и тихо произнёс несколько слов на языке, который Генри не понял. Воздух над кроватью дрогнул. Дэвид вдохнул глубже — и провалился в сонное проклятие.

— Теперь он в комнате? — спросил мальчик.

— Если всё получилось, — сказал Голд.

Генри резко посмотрел на него.

— Если?

— Это магия, Генри. Не расписание автобусов.

— Не надо.

Голд не стал язвить дальше. Иногда даже он понимал, когда лучше замолчать.

…

Позже Генри всё равно пришёл в лавку. Один, упрямый, с красной книгой под мышкой и лицом ребёнка, который устал слышать, что взрослые не могут ничего гарантировать. Колокольчик над дверью звякнул, и хозяин лавки медленно повернулся от витрины.

— Твоя семья знает, что ты здесь?

— Сейчас не время читать мне лекции.

— Как жаль. У меня хорошо получается.

— Я видел Аврору. Во сне. В комнате с огнём.

Шутливость исчезла с лица Румпеля.

— Что она сказала?

— Эмма и Белоснежка живы. Кора тоже там. Она хочет попасть сюда.

Имя Коры изменило воздух в лавке. Бэлль заметила это сразу: Румпель не отступил, не испугался открыто, но пальцы на трости побелели.

— Дэвид видел Белоснежку? — спросила она.

— Не знаю. Он не просыпается.

Старьевщик помрачнел.

— Значит, времени меньше, чем хотелось бы.

— Помогите ему. И помогите вернуть Эмму.

— Порталы не открываются по просьбе, — сказал Румпель.

— Но открываются.

Мальчик смотрел прямо, без детской просьбы. В этом взгляде было что-то от Эммы — упрямое, злое, отчаянное. И что-то от другого человека, о котором Голд старался не думать слишком резко.

— Скажите Реджине, что Кора идёт, — продолжил Генри. — Она будет делать вид, что ей всё равно, но она послушает вас. Хотя бы из злости.

Бэлль тихо сказала:

— Он прав.

Румпель бросил на неё короткий взгляд.

— Обычно мне не нравится, когда ты так говоришь.

— Привыкай.

Генри шагнул ближе.

— Эмма вернётся. Я знаю.

— Вера — опасная вещь, мальчик.

— Нет. Опасно, когда никто не верит.

Тёмный маг смотрел на него несколько секунд. Потом почти незаметно усмехнулся.

— В этом ты весь Белфайр.

Генри замер.

— Кто?

Голд отвёл взгляд первым.

— Не сейчас.

Но слово уже осталось в комнате.

***

В Зачарованном лесу принцесса проснулась с криком. Мулан успела подхватить её за плечи.

— Тише. Я здесь.

— Он там. Генри. И Дэвид.

Снежка побледнела.

— Дэвид?

— Он пришёл в комнату. Сказал, что Реджина приготовила отраву, а Голд замедлил проклятие. Он хотел увидеть тебя. Но он не может выйти сам.

Снежка закрыла глаза. На мгновение в ней сломалось всё, что держало её прямо. Потом она вдохнула — и снова стала той, кто сначала действует, а падает потом.

— Что ещё он сказал?

— Что ждёт. Что Генри знает. Что в Сторибруке ищут способ. И что тебе надо вернуться.

— Ему нельзя оставаться там долго, — сказала Снежка.

— Почему? — спросила Свон.

— Потому что это не просто сон. Это место между. Если задержаться, можно не вернуться.

Свон сжала ремень кобуры.

— Тогда мы заканчиваем это быстрее.

— У нас нет боба, — напомнила воительница.

— Зато есть Крюк.

Воительница посмотрела на неё так, будто услышала плохую шутку.

— Ты хочешь искать пирата, который ушёл с Корой?

— Я хочу найти человека, который знает, где компас.

— Ему нельзя доверять.

— Я и не собираюсь. Доверие тут вообще не участвует.

Снежка внимательно посмотрела на дочь.

— Ты что-то заметила.

— У Коры что-то есть на него. Когда он возразил, она едва пошевелила рукой — и ему стало больно. Не снаружи. Изнутри.

Принцесса, всё ещё бледная после сна, тихо сказала:

— Сердце.

Все обернулись.

— В лагере я слышала их разговор, — продолжила принцесса. — До того, как всё случилось. Кора сказала ему: «Не заставляй меня сжимать его снова». Я тогда не поняла.

Свон выдохнула. Сердце в чужих руках. Чужая воля, чужие приказы, чужой выбор, который на самом деле не выбор.

— Значит, он не просто предал, — сказала Снежка.

— Он пытается выжить, — ответила Свон.

— Ты ему сочувствуешь?

— Я читаю ситуацию.

Мулан явно не понравился ответ, но спорить было некогда.

…

Следы они нашли к вечеру. След Королевы Червей исчезал быстро, будто туман сам стирал её присутствие. След капитана был другим: тяжёлый отпечаток сапога, сломанная ветка, кусок чёрной кожи на колючке. Слишком заметно для человека, который умеет прятаться.

— Он хочет, чтобы мы шли за ним, — сказала Мулан.

— Или Кора хочет, чтобы мы так думали, — ответила Снежка.

Свон присела у ветки и провела пальцами по свежему излому.

— Нет. Это он.

— Откуда ты знаешь?

— Ловушка была бы чище.

— Или он знает, что ты это скажешь.

— Тогда он умнее, чем выглядит.

— Опасная причина идти за ним.

Свон поднялась.

— У нас все причины опасные.

Подземный вход обнаружился у развалин старой башни. Камни заросли мхом, ступени уходили вниз — в холод, сырость и запах железа. На стенах ещё держались следы старых чар: тонкие тёмные линии, похожие на прожилки. Снежка провела рукой по камню и помрачнела.

— Я знаю это место.

— Очень плохой ответ? — спросила Свон.

— Да.

Мулан подняла факел.

— Что это?

— Темница. Здесь когда-то держали Румпельштильцхена.

Блондинка посмотрела вниз.

— Конечно. Почему бы и нет.

…

Внизу было холоднее. Каменные коридоры уходили в темноту, стены сочились влагой, где-то капала вода — слишком ровно, слишком громко. Свон ловила детали: следы на пыли, царапины у дверей, старый металл решёток. Это место хранило страх так же надёжно, как камень — сырость.

Пергамент они нашли в последней камере. Он лежал на полу, хотя вокруг не было ни ветра, ни следов. Старый, пожелтевший, весь исписанный одним словом. Эмма. Снова и снова. Ровно, яростно, почти до дыр. Консультант подняла лист двумя пальцами.

— Это что ещё такое?

Снежка осторожно взяла пергамент.

— Чернила кальмара.

— Ими написано моё имя. Это должно что-то объяснить?

— Они обездвиживают магию. Румпель знал, что ты придёшь. Или надеялся.

— Все знали обо мне раньше меня. Очень здорово.

Мулан резко обернулась к коридору.

— Нам надо уходить.

Слишком поздно. Решётка у входа рухнула вниз с грохотом. За ней вспыхнула зелёная магия. Аврора отшатнулась, воительница ударила мечом по металлу, но клинок отскочил. Снежка бросилась к замку. Бесполезно.

В темноте за решёткой появилась Королева Червей. Рядом стоял капитан — бледный, напряжённый, с лицом человека, которому приказали не двигаться. В руке Королевы Червей был маленький тёмный мешочек. Не с бобом. Другой. Спасительница поняла первой.

— Его сердце.

Кора улыбнулась.

— Видишь, капитан? Я говорила, она быстро догадается.

Пират посмотрел на Эмму.

— Не принимай близко к сердцу, любовь.

— Не называй меня так.

— Привычка.

Властная женщина чуть сжала мешочек. Пират резко вдохнул и замолчал.

— И эту привычку я тоже могу убрать, — сказала она.

Снежка подняла лук, но преграда вспыхнула ярче.

— Чего ты хочешь?

— Чтобы вы остались здесь.

— Без компаса ты не откроешь портал.

— Поэтому капитан сейчас его принесёт.

Свон посмотрела на капитана.

— Он у тебя?

Пират встретил её взгляд. Очень коротко, почти незаметно, опустил глаза влево. Не жест. Не сигнал для любого. Но для неё — достаточно. Он не мог сказать. Значит, Кора не знала, где компас. Или думала, что знает.

— Как мило, — произнесла Кора. — Уже учитесь понимать друг друга без слов.

— Завидуешь? — спросила Свон.

— Любовь — слабость, Эмма. Привязанность. Семья. Все эти красивые слова — просто повод воткнуть нож точнее.

— Ты правда в это веришь?

— Я в этом живу.

— Звучит одиноко.

— Зато эффективно.

Королева Червей повернулась к пирату.

— Идём.

Пират задержался на секунду. Не больше.

— Прости, — сказал он почти беззвучно.

— Не первый раз слышу это сегодня, — ответила Эмма.

— Но, возможно, первый раз это правда.

Потом Джонс ушёл за Корой, а темница снова погрузилась в полумрак. Принцесса вдруг вскрикнула и прижала руку к груди.

— Моё сердце.

Воительница оказалась рядом мгновенно.

— Что?

— Оно у неё. У Коры. Я чувствую. Она забрала его в лагере.

— Почему ты молчала?

— Я не знала. Думала, это после Филиппа. Пустота. Как будто боль рядом, но не во мне.

Снежка мягко взяла её за плечи.

— Ты не виновата.

Свон смотрела на решётку и на пергамент.

— Эти чернила работают против магии?

— Да.

— Тогда попробуй.

Снежка развернула лист. Имя «Эмма» повторялось снова и снова, будто кто-то когда-то цеплялся за него, как за единственный выход. Снежка поднесла пергамент к губам и осторожно сдула тёмную пыль с поверхности. Чернила поднялись облачком, осели на решётке, и металл зашипел. Зелёная магия вспыхнула — затем стала таять. Прутья рассыпались чёрной пылью. Свон выдохнула.

— Ладно. Это было полезно.

— Идём, — сказала Снежка.

За поворотом их ждал капитан. Воительница подняла меч.

— Ещё шаг — и я отрублю тебе вторую руку.

— Прекрасно. А я как раз пришёл с подарком.

Он поднял руку. На ладони лежало сердце — живое, светящееся, бьющееся слишком быстро.

Аврора ахнула.

— Моё…

Пират не улыбался.

— Забрал, пока Кора решила, что я всё ещё послушный.

— А твоё? — спросила Свон.

— Пока у неё.

— Почему помог нам?

— Потому что мне надоело, когда за меня решают, кого я предам.

— Не самый благородный мотив.

— Зато мой.

Снежка осторожно взяла сердце Авроры. Воительница стояла рядом, дрожа сильнее самой принцессы.

— Я не знаю, как…

— Я знаю, — тихо сказала Снежка.

Она приложила сердце к груди Авроры. Свет вспыхнул. Принцесса задохнулась, согнулась, будто боль вернулась в тело вся сразу. воительница удержала её, прижимая к себе. Аврора заплакала — не красиво, не тихо, а так, как плачут люди, которым наконец вернули право чувствовать.

Капитан отвернулся. Свон заметила.

— Где компас?

Он достал его из-за пазухи.

— Здесь.

— Конечно.

— Ты разочарована, что я не солгал?

— Я удивлена, что ты не украл мои ботинки.

— Дай время.

— У нас его нет.

Компас в его руке не указывал на север. Стрелка дрожала, будто выбирала между мирами.

— К озеру Ностос, — сказала Белоснежка. — Если там есть хоть капля воды, боб можно оживить.

— Кора уже там, — сказал пират.

Свон посмотрела на него.

— Тогда почему ты здесь?

— Сердце принцессы. Шанс насолить Коре. И, возможно, твоя благодарность.

— Последнее не рассчитывай.

— Я терпелив.

***

В Сторибруке мэр отказалась почти сразу.

— Нет.

Мальчик стоял посреди её гостиной рядом с Голдом и Бэлль. На столе лежала красная книга. За окнами серело небо, город гудел голосами, но в доме мэра было тихо, как перед грозой.

— Ты даже не дослушала, — сказал мальчик.

— Я услышала имя Коры. Этого достаточно.

— Там Эмма и Белоснежка.

— И если Кора пройдёт следом, Сторибрука не станет.

— Ты просто не хочешь помогать.

Мэр вздрогнула, но быстро взяла себя в руки.

— Я не хочу впустить в город женщину, которая уничтожит всё, до чего дотронется.

Старьевщик усмехнулся.

— Сильное заявление. Особенно от тебя.

— Не испытывай моё терпение, Румпель.

— Боюсь, оно никогда не входило в список твоих достоинств.

— Хватит, — тихо сказала Бэлль. — Вы оба.

Мальчик подошёл ближе к матери.

— Она твоя мама.

— Не говори так, будто это что-то хорошее.

— Тогда докажи, что ты не такая, как она.

Мэр отвернулась. Удар попал точно.

— Ты не понимаешь.

— Я понимаю, что Эмма там. И Мэри Маргарет. И Дэвид застрял в той комнате, потому что хотел помочь. Все что-то делают. А ты говоришь «нет».

Румпель постучал тростью по полу.

— Кора придёт в любом случае, если у неё боб и компас. Вопрос только в том, кто будет ждать у колодца.

Мэр посмотрела на него с яростью.

— Ты хочешь, чтобы я помогла ей?

— Я хочу, чтобы ты выбрала, кому помогаешь на самом деле.

— Ты ничего не знаешь о моей матери.

— Знаю достаточно, чтобы предпочесть встретить её подготовленным.

Генри сказал тише:

— Пожалуйста.

Миллс закрыла глаза. На этот раз она не ответила сразу.

***

У озера Ностос воды не было. Только высохшее дно, потрескавшаяся глина и камни, покрытые белым налётом. В центре ложбины лежал почерневший боб — маленький, сморщенный, мёртвый на вид. Свон подняла его с земли.

— Серьёзно?

Снежка опустилась рядом.

— Здесь была вода.

— Была — не помогает.

— Ностос возвращает утраченное. Если озеро восстановить, боб оживёт.

— И кто у нас умеет восстанавливать озёра?

Ответ пришёл с другой стороны ложбины.

— Я.

Королева Червей стояла у высохшего берега. В одной руке — мешочек с сердцем Крюка. В другой — магия, уже собирающаяся тёмным светом вокруг пальцев. Пират рядом с ней застыл, будто тело слушалось не его самого. Свон подняла пистолет.

— Не подходи.

— Опять эта железка.

— В прошлый раз ты слишком быстро ушла.

Королева Червей сжала сердце. Капитан выхватил меч и шагнул вперёд.

— Убей Белоснежку, — сказала она.

Он побледнел.

— Кора…

Сердце сжалось сильнее. Капитан пошатнулся, но поднял клинок.

— Прости, — выдавил он.

— Да что у вас сегодня за день извинений, — бросила Свон и отбила удар.

Пистолет вблизи был бесполезен; она отбросила его и схватила короткий меч, который Мулан всучила ей перед выходом. Джонс атаковал быстро, но не так, как мог бы. Удары уходили в сторону, давление было неровным, шаги оставляли ей путь назад. Он подчинялся приказу, но искал каждую щель, чтобы не выполнить его до конца.

— Ты поддаёшься, — прошипела Свон.

— Не льсти себе.

— Я читаю людей. Даже пиратов в коже.

— Особенно их, полагаю.

Он ударил сильнее, заставив её отступить. Свон поймала движение плеча, нырнула под руку и ударила рукоятью меча по его виску. Пират рухнул на колено, потом на землю. Не совсем без сознания — но достаточно.

— Прости, — сказала она.

— Вот это было убедительнее, — пробормотал он и отключился.

Свон сорвала у него с пояса компас.

…

На другом краю высохшего озера Снежка сражалась с Корой. Это было не похоже на обычную драку: стрелы, магия, пыль, короткие рывки, резкие падения. Королева Червей двигалась плавно, почти лениво, но каждый её жест ломал пространство. Снежка держалась не красотой, а опытом — падала, перекатывалась, стреляла с колена, снова поднималась.

— Ты всё ещё веришь, что любовь спасает? — спросила властная женщина, отбивая стрелу.

— Да.

— Тогда почему ты всё время теряешь тех, кого любишь?

Снежка дрогнула. Этого хватило. Кора оказалась рядом и вонзила руку ей в грудь.

— Нет! — крикнула Свон.

Снежка застыла, глаза расширились от боли.

— Столько лет, — прошептала Кора. — Сердце Белоснежки.

Свон бросилась вперёд. Не думала, не считала расстояние — просто ударила плечом Королеву Червей сбоку. Рука Королевы Червей вырвалась из груди Снежки, но не ушла в пустоту. Она оказалась в груди у Спасительницы.

Мир остановился. Свон не сразу поняла, что не может вдохнуть. Боли почти не было — только ужасное чувство чужой руки внутри, там, где никто не должен был касаться. Кора замерла тоже. Потом её лицо изменилось: победная улыбка стала жадной.

— Сердце Спасительницы, — прошептала она.

Снежка пыталась подняться.

— Эмма…

— Не двигайся, — сказала Кора. — Иначе я закончу.

Свон смотрела ей в глаза. Теперь маски не было. Только власть, восторг и желание владеть.

— Любовь — слабость, — сказала Кора. — Ты здесь из-за мальчика. Из-за женщины, которую едва знаешь. Из-за семьи, которой у тебя никогда не было. Всё это привело тебя ко мне.

Свон дрожала. Но страх вдруг стал не концом, а топливом. Генри. Мэри Маргарет. Дэвид, застрявший в огненной комнате из-за попытки связаться с Белоснежкой. Август, превращающийся в дерево. Даже Крюк, лежащий на земле с сердцем в чужих руках. Все эти связи, от которых она всю жизнь убегала, не сделали её слабее. Они держали её на ногах.

Королева Червей попыталась сжать сердце. Ничего не произошло. Улыбка исчезла. Эмма вдохнула. Рвано, больно, но вдохнула.

— Нет.

Властная женщина попыталась снова.

— Что ты такое?

— Любовь — не слабость.

Слова вышли тихо. Не как лозунг. Как правда, которую Свон сама только сейчас услышала до конца.

— Любовь — это сила.

Белый свет вспыхнул изнутри. Волна ударила по Королеве Червей, вырвала её руку из груди Эммы и отбросила через высохшее дно. Земля треснула. Камни поднялись в воздух. Аврора вскрикнула, Мулан успела закрыть её собой.

Кора упала у края озера. Сердце капитана выскользнуло из её руки и покатилось по земле.

Свон рухнула на колени. Снежка добралась до неё первой.

— Эмма! Смотри на меня.

— Я смотрю.

— Ты ранена?

— Не знаю. Это вообще считается ранением?

Снежка почти засмеялась — коротко, нервно, сквозь слёзы.

— Вставай. Нам нужно домой.

Кора шевельнулась. Озеро Ностос начало наполняться водой. Сухое дно темнело, трещины исчезали под прозрачной гладью. Почерневший боб в руке Свон дрогнул и налился зелёным светом.

Капитан пришёл в себя, когда сердце оказалось рядом с ним. Он увидел мешочек, Кору, потом Свон с компасом. Секунды хватило. Джонс рванулся вперёд, схватил сердце и прижал к груди. Вдох у него сорвался так резко, будто он впервые за долгое время почувствовал воздух своим.

— Крюк! — крикнула Кора.

Он посмотрел на неё.

— Больше нет.

Свон протянула руку Снежке.

— Готова?

Снежка сжала её пальцы.

— Всегда.

Свон бросила боб в воду. Озеро вспыхнуло зелёно-золотым светом. Компас в её руке закрутился, стрелка встала ровно. Перед ними открылся портал — не красивый, не мягкий, а бешеный, с ревом втягивающий воздух.

— Думай о доме! — крикнула Снежка.

— Я думаю о Генри!

— Этого хватит!

Они прыгнули вместе. В последнюю секунду Свон увидела, как капитан, шатаясь, бросается следом. В руке у него всё ещё был мешочек с сердцем. Королева Червей уже поднималась, лицо перекошено яростью, но было поздно. Капитан прыгнул в портал, и зелёный свет захлопнулся.

***

Старый колодец в Сторибруке задрожал. Сначала из него пошёл фиолетовый дым. Потом ветер. Потом земля вокруг начала трескаться, и люди, собравшиеся на поляне, отступили. Дэвид всё ещё лежал в лавке Голда под сонным проклятием, но мальчик стоял у колодца рядом с Руби, Голдом и Бэлль. Мэр пришла последней.

— Отойдите, — сказала мэр.

— Нет, — ответил Генри.

— Это может быть не она.

— Это Эмма и Мэри Маргарет.

— Ты не знаешь.

— Знаю.

Фиолетовый дым стал гуще. Миллс подняла руки, создавая барьер. Магия вспыхнула пурпурной стеной.

— Что ты делаешь? — крикнул мальчик.

— Защищаю тебя!

— Ты их не пускаешь!

— Я не пущу Кору!

— Там моя мама!

Слово ударило сильнее заклинания. Мэр застыла. Генри стоял перед ней — злой, испуганный, почти плачущий, но не отходил от колодца.

— Пожалуйста, — сказал он тише. — Если ты правда хочешь помочь — помоги.

Бэлль взяла Голда за руку. Руби стояла рядом, готовая броситься вперёд, хотя понятия не имела, против чего.

Миллс медленно опустила руки. Барьер исчез. Из дыма вылетели две фигуры. Свон и Белоснежка рухнули на траву у колодца, всё ещё держась за руки. Мальчик бросился к ним раньше всех.

— Эмма!

Свон подняла голову. Грязная, мокрая, с разбитой губой и глазами человека, который прошёл через слишком многое за один день, она всё равно улыбнулась.

— Генри.

Мальчик врезался в неё так, что она едва не упала обратно.

— Я знал. Я знал, что ты вернёшься.

— Конечно знал.

Снежка уже пыталась подняться.

— Дэвид?

Генри резко обернулся.

— В лавке у Голда. Он ждёт тебя.

Снежка побледнела, но не сломалась.

— Веди меня к нему.

Старьевщик смотрел не на Белоснежку и не на Эмму. Он смотрел на дым над колодцем.

— Кто ещё прошёл?

Свон обернулась слишком поздно. Из фиолетовой дымки на траву вывалился капитан. Он перекатился на бок, сжал мешочек у груди и поднял голову. Взгляд сразу нашёл Свон, потом мэра, потом Голда. Улыбка появилась медленно.

— Ну что ж, — хрипло сказал капитан. — Кажется, я попал по адресу.

Румпельштильцхен побледнел.

— Крюк.

Пират поднялся на одно колено.

— Крокодил.

Свон закрыла глаза на секунду.

— Вот теперь точно началось.

Глава 9. Цена памяти.

Сторибрук встретил их не радостным шумом, а тяжёлой тишиной — той самой, которая наступает после катастрофы, когда люди уже поняли, что выжили, но ещё не знают, какой ценой. У старого колодца пахло мокрой травой, дымом и магией. Фиолетовая дымка рассеивалась клочьями, цепляясь за землю, будто не хотела отпускать тех, кого только что выплюнула обратно в этот мир.

Эмма упала на колени, но почти сразу подняла голову. Генри уже бежал к ней. Мальчик врезался в неё так сильно, что Свон едва удержалась на ногах, и на несколько секунд всё остальное исчезло: Кора, портал, Зачарованный лес, Крюк, Реджина, Голд. Остались только руки сына на её куртке и его сбившееся дыхание у плеча.

— Ты вернулась, — выдохнул Генри.

— Я же сказала, что вернусь.

— Нет, ты сказала что-то вроде «я разберусь».

— Ну вот. Разобралась.

Он крепче вцепился в неё, и Эмма не стала отстраняться. Не пошутила. Не сказала, что он её сейчас задушит. Просто обняла в ответ и позволила себе на мгновение закрыть глаза.

Рядом Белоснежка поднялась с земли. Лицо у неё было бледным, губы дрожали от усталости, но взгляд сразу нашёл Генри.

— Дэвид? — спросила она.

Мальчик повернулся к ней.

— В лавке у Голда. Он ждёт тебя.

Эти слова ударили сильнее любой стрелы. Снежка не спросила ничего больше. Не потребовала объяснений. Только кивнула — резко, почти судорожно — и пошла к дороге. Руби тут же оказалась рядом, подхватывая её под локоть, но Белоснежка мягко высвободилась.

— Я могу идти.

— Я не спорю, — сказала Руби. — Просто иду рядом.

Из последних клубов дыма с глухим стоном вывалился Крюк. Капитан перекатился на бок, кашлянул, сел и провёл ладонью по разбитой губе. На вид он был мокрый, злой и слишком довольный собой для человека, который только что едва не остался по ту сторону портала.

Голд перестал смотреть на Белоснежку. Вся его фигура изменилась: трость замерла в руке, плечи напряглись, лицо стало неподвижным.

— Крюк.

Пират поднял взгляд и криво улыбнулся.

— Крокодил.

Бэлль, стоявшая рядом со старьевщиком, сразу почувствовала перемену. Её пальцы сжались на рукаве Голда, не удерживая — предупреждая. Эмма развернулась.

— Нет. Даже не начинайте.

Капитан поднял свободную руку.

— Я только прибыл, Свон. Даже не успел никого оскорбить.

— Ты посмотрел на него. Для тебя это уже вступительная речь.

— А я надеялся хотя бы на «спасибо».

— За что? За то, что решил прыгнуть следом?

— За то, что Кора не прыгнула первой.

Эмма открыла рот — и закрыла. Это было неприятно, но правда. Кора осталась в Зачарованном лесу не потому, что сдалась, и не потому, что у них вдруг оказался гениальный план. Крюк вырвал своё сердце из её рук, успел к порталу и лишил Королеву Червей нескольких драгоценных минут. Возможно, нескольких дней. Возможно, их единственного преимущества.

— Позже, — сказала Свон. — Сейчас не время.

— Как скажешь.

— И без этого тона.

— Как скажешь, — повторил он, уже с откровенной усмешкой.

Реджина стояла чуть в стороне. На лице мэра не было ни радости, ни облегчения. Только напряжение, злость и страх, который она ненавидела настолько, что прятала его под холодом. Генри отпустил Эмму и сделал к ней шаг, но остановился. Между матерью и сыном всё ещё лежали яблочный турновер, проклятие, больничная палата и правда, которую уже нельзя было отмотать назад.

— Она пришла? — спросила Миллс.

— Пока нет, — ответила Эмма.

Реджина посмотрела на Крюка.

— А он?

— Он не Кора.

— Слабое утешение.

Пират чуть склонил голову.

— Ваше Величество.

— Не называй меня так.

— Мадам мэр?

— Лучше молчи.

— Наконец-то разумный приказ.

Эмма бросила на него взгляд.

— Ты правда не умеешь вовремя остановиться?

— Это мой дар.

— Это не дар.

— Вопрос вкуса.

Голд постучал тростью по земле.

— Если обмен любезностями окончен, Прекрасный всё ещё под проклятием.

Белоснежка уже шла быстрее.

— Тогда идём.

…

До лавки они почти бежали. Сторибрук по дороге казался слишком обычным: мокрый асфальт, закрытые витрины, вывеска «У Бабушки», башня с часами. Но за каждым окном теперь жили люди, которые вспомнили целую жизнь до этого города. И никто из них ещё не знал, что одна беда закончилась только для того, чтобы началась следующая.

В лавке Голда было тесно от запахов: пыль, дерево, металл, травы и что-то острое, магическое. Дэвид лежал на узкой кушетке в задней части лавки, слишком неподвижный для человека, который всегда выбирал действие. Белоснежка опустилась рядом так быстро, будто ноги перестали держать её только в эту секунду.

— Принц, — прошептала она.

Эмма осталась у двери. Генри рядом с ней затих. Даже Крюк, вошедший последним, не сказал ни слова.

Снежка взяла мужа за руку и склонилась над ним.

— Я здесь. Слышишь? Я вернулась.

Поцелуй был коротким, отчаянным, почти сердитым — не как в сказке, а как у человека, который слишком долго шёл домой и не собирался терять его на пороге. Дэвид резко вдохнул.

— Снежка?

— Да.

— Ты нашла дорогу.

— Конечно.

— Я знал.

— Я тоже.

— Нет, — слабо улыбнулся Принц. — Ты боялась.

Белоснежка рассмеялась сквозь слёзы.

— Замолчи и просто будь жив.

— Слушаюсь.

Эмма отвернулась первой. Не потому, что ей было всё равно. Как раз наоборот. Внутри стало слишком тесно. Она всю жизнь хотела семью — слово, которое казалось простым, пока не получило лица, голоса, привычки рисковать собой и способность исчезнуть в любой момент.

Генри тихо коснулся её рукава.

— Ты в порядке?

— Да.

Он посмотрел на неё так, что у Свон невольно дёрнулся уголок губ.

— Что?

— Ты даже не старалась.

— Я устала.

— Врать?

— Слушать, как меня ловит на лжи ребёнок.

— Твой ребёнок.

Эмма не нашлась сразу. Генри сказал это просто, без нажима, но слова всё равно задели глубоко. Она только кивнула.

— Да. Мой.

Голд закрыл дверь, оставляя Белоснежку и Дэвида вдвоём. Когда старьевщик повернулся обратно, его взгляд снова упал на Крюка.

— Мне казалось, ты предпочитаешь являться с большим шумом.

— Я работаю над собой.

— Не заметно.

— А ты всё такой же гостеприимный.

— Не обольщайся. Ты здесь только потому, что сейчас есть проблемы важнее.

— Кора, — сказала Эмма.

Голд посмотрел на неё.

— Да. И если моя дорогая бывшая наставница осталась по ту сторону портала, это не значит, что она останется там надолго.

Реджина, до этого молчавшая, резко подняла голову.

— Она найдёт путь.

— Разумеется, — ответил Румпель. — Кора не стучит в дверь, дорогуша. Она заставляет дом открыться сам.

Миллс сжала челюсть.

— Она придёт за мной.

— И не только за тобой.

Генри шагнул ближе к Эмме.

— Мы можем её остановить?

Свон посмотрела на Голда, на Реджину, на Крюка. Ни один из них не выглядел уверенным. А это уже само по себе было плохим знаком.

— Да, — сказала она.

Голд прищурился.

— Как смело.

— Я не сказала, что знаю как.

— Вот теперь звучит правдоподобнее.

***

Следующие дни не стали передышкой. Город пытался прийти в себя и одновременно разваливался по швам. Люди вспоминали семьи, смерти, предательства, свадьбы, войны, имена, которые двадцать восемь лет лежали под чужой кожей. Кто-то плакал прямо на улице, кто-то бросался обнимать незнакомцев, кто-то приходил к мэрии с криками, и Дэвиду приходилось стоять между толпой и Реджиной, хотя ещё недавно он сам едва не был готов её придушить.

Эмма снова оказалась в участке. Не потому, что ей кто-то официально дал должность, а потому что, когда вокруг начинался хаос, она привычно шла туда, где были папки, свидетели и хоть какая-то возможность разобрать факты. Крюк сидел напротив неё на стуле, вытянув ноги, будто это был не допрос, а скучный вечер в таверне.

— Удобно? — спросила Свон.

— Бывало и хуже.

— Не сомневаюсь.

— Хотя обычно в плену мне предлагают ром.

— У нас вода.

— Жестокий мир.

Она поставила перед ним стакан.

— Кора. Что ей нужно?

Улыбка капитана исчезла не сразу, но исчезла.

— Реджина. Магия. Власть. Возможно, сердце каждого, кто встанет между ней и первыми тремя пунктами.

— Ты работал с ней.

— Временно.

— Удобное слово для предательства.

— Я пират, Свон. У нас не так много красивых слов для биографии.

— Тогда некрасиво. Зачем?

— Мне нужен был Румпельштильцхен.

— Месть.

— Она самая.

Эмма смотрела не на крюк, не на улыбку, а на лицо: пауза перед именем Голда, напряжение у глаз, пальцы, машинально коснувшиеся груди. Тело помнило, что совсем недавно его сердце лежало в чужой ладони.

— Ты её боишься.

Крюк поднял бровь.

— Я осторожен.

— Нет. Ты боишься.

— Когда женщина может сжать твоё сердце в кулаке, страх — не слабость, а здравый смысл.

Ответ прозвучал слишком честно, и Эмма на секунду сбилась. Потом закрыла блокнот.

— Если ты опять попытаешься добраться до Голда через наш город…

— Ваш город?

— Не цепляйся.

— Поздно.

— Крюк.

— Я услышал. Не трогать крокодила, пока большая беда не закончится.

— И после тоже.

— А вот это уже обсуждается.

Дверь участка открылась. Дэвид вошёл быстро, с лицом человека, который последние сутки держался на одном упрямстве.

— Эмма, нам надо поговорить.

Свон поднялась.

— Не двигайся.

Крюк приложил руку к груди.

— Тронут доверием.

— Это не доверие.

— Я понял.

Снаружи Принц понизил голос.

— Реджина исчезла.

— Конечно, исчезла.

— Генри пришёл к ней домой. Её нет. Зеркало разбито.

— Кора?

— Или она пошла искать Кору сама.

Эмма выдохнула сквозь зубы.

— Отлично. Потому что взрослые в этом городе сначала творят глупости, а потом называют это планом.

— Генри хочет идти с нами.

— Нет.

— Я уже сказал.

— И он послушал?

Дэвид посмотрел на неё.

— Это Генри.

— Значит, не послушал.

Реджину нашли у склепа. Она стояла перед дверью, положив ладонь на холодный камень, и выглядела так, будто ждала удара и собиралась ударить первой. Руби остановилась у тропы, принюхиваясь.

— Здесь была другая женщина, — сказала волчица. — Запах похож, но старше. Тяжелее.

— Кора, — сказал Дэвид.

Мэр медленно повернулась.

— Уходите.

— Нет, — ответила Эмма.

— Мисс Свон, я сейчас не в настроении для вашей упрямой благородности.

— Хорошо, потому что это не благородность. Это здравый смысл. Кора убивала людей, чтобы добраться сюда. Она хочет Генри, город и тебя. Так что это уже не только твоя проблема.

Реджина шагнула ближе.

— Ты ничего не знаешь о моей матери.

— Знаю, что ты её боишься.

Лицо мэра стало холодным.

— Осторожнее.

— Ложь, — сказала Свон. — Ты злишься, потому что так проще. Но когда Руби сказала, что Кора была здесь, ты не удивилась. Ты напряглась. Подбородок вверх, плечи ровно, глаза в сторону — классика. Ты пытаешься выглядеть сильнее, чем чувствуешь себя сейчас.

— Ты думаешь, это делает тебя умной?

— Нет. Это делает тебя предсказуемой.

Реджина подняла руку, и воздух вокруг её пальцев дрогнул тёмной магией. Дэвид шагнул вперёд, но Эмма не отступила.

— Если хочешь ударить — ударь. Только сначала подумай, что скажешь Генри, когда он спросит, почему ты снова выбрала магию вместо него.

Миллс побледнела.

— Не смей говорить о моём сыне.

— Тогда перестань давать мне повод.

Несколько секунд казалось, что мэр всё-таки сорвётся. Потом магия погасла.

— Она придёт за кинжалом, — сказала Реджина глухо. — Если получит власть над Тёмным, мы все проиграем.

Дэвид резко повернулся к Эмме.

— Голд.

— И Бэлль, — добавила Руби.

Они не успели сразу понять, что Кора уже в городе. Не в открытую. Не с криком и армией. Она вошла через чужие сомнения, через страхи, через старые обиды. В этом Эмма увидела не магию, а знакомый почерк манипулятора: заставь людей поверить, что они сами открыли дверь, и они будут спорить не с тобой, а друг с другом.

Когда Арчи нашли мёртвым, всё выглядело слишком удобно. Слишком аккуратно. Следы вели к Реджине, город поверил почти мгновенно, а Генри смотрел на взрослых так, будто каждый из них предал его отдельно.

— Я этого не делала, — сказала мэр в участке.

— Я знаю, — ответила Эмма.

Реджина моргнула.

— Простите?

— Не привыкай. Я не говорю, что верю тебе. Я говорю, что ты не выглядишь виновной.

— Какое облегчение. Меня оправдали ваши… наблюдения.

— Ты выглядишь злой. Испуганной. Оскорблённой. Но не виновной.

— Может, я хорошо лгу.

— Нет. Ты хорошо скрываешь боль. Это другое.

На секунду в комнате стало слишком тихо. Потом из угла раздался голос Крюка:

— Какая милая семейная терапия.

Эмма даже не повернулась.

— Ещё слово — и ты снова в камере.

— Уже молчу.

— Громко.

Арчи нашли живым позже. Похищенным, напуганным и слишком хорошо понимающим, что его смертью пытались убить не тело, а последнюю возможность Реджины остаться рядом с Генри. Кора била не по городу. Она била по связям. А потом Голд ушёл искать сына.

***

Нью-Йорк оказался слишком обычным для правды, которую они там нашли. Мокрый асфальт, шум машин, люди, спешащие мимо, будто мир не знал ни проклятий, ни тёмных магов, ни детей, рождённых из старых ошибок. Эмма шла рядом с Голдом и Генри, чувствуя, как прошлое поднимается к горлу. Нил Кэссиди открыл дверь — и всё понял раньше, чем она успела сказать хоть слово.

— Эмма?

— Привет, Нил.

За её спиной Голд застыл.

— Бей?

Мир снова оказался слишком маленьким.

Генри посмотрел на Нила, потом на Эмму, потом на Голда.

— Подождите. Он… мой отец?

Нил присел перед ним, явно не зная, куда деть руки.

— Да. Похоже, да.

— Ты знал обо мне?

— Нет.

Генри повернулся к Эмме.

— А ты?

Она могла солгать. Очень легко. Одной короткой фразой отсрочить боль. Но после всего, что требовала от других, это было бы трусостью.

— Я знала, кто твой отец. Не знала, где он. И не знала, что он сын Голда.

— Ты не сказала мне.

— Нет.

— Почему?

Свон сглотнула.

— Потому что боялась.

Генри отвернулся не резко, не драматично. Просто отвернулся. И это оказалось хуже крика.

***

Дальше всё понеслось слишком быстро: Кора, кинжал, попытка вернуть себе Реджину, тёмные сделки, сердце, которое Белоснежка обманом вернула Королеве Червей, и смерть, не принесшая никому покоя. Реджина потеряла мать — женщину, которую ненавидела, боялась и всё равно когда-то любила. Белоснежка после этого стала тише. Не слабее, нет. Просто в ней появилось место, куда она теперь боялась смотреть.

Эмма видела всё это кусками: Дэвид, который держит жену за руку; Генри, который уже не так легко верит взрослым; Голд рядом с Бэлль, потерявшей память, и его бессилие, от которого он становился опаснее; Нил, пытающийся стать отцом без инструкции; Крюк, всё чаще оказывающийся поблизости именно тогда, когда она меньше всего хотела свидетелей.

…

Однажды вечером Свон стояла у причала с бумажным стаканом какао. Корица осела на крышке, напиток давно остыл, но она всё равно держала его в руках.

— Тяжёлый день? — спросил Крюк за спиной.

— В этом городе бывают другие?

— Справедливо.

Он остановился рядом, не слишком близко. Это тоже было непривычно: капитан умел занимать пространство, но сейчас будто сознательно не вторгался.

— Нил? — спросил он.

— Не твоё дело.

— Обычно это значит «да».

— Обычно ты слишком много говоришь.

— И всё же ты не ушла.

Эмма сделала глоток остывшего какао и поморщилась.

— Нил — прошлое.

— Прошлое имеет мерзкую привычку возвращаться.

— Сказал мужчина, который столетиями гонялся за местью.

— Поэтому я знаю, о чём говорю.

Она посмотрела на него. Без улыбки Крюк выглядел старше — не лицом, а взглядом.

— Ты когда-нибудь устаёшь? — спросила Свон.

— От мести?

— От того, что делаешь вид, будто тебе всё равно.

Капитан улыбнулся не сразу.

— А ты?

Ответа не нашлось. Или нашёлся, но не для него. Не сейчас.

…

Потом пришли Тамара и Грег. Не королева и не ведьма — обычные люди с холодной уверенностью фанатиков. Это пугало Эмму сильнее магии. Магию можно было назвать магией. А люди, которые улыбаются, держат тебя за руку и спокойно готовят уничтожение целого города, были слишком похожи на дела Booth Group: ложь без чар, предательство без проклятия. Они забрали Генри.

…

В ту ночь все прежние обиды стали меньше. Реджина пришла не как Злая Королева и не как мэр, а как мать, у которой украли сына. Нил исчез в портале. Голд, услышав пророчество о мальчике, который станет его погибелью, всё равно пошёл к кораблю. Белоснежка и Дэвид собирали оружие. Бэлль осталась защищать город, хотя сама едва держалась. Крюк ждал у «Весёлого Роджера».

— Куда? — спросила Эмма.

— Неверленд.

— Конечно. Почему бы и нет.

— Там опаснее, чем ты думаешь.

— Я думаю довольно плохо.

— Тогда начнём с этого.

Он протянул ей руку, помогая подняться на борт. Их пальцы задержались на секунду дольше нужного.

— У нас нет времени на это, — бросила Реджина, проходя мимо.

Крюк даже не повернул головы.

— На что именно, мадам мэр?

— На тебя.

— Жестоко, но ясно.

Эмма поднялась на палубу и посмотрела на тех, кто собирался идти за Генри: родители, Реджина, Голд, пират. Ни один из них не был простым. Ни один не был безопасным. Но все они шли за её сыном.

***

Неверленд оказался не сказкой. Влажный, тёмный, зелёный до тошноты, он давил на нервы хуже любого подвала. Пэн не нападал сразу — он играл. Страхом, виной, надеждой, любовью. Там Эмма поняла, что быть Спасительницей — не значит стоять в красивом свете и побеждать. Это значит делать выбор, когда каждый вариант кто-то уже превратил в ловушку.

Генри поверил Пэну. Потом перестал. Потом едва не умер. Голд встретился с отцом, которого ненавидел и всё равно когда-то любил. Нил вернулся живым. Крюк поцеловал Эмму в темноте джунглей — или она его; позже спорить об этом было бы бессмысленно.

— Это был разовый случай, — сказала Свон, отступив на шаг.

Капитан всё ещё улыбался, но дышал неровно.

— Как скажешь.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Ты выглядишь слишком довольным.

— Я пират, дорогая. Мы редко извиняемся за удачные моменты.

— Не называй меня дорогой.

— Конечно, Свон.

Неверленд забрал слишком много. Они спасли Генри, но Пэн добрался до Сторибрука. Потом было новое проклятие, страх, кинжал, жертва Голда и исчезновение Румпельштильцхена вместе с отцом. Бэлль закричала так, что Эмма почувствовала это не ушами, а телом. А Реджина сделала то, чего от неё меньше всего ждали: отпустила Генри, чтобы спасти всех.

На границе города мэр стояла перед сыном очень прямо. Слишком прямо. Так люди держатся, когда иначе развалятся.

— Ты будешь счастлив, — сказала она.

— Я не хочу забывать тебя.

— Я знаю.

— Тогда не заставляй.

У Реджины дрогнула дрожь губ, но голос остался ровным.

— Я даю тебе лучшее, что могу.

Генри покачал головой.

— Это нечестно.

— Нет. Но это любовь.

Эмма не знала, что сказать. Впервые злость на Реджину не находила опоры.

— Он будет помнить меня? — спросила она.

— Он будет помнить жизнь, в которой ты никогда его не отдавала, — ответила Миллс. — Используй её хорошо.

— Реджина…

— Езжай, мисс Свон.

Крюк стоял чуть в стороне. Не просил обещаний. Не говорил красивых слов. Только смотрел так, будто запоминал её лицо.

— До встречи, Свон.

— Я тебя не вспомню.

— Тогда придётся постараться.

— Самоуверенно.

— Ты уже говорила.

Она хотела ответить, но город исчез из зеркала заднего вида, а вместе с ним исчезла память.

***

Год в Нью-Йорке был слишком нормальным, чтобы быть настоящим. Эмма работала, готовила Генри завтраки, спорила с ним из-за школы, встречалась с Уолшем и почти убедила себя, что безопасность — это и есть счастье. Не сказочное. Не огромное. Просто достаточно тёплое.

Потом в дверь постучал Киллиан Джонс.

— Свон.

Она посмотрела на незнакомца в кожаной куртке.

— Мы знакомы?

— Боюсь, это долгая история.

— Ненавижу долгие истории.

— Тогда коротко: твоя семья в опасности.

Она захлопнула дверь. Он постучал снова.

— Отличное начало, — сказал он через дверь. — Очень в твоём стиле.

— Я вызываю полицию.

— Ты не поверишь, но обычно это твоя работа.

Потом был поцелуй, зелье памяти и боль возвращения целой жизни в одну секунду: Сторибрук, родители, Генри, Неверленд, Реджина, Голд, Нил, Крюк. Эмма согнулась у двери, вцепившись в косяк, а капитан удержал её за плечи.

— Я держу тебя.

— Не надо.

— Поздно.

Она открыла глаза.

— Генри ничего не помнит.

— Тогда напомним.

— И город?

— Сначала город. Потом всё остальное.

***

Сторибрук вернулся без года памяти. Белоснежка была беременна. Реджина пыталась понять, что с ними случилось. Нил искал способ вернуть отца и заплатил за это жизнью. Зелина — Западная Ведьма, сестра Реджины, о которой никто не знал, — пришла с завистью, магией и планом переписать прошлое.

Смерть Нила не разбила Эмму так, как когда-то разбила бы. Это была другая боль: тупая, взрослая, без надежды вернуть то, чего уже давно не было. Он был её прошлым. Отцом Генри. Человеком, которого она любила и которому так и не успела простить всё до конца.

Она вышла к причалу только после того, как сказала сыну правду. Держалась ровно до последнего слова, помогла Генри удержаться на ногах, дождалась, пока он уйдёт к Дэвиду, и только тогда позволила себе согнуться, уперевшись ладонями в перила.

Крюк появился тихо.

— Уйди, — сказала она.

— Нет.

— Я не хочу говорить.

— Тогда не будем.

Он просто остался рядом. И впервые это не раздражало.

***

Зелина почти выиграла. Почти открыла дверь в прошлое, почти забрала ребёнка Белоснежки, почти переписала все их жизни ради боли, которую носила как корону. Но Сторибрук уже изменился. Реджина научилась любить не как владелица, а как мать. Эмма перестала бежать сразу, как становилось страшно. Белоснежка и Прекрасный снова выбрали надежду. Генри снова поверил.

А потом портал времени затянул Эмму и Крюка в прошлое.

— Серьёзно? — сказала Свон, поднимаясь с земли в Зачарованном лесу. — Опять лес?

Капитан огляделся.

— По крайней мере, на этот раз ты в хорошей компании.

— Я с тобой.

— Именно.

Она посмотрела на него.

— Не помогло.

…

В прошлом они едва не разрушили первую встречу Белоснежки и Принца, едва не стерли само существование Эммы, едва не оставили Генри без будущего. И всё же Крюк оказался рядом надёжнее, чем ей хотелось признавать.

— Ты доверяешь мне? — спросил он, когда очередной план снова развалился.

— Нет.

— Прекрасно. Честность — начало крепких отношений.

— Не начинай.

— Уже поздно.

Они вернулись, исправив почти всё. Почти. Потому что вместе с ними пришла Мэриан — жена Робина Гуда, женщина, которую Реджина считала мёртвой.

Когда Робин увидел её, лицо мэра изменилось так, что Эмма поняла всё без объяснений. Реджина наконец позволила себе быть счастливой. И Свон, сама того не зная, принесла назад прошлое, которое могло это счастье разрушить.

— Реджина, — начала она.

Миллс подняла руку.

— Не надо.

— Я не знала.

— Конечно. Ты не знала. Ты просто ворвалась в прошлое, спасла незнакомку и вернулась героиней.

— Я пыталась сделать правильно.

— Как удобно, мисс Свон. Спасти всех и разрушить чужую жизнь в один день.

Генри стоял рядом, растерянный и испуганный. Робин смотрел на Мэриан. Мэриан — на город, которого не понимала. Белоснежка прижимала новорождённого сына к груди. Дэвид молчал. Крюк стоял за плечом Эммы, и впервые его присутствие не спасало от удара.

— Я исправлю, — сказала Свон тихо.

Реджина усмехнулась без улыбки.

— Вот в этом и проблема. Ты правда думаешь, что всё можно исправить.

— Я не хотела причинить тебе боль.

— Но причинила.

Мэр ушла первой. Робин сделал шаг за ней, остановился, посмотрел на жену — и остался. Не потому что выбрал. Потому что выбор в тот момент стал невозможным.

…

Позже Эмма вышла к границе леса. Сторибрук за спиной светился окнами. Не идеальный. Не безопасный. Не простой. Но дом. И, как оказалось, дом тоже можно ранить. Крюк нашёл её там.

— Если пришёл сказать что-то умное, не надо.

— Тогда мне повезло. Умного не принёс.

Она не улыбнулась.

— Я всё испортила.

— Да.

Эмма резко повернулась.

— Серьёзно?

— Ты хотела, чтобы я соврал?

— Обычно люди хотя бы пытаются.

— Я пират.

— Удобное оправдание на все случаи.

— Работает веками.

Она выдохнула и снова посмотрела на лес.

— У Реджины был шанс.

— Возможно, всё ещё есть.

— Ты сам в это веришь?

— Я верю, что истории редко заканчиваются там, где нам кажется.

Свон покосилась на него.

— Это прозвучало почти красиво.

— Постараюсь больше так не делать.

На этот раз она всё-таки усмехнулась. Устало, слабо, но по-настоящему. Крюк заметил и, к счастью, не стал торжествовать. Город спал недолго.

В глубине старого амбара, среди вещей, принесённых из прошлого, по металлической урне пробежала тонкая трещина льда. Воздух резко похолодел. Замок раскололся изнутри.

Женская рука коснулась края. На пол пролился иней.

А в Сторибруке, где люди только начали верить, что худшее осталось позади, снова наступила зима.

Глава 10. Там, где начинается холод.

После возвращения Мэриан, Сторибрук не рухнул в одно мгновение. Всё оказалось хуже: город продолжил жить так, будто ничего непоправимого не случилось. Открывались лавки, звенела посуда в закусочной, Бабушка Лукас ругалась на посетителей за мокрые следы у входа, школьный автобус останавливался у тротуара ровно по расписанию, а между мэром, Робином и женщиной, которую Эмма вытащила из прошлого, с каждым днём становилось всё тише и больнее. Иногда беда не приходит с громом. Иногда она просто остаётся в комнате, садится рядом и ждёт, пока люди начнут задыхаться от того, что не могут сказать вслух.

Реджина снова ходила по городу с той самой прямой спиной, которую Свон уже научилась читать лучше любого признания. Миллс не устраивала сцен, не кричала, не бросалась магией. Она была безупречна, холодна и почти вежлива — а значит, боль сидела слишком глубоко, чтобы показываться наружу. Робин Гуд пытался говорить с ней, но каждый разговор заканчивался одинаково: бывшая Злая Королева выслушивала, иногда отвечала, но не подпускала ближе ни на шаг. Мэриан держалась тихо, почти растерянно: слишком долго смотрела на улицы, на вывески, на людей вокруг, будто пыталась понять, в какой мир её вернули и почему все здесь знают о её жизни больше, чем она сама. Генри метался между матерями и пытался делать вид, что всё можно исправить, если очень захотеть.

Эмма знала этот взгляд у сына. Сама слишком долго жила с похожим: если быть достаточно упрямой, если найти правильные слова, правильные улики, правильную дверь — семья не развалится. Только жизнь, как выяснилось, не всегда была делом, которое можно закрыть.

***

Утро в «У Бабушки» тянулось липко и раздражающе буднично. За стойкой спорили о пироге, у окна Лерой что-то бурчал в кружку, а за дальним столиком мадам мэр сидела так ровно, будто её позвоночник был последним, что ещё держало мир от распада. Лучник стоял рядом, не решаясь сесть. Его жена смотрела в окно. И Эмма, как ни пыталась, снова и снова возвращалась взглядом к этой троице.

— Свон, — лениво произнёс Крюк напротив. — Ты уже прожгла взглядом стекло. Ещё немного — и Бабушка выставит счёт за ремонт.

— Не начинай.

Капитан сидел, откинувшись на спинку стула, с чашкой чая в руке и привычной полуулыбкой. На вид — сплошная насмешка и самодовольство. Но глаза выдавали больше: Джонс следил за ней слишком внимательно, чтобы это было просто очередной игрой.

— Я ещё даже не успел сказать ничего оскорбительного.

— У тебя лицо человека, который собирается.

— Моё лицо многим нравится.

— Не мне.

— Ложь, но я проявлю милосердие и не стану спорить.

Эмма сжала кружку какао. Пальцы побелели. Горячий шоколад с корицей пах чем-то почти домашним, но от этого становилось только хуже. Дом, семья, правильные решения — всё это опять обернулось чужой болью.

— Перестань.

— Что именно?

— Смотреть на меня так.

— Как?

— Как будто сейчас скажешь, что я не виновата.

Улыбка пирата стала тоньше.

— А если скажу?

— Тогда я уйду.

— Тогда не скажу.

Она выдохнула через нос и отвернулась к окну.

— Она меня ненавидит.

Капитан проследил за её взглядом. У дальнего столика Миллс что-то сказала Робину, коротко и холодно. Мужчина ответил тихо, но мэр уже отвернулась.

— Сейчас? — Крюк чуть склонил голову. — Очень может быть.

— Вау. Спасибо.

— Я могу соврать красивее. Сказать, что мадам мэр мысленно благодарит тебя за спасение жены своего возлюбленного.

— Лучше не надо.

— Вот и я так решил.

— Ты вообще умеешь молчать?

— Умею. Просто редко вижу смысл.

Она почти улыбнулась, но не дала себе. Слишком рано. Слишком неправильно.

— Я правда думала, что делаю правильно.

— Ты спасла женщину от смерти.

— И сломала Реджине жизнь.

— У неё жизнь ломалась задолго до того, как ты появилась в прошлом, душа моя.

— Не называй меня так.

— Как пожелаешь.

— И без этого тона.

Моряк поднял ладонь, будто сдавался.

— Как пожелаешь, Свон.

Эмма снова посмотрела на бывшую королеву. Та поднялась из-за стола, не взглянув в их сторону, и вышла из закусочной так спокойно, что это было почти страшно.

— Она не кричит, — тихо сказала Свон.

— Это плохо?

— С Реджиной? Да.

Дверь закусочной распахнулась, и внутрь вошёл Генри — с рюкзаком на одном плече, книгой под мышкой и лицом мальчика, который уже всё решил.

— О нет.

— Что?

— Только не говори, что ты уже что-то придумал.

— Я ничего не говорил.

— Генри.

— Ладно. Есть план.

Крюк отставил чашку.

— Вот теперь утро становится интересным.

— Не подбадривай его, — сказала Эмма.

Мальчик сел рядом, положил книгу на стол и открыл на странице с Реджиной.

— Мы должны ей помочь.

— Мы пытаемся.

— Не так. По-настоящему.

Женщина устало потёрла переносицу.

— Что значит «по-настоящему»?

— Найти Автора.

Капитан наклонился ближе.

— Автора чего?

Генри постучал пальцем по книге.

— Историй. Если кто-то их написал, значит, кто-то может изменить.

— Генри...

— Мам, послушай. Реджина старается. Я знаю, что она делала ужасные вещи. Знаю. Но она изменилась. И каждый раз, когда у неё появляется шанс, его у неё отбирают.

— Жизнь не работает по правилам книги.

— А вдруг работает?

Свон хотела ответить сразу. Резко, по-взрослому, разумно. Но перед ней сидел тот самый мальчик, который однажды постучал в её дверь в Бостоне и сказал невозможную правду. Тогда она тоже была уверена, что книги ни при чём.

— Хорошо. Мы посмотрим.

— Правда?

— Я сказала «посмотрим». Это не значит «тайно уйди в лес», «заключи сделку с Голдом» или «попробуй открыть портал на школьной перемене».

— Я бы не стал.

Эмма уставилась на него.

— Ладно, я бы подумал.

— Вот поэтому я и говорю.

Крюк усмехнулся.

— Парень учится быстро.

— У плохих примеров.

— Я польщён.

***

Новая беда ворвалась в город не тихо и не постепенно. Сначала был грохот на главной улице, крики прохожих и белое чудовище из снега и льда, которое проломило витрину так легко, будто стекло было бумагой. Люди бросились врассыпную, кто-то поскользнулся на мгновенно замёрзшем асфальте, Ворчун едва успел оттащить ребёнка от летящего осколка льда, а шериф уже бежала к площади, на ходу вытаскивая пистолет и пытаясь понять, как, чёрт возьми, стрелять в снежного монстра. Только потом появились ледяные следы, странный холод и девушка в голубом платье — испуганная, чужая, с магией, которую сама не до конца понимала.

Эльзу нашли у складов после цепочки следов: иней на дверях, замёрзший фонтан у мэрии, трещины льда на асфальте. Она стояла у стены, бледная, настороженная, готовая защищаться раньше, чем кто-то успеет спросить имя. У девушки дрожали пальцы, но подбородок был поднят. Страх у неё прятался под упрямством. Эмма знала этот трюк слишком хорошо.

— Эй, — осторожно сказала Свон, убирая пистолет. — Всё нормально.

— Не подходите.

— Хорошо. Стою здесь.

Пират остановился рядом, но не слишком близко. В этот раз даже он понял, что лишний шаг может закончиться ледяным шипом в грудь.

— Кажется, леди не в восторге от нашего гостеприимства.

— Крюк.

— Молчу.

— Где Анна? — спросила Эльза.

Эмма переглянулась с капитаном.

— Кто такая Анна?

— Моя сестра. Она должна быть здесь. Я должна её найти.

— Мы поможем.

— Почему?

Вопрос был коротким и недоверчивым. Не благодарность. Не надежда. Проверка. Свон слышала в нём себя.

— Потому что у нас в городе появился снежный монстр, половина жителей уже готова схватиться за вилы, а ты выглядишь так, будто сама не понимаешь, как всё это остановить. Поверь, лучше нам разобраться до того, как кто-нибудь решит стать героем.

Эльза моргнула. Крюк наклонился к Эмме.

— С каждым словом всё теплее.

— Ещё один комментарий — и будешь объяснять ей сам.

— Нет уж. Ты справляешься блестяще.

Уголок губ у светловолосой королевы едва дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. Магия вокруг неё всё ещё потрескивала льдом. Специалист по лжи видела: девушка не лжёт. Не играет. Не нападает. Она просто боится и пытается не выглядеть чудовищем, хотя весь город уже готов назначить её именно им. Реджина отреагировала предсказуемо.

— Чудесно, — сказала мэр, когда Эльзу привели в участок. — Снежный монстр, ледяные следы и королева, которая пришла в наш город по следу пропавшей сестры. Мисс Свон, вы уверены, что сегодня у нас больше ничего не выпадет из портала?

— Очень смешно.

— Я не шутила.

Гостья из Эренделла посмотрела на Миллс, потом на дверь, будто всё ещё была готова сорваться обратно на улицу и продолжить поиски.

— Я не хотела приводить сюда опасность. Мне нужна только Анна.

— В Сторибруке все сначала ищут кого-то одного, — сухо ответила бывшая королева. — Потом почему-то страдает весь город.

— Реджина, — предупредил Дэвид.

— Что? Я уточняю масштаб проблемы.

Крюк тихо сказал Эмме:

— У мадам мэр талант к тёплым приёмам. Особенно когда речь о льде.

— Не сейчас.

Но дело было не только в монстре. Чем больше они искали Анну, тем яснее становилось: в городе есть кто-то ещё. Женщина, которая знала Эльзу. Женщина, оставлявшая за собой холод не как след потери контроля, а как подпись. Снежная Королева появилась сначала слухами: кто-то видел её у леса, кто-то — возле старой фабрики, кто-то утверждал, что она вошла в магазин мороженого и исчезла так, будто всегда там была.

***

Эмма встретила Ингрид у городской площади. Женщина выглядела спокойно. Слишком спокойно. Белое пальто, мягкий голос, взгляд, от которого хотелось одновременно довериться и отступить на шаг. Она не нападала. Не угрожала. Просто смотрела на шерифа так, будто знала её лучше, чем имела право.

— Ты выросла.

Свон напряглась.

— Простите?

— Тогда ты была совсем другой.

— Мы знакомы?

— Были.

— Обычно после таких слов люди либо продают страховку, либо собираются испортить мне день.

Снежная Королева улыбнулась.

— Ты всё такая же.

— А вы всё ещё не отвечаете.

Крюк чуть сместился, закрывая Эмме бок.

— Если у вас есть дело к мисс Свон, советую говорить яснее.

Ингрид перевела на него взгляд.

— Пират.

— Слышал о себе и более лестные вещи.

— Сомневаюсь.

Эмма не сводила глаз с лица незнакомки. И вот это пугало сильнее всего: та почти не давала микродвижений. Ни резкой лжи, ни страха, ни злости. Только спокойная уверенность человека, который слишком долго репетировал собственную правду.

— Что вам нужно?

— То же, что и тебе.

— Сомневаюсь.

— Семья, Эмма.

— Тогда вы точно не по адресу.

— Наоборот. Я наконец пришла туда, куда должна была.

Холод прошёл по земле тонкой белой линией, и Ингрид исчезла раньше, чем капитан успел сделать шаг. С этого момента всё стало личным.

***

Снежная Королева знала Эмму. Не только как Спасительницу, не только как дочь Белоснежки и Прекрасного. Она знала её из другого времени — из мира без магии, из подросткового возраста, из одной из тех приёмных семей, о которых Свон предпочитала не говорить. Воспоминания возвращались кусками, как плохо склеенная плёнка: дом, горячий шоколад, женщина с мягким голосом, ощущение, что тебя наконец-то не собираются вернуть обратно, и потом — пустота. Место, где должна была быть память, оказалось вырезано.

— Она была моей приёмной матерью, — сказала Эмма в участке, сидя над старыми папками. — Или кем-то вроде.

Дэвид замер рядом со столом.

— Ты вспомнила?

— Куски. Не всё.

Белоснежка стояла слишком тихо. Снежка всегда хотела шагнуть ближе, когда дочери было больно, но после истории с Малефисентой научилась останавливаться раньше, чем Эмма успевала отступить.

— Она могла стереть тебе память? — спросила мать.

Свон горько усмехнулась.

— В этом городе? Почему бы и нет.

Крюк взял одну из папок и нахмурился.

— Здесь сказано, что ты сбежала после пожара.

— Я много откуда сбегала.

— Не так.

Она посмотрела на него. Капитан развернул лист.

— В отчёте говорится, что перед возгоранием в комнате резко упала температура.

— Что?

— Температура, Свон. Не огонь. Холод.

Эмма медленно забрала бумагу. Слова расплывались перед глазами, но не из-за слёз. Из-за того, что тело уже знало ответ раньше головы.

— Нет.

— Эмма, — тихо сказал Дэвид.

— Нет. Я бы знала.

Белоснежка сделала шаг.

— Не обязательно.

— Я бы знала, если бы во мне была ледяная магия.

В комнате стало тихо. Реджина, до этого стоявшая у окна, сухо сказала:

— Магия редко спрашивает, удобно ли ей появляться.

— Спасибо, очень помогла.

— Я не помогала. Я констатировала факт.

— Можешь не делать ни того, ни другого?

Миллс посмотрела на неё внимательнее. Без привычной насмешки.

— Она хочет, чтобы ты испугалась себя.

— Что?

— Снежная Королева. Если ей нужна семья из таких, как она, ей сначала нужно доказать тебе, что остальные тебя не поймут. Что ты опасна. Что тебе место рядом с ней.

Крюк тихо добавил:

— Тогда не давай ей такого удовольствия.

Свон сжала папку так, что край бумаги смялся.

— Легко сказать.

***

Пробуждение магии не было красивым. Не было мягким. Не было похоже на сияние, которым когда-то снялось проклятие. Лёд пришёл в момент злости — резкий, острый, неконтролируемый. Один спор с родителями, один неудачный вопрос, один слишком жалостливый взгляд — и стакан на столе лопнул в её руке, покрывшись инеем. Потом замёрз дверной замок. Потом в участке пошёл снег, хотя окна были закрыты.

— Все назад, — сказала Эмма.

Голос звучал спокойно только потому, что внутри уже началась паника. Дэвид не двинулся.

— Я никуда не уйду.

— Пап, назад.

Слово сорвалось само. Принц вздрогнул, но всё равно сделал шаг не назад, а к ней.

— Посмотри на меня.

— Не надо.

Белоснежка держала руки перед собой, будто приближалась к раненому зверю.

— Ты никого не ранишь.

— Вы этого не знаете.

— Знаем.

— Нет! — Лёд пошёл по полу быстрыми трещинами. — Никто не знает. Даже я.

Крюк вошёл в участок последним, увидел иней на стенах, белые пальцы Эммы и сразу остановился. Не из страха. Из расчёта — не давить, не загонять, не делать резких движений.

— Свон.

— Не подходи.

— Я и не подхожу.

— Тогда уйди.

— Вот это уже другой приказ.

Она посмотрела на него почти зло.

— Крюк.

— Я слышу тебя. Но нет.

— Ты идиот?

— Не первый раз слышу.

Лёд под её ногами треснул, но не пошёл дальше. Эмма выдохнула слишком резко. Реджина, стоявшая у двери, сказала тихо, но жёстко:

— Дыши.

— Не начинай.

— Я ещё ничего не начала. Если начну, тебе не понравится.

— Мне уже не нравится.

— Прекрасно. Значит, слушай. Ты сейчас делаешь то, что делаешь всегда: запираешь всё внутри, пока оно не взрывается. Магия не исчезнет только потому, что ты стиснешь зубы.

— Она замораживает всё вокруг.

— Потому что ты с ней дерёшься.

— А ты у нас эксперт?

Мэр скрестила руки.

— Я — Реджина Миллс. Да, мисс Свон, я эксперт по плохим решениям с магией.

Крюк едва заметно усмехнулся, но промолчал. Редкий умный поступок с его стороны. Бывшая королева подошла на шаг ближе.

— Не выпускай всё. Выпусти немного. Направь. И перестань смотреть на себя так, будто уже стала чудовищем. Это место занято.

Эмма с трудом сглотнула.

— Очень смешно.

— Я не шутила.

И, как ни странно, этого хватило. Свон закрыла глаза, выдохнула и позволила холоду не исчезнуть, а растечься. По полу пошёл тонкий узор инея — ровный, почти красивый. Стакан на столе перестал трещать. Снег в воздухе осел. Она открыла глаза.

— Я это сделала?

Миллс посмотрела на пол.

— Не ужасно.

— Это у тебя комплимент?

— Не порти момент.

***

Снежная Королева ударила позже — не силой, а зеркалом. Заклинание осколков должно было заставить жителей видеть худшее друг в друге. И оно сработало почти идеально. Сторибрук, и без того собранный из старых ран, вспыхнул за один день: соседи бросались друг на друга, друзья вспоминали предательства, супруги говорили вещи, которые нельзя забрать обратно. Даже Белоснежка и Прекрасный смотрели друг на друга так, будто любовь на минуту стала чужой историей.

Эмма, Эльза и Анна — найденная наконец благодаря старым следам и упрямству, которое явно было семейной чертой, — добрались до Ингрид в тот момент, когда казалось, что город уже не выдержит. Снежная Королева стояла среди холода, белая и спокойная, но теперь Свон видела то, чего раньше не замечала: одиночество. Не красивое, не трагическое, а долгое и отравленное. Ингрид хотела семью, но любовь для неё давно стала клеткой: если люди не остаются сами, их нужно заставить.

— Ты не должна быть одна, — сказала Эльза.

— Я и не буду, — ответила Ингрид. — У меня будете вы.

Анна покачала головой.

— Так это не работает.

Снежная Королева посмотрела на неё почти с жалостью.

— Ты всегда была такой громкой.

— Да. Обычно помогает, когда люди плохо слушают.

Эмма шагнула вперёд.

— Ты стёрла мои воспоминания.

— Я хотела избавить тебя от боли.

— Нет. Ты хотела, чтобы я осталась.

Ингрид дрогнула. Едва заметно. Но Свон увидела. Попала.

— Ты была как я, — сказала женщина. — Испуганная. Сильная. Одна.

— Я была ребёнком.

— Я дала тебе дом.

— А потом забрала его у меня вместе с памятью.

— Я защищала тебя.

— Ты защищала себя.

Тишина стала ледяной. Крюк, стоявший позади, тихо произнёс:

— Свон...

— Всё нормально.

Но это было не совсем так. Магия внутри Эммы поднялась, отвечая на гнев. Лёд пошёл по пальцам, по рукавам, по земле. Эльза быстро подошла ближе.

— Не борись с ним.

— Все сегодня дают мне советы.

— Потому что у тебя очень плохой план.

Анна, несмотря на ситуацию, добавила:

— И очень холодный.

Свон выдохнула. И направила. Лёд не ударил. Не разрушил. Он сомкнулся вокруг осколков зеркала, остановил их, приглушил магию Ингрид. На секунду Снежная Королева увидела перед собой не потерянную девочку, которую можно забрать, а женщину, которая сама выбирает, кому быть её семьёй.

***

Финал оказался не победой, а прощанием. Ингрид вспомнила сестёр. Настоящих. Тех, кого любила и потеряла. И когда заклинание рассыпалось, город не праздновал. Люди выходили из домов медленно, стыдясь того, что сказали под влиянием зеркала, и ещё больше — того, что часть этих слов была взята из настоящих ран.

...

После всего Эмма сидела на ступенях участка, растирая ладони. Холод больше не срывался наружу, но всё ещё жил под кожей. Не чужой. Её. Крюк сел рядом, не спрашивая разрешения.

— Неплохо.

— Неплохо?

— Я решил начать скромно. «Ты спасла город» звучит слишком самодовольно.

— Я чуть не заморозила половину города.

— Вторая половина весьма признательна.

— Ты ужасно утешаешь.

— Зато стабильно.

Она фыркнула, но рука всё ещё дрожала. Капитан заметил. Конечно заметил. Но вместо очередной реплики просто положил свою ладонь рядом — не сверху, не удерживая. Оставляя выбор ей.

— Ты не боишься? — спросила Эмма.

— Тебя? Нет.

— Крюк.

— Я серьёзно.

— Я сама себя боюсь.

Он помолчал. На этот раз без улыбки.

— Тогда я побоюсь за тебя. Пока ты занята другим.

Она посмотрела на его руку. Потом накрыла её своей — быстро, почти сердито, будто делала это назло самой себе.

— Никому не рассказывай.

— Что пират умеет держать рот закрытым?

— Что я это сделала.

— Слишком поздно. Я запомнил.

***

История со Снежной Королевой оставила после себя не только лёд. Она оставила вопрос, который уже невозможно было загнать обратно: что ещё скрыто внутри Эммы Свон? Магия Спасительницы оказалась не одной ровной линией света. В ней были холод, гнев, одиночество, сила, которую можно было направить, но нельзя было делать вид, что её нет. И чем больше женщина пыталась разобраться в себе, тем больше замечала, как родители смотрят на неё с осторожностью, которую сразу хотели спрятать. Белоснежка и Прекрасный боялись не её. Они боялись того, что не сказали.

...

Правда пришла вместе с Королевами Тьмы. Урсула появилась первой — с ленивой усмешкой и глазами, в которых боль была закопана под слоями насмешки. Круэлла вошла в Сторибрук так, будто город был скучной вечеринкой, которую она собиралась оживить чужой кровью. Малефисента вернулась тише остальных, но именно её присутствие меняло воздух сильнее всего. В ней была тяжесть матери, у которой забрали ребёнка. Не легенда. Не злодейка из книги Генри. Женщина, однажды лишённая дочери.

Свон быстро поняла: родители знают больше. Сначала — паузы. Потом — взгляды. Потом — слишком быстрые ответы. Booth Group научила её не верить словам, когда тело говорит громче.

Она прижала их дома, на кухне. Нил-младший спал в соседней комнате. На столе стояла нетронутая кружка какао, уже остывшая. Семейность выглядела слишком хрупкой, чтобы выдержать очередной секрет.

— Хватит.

Белоснежка подняла глаза.

— Что?

— Вы оба что-то скрываете.

Дэвид выпрямился.

— Эмма...

— Нет. Вот это — именно тот голос. Сейчас будет «мы хотели тебя защитить».

Принц замолчал.

— Отлично, — горько сказала дочь. — Значит, я права.

Снежка села за стол. Слишком медленно.

— Мы совершили ошибку.

— Какую?

Белоснежка посмотрела на мужа, потом на дочь.

— До проклятия нам сказали, что у тебя может быть большой потенциал тьмы. Мы испугались. Хотели убедиться, что ты родишься... хорошей.

— Хорошей?

Дэвид сделал шаг к ней.

— Мы были напуганы. Нам казалось, если есть способ защитить тебя...

— Что вы сделали?

Тишина стала такой плотной, что за окном было слышно, как проехала машина.

— Мы перенесли тьму в ребёнка Малефисенты, — сказала Белоснежка.

Свон отступила на шаг.

— В ребёнка.

— Мы не знали, что произойдёт.

— Но сделали.

Снежка закрыла глаза.

— Да.

Эмма посмотрела на них и вдруг не увидела легенду. Ни Белоснежку, ни Прекрасного Принца. Только двух людей, которые так боялись за своего ребёнка, что сломали чужого. И от этого становилось не легче, а хуже. Потому что теперь нельзя было спрятаться за простое «они бы так не поступили».

— Всё это время, — сказала она тихо, — вы смотрели на меня и боялись, что я узнаю не про свою тьму. А про вашу.

Белоснежка побледнела.

— Эмма, пожалуйста...

— Не сейчас.

— Мы хотели...

— Я знаю, что вы хотели. В этом и проблема.

Свон вышла, не хлопнув дверью. Хлопок был бы проще. Честнее. А она слишком устала, чтобы отдавать им даже это.

...

Крюк нашёл её у причала. Конечно. В последние месяцы он слишком хорошо выучил маршруты её бегства.

— Если пришёл сказать, что они любят меня, не надо, — сказала Эмма, не оборачиваясь.

— Я дорожу своей головой, Свон.

— Удивительно.

— Иногда я учусь.

Он остановился рядом. Море было тёмным, холодным, почти без движения. Корабль тихо скрипел у причала, и этот звук почему-то успокаивал лучше любых слов.

— Они не те, кем я их считала, — сказала она после долгой паузы.

— Родители редко бывают.

— Опыт?

— Увы.

Она взглянула на него. Крюк не улыбался.

— Я всю жизнь думала, что если найду их, всё станет понятно. Почему меня оставили. Кто я. Почему во мне всё это. А теперь... они просто люди. Испуганные. Способные на ужасные вещи.

— Да.

— Просто «да»?

— Ты не хотела утешений.

— А ты умеешь слушать.

— Не распространяй слухи. Погубишь мою репутацию.

Она почти усмехнулась, но быстро спрятала это.

— Я злюсь на них.

— Имеешь право.

— И всё равно хочу, чтобы они подошли и всё исправили. Что за бред?

— Семья.

Слово прозвучало просто. Без украшений. И именно поэтому попало.

— Ненавижу это.

— Да. Обычно так и бывает.

Она закрыла глаза.

— Ты на чьей стороне?

Капитан повернулся к ней.

— На твоей.

Ответ был слишком быстрым. Без игры. Без улыбки. И от этого опаснее любого флирта. Эмма отвернулась первой.

***

Поиски Автора продолжались на фоне всего этого — как попытка найти человека, который мог бы объяснить, почему одни истории ломаются снова и снова, а другие получают шанс на счастье. Генри упрямо шёл по следам, Реджина делала вид, что ей всё равно, хотя каждый раз слушала внимательнее всех, а Голд тянулся к власти, как больной к лекарству, которое его убивает. Бэлль смотрела на него всё печальнее. В её глазах уже было не только разочарование. Там было усталое понимание: любовь может ждать долго, но не бесконечно.

Когда Генри наконец нашёл Автора, Эмма почти не удивилась, что Айзек оказался не мудрым хранителем судеб, а человеком с обидами, трусостью и чернилами, способными переписать чужую жизнь. В Сторибруке такие люди редко приходили с табличкой «опасность». Обычно они приходили с оправданием.

— Он может изменить всё? — спросил Генри.

Реджина стояла у окна участка и не оборачивалась.

— Если может, значит, кто-то обязательно попробует его использовать.

— Ты? — спросила Эмма.

Мэр медленно повернулась.

— Вы очень тонко спрашиваете, мисс Свон.

— Я не умею тонко.

— Заметно.

— Так что?

Реджина посмотрела на книгу, потом на Генри.

— Сегодня я не собираюсь разрушать мир ради своего счастья.

— Сегодня?

— Не давите.

Генри посмотрел с одной матери на другую.

— Вы можете хотя бы пять минут не спорить?

— Мы не спорим, — сказала Эмма.

— Мы беседуем, — сухо добавила Реджина.

Крюк, прислонившийся к стене, тихо произнёс:

— Ужасно трогательно.

— Не ты, — сказала Свон.

— Молчу.

— Наконец-то, — добавила мэр.

***

Эльза и Анна вернули друг другу прошлое и ушли домой, оставив Эмме холод под кожей и понимание: сила не обязана быть понятной, чтобы быть её частью. Снежная Королева исчезла, но её слова всё ещё иногда всплывали в памяти — не потому, что были правдой, а потому что били в старую рану. Королевы Тьмы вскрыли секреты Белоснежки и Прекрасного, и теперь семья Чармингов заново училась стоять рядом, не делая вид, что всё можно вылечить одним объятием. Реджина всё ещё искала свой финал, но уже не как Злая Королева, требующая награду, а как женщина, которая слишком устала платить за каждую попытку стать лучше. Генри всё ещё верил. Это было одновременно его силой и самой страшной уязвимостью.

А Эмма всё чаще ловила себя на том, что мир делится не на сказочных героев и злодеев. Не после Ингрид. Не после Малефисенты. Не после правды о родителях. Правда была хуже и честнее: каждый мог сделать ужасное из любви. Каждый мог спастись не потому, что был чистым, а потому что вовремя остановился.

***

Вечером она снова сидела у причала. На этот раз какао было горячим, но пить не хотелось. Крюк подошёл без обычной бравады, сел рядом и протянул маленький бумажный пакет.

— Что это?

— Пончик.

— Зачем?

— Ты выглядела так, будто собираешься поужинать чувством вины. Решил вмешаться.

— Очень благородно.

— Не говори никому.

Она заглянула в пакет и всё-таки взяла кусок.

— Ты просто носишь с собой пончики?

— Сегодня — да.

— Странный ты.

— Но уже терпимый?

Эмма посмотрела на него. Ветер трепал волосы, город за спиной светился тёплыми окнами, где-то далеко Бабушка закрывала закусочную, а в участке Генри, скорее всего, снова раскладывал страницы книги, хотя обещал лечь спать.

— Не обольщайся.

Крюк улыбнулся.

— Поздно.

***

На другой стороне города Реджина стояла в своём кабинете перед раскрытой книгой сказок. Страница с Робином лежала отдельно, прижатая к столу тяжёлым пресс-папье. Мэр провела пальцем по краю бумаги, но не позволила себе задержаться. Потом закрыла книгу и посмотрела в окно.

— Я найду тебя, Автор, — сказала она тихо. — И на этот раз никто не будет писать мою жизнь за меня.

А в лавке Голда, за закрытой дверью, Румпельштильцхен смотрел на кинжал и улыбался так, будто уже видел конец истории, которую остальные ещё только собирались прочесть.

Глава 11. Имя на кинжале.

После всего, что вскрылось из-за Королев Тьмы, Сторибрук несколько дней жил так, будто город упрямо пытался притвориться обычным. Закусочная открывалась вовремя, Бабушка Лукас ругалась на Лероя за грязные ботинки, Руби носилась между столиками, Генри снова таскал с собой книгу сказок, а Реджина держалась с такой ровной спиной, что Эмма и без всяких микровыражений понимала: мэр держится на злости, упрямстве и привычке не падать на людях. После Ингрид, Малефисенты, Урсулы, Круэллы и правды о поступке Белоснежки с Прекрасным красивое деление на героев и злодеев окончательно треснуло. В Сторибруке слишком многие успели сделать ужасное из любви, страха или желания всё исправить. И это было опаснее любой сказочной легенды, потому что оправдание почти всегда звучало убедительно.

…

Свон больше не верила в финалы без цены. Booth Group когда-то научила её простой вещи: люди чаще всего лгут не от злобы, а потому что боятся потерять то, что ещё можно удержать. В этом городе правило работало почти безошибочно. Белоснежка и Прекрасный молчали из страха за дочь. Голд цеплялся за власть, потому что слабость казалась ему хуже смерти. Миллс когда-то построила целую жизнь на контроле, потому что не умела иначе сохранить любовь. А сама Эмма всё чаще ловила себя на том, что тоже молчит не потому, что нечего сказать, а потому что стоит открыть рот — и наружу выйдет слишком много.

Крюк замечал это первым. Разумеется, замечал. Пират мог сколько угодно прятаться за ленивой улыбкой, колкостями и видом человека, которому всё на свете кажется забавным, но за ней он следил иначе. Не как за приключением. Не как за женщиной, которую можно обаять. Как человек, который уже слышал треск дерева за секунду до кораблекрушения.

***

В тот вечер Эмма сидела на ступенях участка с бумажным стаканом какао. Корица осела на крышке, напиток давно остыл, но выбросить его рука не поднималась. Внутри на столе лежали отчёты, которые шериф пыталась разобрать уже два часа: выбитое окно, спор из-за повреждённой витрины, жалоба от Лероя, требовавшего компенсацию за «моральный ущерб гномьей бригады». Нормальная бумажная чепуха после магического безумия. Именно поэтому сосредоточиться не получалось.

— Если ты собираешься прожечь дырку в стакане, — сказал Крюк, поднимаясь по ступеням, — предупреждай. Я не захватил запасное какао.

— Очень смешно.

— Я старался.

— Вот в этом и проблема.

Капитан сел рядом, не спрашивая разрешения. Раньше это вывело бы её из себя. Теперь раздражало меньше, чем должно было.

— Тяжёлый день?

— У нас это вообще считается вопросом?

— Справедливо.

Он помолчал и протянул ей маленький свёрток. Свон посмотрела с подозрением.

— Что это?

— Пончик.

— Опять?

— Ты пьёшь остывшее какао и делаешь вид, что не собираешься взвалить на себя весь город. Я приношу еду и изображаю полезность.

— Ужасно изображаешь.

— Зато выгляжу при этом превосходно.

Она фыркнула, но свёрток взяла.

— Не обольщайся.

— Поздно, душа моя.

— Крюк.

— Да, да. Не называй тебя так, не улыбайся так, не сиди слишком близко и желательно вообще не дыши рядом, когда ты в плохом настроении.

— Видишь, можешь же всё понимать.

— Понимать и слушаться — разные вещи.

Эмма отломила кусок пончика и всё-таки съела. Сладкое казалось почти неприличным на фоне тревоги, сидевшей под рёбрами. Моряк не стал спрашивать сразу. Просто сидел рядом, глядя на тёмную улицу, и это молчание почему-то помогало лучше, чем его шуточки.

— Что-то идёт, — сказала она наконец.

— В этом городе всегда что-то идёт.

— Не так.

Он повернул голову.

— Ты это чувствуешь?

— Вижу. В людях. В Реджине. В Голде. В родителях. Все будто ждут, кого следующая беда выберет.

— А ты уже решила, что это будешь ты.

— Я этого не говорила.

— Нет. У тебя лицо сказало.

Свон резко посмотрела на него.

— Осторожнее. Это моя работа.

— Считай, что я учусь у лучшей.

Ответить она не успела. Дверь участка распахнулась, и на улицу выбежал Генри — с книгой под мышкой, бледный и слишком взволнованный даже для мальчика, привыкшего к катастрофам.

— Мам!

Эмма поднялась раньше, чем успела подумать.

— Что случилось?

— У Ученика. Быстро. Там мама, Голд, все… и эта тьма. Она вырвалась.

Слова хватило, чтобы холод прошёл по позвоночнику. Не кинжал. Не очередная сделка в лавке. Тьма. Та самая, которую пытались вытащить из Голда, чтобы не дать ей окончательно сожрать его сердце.

…

Старый дом Ученика встретил их запахом пыли, трав и магии, от которой звенело в зубах. В комнате уже были Белоснежка, Дэвид, Реджина, Робин, Бэлль и сам Голд — непривычно слабый, бледный, почти пустой без привычной тёмной силы. Ученик лежал на полу, тяжело дыша, а над ним клубился чёрный дым. Не просто дым — живая, голодная масса, которая двигалась так, будто искала лицо, кожу, сердце, куда можно войти.

— Что произошло? — резко спросила Свон.

Бэлль, стоявшая рядом с Голдом, сжала руки.

— Он вытащил тьму из Румпеля. Почти получилось, но она… она не исчезла.

Ученик с трудом поднял голову.

— Тьму нельзя уничтожить так просто. Её можно только заключить. Держите её… подальше от сердец, в которых есть место для неё.

Мэр поняла раньше остальных. Эмма увидела это по лицу: микродвижение у рта, резкая пустота во взгляде, тело, которое уже готовилось принять удар.

— Нет, — сказала шериф.

Реджина даже не посмотрела на неё.

— Сейчас не время спорить, мисс Свон.

— Именно время. Ты не станешь сосудом для этого.

— А кто станет? Белоснежка? Прекрасный? Мальчик?

— Не начинай.

— Я уже была злодейкой. По крайней мере, никто не удивится.

Генри шагнул к ней.

— Мам, пожалуйста.

Миллс посмотрела на сына, и маска дрогнула. Только на секунду.

— Я не позволю этому добраться до тебя.

— А я не позволю тебе умереть!

Голд хрипло сказал:

— Она права в одном. Тьма ищет того, кто сможет удержать её. И чем дольше мы медлим, тем меньше у нас выбора.

Крюк сжал челюсть.

— Когда ты говоришь про выбор, крокодил, обычно кто-то его лишается.

— Как наблюдательно, Крюк.

Белоснежка шагнула ближе к Реджине.

— Мы найдём другой способ.

— Вы всегда находите другой способ, — горько сказала бывшая королева. — Просто обычно после того, как кто-то уже заплатил.

Дэвид резко выдохнул.

— Не надо.

— А что? Разве не так? Когда нужно было защитить вашу дочь от тьмы, вы нашли чужого ребёнка. Когда нужно было верить, что я могу быть другой, половина города ждала, когда я сорвусь. Так не делайте вид, будто я не подходящая кандидатура.

— Ты хочешь наказать себя, — сказала Эмма.

Миллс наконец повернулась к ней.

— Не лезь ко мне в голову.

— Тогда не делай вид, что это только жертва. Ты думаешь, если возьмёшь всё на себя, счёт закроется.

— А разве нет?

— Нет.

— Очень убедительно.

Чёрная масса ударила в стены, и дом содрогнулся. Генри отшатнулся. Робин прикрыл его собой, а тьма, будто почуяв страх и вину, потянулась к Реджине. Мэр не отступила. Напротив — расправила плечи и подняла подбородок, как перед казнью.

— Мам! — крикнул Генри.

Эмма увидела всё сразу: ужас сына, напряжение на лице Робина, слёзы в глазах Белоснежки, мёртвенно-бледного Голда и Реджину, которая снова решила, что если станет монстром первой, то спасёт остальных. И в этом было слишком много знакомого. Слишком много боли, которую Свон всю жизнь пыталась обогнать.

— Нет, — сказала она тихо.

Крюк повернулся к ней.

— Свон?

Но она уже шагнула вперёд. Не к кинжалу. Не к столу. Прямо в чёрный дым.

— Эмма! — голос капитана сорвался первым.

Тьма рванулась к Реджине, но Свон встала между ними. Удар пришёл в грудь. Не как холод Ингрид. Не как свет снятого проклятия. Это было иначе: густое, горячее и ледяное одновременно, будто в тело влили ночь, полную чужих голосов. Мир исчез. Остались боль, шёпот и ощущение, что кто-то внутри улыбнулся её губами.

Она упала на колени. Генри закричал. Белоснежка бросилась к дочери, но Дэвид успел удержать жену: вокруг Эммы уже поднимался чёрный вихрь.

— Эмма! — Крюк рванулся вперёд.

— Не подходи.

Голос прозвучал ниже, ровнее, почти чужой. Он остановился, но не отступил.

Ученик, едва дыша, протянул руку. Из воздуха, будто из самой магии, вырвался кинжал. Лезвие зазвенело, и имя на металле начало меняться. Буквы проступали медленно, безжалостно, как приговор. Emma Swan. Белоснежка всхлипнула.

— Нет…

Свон посмотрела на надпись и почему-то подумала: красиво. Страшно, но красиво. Вот что было хуже всего. Где-то внутри неё тьма не просто болела. Она нравилась той части, которую Эмма всю жизнь держала на замке. Генри сделал шаг.

— Мам…

Это слово ударило сильнее всей магии. Она закрыла глаза, а когда открыла, в них уже стояли слёзы, но чёрный дым вокруг не рассеивался.

— Я найду способ это исправить.

— Мы найдём, — сказал Дэвид.

Она улыбнулась. Почти мягко. Почти прежне.

— Нет. Я.

Крюк протянул руку.

— Свон, не делай этого.

— Уже сделала.

Тьма поднялась вокруг неё. Пират успел схватить только воздух. В комнате вспыхнуло чёрное пламя, и Спасительница исчезла.

***

Лес, куда её выбросила тьма, не был Камелотом. Он вообще не был похож на место, куда приходят за спасением. Чёрные стволы тянулись вверх, туман цеплялся за ноги, земля под ладонями была холодной и влажной, а тишина давила так, будто мир задержал дыхание. Эмма пришла в себя на коленях, всё ещё в красной куртке, с живым больным сердцем и руками, которые дрожали от чужой силы. Кожа ещё не стала мертвенно-бледной, волосы не побелели, голос не превратился в ровный ледяной шелест. Она ещё не стала Тёмной полностью. И именно поэтому страх был таким настоящим.

Румпельштильцхен стоял в нескольких шагах. Не Голд из Сторибрука, не уставший старьевщик, а прежний Тёмный — с мерзкой ухмылкой и голосом, который будто царапал изнутри. Галлюцинация. Искушение. Лицо силы, которая знала, как ломать людей.

— Ну что, дорогуша, — пропел он. — Теперь понимаешь, почему мы все так быстро привыкаем?

Эмма поднялась, пошатнулась, но удержалась на ногах.

— Ты ненастоящий.

— Разве от этого я менее прав?

— Заткнись.

— О, грубость. Первый шаг всегда самый прелестный.

Она сжала кулаки. Тьма шевельнулась под кожей, как зверь, который ещё не решил, рвать поводок или подождать.

— Я не стану тобой.

— Конечно нет. Ты станешь собой. Это куда интереснее.

Он не уходил. Шёл рядом, когда она пыталась выбраться из леса. Комментировал каждый неверный шаг. Подсовывал простые решения: воспользуйся силой, убери препятствие, заставь мир уступить. Эмма сопротивлялась. Иногда получалось. Иногда магия вырывалась раньше, чем она успевала вдохнуть. Ветки покрывались чёрным инеем, камни трескались под ногами, а в голове звучал чужой голос: легче, если перестать бороться.

***

Потом появилась Мерида. Рыжеволосая девушка выскочила из тумана с луком в руках, взвинченным взглядом и стрелой, уже натянутой до предела. Она не выглядела как человек, готовый долго слушать объяснения.

— Ещё шаг — и я прострелю тебе плечо.

Эмма устало подняла руки.

— Обычно люди начинают с «кто ты такая».

— Я не в настроении.

— Отлично. Я тоже.

Мерида прищурилась.

— Ты ведьма?

— Сегодня? Сложный вопрос.

— Неправильный ответ.

Стрела сорвалась с тетивы. Свон отшатнулась, и магия вспыхнула сама: стрела замерла в воздухе в паре дюймов от её лица, задрожала и осыпалась чёрной пылью. Лучница побледнела, но лук не опустила.

Румпельштильцхен довольно хихикнул у Эммы за плечом.

— Видишь? Удобно.

— Молчи, — процедила Свон.

Мерида нахмурилась.

— С кем ты говоришь?

— С проблемой.

— У меня тоже проблемы. Одна из них сейчас стоит передо мной и разговаривает сама с собой.

Эмма почти рассмеялась. Почти. Но тьма внутри тут же предложила другой путь: заставь её помочь, возьми её сердце, используй. Свон отступила на шаг, будто можно было отойти от собственной головы.

— Мне нужно найти способ выбраться отсюда.

— А мне нужно спасти братьев и вернуть своё королевство. Так что, если ты не собираешься меня убивать, не мешай.

— Я не убиваю людей.

Румпельштильцхен склонил голову.

— Пока.

Эмма резко выдохнула. Мерида заметила. Конечно заметила: не микровыражения, не обученный взгляд Booth Group, а простую человеческую трещину. Страх.

— Ты не хочешь этого, — сказала девушка уже тише.

— Чего?

— Той силы. Она у тебя на лице написана.

Свон болезненно усмехнулась.

— Поверь, моё лицо сейчас не лучшая улика.

…

Первые часы с Меридой были сплошной стычкой. Рыжая королева не доверяла ей, Эмма не доверяла себе, а Тёмный Румпельштильцхен с удовольствием подталкивал к каждому плохому решению. Когда Мериде понадобилась помощь, чтобы добраться до тех, кто держал её братьев, тьма предложила самый быстрый путь: подчинить волю девушки, заставить стрелять, когда нужно, сделать из неё оружие. Свон ненавидела саму мысль — и именно поэтому испугалась, когда поняла, как легко это было бы сделать.

— Ты всё равно используешь людей, дорогуша, — шептал фантом. — Просто раньше называла это расследованием, защитой, спасением. Теперь называй честно.

— Я не такая.

— Тогда докажи.

И она пыталась. Не всегда красиво, не всегда правильно. Срывалась, злилась, едва не выпускала магию там, где нужна была простая просьба. Но каждый раз, когда тьма тянулась к чужому сердцу, Эмма вспоминала Генри. Его «мам» у дома Ученика. Вспоминала лицо Крюка, когда он не отступил от чёрного дыма. Вспоминала Реджину, готовую снова стать монстром, чтобы мальчик выжил. И держалась.

***

В Сторибруке никто не собирался ждать. Ученик, приходя в сознание рывками, успел сказать главное: тьма утащила нового носителя туда, где легче всего сломать волю; если они хотят спасти Эмму, им нужен Мерлин, а путь к нему лежит через Камелот. Для перехода требовалась магия, достаточно сильная и достаточно тёмная, чтобы открыть портал туда, куда обычные двери не ведут. Поэтому Реджина пошла за Зелиной.

Ведьма встретила их в камере с улыбкой человека, который давно ждал, когда чужая беда станет её развлечением.

— О, семейное собрание. Как мило. Кто у нас на этот раз умирает?

— Не начинай, — сказала Миллс.

— А я ещё даже не размялась.

Генри стоял рядом с мэром и смотрел на вторую мать так, будто от ответа зависело всё.

— Мам, пожалуйста. Она нам нужна.

Реджина стиснула зубы.

— Я знаю.

Зелина оживилась.

— Как приятно слышать, что без меня вы всё ещё беспомощны.

Крюк шагнул ближе к решётке.

— У нас нет времени на твои игры.

— Капитан, дорогой, у вас всегда нет времени. Это делает ваши страдания такими бодрящими.

— Открой портал, — холодно сказала мэр. — И, возможно, я не превращу твою жизнь в ещё более тесную клетку.

— Угрожаешь беременной женщине? Как некрасиво.

— Я разговариваю с сестрой. Это другое.

Портал открылся не красиво. Он рванул пространство, как старую ткань, закрутил воздух зелёным и золотым, заставил пол под ногами содрогнуться. Белоснежка взяла Дэвида за руку. Генри вцепился в книгу. Крюк шагнул первым, будто мог силой упрямства приблизиться к Свон быстрее остальных.

***

В лесу они нашли её в тот момент, когда тьма почти заставила руку Эммы сомкнуться вокруг сердца Мериды. Рыжая королева стояла перед ней бледная, упрямая, не сломленная, но слишком близко к краю. А Свон смотрела на собственную ладонь так, будто не понимала, как та могла стать оружием.

— Эмма! — крикнул Генри.

Она вздрогнула. Не от угрозы. От голоса сына. Сердце Мериды осталось на месте.

Крюк подошёл медленно, без резких движений.

— Свон.

— Не подходи.

— Я и не спешу. Редкий случай здравого смысла, можешь оценить.

Она почти не улыбнулась. Почти.

Белоснежка шагнула вперёд, но Дэвид удержал её за руку. Не из страха — из понимания, что одно неверное движение сейчас может стоить больше, чем все героические порывы.

— Эмма, — сказала Снежка. — Мы здесь.

— Зачем?

— Чтобы забрать тебя домой.

— Я не уверена, что мне туда можно.

Генри покачал головой.

— Не тебе решать одной.

Она посмотрела на сына, и тьма внутри впервые за всё это время отступила не от силы, а от боли.

…

Потом из тумана вышли рыцари Камелота. Артур появился так, будто ждал именно этой сцены: король в сияющих доспехах, с открытым лицом, уверенной улыбкой и легендой за спиной. Рядом стояли воины, держащиеся с настороженной вежливостью. Всё выглядело слишком правильно, слишком светло после чёрного леса.

— Мы искали вас, — сказал Артур. — Мерлин предвидел ваше прибытие.

Реджина тихо фыркнула.

— Конечно. Ещё один пророк. Как освежающе.

Дэвид бросил на неё предупреждающий взгляд, но мэр даже не моргнула. Король посмотрел на Эмму.

— Если вы ищете способ избавиться от тьмы, Камелот поможет вам. Мерлин знал, что однажды Спасительница придёт к нам.

Крюк наклонился к Свон.

— Видишь? Всего-то нужно было попасть в мрачный лес, чуть не вырвать чужое сердце и дождаться короля с пророчеством.

— Очень утешительно.

— Я стараюсь.

Так они попали в Камелот — не сразу после исчезновения Эммы, а после леса, Мериды и первой настоящей схватки Свон с самой собой. И именно поэтому золотые башни королевства казались не спасением, а декорацией, которую кто-то поставил вокруг ещё не законченного кошмара.

***

Камелот был слишком светлым для места, где все искали способ победить тьму. Поля за стенами казались невозможного зелёными, люди улыбались так, будто понятия не имели, как быстро легенды превращаются в ловушки, Гвиневра говорила правильные слова с лицом женщины, давно разучившейся выбирать за себя, а Артур встречал гостей с такой ровной доброжелательностью, что Эмме хотелось проверить, не спрятан ли за ней нож. Booth Group учила: правда редко приходит в красивой упаковке. Она приходит в паузах, в дрожи губ, в слишком позднем вдохе. И глаза говорили: король врёт.

…

В первые дни Свон держалась на одной воле. Кожа ещё не побелела, волосы оставались прежними, но голос Румпельштильцхена всё время звучал рядом. Он появлялся у камина, за спиной Артура, в отражении кубка, на пустой лестнице. Комментировал. Смеялся. Советовал. Каждый раз предлагал выбрать лёгкий путь.

Белоснежка первой попыталась обнять дочь в коридоре замка. Эмма отступила раньше, чем мать успела коснуться её плеча. Снежка остановилась.

— Эмма?

— Я не знаю, насколько это безопасно.

— Мне всё равно.

— А мне нет.

Дэвид подошёл рядом с женой. Лицо у Принца было таким, будто он снова стоял перед шкафом, куда когда-то положил младенца и отправил в другой мир.

— Мы не оставим тебя.

— Вы это уже говорили.

Он принял удар без защиты.

— И всё равно скажем снова.

Генри держался чуть позади. Хотел подойти, но боялся сделать хуже. Свон видела это слишком ясно: дрожь пальцев, напряжение плеч, взгляд, который просил разрешения.

— Генри, — сказала она мягче. — Я здесь.

— Пока.

Слово было маленьким, но больным. Крюк подошёл последним. Не бросился, не попытался обнять, не сказал «всё будет хорошо». Умный пират. Слишком хорошо знал цену красивым обещаниям.

— Свон.

— Крюк.

Он посмотрел на её руки. Потом на лицо.

— Как ты?

Она почти рассмеялась.

— Серьёзно?

— Да.

— Я стала Тёмной.

— Я заметил.

— И это всё?

— Нет. Но если я сейчас начну говорить всё, что думаю, ты либо уйдёшь, либо превратишь меня во что-нибудь неприятное.

— Звучит заманчиво.

— Тогда начнём с простого. Ты всё ещё ты.

— Ты не можешь это знать.

— Могу.

— Потому что у тебя магический глаз?

— Потому что ты уже три раза огрызнулась, ни разу не убила меня и всё ещё делаешь вид, что тебе плевать, хотя руки дрожат.

Она посмотрела вниз. Пальцы действительно дрожали.

— Ненавижу, когда ты наблюдательный.

— А я — когда ты страдаешь молча. У нас обоих тяжёлый день.

Свон отвернулась, чтобы он не увидел, как уголок губ дрогнул.

…

Мерлина искали не так, как ищут человека. Скорее как выход из комнаты без дверей. Артур говорил о пророчествах, Экскалибуре и судьбе. Реджина язвила, но слушала внимательно. Голд, лишённый прежней тьмы, казался слишком тихим, и это пугало Бэлль сильнее обычных угроз. Генри пытался быть смелым, но каждый раз, когда Эмма вздрагивала от голоса, которого никто кроме неё не слышал, мальчик становился ещё бледнее.

— Он что-то скрывает, — сказала Свон вечером, когда они с Крюком стояли на стене замка.

Внизу горели факелы, за стенами темнел лес.

— Король, который слишком широко улыбается и слишком крепко держится за легенду? — Крюк лениво опёрся о камень. — Потрясающее открытие.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Просто делаю это красивее.

— Ему нужен Экскалибур.

— Все хотят мечи с громкими именами. Мужская болезнь.

Она посмотрела на него.

— Ты сейчас про себя?

— У меня крюк. Я вне категории.

Несколько секунд они молчали. Потом Эмма сказала тише:

— Я слышу его.

Капитан сразу перестал улыбаться.

— Румпельштильцхена?

— Тьму. Она говорит его голосом. Показывает, чего я боюсь. Иногда — чего хочу.

— И чего ты хочешь?

Вопрос был опасным. Не кокетливым, не лёгким. Настоящим.

— Чтобы все перестали ждать, когда я сломаюсь.

Он шагнул ближе.

— Я не жду.

— Нет?

— Нет.

— Тогда чего ты ждёшь?

Крюк посмотрел на неё долго, без обычной бравады.

— Когда ты позволишь кому-нибудь остаться рядом.

Тьма тут же зашептала: он врёт, он боится, он уйдёт, все уходят.

— Не делай этого, — сказала Эмма.

— Чего?

— Не будь хорошим.

Он усмехнулся, но грустно.

— Спокойно, Свон. До хорошего мне ещё далеко.

Она не ответила. Только на секунду позволила их пальцам коснуться на холодном камне. Этого было мало. Слишком много.

…

Потом всё пошло не так. Артур предал их не громко, не театрально, а почти буднично — как все люди, уверенные, что великая цель оправдывает сломанные судьбы. Он хотел собрать Экскалибур, управлять магией, вернуть Камелоту величие, даже если ради этого придётся подчинить чужую волю. В другой жизни Эмма назвала бы его преступником с бредом спасителя. Здесь он носил корону, меч и улыбку героя.

Когда в лесу завязалась схватка, всё смешалось слишком быстро: крики рыцарей, вспышки магии, звон стали, проклятый меч. Крюк оказался рядом со Свон, как всегда — слишком близко к опасности. Удар Артура пришёлся в бок. Капитан пошатнулся, ухватился за дерево и впервые за всё время не нашёл шутки.

— Крюк!

Эмма поймала его раньше, чем он упал. Кровь была горячей, слишком настоящей, слишком быстро пропитывала ткань. Вся магия мира на секунду стала бесполезной, потому что под её руками умирал человек.

— Смотри на меня.

Он попытался улыбнуться.

— Приказывать раненому пирату… жестоко даже для тебя.

— Заткнись.

— Вот это уже ближе к заботе.

— Я сказала, смотри на меня.

Крюк поднял глаза. Боль сдирала с него всю браваду, но даже теперь он пытался держаться. И это злило почти до слёз.

— Эмма, — выдохнул он. Не Свон. Не душа моя. Имя.

— Нет. Не смей.

— Я ничего не сказал.

— И не говори. Ты не умираешь.

Голос Румпельштильцхена прозвучал рядом — или внутри головы:

— А вот теперь, дорогуша, выбор становится интересным.

— Убирайся.

— Ты можешь спасти его.

— Нет.

— Можешь. Ты знаешь как.

Она знала. Тьма знала. Если смерть уже тянется к человеку, можно дать ей другое имя. Можно привязать его к бессмертию, к проклятию, к силе, которую он ненавидит. Можно украсть у него выбор — и назвать это любовью.

— Свон, — прошептал капитан, будто понял по её лицу. — Не надо.

— Ты не знаешь, о чём просишь.

— Знаю.

— Ты умрёшь.

— Тогда не превращай это в свою ошибку.

— Я не потеряю тебя.

Он сжал её руку слабо, почти без сил.

— Это не всегда тебе решать.

Вот это и сломало её. Всю жизнь ей говорили, что не ей решать: где жить, кого любить, кого потерять, быть ли дочерью, быть ли матерью, быть ли Спасительницей. И теперь тьма предложила простое: возьми. Не проси. Не жди. Не теряй.

Эмма потянулась к магии.

— Прости.

Крюк попытался оттолкнуть её руку.

— Свон…

Тьма вспыхнула между ними.

***

В Сторибрук они вернулись без воспоминаний о том, что произошло в Камелоте. Так было легче — по крайней мере, так решила Тёмная Эмма. Город встретил их дождём, мокрым асфальтом и ощущением провала в памяти. Никто не помнил последних недель. Никто, кроме неё. И это должно было испугать сильнее. Но Тёмная не боялась так, как раньше. Страх стал холоднее, послушнее, аккуратно уложенным внутри. В нём больше не было паники. Только цель.

Она появилась в доме родителей в белом, с холодной кожей, светлыми волосами и лицом женщины, которая уже всё решила. Белоснежка вскочила первой. Дэвид встал рядом с женой. Генри смотрел на мать так, будто пытался найти знакомую черту и не мог.

— Эмма? — прошептала Снежка.

— Я дома.

Голос звучал почти ласково. От этого становилось хуже.

— Что случилось? — спросил Принц.

— Вы не помните.

— А ты?

Она улыбнулась.

— Я помню достаточно.

Крюк стоял у двери, живой, раздражённый, с рукой на поясе. Не помнящий, что она сделала. Не знающий, почему её взгляд задержался на нём на долю секунды дольше.

— Свон, — сказал он. — Что ты натворила?

— Спасла всех.

— Обычно после таких слов кто-то платит.

— Ты всегда был умнее, чем хотел казаться.

Он прищурился.

— Был?

— Оговорка.

— Не у тебя.

На секунду в комнате стало тихо. Даже без воспоминаний Крюк чувствовал фальшь. Не всю. Но достаточно, чтобы стать опасным.

— Мне нужен кинжал, — сказала Реджина.

Тёмная перевела взгляд на неё.

— Конечно.

— Если ты Тёмная, у нас должен быть способ тебя остановить.

— Должен?

— Да.

— Как быстро ты вернулась к контролю, мадам мэр.

Миллс не дрогнула.

— Как быстро ты научилась говорить как он.

Улыбка исчезла. Генри сделал шаг.

— Мам, пожалуйста. Просто скажи, что происходит.

Сын был единственным, кто всё ещё пробивал броню без оружия.

— Я всё исправлю.

— Что именно?

— То, что должна.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

…

С этого дня Сторибрук снова начал жить под угрозой, только теперь угроза носила лицо Эммы Свон. Она не разрушала город. Не бросалась магией в прохожих. Это было бы проще. Вместо этого Тёмная двигалась аккуратно: забирала нужные вещи, появлялась там, где её не ждали, оставляла предупреждения и исчезала до того, как её успевали остановить. Она знала их всех слишком хорошо. Знала, какую правду сказать так, чтобы та прозвучала как угроза, кому показать милосердие, чтобы тот почувствовал себя обязанным, где нажать, чтобы человек сам открыл нужную дверь.

Booth Group когда-то учила её искать ложь в чужом лице. Теперь эта способность стала оружием. Она видела, где Белоснежка прячет вину, где Дэвид злится на себя, где Реджина боится снова потерять Генри, где Голд врёт Бэлль даже молча, где Крюк прячет боль за улыбкой и не понимает, почему эта боль такая острая.

***

Однажды он нашёл её у старого колодца. Она стояла над водой, держа в руке второй кинжал — пустой кусок будущей правды, которую никто ещё не помнил.

— Драматичное место для прогулки, — сказал пират.

— Ты следил за мной.

— Ты похищаешь магические предметы, угрожаешь моим знакомым и выглядишь так, будто собираешься стать страшилкой для детей. Я проявляю интерес.

— Как благородно.

— Не увлекайся. У меня репутация.

Эмма повернулась. Белые волосы легли на плечо, лицо оставалось спокойным, но глаза были почти прежними. Почти.

— Чего ты хочешь, Крюк?

Он шагнул ближе.

— Вернуть тебя.

— Меня никто не забирал.

— Ложь.

Она чуть улыбнулась.

— Осторожнее. Это моя фраза.

— Я учусь.

— Тогда учись быстрее. Той Эммы, которую ты ищешь, нет.

— Неправда.

— Ты не помнишь, что случилось в Камелоте.

— Так расскажи.

— Нет.

— Потому что это поможет мне понять?

— Потому что это сломает тебя.

Он замолчал. Не испугался — услышал в её голосе не угрозу, а страх.

— Что ты сделала? — спросил Крюк тише.

Тёмная отвернулась к воде.

— Спасла тебе жизнь.

— Мне?

— Всем.

— Снова это слово.

— Оно удобное.

Он подошёл ещё ближе.

— Свон, посмотри на меня.

— Не командуй.

— Тогда прошу.

Просьба прошла под броню, как нож между рёбер. Она повернулась, и на мгновение лицо Тёмной дрогнуло.

— Ты должен держаться от меня подальше.

— Я редко делаю то, что должен.

— Я могу причинить тебе боль.

— Ты уже причиняешь.

Ответ ударил точнее магии. Эмма отвела взгляд первой.

— Уходи.

— Нет.

— Крюк.

— Нет, душа моя. На этот раз нет.

Тьма поднялась вокруг неё, но не ударила. Он видел это. И она знала, что видит.

— Ты всё ещё там.

— Ты не знаешь, где «там».

— Тогда покажи.

Она исчезла, оставив после себя холодный дым и запах озона. Капитан остался у колодца один — и впервые за много лет выглядел не сердитым, не потерянным, а напуганным.

Зелина сидела в подземной камере под старой ратушей. Её нашли Реджина и Робин, когда слишком много следов сошлись в одном месте. Ведьма была жива, зла, беременна и пленена магией, наложенной с пугающей точностью. Прозрачный барьер отсекал её от выхода, но не от яда в голосе.

— О, прекрасно, — сказала она, увидев сестру. — Семейный визит. Пирог принесли?

Миллс остановилась у барьера.

— Что Эмма от тебя хочет?

— Даже не «как ты, дорогая сестра»? Никаких манер.

— Зелина.

— Она хочет всё исправить. По крайней мере, так это называет. Тёмные обожают красивые оправдания.

Робин стоял позади, с лицом человека, которого жизнь несколько раз ударила разным оружием.

— Она приходила к тебе?

— Приходила. Угрожала. Забрала кое-что. Оставила меня здесь, как неудачный предмет мебели.

— Что забрала? — спросила мэр.

Ведьма улыбнулась.

— Воспоминания.

Реджина напряглась.

— Чьи?

— Не мои. Я свои берегу. Они у меня чудесные, особенно те, где все страдают.

— Чьи, Зелина?

Ведьма посмотрела за плечо сестры. На лестнице появился Крюк. Он спустился медленно, с подозрением глядя на барьер.

— Капитан, — пропела Зелина. — А вот и ты. Как самочувствие? Ничего не ноет? Не тянет? Не шепчет в голове?

Он остановился.

— Что ты знаешь?

— Больше, чем ты. Сейчас это несложно.

Реджина резко повернулась к нему.

— Что происходит?

Крюк не ответил. Всё внимание было на пленнице.

— Говори.

— Как грубо. Впрочем, мне нравится.

Зелина поднялась. Барьер не позволял ей выйти, но магия всё равно вспыхнула вокруг её пальцев тонким зелёным светом.

— Твоя возлюбленная сделала очень милую вещь, капитан. Сначала спасла тебя от смерти. Потом решила, что ты не обрадуешься способу. И знаешь, я её понимаю. Мужчины ужасно неблагодарны, когда узнают, что их превратили в то, что они ненавидят.

Крюк побледнел.

— Нет.

— О да.

— Лжёшь.

— Обычно с удовольствием. Но не в этот раз.

Миллс посмотрела на пирата, потом на сестру.

— Что она сделала?

Зелина улыбнулась шире.

— Сделала его Тёмным. Вторым. Тайным. Спрятала это даже от него. Разве не романтично?

Тишина стала такой плотной, что капля воды где-то наверху ударила о камень слишком громко.

Крюк медленно покачал головой.

— Нет. Я бы знал.

— Она забрала воспоминания.

— Нет.

— Хочешь вернуть?

Реджина шагнула вперёд.

— Зелина, не смей.

— Что? Правда ведь так полезна для семьи. Ты сама любишь ею бить по лицу.

Капитан смотрел на ведьму, и привычной улыбки больше не было. Только ужас, ярость и почти детское предательство.

— Верни.

— Крюк, — сказала Реджина.

Он даже не посмотрел на неё.

— Верни.

Зелина подняла руку. Барьер не позволял коснуться его, но магия прошла сквозь воздух тонкой зелёной нитью и ударила пирата в грудь.

Воспоминания вернулись только к нему. Не к Реджине. Не к Робину. Не к Генри, стоявшему наверху лестницы и ещё не понимавшему, почему взрослые вдруг замерли так, будто воздух в подземелье стал стеклом. Не к Белоснежке и Дэвиду, которым ещё предстояло узнать правду от собственной дочери. Только к Крюку. И этого хватило, чтобы мир под ним треснул.

Он увидел лес Камелота. Кровь на руках Эммы. Свою собственную кровь. Её лицо над ним — испуганное, мокрое от слёз, почти не похожее на лицо Тёмной, которая теперь ходила по Сторибруку в белом и говорила так спокойно, будто давно похоронила страх. Услышал её «прости». Почувствовал магию, входящую под кожу не спасением, а кандалами. Увидел второй кинжал. Имя на лезвии. Killian Jones.

Капитан рухнул на одно колено, вцепившись рукой в грудь. Несколько секунд он не мог вдохнуть — не из-за боли, а из-за правды. Тьма внутри него шевельнулась, будто до этого спала с открытыми глазами и только ждала, когда он наконец вспомнит.

— Крюк! — Реджина шагнула к нему.

Он оттолкнул её руку.

— Не трогай.

— Что она тебе показала? — резко спросила мэр, глядя то на сестру, то на пирата.

Зелина улыбалась так, будто только что получила подарок.

— О, не переживай. Только то, что ему полагалось знать с самого начала.

Крюк поднялся медленно. В лице больше не осталось привычной насмешки. Только ярость, предательство и что-то такое тёмное, что даже Реджина на мгновение замолчала.

— Где она?

— Крюк…

— Где Эмма?

Ответ пришёл не от Зелины.

— Здесь.

Эмма стояла у входа в подземелье. Белая, спокойная, слишком неподвижная. Но глаза выдали её сразу. Не Тёмная. Не полностью. Не сейчас. Сейчас перед ним стояла женщина, которая слишком долго удерживала ложь в руках и наконец поняла, что та режет не только других.

Крюк смотрел на неё так, будто видел впервые.

— Ты сделала меня Тёмным. Ты сделала меня таким же, как он.

Эмма сжала пальцы.

— Я спасла тебе жизнь.

— Не смей.

Эти два слова ударили сильнее крика.

— Ты умирал, — сказала она. Голос дрогнул, но совсем немного. — Артур ранил тебя. Я пыталась остановить кровь, пыталась найти другой способ…

— И ты решила за меня.

— Я не могла потерять тебя.

Крюк усмехнулся. Без улыбки. Без тепла.

— Значит, украла мой выбор.

Зелина за барьером наслаждалась каждой секундой, но даже она, кажется, понимала, что сейчас лучше не перебивать.

— Я собиралась всё исправить, — сказала Эмма. — Собрать Экскалибур. Уничтожить тьму. Освободить тебя до того, как ты узнаешь.

— Как благородно.

— Киллиан…

Он вздрогнул от имени.

— Не называй меня так сейчас.

Эмма замолчала.

— Ты стёрла мне память, — сказал капитан. — Лгала мне. Лгала всем. Ходила рядом и позволяла мне думать, что я просто не понимаю, что с тобой происходит. А всё это время я был частью твоей тайны.

— Я боялась.

— Я тоже.

Она подняла глаза.

— Я знаю.

— Нет, Свон. Не знаешь. Если бы знала, не сделала бы со мной то, что Румпельштильцхен делал со всеми вокруг. Не решила бы, что любовь даёт право держать чужую жизнь в кулаке.

Эмма побледнела. Не от слова «Тёмная». Не от обвинения. От того, что он назвал её Свон так, будто между ними снова выросла стена.

Крюк шагнул назад.

— Где кинжал?

— Я не могу…

— Где. Кинжал.

Тьма в нём уже просыпалась. Теперь, когда воспоминания вернулись, она знала, что её заметили. Его лицо изменилось: боль осталась, но в глазах мелькнуло что-то чёрное, острое, знакомое и страшное.

Эмма сделала шаг к нему.

— Пожалуйста.

Он посмотрел на неё долгим, почти пустым взглядом.

— Давно пора было просить. До того, как ты решила за нас обоих.

А потом исчез.

Не растворился в дыму красиво, не оставил за собой прощальной фразы. Просто сорвался в тёмную магию — резко, зло, с такой силой, что барьер вокруг Зелины дрогнул, а каменные стены подземелья покрылись тонкими трещинами.

…

Эмма осталась стоять посреди подземелья. И впервые за всё время после Камелота тишина вокруг неё стала не оружием, а приговором.

После исчезновения Крюка она уже не могла продолжать.

Родные собрались в доме Белоснежки и Дэвида. Никто не говорил громко. Даже Реджина молчала дольше обычного, стоя у окна с таким лицом, будто уже знала: сейчас услышит не оправдание, а катастрофу, которую все они почему-то пропустили. Генри сидел на диване, сжимая книгу обеими руками.

— Мам? — тихо спросил он. — Что происходит?

Эмма стояла напротив них в белом платье Тёмной, но сейчас это белое казалось не величественным, а почти больничным. Слишком чистым для того, что она собиралась сказать.

— Я верну вам память.

Белоснежка резко вдохнула.

— О Камелоте?

Эмма кивнула. Дэвид сделал шаг вперёд.

— Почему сейчас?

Она посмотрела на него. Потом на мать. На сына. На Реджину.

— Потому что я больше не могу выбирать, что вам знать. Я уже сделала это с Крюком. И разрушила всё.

Миллс прищурилась.

— Что именно ты сделала?

Эмма не ответила сразу. Вместо этого подняла руку.

— Вы сами увидите.

Магия вышла из неё не взрывом, а волной. Не радужной, как в день снятия проклятия. Не ледяной, как у Ингрид. Тёмной, тяжёлой, но управляемой. Она прошла через комнату, коснулась каждого — Белоснежки, Дэвида, Генри, Реджины, Робина, Голда, Бэлль.

…

И воспоминания вернулись. Камелот. Мерлин. Артур. Экскалибур. Крюк, смертельно раненный в лесу. Эмма, стоящая над ним с лицом человека, который уже проиграл страху. Второй кинжал. Второе имя. Генри вскочил первым.

— Ты сделала Крюка Тёмным?

Слово ударило по комнате, как стекло об пол. Белоснежка закрыла рот рукой. Дэвид побледнел. Реджина смотрела на Эмму без злорадства — и от этого было хуже. Потому что в её взгляде было узнавание. Она слишком хорошо понимала, как любовь превращается в контроль, если дать страху вести за руку.

— Я хотела спасти его, — сказала Эмма.

Генри покачал головой.

— Ты забрала у него выбор.

— Я знаю.

— Нет, мам. Теперь знаешь. А тогда просто решила, что так надо.

Эмма не стала спорить. Не имела права. Белоснежка шагнула к дочери, но остановилась на полпути.

— Почему ты не сказала нам?

— Потому что если бы сказала, вы бы попытались остановить меня. А я думала, что ещё могу всё исправить.

Голд тихо усмехнулся у стены.

— Так всегда начинается.

Бэлль резко посмотрела на него.

— Не надо.

— Нет, дорогая. Как раз надо. Тьма редко заставляет нас делать то, чего мы не хотим. Она даёт нам оправдание сделать то, чего мы хотим слишком сильно.

Эмма опустила глаза. Реджина наконец заговорила:

— Где он?

— Не знаю.

— Тогда ищем, — сказал Дэвид.

Генри смотрел на Эмму, и в его лице было слишком много боли для ребёнка, который уже пережил больше, чем должен был.

— Ты вернёшь его?

Эмма медленно подняла голову.

— Да.

— Не потому что ты решила всё исправить одна.

Она сглотнула.

— Нет.

— А потому что мы сделаем это вместе.

Свон хотела сказать, что не заслуживает этого «мы». Но Генри смотрел прямо, почти сердито, и она впервые за долгое время не стала прятаться за холодной улыбкой Тёмной.

— Вместе, — сказала она.

И это было не прощение. Пока нет. Но это была правда.

Глава 12. Когда гаснет тьма.

После исчезновения Крюка Сторибрук снова провалился в ту особую тишину, которая приходила не перед бурей, а перед выбором, за который потом некому было простить. Эмма стояла в гостиной дома Белоснежки и Дэвида в чёрном костюме Тёмной — строгом, почти безупречном, слишком холодном для женщины, которая ещё недавно носила красную кожаную куртку как броню. Светлые волосы на фоне тёмной ткани казались почти чужими, кожа — бледнее, взгляд — спокойнее, чем должен был быть у человека, только что вернувшего всем память о Камелоте и признавшегося семье в самой страшной лжи. Генри сидел на диване, сжимая книгу обеими руками. Он уже знал о ране Крюка, о втором кинжале, о том, как мать сделала мужчину, которого любила, Тёмным, а потом стёрла у всех воспоминания. Мальчик не кричал. И от этого Эмме было хуже.

— Мы найдём его, — сказал Дэвид.

Прекрасный стоял рядом с Белоснежкой, держа жену за руку. После возвращённых воспоминаний лицо у него стало серым: он помнил Камелот, Артура, кровь, лес, страх дочери, её отчаянное «я не могу его потерять». И всё равно первым сказал не обвинение, а действие.

— Если он захочет, чтобы его нашли, — тихо ответила Свон.

— Захочет или нет, — отрезала Реджина у окна, — сейчас он Тёмный. Второй Тёмный. Обиженный пират с древней магией в крови — это не тот случай, когда мы ждём, пока он остынет и сам постучит в дверь.

— Он не просто обижен, — сказала Бэлль.

Голд сидел у стены, опираясь на трость. После возвращения памяти старьевщик молчал почти всё время, и это молчание было неприятнее его обычных предупреждений. Румпельштильцхен слишком хорошо понимал, что значит проснуться с тьмой внутри. И слишком хорошо понимал, что значит узнать: кто-то привязал тебя к ней из любви.

— Нет, — сказала Эмма. — Он предан. И имеет право.

Миллс обернулась.

— Прекрасно. Ты признала очевидное. Теперь можно перейти к той части, где мы не позволим ему уничтожить город?

— Реджина, — резко сказала Белоснежка.

— Что? — мэр вскинула брови. — Будем осторожно подбирать слова? Я была Злой Королевой, Голд был Тёмным, Зелина до сих пор считает семейные трагедии развлечением. Мы все знаем, как это работает. Боль плюс сила — плохая комбинация.

— Он не такой, — сказала Эмма.

Реджина усмехнулась, но без злорадства.

— Все так говорят о людях, которых любят. До первого трупа.

Свон вздрогнула, но не отвела взгляда.

— Я не дам ему дойти до этого.

— Ты уже пыталась всё контролировать одна, — напомнил Генри. Голос у него был тихий, но жёсткий. — Так всё и случилось.

Эти слова ударили точнее магии. Эмма открыла рот, закрыла, потом медленно кивнула.

— Ты прав.

Мальчик словно не ожидал, что она согласится так быстро.

— Мам…

— Нет. Ты прав. Я решила, что если я сильнее, если знаю больше, если могу выдержать больше остальных, то имею право выбирать за всех. За вас. За Крюка. За город. — Она горько усмехнулась. — Забавно, да? Я всю жизнь ненавидела, когда кто-то решал за меня.

Белоснежка сделала шаг к дочери.

— Эмма, мы все совершали ошибки.

— Не говори мне это сейчас.

Снежка остановилась. Эмма посмотрела на мать, и в лице Тёмной впервые за вечер появилась настоящая боль — не холодная маска, не вина, превращённая в план, а живая, почти детская обида.

— Я знаю, что ты хочешь помочь. Но если ты сейчас скажешь, что всё можно исправить любовью, я не выдержу.

Белоснежка побледнела. Дэвид чуть крепче сжал её руку, но не вмешался. В комнате стало тесно от невысказанного: от старых ошибок, от новых ран, от слишком многих попыток спасти близких ценой чужого выбора.

Голд наконец поднял голову.

— Любовь ничего не исправляет сама по себе. Она только показывает, где больнее всего резать.

Бэлль тихо произнесла:

— Румпель…

— Нет, дорогая. Пусть слышит. — Старьевщик посмотрел на Эмму с усталостью человека, который слишком давно ненавидел себя, чтобы осуждать других с чистой совестью. — Тьма не создаёт желание из воздуха. Она берёт уже существующее. Страх потерять. Желание удержать. Уверенность, что ты одна знаешь правильный путь. И делает это красивым. Поэтому ей так легко поверить.

Свон долго смотрела на него.

— Как остановить Крюка?

— Ты уверена, что хочешь услышать ответ?

— Нет. Но спрашиваю.

Голд опёрся руками о трость.

— Если он уже вспомнил, кто он теперь, значит, тьма тоже вспомнила его. Она будет давить на самое больное: месть, предательство, унижение. И на тебя.

— На меня?

— Ты стала его слабостью и причиной одновременно. Очень удобный рычаг.

Реджина тихо сказала:

— Нимуэ.

В комнате стало холоднее без всякой магии. Эмма повернулась к мэру.

— Что?

— В Камелоте ты говорила, что первая Тёмная связана со всеми носителями силы. Если Крюк в ярости, если внутри него теперь то же проклятие, что и в тебе, Нимуэ сможет дотянуться до него. Подтолкнуть. Направить.

Голд кивнул.

— И не только до него. До всех Тёмных, что были до вас.

Генри нахмурился.

— Подождите. Всех?

Бэлль поняла раньше остальных. Её лицо стало совсем белым.

— Если Экскалибур и кинжал соединены…

— Можно не только уничтожить тьму, — продолжил старьевщик. — Можно призвать её. Всю. Всех, кто когда-либо носил её.

Дэвид шагнул вперёд.

— И Крюк может это сделать?

— Если Нимуэ покажет ему путь, да.

Эмма закрыла глаза. Перед ней снова возник лес Камелота: кровь, тяжёлое дыхание Крюка, его рука, слабая на её запястье, и просьба, которую она не послушала. «Не надо». Тогда она решила, что смерть хуже всего. Теперь уже не была уверена.

— Тогда мы найдём его раньше, — сказала она.

Реджина сухо ответила:

— Впервые за вечер план, который не звучит как самопожертвование. Почти горжусь.

— Не привыкай.

— Даже не собиралась.

…

И всё же именно мэр задержалась, когда остальные начали расходиться по комнатам, к телефонам, магическим книгам и старым картам. Белоснежка увела Генри на кухню — не потому что мальчик хотел есть, а потому что взрослым иногда нужно было делать хоть что-то обычное, чтобы не развалиться. Дэвид вышел проверить участок и дать распоряжения Руби. Голд и Бэлль остались у камина, тихо споря о страницах, связанных с Нимуэ и Экскалибуром. Реджина подошла к Эмме ближе, чем требовала вежливость, и посмотрела так, будто уже видела под чёрным костюмом не Тёмную, а женщину, которая тайком выбрала себе могилу.

— Ты что-то скрываешь.

Свон устало усмехнулась.

— Серьёзно? Сейчас?

— Особенно сейчас.

— Я только что вернула всем память.

— Это не значит, что рассказала всё.

Эмма хотела отмахнуться, но встретила взгляд мэра и передумала. С Реджиной было бесполезно играть в мягкие версии правды. Миллс слишком хорошо знала, как выглядит человек, который уже решил умереть и просто ждёт подходящего момента, чтобы назвать это героизмом.

— Если Нимуэ призовёт всех Тёмных, остановить их можно только одним способом.

Реджина не изменилась в лице.

— Вобрать их в меч.

— Да.

— А потом?

Эмма молчала. Мэр коротко выдохнула.

— Конечно.

— Реджина…

— Нет. Не смей говорить это таким голосом, будто я должна кивнуть и восхититься твоим благородным идиотизмом.

— Это не благородство.

— Знаю. Это вина. Она хуже. Благородство хотя бы иногда слушает аргументы.

Свон отвернулась к окну. За стеклом Сторибрук выглядел почти мирным: мокрая улица, жёлтый свет фонарей, вывеска закусочной, тёмная линия леса. Город, который она когда-то хотела покинуть при первой возможности. Дом, который всё равно нашёл способ врасти в неё корнями.

— Если меч воберёт всех Тёмных, он станет сосудом. Но ненадолго. Такую силу нельзя просто оставить лежать на земле.

— И ты хочешь стать замком.

Эмма медленно повернулась.

— Я хочу закрыть это навсегда.

Реджина застыла.

— Нет.

— Ты ещё не дослушала.

— Я слышала достаточно.

— Реджина.

— Нет, мисс Свон. Я не собираюсь закалывать тебя, потому что ты решила сыграть в мученицу.

— Это не игра.

— Вот именно!

Мэр сказала это почти шёпотом, но от шёпота стало страшнее, чем от крика.

— Ты просишь меня стать человеком, который убьёт мать Генри.

— Я прошу тебя спасти его.

— Не прикрывайся мальчиком.

— Я не прикрываюсь.

— Прикрываешься. Потому что знаешь: ради него я сделаю почти всё.

Свон подошла ближе.

— Не почти. Всё. Поэтому я прошу тебя, а не Дэвида. Не Снежку. Не Голда. Ты сможешь.

Реджина смотрела на неё с ненавистью. Не настоящей — защитной. Той самой, которая появляется, когда боль слишком близко.

— Ты понятия не имеешь, что просишь.

— Имею.

— Нет. Если я сделаю это, Генри будет смотреть на меня и видеть женщину, которая убила его мать.

— Он будет жив.

— Ненавижу тебя за эту фразу.

— Я знаю.

Молчание между ними стало тяжёлым. Потом Эмма сказала тише:

— Ты когда-то была готова принять тьму, чтобы спасти его. Я остановила тебя. Теперь моя очередь.

Реджина резко покачала головой.

— Это не одно и то же.

— Нет. Но близко.

— Ты всё ещё думаешь, что смерть всё исправит.

— Нет. Я думаю, что иногда кто-то должен закрыть дверь, пока через неё не вышло то, что сожрёт всех.

Миллс посмотрела в сторону кухни, откуда доносился приглушённый голос Генри. Потом снова на Свон.

— Если дойдёт до этого, ты скажешь ему сама. До. Не после.

Эмма побледнела.

— Реджина…

— Это моё условие. Ты не оставишь мне сына с очередной красивой ложью. Не оставишь Белоснежку и Прекрасного с «она сделала это ради вас». Не оставишь Крюка, если он ещё будет способен слышать, с ещё одним выбором, который ты сделала за его спиной.

Свон сглотнула.

— Хорошо.

— И второе. До последней секунды мы ищем другой способ.

— Да.

— Скажи это не как Тёмная.

Эмма подняла глаза.

— До последней секунды мы ищем другой способ.

Реджина кивнула. Не простила. Не согласилась до конца. Но приняла реальность, как принимала её всегда: с прямой спиной и лицом женщины, которой слишком часто приходилось быть жестокой, потому что остальные не могли.

***

Крюка нашли не сразу. Сначала исчезли несколько магических предметов из лавки Голда. Потом Руби принесла запах с причала — соль, кожа, дым и что-то древнее, от чего даже волчица поморщилась. Затем на городской площади погасли фонари, хотя электричество не отключалось. Стекло в витринах покрылось тонкими трещинами, а на двери участка появилось выжженное слово, написанное не огнём, а тьмой. Swan. Эмма смотрела на него долго.

— Тонко, — сказала Реджина за её спиной.

— Не сейчас.

— А когда? Когда он начнёт писать тебе стихи кровью?

Дэвид бросил на мэра раздражённый взгляд.

— Помогаешь?

— Да. Сдерживаю панику сарказмом. У каждого свои методы.

Генри подошёл к двери, но мать остановила его рукой.

— Не трогай.

— Я не маленький.

— Я знаю.

— Тогда перестань смотреть так, будто сейчас запрёшь меня дома.

Эмма устало закрыла глаза. В этом был весь Генри: ребёнок, который уже давно перестал быть просто ребёнком, потому что взрослые вокруг слишком часто рушили мир и ждали, что он поймёт.

— Я не могу потерять тебя.

— Ты уже использовала это оправдание, мам.

Она вздрогнула.

Дэвид тихо сказал:

— Генри.

— Нет, — мальчик покачал головой. — Я понимаю, что ей страшно. Всем страшно. Но если мы сейчас опять начнём всё скрывать друг от друга, он победит. Крюк не злится только потому, что стал Тёмным. Он злится, потому что ему врали.

Слова повисли между взрослыми неприятной правдой. Реджина даже не стала язвить. Белоснежка опустила взгляд. Эмма медленно кивнула.

— Ты прав.

— Тогда скажи, что мы делаем.

Свон посмотрела на выжженное имя.

— Он хочет, чтобы я пришла.

Голд опёрся на трость.

— Разумеется. Ты центр его боли. И ключ к плану Нимуэ.

— Тогда я пойду.

— Одна? — одновременно спросили Дэвид, Белоснежка и Реджина.

Эмма почти улыбнулась.

— Видите? Уже прогресс. Я даже не успела предложить.

— Потому что мы учимся на твоих ошибках, — сухо сказала мэр.

…

Крюк ждал у озера. Не у колодца, не на причале, не там, где их история могла бы выглядеть романтичнее. Вода стояла тёмная и неподвижная, как зеркало, не желающее показывать правду. Небо над лесом было низким, тяжёлым, воздух пах мокрыми листьями и магией. Капитан стоял у самой воды в чёрном, с крюком, поблёскивающим в тусклом свете, и мечом в руке. Не полным Экскалибуром — пока нет. Но достаточно близко к этому, чтобы тьма внутри Эммы болезненно отозвалась.

— Свон, — сказал пират, не оборачиваясь. — Привела всю семью? Как предусмотрительно.

— Они сами напросились.

— Герои. Никакого уважения к личной драме.

Его голос был почти прежним. Почти. В этом «почти» пряталась пропасть. Эмма остановилась в нескольких шагах. Реджина держалась слева, Дэвид и Белоснежка — чуть позади, Генри между ними, Робин рядом с мэром. Голд и Бэлль остались дальше, у линии деревьев: старьевщик понимал, что одно его появление слишком близко может сорвать Крюка быстрее любой угрозы.

— Киллиан.

Он медленно повернулся.

— Не уверен, что тебе разрешено это имя.

Свон приняла удар молча. Крюк выглядел живым. И это было хуже всего. Не чудовищем, не полностью потерянным, не чужим. Живым, красивым, злым, раненым. С той самой улыбкой, которой он раньше прикрывал одиночество, а теперь прикрывал тьму.

— Я пришла сказать правду.

— Опоздала.

— Да.

Он усмехнулся.

— Вот так просто?

— Нет. Ничего тут не просто.

— А я думал, сейчас будет речь. О том, что ты боялась. Что любила. Что хотела спасти меня. Может, слеза для убедительности.

— Всё это правда.

— Правда не становится чище, если её сказать после лжи.

Эмма почувствовала, как Белоснежка сзади тихо вдохнула, но не вмешалась. Хорошо. Сейчас любое чужое слово только разрушило бы остатки.

— Я знаю, — сказала Свон.

— Не знаешь.

— Уже знаю.

— Нет, душа моя, — ласковое обращение прозвучало почти жестоко. — Ты знаешь, что тебя поймали. Это другое.

Тьма в ней потянулась к его тьме. Узнала. Откликнулась. Хотела соединиться, усилиться, закрыть рану властью. Эмма заставила себя стоять спокойно.

— Что тебе сказала Нимуэ?

Крюк склонил голову.

— А вот и следователь. Не успел я соскучиться по допросам.

— Крюк.

— Она сказала, что ты сделала то, что делают все Тёмные. Взяла. Просто взяла. Потому что могла.

— И ты ей поверил?

— А разве она солгала?

Нет. В этом и была ловушка.

Реджина сделала шаг.

— Нимуэ использует тебя.

Капитан перевёл взгляд на мэра.

— Какое потрясающее открытие от женщины, которая построила проклятие на чужом несчастье.

Робин напрягся, но Миллс подняла руку, останавливая его.

— Да. Поэтому я знаю, как выглядит человек, которому боль продают как справедливость.

Крюк улыбнулся шире.

— И ты теперь эксперт по искуплению?

— Нет. По саморазрушению.

На секунду в его лице что-то дрогнуло. Очень быстро. Почти незаметно. Но Эмма увидела. Booth Group, годы допросов, сотни чужих лиц — всё это вдруг стало не оружием, а последней ниткой надежды.

— Ты не хочешь этого, — сказала она.

— Не хочешь чего?

— Стать её оружием.

Он рассмеялся тихо, без веселья.

— А твоим быть лучше?

Свон не нашла ответа. Вода за спиной Крюка потемнела. Из её глубины поднялся шёпот — сначала едва слышный, потом всё громче, пока воздух не наполнился голосами. Не живыми. Не мёртвыми. Тёмными. Один за другим из теней начали проступать силуэты. Нимуэ вышла первой — спокойная, прекрасная, страшная именно тем, что не казалась чудовищем. За ней двигались другие носители тьмы, старые, забытые, с лицами, в которых было слишком много веков и слишком мало человеческого. Генри отступил на шаг.

— Мам…

Эмма не обернулась.

— Всё будет хорошо.

— Не лги мне.

Она сжала пальцы.

— Я постараюсь сделать так, чтобы было хорошо.

— Вот это уже лучше, — тихо сказал мальчик.

Нимуэ улыбнулась.

— Как трогательно. Семья, любовь, вина. Вы всё ещё думаете, что это делает вас сильнее?

Крюк стоял рядом с ней, но не смотрел на первую Тёмную. Весь его взгляд был на Эмме.

— Последний шанс, Свон. Отдай мне меч.

Дэвид поднял оружие.

— Не выйдет.

Капитан даже не посмотрел на него.

— Прекрасный, я не в настроении для семейного рыцарства.

Белоснежка шагнула рядом с мужем.

— А мы не в настроении терять дочь.

— Тогда поздно начали беспокоиться.

Удар был грязным. Точным. Снежка побледнела, но удержалась. Эмма резко сказала:

— Хватит.

— Правда неприятна?

— Нет. Просто ты целишься не туда.

— А куда мне целиться? — Он наконец сорвался. Голос стал ниже, темнее. — В тебя? В женщину, которая смотрела, как я умираю, и решила, что моя воля — мелочь по сравнению с её страхом? В Спасительницу, которая стала Тёмной и первым делом научилась лгать лучше всех нас?

Тьма вокруг озера зашевелилась, как звери в клетке.

— Да, — сказала Эмма. — В меня.

Крюк замолчал. Она шагнула вперёд.

— Если хочешь злиться — злись на меня. Если хочешь ненавидеть — ненавидь меня. Если хочешь сказать, что я поступила ужасно, говори. Я не буду спорить. Не буду оправдываться. Но не отдавай себя Нимуэ, чтобы наказать меня.

Нимуэ мягко произнесла:

— Он уже не твой, Спасительница.

— Он никогда не был моим, — ответила Эмма.

Крюк вздрогнул. Совсем немного, но она увидела.

— Я должна была понять это раньше, — продолжила Свон. — Любить — не значит удержать. Не значит спасти любой ценой. Не значит решить за другого. Я ошиблась. Я сделала то, что ненавижу. И если ты никогда меня не простишь, я пойму.

Он смотрел на неё так, будто каждое слово било по нему и одновременно вытаскивало на поверхность то, что тьма пыталась утопить. Нимуэ тоже это заметила.

— Довольно.

Старейшая Тёмная подняла руку, и озеро вспыхнуло чёрным светом. Силуэты за её спиной двинулись вперёд. Реджина ударила первой — огненной магией, резко, без предупреждения. Дэвид и Робин прикрыли Генри. Белоснежка выстрелила из лука, стрела прошла сквозь одного из Тёмных, замедлив его ровно на секунду. Голд, побледневший, но собранный, прошептал заклинание, и земля под ногами врагов треснула. Схватка началась не красиво. Не как легенда. Как отчаянная попытка удержать ночь голыми руками.

Экскалибур и кинжал лежали в нескольких шагах, соединённые в одно оружие, сияющее неровным, почти больным светом. Эмма рванулась к нему, и Крюк оказался рядом почти одновременно. На миг их руки едва не сомкнулись на рукояти вместе, но Свон успела первой.

— Не надо, — хрипло сказал он. Не угроза. Не приказ. Почти просьба.

Она посмотрела на него, и что-то в лице Тёмной дрогнуло.

— Прости.

Крюк понял раньше остальных.

— Свон…

Эмма сжала рукоять обеими руками.

…

Меч вспыхнул. Сначала светом — резким, бело-золотым, таким ярким, что все вокруг невольно отступили. А потом свет начал темнеть изнутри. Будто оружие раскрылось, превратившись в бездонную пасть, и стало тянуть к себе всё, что было связано с древним проклятием.

Нимуэ вскрикнула первой. Не от боли даже — от неожиданности.

— Что ты делаешь?!

Эмма не ответила. Она стояла у воды, в чёрном костюме Тёмной, с побелевшими пальцами на рукояти, и заставляла меч втягивать в себя всех носителей тьмы. Один за другим силуэты древних Тёмных срывались с места, теряли форму, превращались в дым, в пепел, в рваные тени. Их затягивало внутрь клинка с таким звуком, будто сама ночь скрежетала зубами.

Голд побледнел.

— Она связывает их с мечом…

Бэлль схватила его за руку.

— Всех?

Старьевщик не ответил. Потому что уже понял. Всех.

Нимуэ попыталась удержаться, впиваясь пальцами в воздух, но сила меча потянула её тоже. Первая Тёмная впервые выглядела не величественной и не опасной, а испуганной. Её силуэт рассыпался по краям дымом, волосы взметнулись, лицо исказилось от ярости.

— Ты не сможешь! — прошипела она. — Ты одна не удержишь нас всех!

Эмма пошатнулась, но не выпустила оружие.

— Посмотрим.

Генри закричал:

— Мам!

Белоснежка рванулась вперёд, но Дэвид удержал её, хотя сам едва стоял на ногах.

— Нет! — Снежка билась в его руках. — Эмма!

— Она знала, — сказал Прекрасный, и голос у него сломался. — Она знала, что делает.

И тогда меч потянул Крюка. Капитан резко согнулся, будто его ударили под рёбра. Чёрная магия вырвалась из его груди тонкими жилами и потянулась к клинку. Он зашатался, вцепился крюком в землю, пытаясь удержаться, но сила была древнее, сильнее, голоднее.

— Нет, — выдохнула Эмма.

Крюк поднял на неё глаза. В них была боль — и понимание.

— Свон, отпусти.

— Нет.

— Я тоже Тёмный.

— Нет.

— Душа моя…

— Я сказала нет!

Её голос сорвался, и вместе с ним вспыхнула магия. Не холодная тьма. Не приказ кинжала. Что-то другое — упрямое, живое, отчаянное. Свет ударил от меча к Крюку, обвил его, словно цепь, но не потянул сильнее — удержал. Магия вырывала из него тьму, но не забирала самого. Он кричал, стиснув зубы, пальцы скользили по мокрой земле, крюк оставил глубокую борозду в траве.

Нимуэ увидела это и захохотала, уже наполовину растворяясь в сиянии клинка.

— Любовь, — прошипела она. — Всегда одна и та же ошибка.

Эмма повернула голову к ней. В глазах Тёмной не осталось страха.

— Нет. Сила.

Меч дёрнулся в её руках так резко, что она едва не упала. В него втянуло последние тени. Нимуэ сорвало с места — она потянулась к Эмме, пытаясь ухватить её за горло, за волосы, за саму душу, но пальцы первой Тёмной рассыпались пеплом раньше, чем коснулись кожи.

— Ты пожалеешь, Спасительница!

— Уже, — прошептала Эмма.

И Нимуэ исчезла.

…

На озеро рухнула тишина. Всех Тёмных больше не было. Их голоса, шёпот, тени, чужие века, чужие сделки, чужие смерти — всё оказалось внутри меча. Клинок в руках Эммы почернел почти до самой рукояти. Не блестел. Не сиял. Он будто стал тяжелее мира.

Крюк рухнул на колени, хватая воздух. Тьма ушла из него, оставив живого человека — измученного, злого, потрясённого, но живого. Он поднял голову и сразу посмотрел на Эмму.

— Свон…

Она стояла ещё секунду. Чёрный костюм казался теперь слишком строгим для её ослабевшего тела, волосы прилипли к лицу, пальцы дрожали на рукояти. Меч вобрал всех Тёмных, но удержать такую силу долго она не могла. Это было видно всем: по тому, как побелели губы, как дрогнули колени, как из глаз на миг ушёл чужой холод и прорезалась настоящая боль.

Реджина стояла ближе всех. И тоже всё поняла. Меч выскользнул из ослабевших пальцев Эммы и глухо ударился о землю. На миг никто не двинулся. Даже Крюк, всё ещё стоявший на коленях, будто не мог заставить тело подняться. Эмма повернула голову к Реджине. Едва заметно. Почти незаметно для остальных. И кивнула.

…

Миллс побледнела так, будто удар уже пришёлся по ней. Их разговор у окна, страшный договор, слова «если дойдёт до этого» — всё вернулось сразу. Мэр покачала головой, почти незаметно, одними глазами.

Нет.

Эмма смотрела на неё.

Да.

— Реджина… — прошептала Белоснежка, ещё не понимая, но уже чувствуя неладное.

Миллс шагнула вперёд. Не героически. Не красиво. Без крика. Без пафоса. Просто женщина, которой снова пришлось сделать невозможное, потому что другой выбор уже сгорел. Она подняла меч. Рукоять обожгла ладони. Реджина зашипела от боли, но не отпустила.

Крюк понял слишком поздно.

— Нет!

Он попытался подняться, но ноги не слушались после того, как из него вырвали тьму. Дэвид рванулся вперёд. Белоснежка закричала. Генри закричал обеим матерям сразу. Робин шагнул к Реджине, но остановился, увидев её лицо.

Мэр плакала. Тихо. Без всхлипов. С прямой спиной.

— Прости, — сказала она.

Эмма улыбнулась. Почти незаметно. Почти прежне.

— Спасибо.

И Реджина вонзила меч ей в грудь.

…

Мир не взорвался сразу. Сначала стало тихо. Так тихо, что слышно было, как Крюк срывает дыхание, пытаясь подняться. Как Генри всхлипывает от ужаса. Как Белоснежка повторяет «нет» ещё до того, как разум успевает принять увиденное. Потом меч раскололся.

Сила всех Тёмных, запертая внутри клинка, вспыхнула чёрным и золотым одновременно. Она не вырвалась наружу — не смогла. Острие, кровь Спасительницы и последняя магия Экскалибура сработали как замок. Тьма сжалась, закричала тысячей голосов и начала рушиться сама в себя.

Эмма выгнулась от боли, но не закричала. Чёрный холод ушёл из её глаз. Черты лица смягчились. Чужая маска Тёмной треснула и исчезла, словно её никогда не было. На одно короткое мгновение перед ними стояла не Тёмная, не сосуд, не оружие и не легенда. Просто Эмма Свон. Бледная. Испуганная. Живая.

Она посмотрела на Генри. Потом на Белоснежку и Дэвида. Потом на Киллиана. Губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать. Может быть, «простите». Может быть, «я люблю вас». Может быть, ничего — потому что всё уже было сказано взглядом. Крюк сорвался к ней.

— Эмма!

Она едва заметно улыбнулась. И упала.

Реджина подхватила её первой, будто тело само вспомнило их страшный договор раньше разума. Меч выскользнул из раны и с глухим звоном ударился о землю, тут же раскалываясь на свет и пепел. Кровь проступила на чёрной ткани костюма — не ярко, не сразу, но от этого ещё страшнее. Казалось, тьма ушла, а жизнь вместе с ней.

— Эмма! — Белоснежка бросилась к дочери и упала рядом на колени. — Нет. Нет, нет, нет… Эмма, открой глаза. Открой глаза, слышишь?

Дэвид опустился с другой стороны. Его руки дрожали так сильно, что он сначала даже не смог коснуться лица дочери.

— Эмма… малышка, ну же…

Генри сорвался вперёд.

— Мам!

Робин успел перехватить мальчика, но тот вырывался, почти не понимая, кто его держит.

— Пустите! Мам! Мам, пожалуйста!

— Генри… — Реджина подняла на него глаза, и голос у неё сорвался. — Генри, стой.

— Нет! — мальчик смотрел только на Эмму. — Она не может! Она же… она же только что…

Он не договорил. Киллиан дополз до неё почти на коленях. На горле ещё темнели следы магии Нимуэ, дыхание было рваным, но он будто не замечал ни боли, ни крови на своих руках. Пират схватил ладонь Эммы и прижал к губам.

— Эй. Свон. — Он попытался улыбнуться, но улыбка развалилась сразу. — Открой глаза. Давай. Ты же у нас упрямая, помнишь?

Эмма не ответила.

— Нет, душа моя… — шёпот стал тише, опаснее, отчаяннее. — Не делай этого. Только не так. Слышишь меня?

Белоснежка всхлипнула, прижимая ладони к лицу дочери.

— Голд! — крикнул Дэвид, даже не оборачиваясь. — Голд, помоги ей!

Старьевщик стоял в нескольких шагах, бледный, неподвижный. Он смотрел на расколотый меч, на исчезающий пепел, на Эмму в руках Реджины — и впервые казался человеком, у которого не осталось ни сделки, ни лазейки, ни правильного слова.

— Голд! — сорвался Прекрасный. — Сейчас же!

Румпельштильцхен медленно подошёл ближе и опустился рядом. Его пальцы зависли над раной. Золотой свет вспыхнул, слабый, рваный, почти сразу дрогнул.

— Ну? — резко спросила Белоснежка. — Что ты ждёшь?!

— Снежка… — Дэвид попытался коснуться её плеча, но она отдёрнулась.

— Не трогай меня! — Она снова повернулась к Голду. — Верни её. Ты понял? Верни мою дочь.

Голд сглотнул.

— Тьмы больше нет.

— Мне всё равно!

— Белоснежка…

— Мне всё равно, что там ушло! Верни её!

Бэлль подошла к Румпелю сзади, но не сказала ни слова. Даже она понимала: сейчас любые утешения прозвучали бы как ложь.

Крюк поднял глаза на старьевщика.

— Если ты можешь хоть что-то сделать, делай.

— Капитан…

— Не называй меня так. Не сейчас. Просто сделай.

Голд снова попытался. Золотой свет на миг стал ярче, пробежал по ткани костюма, по коже, по краю раны — и погас. Эмма не шевельнулась. Ни вдоха. Ни дрожи пальцев. Ни слабого звука. На миг Сторибрук потерял Спасительницу окончательно.

Реджина сидела неподвижно, всё ещё держа Эмму на руках. На её ладонях была кровь. Она смотрела на неё так, будто не понимала, как это могло оказаться реальным. Как заранее сказанное «если придётся» превратилось в вес тела, которое больше не отвечает.

— Я сделала то, что ты просила, — прошептала мэр. Не для остальных. Для Эммы. — Ты слышишь? Ты сама просила.

Белоснежка резко подняла на неё глаза.

— Не надо.

Реджина замолчала. И в эту секунду где-то за деревьями завыла сирена. Звук скорой приближался быстро, слишком буднично для ночи, в которой только что исчезли все Тёмные. Дэвид первым пришёл в себя. Он вытер лицо рукавом, хотя слёз почти не было — только шок, злость и страх.

— Вейл уже едет. — Голос Прекрасного был хриплым. — Держитесь. Все. Просто… держитесь.

— Она не дышит, — прошептал Генри.

Никто не ответил.

Киллиан сжал её руку крепче.

— Тогда пусть начнёт.

— Крюк… — тихо сказала Бэлль.

Он даже не посмотрел на неё.

— Нет. Я не закончил с ней спорить. Она не имеет права.

Белоснежка издала короткий, сломанный звук и снова склонилась к дочери.

— Эмма, пожалуйста. Пожалуйста, вернись. Ты слышишь меня? Я здесь. Мы все здесь.

Вейл появился вместе с медиками через несколько минут. Он не стал спрашивать, что произошло. Одного взгляда на расколотый меч, пепел на земле и лица собравшихся хватило, чтобы понять: обычного объяснения всё равно не будет.

— Отойдите, — сказал он быстро.

— Нет, — Киллиан даже не двинулся.

— Мне нужно её осмотреть.

— Осматривай.

— Крюк, — Дэвид положил руку ему на плечо. — Дай ему место.

Пират резко обернулся.

— Она умирает, Прекрасный.

— Я знаю.

— Нет. Ты не знаешь.

Дэвид выдержал его взгляд, хотя сам едва стоял.

— Это моя дочь.

Киллиан словно получил удар. Ярость дрогнула, уступая место чему-то более страшному — беспомощности. Он медленно отпустил руку Эммы и отступил на полшага. Только на полшага.

Вейл опустился рядом, проверил пульс, потом дыхание. Лицо у врача стало жёстким.

— Носилки. Быстро.

— Она жива? — спросила Белоснежка.

Доктор не ответил сразу, и этого оказалось достаточно.

— Вейл, — голос Дэвида стал низким. — Она жива?

— Мы забираем её в больницу.

— Это не ответ, — сказал Киллиан.

Врач посмотрел на него. Без раздражения. Без надежды, которую не мог дать.

— Сейчас я не могу обещать ничего.

Генри снова рванулся к носилкам.

— Мам!

Реджина перехватила его, прижала к себе крепко, почти грубо — не чтобы удержать от Эммы, а чтобы мальчик не развалился прямо на месте.

— Пусти! — закричал он. — Мама, пусти!

— Генри, послушай меня.

— Нет! Она не может умереть!

Лицо Реджины дрогнуло.

— Я знаю.

— Не знаешь!

Он ударил её кулаком в плечо. Слабо, отчаянно, как ребёнок, которому больше некуда деть боль. Мэр даже не попыталась остановить его руку. Только крепче обняла.

— Знаю, — сказала она глухо. — Поверь мне, знаю.

Эмму переложили на носилки. Белоснежка шла рядом, цепляясь за край простыни, пока Вейл мягко, но твёрдо не убрал её руку.

— Мне нужно работать.

— Я еду с ней.

— В машине мало места.

— Я еду с ней, — повторила Снежка, и в этот раз никто не стал спорить.

Киллиан шагнул следом.

— И я.

Вейл открыл рот, но капитан посмотрел на него так, что врач передумал тратить время.

— Один человек внутри, остальные следом, — коротко сказал он. — Решайте быстро.

Белоснежка посмотрела на Крюка. В её глазах была боль матери, но и понимание женщины, которая слишком хорошо знала, что значит потерять любимого на расстоянии вытянутой руки.

— Иди, — сказала она хрипло.

— Снежка… — Дэвид попытался возразить.

— Он пойдёт с ней.

Киллиан не поблагодарил. Сейчас это слово было бы слишком маленьким. Он просто забрался в машину скорой и снова взял Эмму за руку, осторожно, будто боялся сломать.

…

Двери захлопнулись. Сирена взвыла снова. Красный свет скользнул по лицам людей у озера: по Белоснежке, которая пошатнулась и только благодаря Дэвиду не упала; по Генри, прижатому к Реджине; по Голду, стоявшему рядом с Бэлль и смотревшему на пепел меча; по Робину, молчаливо державшему мэра за плечо. Скорая тронулась.

Киллиан сидел рядом с носилками, не сводя глаз с лица Эммы. Она лежала неподвижно — без тьмы, без чёрного холода в глазах, без голоса Нимуэ в голове. Просто Эмма. Та самая, которая на одно мгновение вернулась к себе, посмотрела на них всех и упала замертво.

Пират наклонился ближе.

— Держись, душа моя, — прошептал он. — Ты слышишь? Держись. Ты ещё должна вернуться и накричать на меня за то, что я опять полез геройствовать.

Эмма не ответила.

***

За окнами скорой Сторибрук расплывался красными вспышками и тёмными деревьями. Древняя тьма исчезла. Нимуэ больше не было. Экскалибур и кинжал стали пеплом. Но победы не чувствовал никто.

У озера Реджина всё ещё держала Генри. Мальчик больше не вырывался, только дрожал всем телом и смотрел вслед машине, пока красные огни не растворились между деревьями.

— Она вернётся? — спросил он еле слышно.

Мэр закрыла глаза. Раньше она бы солгала. Ради него. Ради себя. Ради лишней секунды, в которой можно не видеть правду. Но Эмма только что заплатила слишком высокую цену за ложь.

— Я не знаю, — сказала Реджина.

Генри всхлипнул, уткнувшись лицом ей в плечо.

— Она должна.

Миллс прижала сына крепче.

— Да, — прошептала она. — Должна.

Ночь снова стала тихой. Только теперь эта тишина была не перед бурей. Она была после удара. И где-то впереди, за стеклом больничных дверей, Эмму Свон увозили на носилках — без тьмы, без проклятия, без древних голосов внутри. Женщину, которая на одно мгновение стала собой, улыбнулась тем, кого любила, и упала замертво, оставив Сторибрук с победой, слишком похожей на потерю.

Глава 13. Там, где не заканчиваются истории.

Сначала никто не поверил. Даже когда Вейл вышел из операционной и снял маску. Даже когда его лицо сказало всё раньше слов. Даже когда Белоснежка поняла, что сейчас услышит фразу, после которой мир обязан рухнуть, но почему-то продолжит стоять. Сторибрук пережил слишком много невозможного, чтобы смерть Эммы Свон сразу стала фактом. Здесь люди просыпались после проклятий, возвращались из других миров, оживали от поцелуя истинной любви, находили дорогу через порталы, шляпы, волшебные озёра и чужие кошмары. Поэтому первое, что пришло после слов врача, было не горе. Гнев.

— Мне жаль, — сказал Вейл.

Белоснежка моргнула, будто не расслышала.

— Нет.

Доктор стоял напротив них в больничном коридоре, уставший, бледный, с глазами человека, который сделал всё возможное и всё равно проиграл. Дэвид рядом с женой не двигался. Он смотрел на Вейла так, словно тот говорил на чужом языке.

— Мы пытались вернуть ритм, — продолжил врач. — Несколько раз. Рана была слишком тяжёлой. Магия меча…

— Не говори мне про магию, — оборвала Снежка. Голос дрожал, но в нём уже поднималось отчаянное, почти злое упрямство. — В этом городе магия возвращала людей из худшего.

— Белоснежка…

— Проверь ещё раз.

Вейл медленно выдохнул.

— Мне правда жаль.

— Нет, — повторила она уже громче. — Ты ошибся. Проверь. Ещё. Раз.

Прекрасный наконец очнулся и схватил жену за руку, когда та шагнула к дверям операционной.

— Снежка.

— Не останавливай меня.

— Я не останавливаю. — Голос Дэвида сорвался. — Я держусь за тебя, потому что иначе сам упаду.

Эта фраза почти сломала её. Почти. Но пока в Белоснежке было больше ярости, чем скорби.

Киллиан стоял у стены. На горле ещё темнели следы магии Нимуэ, лицо было серым от бессонной ночи, но глаза оставались живыми — злыми, потемневшими, опасными. Он оттолкнулся от стены и посмотрел на врача.

— Где Голд?

Реджина, стоявшая рядом с Генри, резко подняла голову.

— Крюк…

— Нет. Не сейчас. Если кто-то в этом проклятом городе умеет торговаться со смертью, это крокодил.

Генри не кричал. В свои шестнадцать он уже был почти одного роста с некоторыми взрослыми в коридоре, но сейчас выглядел не старше, а будто резче очерченным болью. Подросток смотрел на Вейла прямо, слишком спокойно для сына, которому только что сказали невозможное.

— Вы уверены? — спросил он.

Доктор сглотнул.

— Генри…

— Я спросил: вы уверены?

Реджина положила руку ему на плечо. Не как маленькому ребёнку — так его уже давно нельзя было удержать. Скорее как мать, которая не знает, имеет ли право касаться сына после того, что сделала, но всё равно не может стоять в стороне. Юноша не отстранился.

...

Двери в конце коридора открылись. Голд появился почти беззвучно, с Бэлль рядом. Старьёвщик выглядел старше, чем утром. Трость в его руке больше не казалась частью образа — казалось, без неё он действительно мог не удержаться на ногах. Крюк шагнул к нему.

— Ты нашёл способ?

Румпельштильцхен посмотрел на капитана без привычной усмешки.

— Я ещё не знаю, что именно сделал меч.

— Он убил её.

— Он уничтожил тьму.

— Он убил её, — повторил пират. Тише. И от этого страшнее.

Бэлль коснулась руки Румпеля, но тот не отвёл взгляда.

— Если бы меч просто убил её, последствия были бы другими. Тьма попыталась бы найти нового носителя. Или разорвала бы остатки заклинания. Но ничего этого не произошло.

Дэвид медленно поднял голову.

— Что это значит?

— Это значит, что смерть Эммы не обычная.

Белоснежка вцепилась в эту фразу мгновенно.

— Значит, её можно вернуть?

Голд замолчал на секунду дольше, чем следовало. Этого хватило, чтобы надежда в её глазах стала почти болезненной.

— Я не сказал этого.

— Тогда скажи.

— Снежка…

— Скажи!

Старьёвщик опёрся на трость.

— Я проверю всё, что можно проверить: пепел Экскалибура, обломки клинка, следы магии у озера, старые записи о Нимуэ. Но я не стану обещать вам то, чего может не быть.

— Плохой ответ, — холодно сказала Реджина.

— Другого пока нет.

Киллиан подошёл ближе.

— Тогда ищи лучше.

Голд выдержал его взгляд.

— Угрозы не ускорят магию.

— А что ускорит?

— Время. Тишина. И то, что вы все сейчас ненавидите больше всего: признание, что мы можем проиграть.

— Нет, — сказал Генри.

Все повернулись к нему.

Подросток сжал книгу сказок так сильно, что побелели пальцы.

— Она не просто умерла. Она уничтожила всех Тёмных. Такое не может закончиться просто точкой. Должно быть правило. Лазейка. Что-то.

Реджина закрыла глаза на мгновение. В другое время она бы сказала, что жизнь не книга. Сейчас не смогла.

— Тогда ищем правило, — сказала мэр.

И они начали искать.

***

Первые двое суток были не скорбью, а отрицанием, замаскированным под дело. Дэвид поднял на ноги участок, будто смерть дочери была расследованием, которое можно довести до конца. Руби прочесала берег озера и лес, возвращаясь с запахом крови, пепла и выжженной магии. Реджина закрылась в кабинете мэра с обломками меча и расчертила пол защитными кругами. Голд исчез в лавке среди книг и реликвий, а Бэлль вытаскивала из полок всё, что касалось Экскалибура, Нимуэ, Тёмных, душ и границ между мирами. Август приехал из Бостона той же ночью. Он не стал произносить красивых слов, только снял пальто, посмотрел на Генри и тихо спросил:

— Где нужна помощь?

Киллиан не спал совсем. Он держался на злости, упрямстве и роме, который так и не выпил. Капитан обошёл место у озера столько раз, что мокрая земля была истоптана его следами. Он искал знак, портал, обрывок магии — что угодно, что доказало бы: Свон не исчезла окончательно. Но озеро молчало. Пепел меча больше не светился. Трава оставалась чёрной. Вода стояла неподвижно, будто ничего не произошло.

— Так ты себе могилу рядом выкопаешь, — сказала Реджина, появившись у кромки леса ближе к рассвету.

Пират даже не обернулся.

— Пришла помочь или добить?

— Если бы я хотела добить, ты бы уже лежал.

— Утешительно.

— Я старалась.

Он резко повернулся.

— Ты держала меч.

Миллс не отвела взгляда.

— Да.

— Она кивнула тебе.

— Да.

— Ты знала, что сделаешь.

Лицо мэра стало жёстче, но голос остался тихим.

— Мы договорились. Если дойдёт до конца, если меч воберёт всех Тёмных, если другого выхода не останется… я должна была закончить.

Крюк шагнул к ней.

— А если бы я успел?

— Она знала, что ты попытаешься.

— И всё равно не дала.

— Потому что любила тебя, идиот.

— Не смей.

— Что? Говорить правду? Поздно. Мы все здесь потому, что слишком долго её обходили.

На секунду боль в его лице стала почти звериной.

— Она должна была позволить мне.

— Нет, — отрезала Реджина. — Ты хотел сделать то же самое, что и она. Просто раньше. Это не благороднее. Только удобнее для твоей вины.

Капитан отвернулся к воде.

— Я не простил её.

— У тебя будет много времени злиться.

— Это не помогает.

— Я не умею помогать мягко.

Они стояли рядом в молчании — бывшая Злая Королева и пират, оба слишком хорошо знавшие, как выглядит любовь, когда она превращается в оружие. Потом Крюк спросил тише:

— Голд нашёл что-нибудь?

— Нет.

— Ты?

— Нет.

— Тогда зачем ты здесь?

Реджина посмотрела на чёрную воду.

— Потому что если я останусь одна, снова увижу, как она кивает.

На это он не ответил. И в ту ночь это было почти милосердием.

***

Белоснежка дольше всех не позволяла говорить о похоронах. Стоило кому-то произнести «прощание», «тело», «подготовить», как она смотрела так, будто перед ней враг. Снежка сидела в комнате Эммы, держа на коленях красную кожаную куртку дочери, и перебирала варианты один за другим: поцелуй истинной любви, остатки светлой магии, волшебная вода, страницы книги, заклинания из Зачарованного леса. Дэвид приносил чай, который остывал нетронутым, и списки, которые сам же составлял вместе с Августом и Генри. Прекрасный держался ровно, действовал чётко, но однажды сын Спасительницы увидел, как дед стоит в коридоре, упершись ладонью в стену, и беззвучно плачет, чтобы никто не услышал.

Генри не плакал при взрослых. Это было хуже. Он стал слишком собранным, слишком резким, почти злым в своей методичности. Ходил между лавкой, квартирой Мэри Маргарет и библиотекой, сверял страницы, спорил с Голдом, требовал от Августа вспомнить всё, что тот знал о правилах сказок. Реджина несколько раз пыталась отправить его спать. Каждый раз подросток смотрел на неё так, что мадам мэр замолкала на полуслове.

— Я не маленький, — сказал он на вторую ночь, не поднимая глаз от книги.

— Я заметила.

— Тогда не говори со мной так, будто меня можно уложить в кровать и выключить свет.

Реджина сжала губы.

— Я говорю с тобой как мать, которая боится потерять ещё и тебя.

Генри поднял голову. Злость дрогнула, но не исчезла.

— А я говорю с тобой как сын, который уже потерял одну маму.

Миллс побледнела. Он сразу понял, как это прозвучало, и устало потёр лицо ладонями.

— Я не это имел в виду.

— Нет, — тихо ответила Реджина. — Именно это.

— Мам…

Она подошла ближе и положила перед ним ещё одну книгу.

— Тогда ищем дальше.

Генри кивнул.

***

На третью ночь Голд сказал то, что все уже начинали понимать. Они собрались в лавке: Белоснежка, Дэвид, Реджина, Генри, Киллиан, Бэлль и Август. На столе лежали обломки меча, пепел Экскалибура, старые страницы, исписанные почерком Румпеля и Бута. В воздухе пахло воском, пылью и отчаянием.

— Я не могу вернуть её тело к жизни, — произнёс старьёвщик.

Белоснежка закрыла глаза.

— Нет.

— Снежка…

— Не надо. Просто… не надо.

В голосе уже не было прежнего крика. Усталость добралась даже до её надежды. Дэвид обнял жену за плечи, и на этот раз она не оттолкнула его.

— Ты уверен? — спросил Прекрасный.

— Да.

Киллиан коротко усмехнулся.

— Удивительно, как быстро ты становишься уверенным, когда надежда не твоя.

Бэлль хотела вмешаться, но Голд поднял руку.

— Пусть. Он имеет право.

— Не изображай великодушие, крокодил.

— Я не великодушен. Я устал. Разница существенная.

— Тогда найди другой способ.

— Я искал.

— Плохо.

Румпельштильцхен посмотрел на него уже без маски.

— Думаешь, я не знаю, что такое потерять женщину, которую любишь? Думаешь, мне нужно объяснять, каково это — стоять рядом и понимать, что вся магия мира не покупает тебе ещё один вдох? Ненавидь меня, если легче. Но это не изменит ответ.

Крюк отвернулся. Не потому, что согласился. Потому что удар пришёлся слишком точно.

— Значит, всё? — спросил Генри.

Никто не ответил сразу.

...

И именно это стало началом принятия. Не спокойного. Не полного. Не красивого. Просто того состояния, когда человек перестаёт биться о стену лбом, потому что наконец чувствует кровь. Белоснежка впервые позволила Дэвиду говорить о похоронах. Прекрасный впервые сел рядом с женой и признал, что не знает, как жить дальше. Реджина сняла перчатки и посмотрела на ожоги на ладонях, не пытаясь скрыть их магией. Киллиан вошёл в комнату Эммы, взял её красную куртку, прижал к себе — и не смог выйти почти час. Генри впервые заплакал не от ярости, а тихо, в ванной у Мэри Маргарет, включив воду, чтобы никто не услышал. Но Реджина услышала. Не вошла. Просто села за дверью на пол и осталась там, пока сын сам не открыл.

***

Похороны назначили через два дня. Сторибрук пришёл весь. Даже те, кто когда-то боялся Спасительницу, спорил с ней, не доверял ей или обвинял её, стояли на кладбище под низким серым небом. Люди молчали не потому, что им нечего было сказать. Наоборот — слов было слишком много. Эмма вернула им память, семьи, выбор и город. Остановила проклятие. Уничтожила тьму. И умерла так, как жила последние годы: упрямо, отчаянно, не по-сказочному красиво, а по-настоящему страшно — с любовью вместо плана и собственной жизнью вместо платы. Гроб был закрыт.

Белоснежка сначала сопротивлялась. Хотела увидеть дочь, поправить волосы, коснуться щеки, убедиться, что Эмма не одна даже там, где уже не слышит. Но Вейл мягко сказал, что лучше так. Рана от меча была не просто физической. Магия оставила следы, которые нельзя было скрыть белыми цветами. Снежка долго смотрела на врача, потом кивнула. Не потому, что согласилась. Потому что сил спорить уже не осталось.

Дэвид стоял рядом с женой, держа её за руку. Принц почти не говорил. Он занимался всем, чем только можно было заняться: участком, безопасностью города, людьми, которым нужны были ответы. Чем угодно, лишь бы не сидеть в комнате дочери и не смотреть на куртку, оставшуюся на спинке стула.

Реджина пришла в чёрном. Без украшений, без брони мэра, без идеальной собранности, которой обычно отгораживалась от мира. Лицо было спокойным, но те, кто знал её достаточно хорошо, видели: это не спокойствие, а камень, которым она придавила себя изнутри. Генри стоял между двумя семьями — рядом с Белоснежкой и Дэвидом, но рукой держался за Миллс. В день, когда хоронили Эмму Свон, он не хотел выбирать между матерями. И никто не посмел заставить.

Киллиан стоял чуть в стороне. Не потому, что его оттолкнули. Снежка сама подошла утром и сказала, что его место рядом с ними. Но пират не смог. Он смотрел на закрытый гроб так, будто если подойдёт ближе, то окончательно признает: это не ловушка ведьмы, не проклятие, не временная потеря памяти, не сон, из которого можно вытащить поцелуем. Это дерево. Земля. Крышка. И женщина, которую он не успел простить, не успел удержать, не успел попросить остаться не героем, а просто живой.

Арчи говорил первым. Голос доктора Хоппера дрожал, но он держался. Потом Дэвид попытался произнести речь и почти не смог. Вышло несколько фраз — о дочери, которую они потеряли младенцем, нашли взрослой и снова потеряли; о времени, которого им дали слишком мало; о том, что Эмма всю жизнь думала, будто одна, но ушла окружённая людьми, которые любили её больше, чем она успела поверить. Белоснежка не говорила. Только положила на крышку гроба белую розу и едва слышно прошептала:

— Прости, что я не спасла тебя.

Генри шагнул вперёд последним. В руках была книга сказок — старая, потрёпанная, с закладками, рисунками и следами пальцев. Он уже был почти одного роста со многими взрослыми в толпе, но в этот момент выглядел моложе своих шестнадцати: не маленьким, а слишком рано повзрослевшим. Юноша долго смотрел на закрытый гроб, потом положил ладонь на крышку.

— Ты всегда говорила, что не веришь в сказки, — сказал он тихо. — А потом стала самой настоящей из всех.

Реджина закрыла глаза.

— Я не прощаю тебя за то, что ты ушла, — продолжил сын Спасительницы, и голос дрогнул. — Но я люблю тебя. И если есть хоть один способ найти тебя… я найду.

После похорон город расходился медленно. Люди оставляли цветы у могилы, у участка, у закусочной Бабушки, даже возле двери Booth Group, которую Эмма так и не успела снова открыть по-настоящему. Август долго стоял у свежей земли, не произнося ни слова. Когда Генри подошёл, бывший партнёр Свон только положил руку ему на плечо.

— Она бы сказала, что все слишком драматизируют, — тихо произнёс Бут.

Генри коротко, болезненно усмехнулся.

— Да. А потом сама бы пошла всех спасать.

— Именно.

— Ты правда думаешь, что она где-то есть? Не просто… исчезла?

Август посмотрел на могилу.

— Я думаю, что истории редко заканчиваются там, где нам кажется.

— Это ответ писателя.

— Другого у меня пока нет.

***

И тогда начались поиски Генри. Не громкие, не истеричные, а упрямые и почти злые. Подросток больше не бегал по городу как потерянный ребёнок. Он искал иначе: методично, с карандашом, закладками и бессонными глазами. Перечитывал книгу сказок, отмечал страницы, где смерть оказывалась дверью, а не стеной. Расспрашивал Августа о пустых местах в историях. Сидел в библиотеке до закрытия. Находил старые карты, легенды о нижних мирах, упоминания рек, озёр, порталов и душ, которые «не ушли дальше». Реджина сначала пыталась контролировать его, потом поняла: если запретит, он просто начнёт скрываться. Поэтому села рядом и стала искать вместе. Белоснежка присоединилась на следующий день. Потом Дэвид. Потом Киллиан, хотя читать старые тексты ему явно хотелось меньше, чем выбить ответы из кого-нибудь живого. Голд держался в стороне. Старьёвщик появлялся, смотрел на разложенные книги, иногда поправлял неточный перевод, иногда забирал страницу и возвращал с пометками. Но главного не говорил. Не потому, что не знал совсем. Потому что боялся сказать слишком рано. Ответ пришёл не в лавке и не в библиотеке. Он пришёл у могилы.

...

Был поздний вечер. Небо над Сторибруком висело тяжёлое, серое, почти зимнее. Белые цветы у подножия камня начали вянуть от дождя. Белоснежка сидела на скамье неподалёку, Дэвид стоял рядом. Генри листал книгу прямо у могилы, хотя Реджина уже дважды сказала ему не сидеть на сырой земле. Киллиан держался у дерева, будто всё ещё не мог подойти ближе. Арчи пришёл тихо, с зонтом, который так и не раскрыл.

Доктор Хоппер посмотрел на имя на камне и сказал осторожно, пытаясь дать им хоть какую-то опору:

— Может быть… теперь Спасительница оберегает нас с небес.

Фраза была доброй. Правильной для обычных похорон. Слишком обычной для Эммы Свон.

Голд, стоявший чуть поодаль, поднял голову.

— Нет.

Все повернулись к нему. Арчи растерялся.

— Я не хотел…

— Я знаю, что ты хотел сказать, доктор. Но нет. Она не на небесах.

Тишина стала острой. Киллиан медленно оттолкнулся от дерева.

— Повтори.

Бэлль, пришедшая вместе с Румпелем, побледнела.

— Румпель…

Старьёвщик опёрся обеими руками на трость. Теперь отступать было поздно.

— Эмма не ушла дальше.

Белоснежка встала.

— Что это значит?

— То, что я должен был сказать только тогда, когда был уверен. — Голд посмотрел на свежую могилу, потом на Генри. — Смерть после такого самопожертвования не работает как обычная смерть. Она уничтожила тьму, вобрав всех Тёмных в меч, а затем позволила пронзить себя, чтобы разрушить проклятие окончательно. Это сделало её душу последней печатью.

Реджина побледнела.

— Говори яснее.

— Её тело мертво, — сказал Румпельштильцхен. — Но душа не поднялась. Она застряла.

Генри поднялся с земли.

— Где?

Голд не сразу ответил.

— В Преисподней.

Белоснежка покачнулась. Дэвид успел подхватить её под локоть.

— Нет. Она не заслужила Ад.

— Преисподняя — не совсем Ад в человеческом понимании, — сказал старьёвщик. — Это место незавершённых дел. Место душ, которые не могут уйти дальше.

— Эмма завершила дело, — резко сказала Реджина. — Она спасла всех.

— Именно поэтому Аид её и удержит.

Имя прозвучало, как удар колокола. Крюк подошёл ближе. Очень медленно.

— Аид?

— Хозяин Преисподней, — подтвердил Голд. — Он не любит отпускать тех, кто нарушает порядок. А душа вроде Эммы… светлая, сильная, добровольно загнанная вниз собственной жертвой… для него это не просто пленница. Это трофей.

Генри смотрел на него так, будто в мире снова появилась дверь.

— Значит, она там одна.

Реджина резко повернулась к сыну.

— Генри…

— Нет. Не начинай. — Подросток сжал книгу. — Ты слышала. Она не ушла. Она застряла.

Киллиан уже смотрел только на Голда.

— Как туда попасть?

— Почти никак.

— Не тот ответ.

— Капитан…

— Я сказал: как?

Голд выдохнул.

— Есть вход. Озеро.

Дэвид нахмурился.

— То самое?

— Вода помнит переходы между мирами лучше земли. Озеро, где Эмма уничтожила тьму, стало тонким местом. Если использовать пепел Экскалибура, вещь Спасительницы и правильное заклинание, можно открыть путь к границе нижнего мира.

Белоснежка сделала шаг вперёд.

— Тогда открывай.

— Это опасно.

Реджина усмехнулась без радости.

— Правда? А я уже надеялась на приятную прогулку.

Голд посмотрел на неё.

— Преисподняя выглядит знакомо, но это ловушка. Она найдёт незавершённое дело каждого из вас и будет давить именно туда. Аид не отпустит Эмму потому, что вы попросите.

— Тогда не попросим, — сказал Киллиан.

Генри поднял подбородок.

— Я иду.

— Нет, — одновременно сказали Реджина, Дэвид и Крюк.

Юноша медленно обвёл их взглядом.

— Я не спрашивал разрешения.

— Ты мой сын, — сказала Миллс.

— И её тоже.

Эти слова ударили сильнее любого заклинания. Мэр побледнела, но не отвела глаз.

— Именно поэтому я не позволю тебе прыгнуть в Преисподнюю.

— А я не позволю вам снова оставить меня за дверью. Не после того, как вы все клялись больше не скрывать правду.

Белоснежка посмотрела на него долго. Потом тихо сказала:

— Он идёт.

Дэвид резко повернулся.

— Снежка…

— Я хочу запереть его дома не меньше тебя, — сказала она. — Но если бы меня попытались остановить, я бы всё равно пошла. Он наш внук. И он сын Эммы. Упрямство у него двойное.

Реджина закрыла глаза.

— Ненавижу, когда ты права.

— Я знаю.

— Это не значит, что я согласна.

— Тоже знаю.

Голд оглядел их: Белоснежку, Прекрасного, Реджину, Генри, Крюка, Бэлль. Потом взгляд задержался на Робине, который молча стоял рядом с мэром и, как всегда, не спрашивал, можно ли быть рядом.

— Те, у кого с Эммой самая сильная связь, имеют больше шансов найти её быстро, — сказал старьёвщик. — Генри. Белоснежка. Дэвид. Реджина. Крюк. Я проведу вас.

— И я, — сказала Бэлль.

— Дорогая…

— Нет, — мягко, но твёрдо сказала она. — Кто-то должен остаться здесь. Если Аид попытается ударить по городу, ему понадобится защита. Я останусь. Но ты вернёшься, Румпель. И приведёшь их обратно.

Голд посмотрел на неё с болью, которую не стал прятать за улыбкой.

— Постараюсь.

— Нет. Сделаешь.

Реджина едва заметно подняла бровь.

— Мне нравится, когда она командует.

— Не привыкай, — пробормотал Румпель.

***

Подготовка заняла меньше часа. Пепел Экскалибура. Красная куртка Эммы. Вода из озера. Заклинание, которое Голд произносил так, будто каждое слово стоило ему части прошлого. У берега снова собрались те, кто уже однажды видел здесь смерть Спасительницы. Только теперь они пришли не прощаться.

Киллиан стоял у самой воды. Генри подошёл к нему с курткой в руках.

— Она бы хотела, чтобы ты пошёл.

Пират не сразу ответил.

— Я знаю.

— Тогда почему ты выглядишь так, будто хочешь сбежать?

Киллиан горько усмехнулся.

— Потому что твоя мать слишком хорошо на меня повлияла.

Юноша посмотрел на него серьёзно.

— Ты её найдёшь?

В лице капитана не осталось ни бравады, ни сарказма.

— Я сделаю всё, чтобы вернуть её. И постараюсь не умереть по дороге.

— Хорошо. Потому что она бы тебя убила, если бы ты опять полез геройствовать вместо неё.

Крюк почти улыбнулся.

— Вот теперь звучит как Свон.

Голд нарисовал тростью круг у воды и положил куртку в центр. Озеро дрогнуло. Вода пошла кругами, потом потемнела, и в середине появилась воронка — не синяя, не золотая, не похожая на привычные порталы. Чёрная. Глубокая. Тихая.

— Последний шанс передумать, — сказал Румпельштильцхен.

Реджина фыркнула.

— Ты правда плохо знаешь эту семью.

Белоснежка взяла Генри за руку. Дэвид — за другую. Реджина встала рядом с сыном. Киллиан шагнул первым, но юноша окликнул его:

— Крюк.

Пират обернулся.

— Мы вместе.

Капитан кивнул и протянул руку. Генри взял её без колебаний.

...

Они вошли в воду. Холод ударил не по коже — по памяти. На миг каждый увидел своё: Белоснежка — корзину с младенцем, исчезающую в волшебном шкафу; Дэвид — дочь, которую держал на руках всего несколько секунд; Реджина — меч в собственной руке и улыбку Эммы перед ударом; Генри — закрытый гроб; Киллиан — холодную ладонь Свон в скорой и её голос: «Прости». Голд видел больше всех и меньше всех хотел смотреть. Потом вода сомкнулась.

***

Когда они вышли на другой стороне, Сторибрук встретил их красным небом. Город был почти таким же: улица, закусочная Бабушки, башня с часами, лавка Голда, участок. Всё знакомое, но неправильное. Окна темнее. Воздух суше. На асфальте — трещины, словно город стоял не на земле, а на старой ране. Часы на башне не двигались.

— Это и есть Преисподняя? — тихо спросил Генри.

Реджина огляделась.

— У неё отвратительный вкус.

— Нет, — сказал Голд. — Наоборот. Она знает наш вкус слишком хорошо.

Киллиан уже смотрел вперёд. На главной улице, у самой линии тумана, стояла фигура. Светлые волосы. Чёрный костюм — тот самый, в котором её увезли на носилках, только без крови. Эмма стояла неподвижно, будто ждала их, но не решалась подойти.

Белоснежка выдохнула:

— Эмма…

Фигура подняла голову. Генри рванулся вперёд, но Голд резко схватил его за плечо.

— Нет.

— Это она.

— Возможно.

Киллиан уже сделал шаг. Второй. Третий. Его лицо изменилось так, что спорить с ним было бессмысленно.

— Свон?

Эмма посмотрела прямо на него. В глазах не было тьмы. Не было злости. Только усталость и такая глубокая печаль, что у капитана остановилось дыхание.

— Вы не должны были приходить, — сказала она. Голос был её.

Свон перевела взгляд на мать, потом на отца, на Генри, на Реджину. На каждом задержалась так, будто пыталась запомнить и одновременно оттолкнуть.

— Вам нужно уйти.

— Даже не начинай, — сказал Киллиан.

На губах Эммы дрогнула слабая, болезненная улыбка.

— Ты всё ещё не слушаешь.

— Научился у тебя.

Генри вырвался из руки Голда и быстро подошёл к ней. Не бросился как ребёнок — подошёл резко, почти зло, будто боялся, что если замедлится, она исчезнет. Обнял крепко, по-взрослому отчаянно. И она оказалась настоящей. Не тенью. Не миражом. Настоящей настолько, насколько могла быть душа в месте, где живые и мёртвые встречались на чужих условиях.

Эмма застыла. Потом медленно обняла сына.

— Генри…

— Даже не начинай, мам. Я не уйду.

Она закрыла глаза.

— Ты должен.

— Нет.

Реджина смотрела на Спасительницу так, словно снова слышала тот едва заметный кивок у озера.

— Почему ты здесь?

Свон подняла голову.

— Потому что Аид не любит отпускать тех, кто ломает его правила.

И только тогда в конце улицы раздался медленный хлопок. Один. Второй. Третий.

Из тумана вышел мужчина в тёмном костюме, с улыбкой, слишком спокойной для хозяина места, построенного из чужих незавершённых дел.

— Какая трогательная сцена, — сказал Аид. — Семейное воссоединение, слёзы, объятия. Почти хочется дать вам минуту.

Киллиан встал перед Эммой.

— Ты не получишь её.

Аид улыбнулся шире.

— Капитан, какая самоуверенность. Но боюсь, вы неправильно поняли. Я её уже получил.

Генри крепче сжал руку матери.

Белоснежка шагнула вперёд.

— Она не принадлежит тебе.

— О, Белоснежка. Всё ещё веришь, что любовь отменяет правила? Как мило. Нет, Эмма Свон не моя собственность. Это было бы грубо. Она мой особый случай.

Голд нахмурился.

— Что ты сделал?

Хозяин Преисподней посмотрел на старьёвщика почти весело.

— Я? Ничего. Она сама пришла. Чистая душа, добровольная жертва, последняя печать для тьмы. Вы хоть понимаете, какой след это оставляет? Такая душа не поднимается сразу наверх. Она тонет. От тяжести собственного выбора.

Эмма побледнела.

— Хватит.

— Почему? Они пришли спасать тебя. Пусть знают, от чего.

Крюк сжал челюсть.

— Мы заберём её.

Аид посмотрел на него с искренним интересом.

— Попробуйте.

Красное небо над Преисподней потемнело. Часы на башне дрогнули, но стрелки так и не сдвинулись. Где-то вдали открылись двери, зашептали голоса, и город мёртвых начал просыпаться.

Эмма выскользнула из объятий Генри и посмотрела на всех сразу — испуганно, резко, почти сердито.

— Вы правда не понимаете? Он не отпустит меня просто так. И если вы останетесь, он найдёт способ оставить здесь и вас.

Реджина вскинула подбородок.

— Тогда ему придётся сильно постараться.

Белоснежка взяла дочь за руку.

— Мы уже хоронили тебя. Второй раз я не уйду.

Дэвид встал рядом с женой.

— Ни за что.

Генри вытер лицо рукавом и посмотрел на мать с тем самым упрямством, которое она слишком хорошо знала.

— Я тоже.

Киллиан подошёл последним. Не обнял. Не схватил. Только протянул руку, давая ей выбор.

— Домой, Свон.

Эмма посмотрела на его ладонь. На людей за его спиной. На красное небо. На Аида, который улыбался так, будто уже видел конец истории и находил его забавным.

Потом медленно вложила пальцы в руку пирата.

— Я не знаю, как выбраться.

Киллиан сжал её ладонь.

— Разберёмся.

Аид тихо рассмеялся.

— Вот это я люблю. Надежда. Она так красиво ломается.

Вдалеке часы наконец ударили один раз. И Преисподняя закрыла за ними двери.

Глава 14. Пепел амброзии.

Портал выбросил их на главную улицу так резко, что Генри едва не упал на колени. Робин успел подхватить его за плечо, Реджина тут же схватила сына за другую руку, а потом сама замерла, будто только сейчас поняла, куда они попали. Перед ними был Сторибрук. Почти их Сторибрук: башня с часами, лавка Голда, закусочная Бабушки, участок шерифа, знакомые вывески, ровные фасады домов, пустая дорога, по которой наверху в это время обязательно кто-нибудь ехал бы слишком медленно или слишком шумно. Всё стояло на своих местах, но узнавание не приносило облегчения. Окна были тёмными, асфальт пошёл тонкими трещинами, витрины отражали не людей, а красное небо, низкое и тяжёлое, будто город накрыли изнанкой открытой раны. Воздух пах пеплом, сыростью и больничным холодом — тем самым, который въедается в стены, простыни и кожу, а потом ещё долго не выветривается. Эммы не было.

Сначала это даже не уложилось в голове. Все ждали увидеть её сразу — не потому, что кто-то обещал, а потому что иначе было невозможно дышать. Белоснежка наверняка представляла, как бросится к дочери, как обнимет её, как убедится, что та настоящая, пусть бледная, пусть упрямая, пусть с вечной складкой между бровями и готовностью сказать: «Я в порядке», даже если это будет самой очевидной ложью на свете. Дэвид, наверное, уже готовился закрыть жену и дочь собой от любой тени. Генри шёл сюда с тем отчаянным упрямством, с каким когда-то приехал в Бостон: если найти правильную дверь, мама обязательно окажется за ней. Реджина несла в себе слова, которые не могла произнести с той секунды, как меч прошёл сквозь тело Спасительницы. А Киллиан… Киллиан просто хотел увидеть Эмму живой настолько, насколько можно быть живой в Преисподней. Но улица была пустой.

Капитан первым шагнул вперёд.

— Свон!

Голос ударился о фасады домов и вернулся глухим эхом. В конце квартала дрогнул красный туман, но никто не ответил. Ни шагов, ни голоса, ни привычного резкого: «Не ори, я слышу». Только мёртвый город, похожий на их дом ровно настолько, чтобы издеваться.

Белоснежка сделала шаг, потом ещё один. Дэвид поймал её за локоть не для того, чтобы остановить, а чтобы удержать, если ноги всё-таки откажут.

— Эмма! — позвала Снежка, и в этом имени было всё сразу: страх, вина, материнская надежда и та страшная пустота, которая появляется, когда ребёнка ищешь слишком долго.

Генри стоял рядом с Реджиной и сжимал книгу сказок так крепко, что побелели пальцы. Ему было уже шестнадцать; слишком взрослый, чтобы верить обещаниям без доказательств, и всё ещё слишком юный, чтобы спокойно смотреть на место, где должна была быть его мать.

— Где она? — спросил подросток.

Никто не ответил сразу. Голд стоял у края дороги, опираясь на трость. В нижнем мире старьёвщик выглядел не удивлённым. Это раздражало сильнее всего: Румпельштильцхен был мрачен, насторожен, но не растерян. Он слишком хорошо понимал правила места, куда привёл их всех.

— Она здесь, — сказал он наконец.

Крюк резко повернулся.

— Тогда почему я её не вижу?

— Потому что Аид не идиот.

Реджина бросила на Голда короткий взгляд и сама договорила:

— Если он держит Эмму, то не выставит её посреди улицы с табличкой «заберите домой».

Дэвид сжал рукоять меча.

— Сейчас не время для сарказма.

— А для чего время, Принц? Для красивой речи? Для того, чтобы мы стояли и звали её, пока этот город решает, как именно нас сломать?

— Реджина, — тихо сказал Генри.

Мэр замолчала. Не потому, что согласилась с Дэвидом. Потому что сын посмотрел на неё так, будто ещё один резкий звук мог окончательно разбить то, что держалось внутри.

Киллиан снова повернулся к улице.

— Свон! Ответь мне!

Пустота.

Белоснежка медленно вдохнула.

— Он спрятал её.

— Или запер, — сказал Голд.

Слово повисло между ними. Крюк побледнел почти незаметно, но Реджина всё равно заметила. Эмма слишком хорошо научила всех вокруг читать чужие лица, даже если никто не признавался, что перенимает её привычки. Капитан сжал крюк так, что металл тихо скрипнул.

— Тогда найдём дверь, — сказал он. — И сломаем.

***

Участок шерифа оказался первым местом, куда они пошли. Если Преисподняя действительно была искажённой копией Сторибрука, то ответы могли лежать там же, где наверху хранились дела, улики и чужие секреты. По дороге город начал показывать им то, чего никто не хотел видеть. В окнах мелькали лица: знакомые, давно мёртвые, забытые не до конца. Белоснежка увидела женщину из королевства, погибшую во время войны с королевой, и сбилась с шага. Дэвид заметил солдата, которого не успел вытащить из-под обвала. Реджина услышала шёпот из своего хранилища сердец — не слова даже, а дыхание тех, кого она когда-то превратила в собственность. Робин настороженно повернулся к переулку, где на миг мелькнула фигура в капюшоне. А Киллиан не смотрел по сторонам, но Генри заметил, как напряглась его челюсть, когда из тумана донёсся тихий женский смех.

— Это место знает, куда бить, — сказал подросток.

Голд, шедший впереди, не обернулся.

— Оно и создано для этого. Незавершённые дела, вина, сожаления. Здесь всё становится оружием.

— Отлично, — мрачно бросила мадам мэр. — Мы пришли в город, где у всех нас слишком много боеприпасов.

— Тогда не разбрасывайся ими, — сказал Дэвид.

Реджина посмотрела на него холодно.

— Я стараюсь.

— Плохо.

— Хотите обсудить моё поведение сейчас?

— Нет, — вмешался Генри. — Не сейчас. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» ударило сильнее приказа. Взрослые замолчали почти одновременно.

…

В участке было темно. Стол шерифа стоял на месте, но вместо обычных папок на нём лежали дела с именами умерших. Некоторые листы были пустыми, другие исписаны до последней строки, будто кто-то подробно фиксировал каждую ошибку, каждое сожаление, каждое слово, сказанное слишком поздно. На стене висела карта города, исчерченная красными нитями. Одни сходились у старой часовни, другие — у больницы, третьи тянулись к лесу и обрывались там, где на обычной карте должна была быть граница города.

Крюк схватил ближайшую папку и раскрыл.

— Где её имя?

Голд провёл пальцами по корешкам.

— Если Аид держит её отдельно, обычной папки может не быть.

— Тогда найди необычную.

— Капитан, если будешь рычать громче, бумага не начнёт говорить быстрее.

Киллиан сделал шаг к нему.

— Румпель.

— Крюк, — так же тихо ответил старьёвщик.

Несколько секунд мужчины смотрели друг на друга так, будто между ними снова стояли столетия ненависти. Робин, державшийся чуть позади Реджины и Генри, бросил на старьёвщика настороженный взгляд, но вмешиваться не стал. Сейчас любой старый счёт мог стоить им времени.

Белоснежка резко закрыла одну из папок.

— Это не поможет. Мы теряем время.

— Нет, — сказал Голд. — Мы ищем след.

— След? — переспросил Дэвид.

— В Преисподней всё привязано к незавершённому делу. Если Аид держит Эмму, он должен был привязать её к месту. К страху. К вине. К чему-то, что удерживает душу.

Генри поднял голову.

— Она умерла, чтобы спасти нас.

Реджина отвернулась. На долю секунды. Но этого хватило.

— Не начинай, — сказал подросток глухо.

Мэр посмотрела на сына.

— Генри…

— Нет. Не сейчас. Я знаю, что ты скажешь. Что это твоя вина. Что ты должна была остановить её. Что ты должна была сделать что-то другое. Но если мы сейчас начнём винить себя, мы её не найдём.

Реджина будто получила пощёчину. Не потому, что он сказал жестоко. Потому что сказал правду взрослым голосом.

— Ты прав, — тихо ответила она.

Дэвид посмотрел на карту.

— Значит, место.

Реджина подошла ближе. Долго молчала, водя взглядом по нитям. Потом прищурилась и указала на красную точку за часовней.

— Здесь что-то не так.

— Что там наверху? — спросил Робин.

— Пустой участок, — ответила мэр. — А здесь…

Голд уже понял.

— Надгробия.

Киллиан вышел из участка первым.

***

За старой часовней стоял одинокий камень. Без цветов, без ограды, без чужих имён рядом. Только надпись: Эмма Свон. Под ней — тонкая трещина, медленно ползущая вниз.

Белоснежка прикрыла рот рукой. Дэвид застыл рядом с женой, и на мгновение Прекрасный Принц перестал выглядеть человеком, который знает, куда идти и кого спасать.

— Что это значит? — спросил он.

Голд наклонился, не касаясь камня.

— Время.

Крюк повернул голову так резко, будто это слово ударило его физически.

— Сколько?

— Не знаю.

— Догадайся.

— Когда трещина дойдёт до конца, её душа окончательно станет частью Преисподней. После этого вернуть Эмму будет почти невозможно.

— Почти? — спросил Генри.

Старьёвщик посмотрел на подростка. На секунду в его лице мелькнуло что-то похожее на жалость.

— В таких местах лучше держаться за «почти».

Белоснежка резко повернулась к нему.

— Ты должен был сказать это раньше.

— Я не знал, что Аид уже начал закреплять её здесь.

— Но мог догадаться.

— Да, — сказал Голд без попытки оправдаться. — Мог.

Киллиан наклонился к камню. Не коснулся имени. Только смотрел на буквы так, будто если достаточно долго не моргать, они исчезнут.

— Держись, Свон, — сказал он почти беззвучно. — Просто держись.

В этот момент часы на башне ударили один раз. Потом второй. Красный туман сгустился у дороги, и из него вышел Аид. Тёмный костюм, спокойная походка, улыбка человека, который заранее знает, где у каждого болит. Он не выглядел чудовищем. В этом и была мерзость.

— Ну вот, — сказал он, оглядев их. — Семейный поход. Почти трогательно.

Киллиан шагнул вперёд.

— Где она?

— Ты даже не поздороваешься? А я ведь подготовил город, атмосферу, персональное надгробие. Немного уважения к работе.

— Последний раз спрашиваю.

— Нет, капитан. Не последний. Ты будешь спрашивать снова и снова. В этом и прелесть отчаяния.

Дэвид вытащил меч.

— Отведи нас к нашей дочери.

Аид перевёл взгляд на него.

— Прекрасный Принц. Всё ещё думаешь, что если сказать что-то достаточно твёрдо, мир обязан подчиниться?

Белоснежка выступила вперёд.

— Не играй с нами.

— Белоснежка, я восхищён. Серьёзно. Столько лет, столько бед, а ты всё ещё говоришь так, будто добро — это аргумент.

— Нет, — сказала она, и голос вдруг стал тише, опаснее. — Добро — это причина, по которой мы ещё не разорвали тебя на части.

Аид улыбнулся.

— Вот теперь интереснее.

Реджина подняла руку, между пальцами вспыхнула фиолетовая магия.

— А если аргумент будет вот таким?

Хозяин Преисподней посмотрел на неё почти ласково.

— Мадам мэр. Вина вам идёт. Тяжёлая, конечно, но смотрится знакомо. Почти как корона.

Лицо Реджины стало каменным.

— Ещё слово — и я проверю, насколько тебе нравится собственная Преисподняя.

— Видите? Вот это я понимаю разговор.

Генри шагнул вперёд, вырвавшись из руки Робина, который попытался удержать его за плечо.

— Где моя мама?

Аид посмотрел на него, и улыбка стала тоньше.

— Автор. Сын двух матерей, обе уверены, что могут защитить тебя, если будут достаточно сильно всё контролировать. Скажи, это утомляет?

— Где. Моя. Мама.

В голосе подростка не было детской просьбы. Только ярость и страх.

Аид чуть склонил голову.

— В больнице. Нижний уровень. Если успеете, может быть, даже услышите, как она ещё спорит с судьбой. У неё редкий талант раздражать смерть.

Киллиан двинулся к нему, но Дэвид перехватил капитана за плечо.

— Не сейчас.

— Он знает, что делает, — тихо сказал Голд. — Провоцирует.

— Как мило, Румпельштильцхен, ты всё ещё умеешь портить веселье.

— А ты всё ещё слишком много говоришь, — ответил старьёвщик.

Аид усмехнулся.

— Идите. Только помните: чем дольше душа остаётся здесь, тем меньше в ней остаётся того, за чем вы пришли.

Белоснежка побледнела.

— Что ты с ней сделал?

— Я? — Аид почти искренне поднял брови. — Ничего такого, чего она уже не делала с собой. Спасительницы удивительные существа. Дай им выбор между собственной жизнью и чужим спасением — и они даже не торгуются.

Киллиан выдохнул сквозь зубы:

— Я убью тебя.

— Не ты первый обещаешь.

— Но я буду последним.

На этот раз улыбка Аида дрогнула едва заметно. Потом он исчез, оставив после себя запах серы и холод, будто воздух на секунду забыл, как быть живым. Крюк уже бежал к больнице.

***

Преисподняя версия госпиталя была длиннее, чем должна была быть. Коридоры тянулись слишком далеко, лампы мигали, где-то скрипела каталка, хотя вокруг никого не было. В настоящем здании не существовало лестницы на нижний уровень, но здесь она была: узкая, бетонная, уходящая вниз так глубоко, будто больница росла корнями в саму тьму.

Реджина шла рядом с Генри, но больше не пыталась оттеснить его назад. Белоснежка и Дэвид держались впереди, Голд считывал магию с каждым шагом, а Робин замыкал группу, то и дело оглядываясь на красный туман за спиной. Киллиан молчал. Это молчание было опаснее любых угроз.

На лестнице воздух становился всё холоднее. Не ледяным, как магия Ингрид или Эльзы. Другим. Подвальным. Мёртвым. Пахло железом, влажным камнем и лекарствами. Генри прижал книгу к груди.

— Она там, да?

Голд остановился на ступень ниже.

— Да.

— Живая?

Румпельштильцхен не ответил сразу.

Киллиан резко повернулся.

— Не смей молчать.

— Душа не жива в обычном смысле.

— Голд, — сказал Дэвид предупреждающе.

Старьёвщик устало выдохнул.

— Она существует. Она держится. Пока этого достаточно.

— Нет, — сказал Генри. — Недостаточно.

Реджина тихо коснулась его плеча.

— Мы близко.

— Ты не знаешь.

— Нет. Но если я сейчас скажу другое, ты развалишься. А мне нужно, чтобы ты держался.

Подросток посмотрел на неё. И кивнул. Не потому, что стало легче. Потому что Реджина сказала правду.

Внизу их встретила железная дверь. На ней не было замка. Только имя. Эмма Свон. Крюк схватился за ручку, но дверь не дрогнула.

— Эмма! — Белоснежка обеими ладонями прижалась к холодному металлу. — Ты слышишь нас?

Сначала была тишина. Потом — слабый звук. Не голос. Вдох. Сдавленный, болезненный.

Генри побледнел.

— Мам?

За дверью что-то шевельнулось.

— Генри?.. — Голос был хриплым, почти сорванным.

Белоснежка всхлипнула.

— Эмма!

Киллиан ударил крюком по двери.

— Свон, отойди!

— Не… могу.

Эти два слова сделали с ним то, чего не смог сделать даже Аид. Пират на мгновение застыл, будто воздух выбили из лёгких. Потом обернулся к Голду.

— Открой.

— Я пытаюсь.

— Пытайся быстрее.

Реджина встала рядом со старьёвщиком.

— Вместе.

— Без самодеятельности.

— Румпель, если сейчас начнёшь командовать, я открою дверь твоей головой.

— Рад видеть, что чувство юмора при тебе.

— Это не юмор.

Они ударили магией одновременно. Золото и фиолетовый свет впились в металл, дверь задрожала, имя Эммы вспыхнуло белым. Дэвид добавил удар мечом, Киллиан снова врезал крюком в ручку. Генри стоял рядом, стиснув зубы, и выглядел так, будто готов разнести весь нижний мир руками.

…

Дверь сорвалась с петель. Камера была маленькой. Слишком маленькой для человека, который всю жизнь задыхался от чужих стен. Каменные стены, холодный пол, цепи, вбитые в стену. И Эмма.

Она сидела у стены, запястья были скованы, губа разбита, на скуле темнел синяк. Чёрный костюм был порван у плеча, волосы спутались, лицо осунулось. На шее виднелись следы пальцев — не свежие, но достаточно тёмные, чтобы Белоснежка издала такой звук, будто её ударили. На руках виднелись полосы от цепей. На виске запеклась кровь. И всё равно, когда Эмма подняла голову, в её глазах была та самая упрямая искра, из-за которой Киллиан когда-то понял: эту женщину невозможно просто спасти, с ней можно только идти рядом.

— Вы… правда пришли.

Генри бросился к ней первым, но Киллиан оказался рядом почти одновременно. Пират опустился на колени и замер, будто боялся коснуться и причинить боль.

— Свон…

Она попыталась улыбнуться.

— Вид у тебя паршивый.

— Ты видела себя?

— Не было зеркала.

Голос сорвался на середине фразы. Генри уже держал её за руку.

— Мам, я здесь. Мы здесь.

Эмма посмотрела на сына, и вся её защита рассыпалась.

— Ты не должен был приходить.

— Ты бы тоже не послушала.

Она закрыла глаза.

— Да.

Белоснежка опустилась рядом, но не стала хватать дочь в объятия. Снежка видела синяки, цепи, то, как Эмма старается не морщиться от каждого движения.

— Что он с тобой сделал?

Свон отвела взгляд.

— Хотел доказать, что вы не придёте.

— Идиот, — сказал Дэвид тихо и страшно. — Он совсем не знает нашу семью.

Эмма попыталась вдохнуть глубже, но закашлялась. Киллиан мгновенно потянулся к ней.

— Осторожно.

— Не командуй.

— Даже сейчас?

— Особенно сейчас.

Реджина подошла к цепям. Руки у мэра дрожали, хотя голос оставался ровным.

— Прости.

Эмма посмотрела на неё.

— Реджина…

— Не спорь. Просто дай мне открыть.

— Это был мой выбор.

— Сейчас не лучшее время для твоего героического упрямства.

— Моего?

— Да, мисс Свон. Твоего. Не присваивай мне все недостатки.

На миг между ними почти мелькнуло что-то живое, прежнее. Потом цепи щёлкнули и упали на пол. Эмма попыталась встать, но ноги не удержали. Киллиан подхватил её сразу — осторожно, будто она могла рассыпаться.

— Я могу идти, — пробормотала она.

— Разумеется.

— Тогда отпусти.

— Нет.

— Крюк…

— Душа моя, ты заперта в подвале Преисподней, избита, истощена и всё равно споришь. Я восхищён. Но не настолько, чтобы слушаться.

Она хотела ответить, но сил не хватило. Вместо этого просто позволила ему держать себя. Для Эммы Свон это было почти признанием поражения.

…

Голд осмотрел стены камеры.

— Аид держал её здесь, чтобы ослабить связь с живыми. Чем слабее душа, тем быстрее надгробие забирает имя.

Дэвид резко повернулся.

— То есть он пытал её.

— Да, — сказал Румпельштильцхен без украшений. — Именно это он и делал.

Белоснежка встала. Лицо у неё изменилось. Это была уже не только мать, нашедшая дочь. Это была Белоснежка из Зачарованного леса — женщина, способная идти против королев, чудовищ и богов, если они тронули её семью.

— Мы забираем её.

— Сначала надо понять как, — сказал Голд. — Душа не может просто пройти через портал, если Аид уже начал закреплять её здесь.

Киллиан крепче прижал Эмму к себе.

— Говори проще.

— Амброзия.

Генри поднял голову.

— Что это?

— Еда богов, — ответил старьёвщик. — В нижних мирах она может вернуть душу к жизни. Настоящей жизни.

— Тогда идём за ней, — сказал подросток.

— Не все, — отрезал Голд. — Портал наверх будет нестабилен. Остальные должны ждать у выхода. За амброзией пойдут двое: Эмма — потому что это нужно ей. И тот, кто удержит её связь с жизнью.

Киллиан даже не дал никому открыть рот.

— Я.

Белоснежка побледнела.

— Нет.

— Да.

— Киллиан…

— Снежка, — сказал он мягче, чем кто-либо ожидал, — вы можете спорить со мной потом. Сколько угодно. Но сейчас я иду с ней.

Эмма с трудом повернула голову.

— Ты не обязан.

— Не начинай, Свон.

— Я серьёзно.

— Я тоже. И если ты сейчас скажешь, что мне лучше уйти, я, клянусь, пожалею, что у меня только одна рука: второй я бы закрыл тебе рот.

Генри неожиданно выдохнул почти смешок. Нервный, больной, но настоящий. Эмма тоже попыталась улыбнуться.

— Грубо.

— Зато честно.

Эмму вывели из больницы почти на руках. Белоснежка хотела идти рядом, но Киллиан не отпускал Свон ни на секунду. Генри несколько раз оглядывался, будто боялся, что мать исчезнет прямо у него на глазах. Реджина шла впереди, готовая ударить магией по любой тени. Дэвид прикрывал сзади. Голд вёл их короткими переулками, где стены будто сдвигались, пытаясь задержать. Робин держался рядом с Реджиной: не вмешивался, не давил, но был достаточно близко, чтобы принять удар, если нижний мир решит напомнить, что за надежду здесь всегда берут цену.

У портала они разделились. Генри не хотел оставаться.

— Я пойду с мамой.

— Нет, — сказала Эмма сразу.

— Мам…

— Генри, нет.

Подросток посмотрел на неё с такой болью, что она едва выдержала.

— Ты обещала вернуться.

— Я вернусь.

— Не «постараюсь»?

— Не «постараюсь».

Киллиан отвёл взгляд. Он слишком хорошо знал цену обещаний, данных в местах, где сама реальность питается чужой болью.

Реджина положила руку сыну на плечо.

— Ты нужен у портала.

— Почему?

— Потому что если всё начнёт рушиться, кто-то должен будет не дать нам всем остаться здесь из принципа.

— Это не смешно.

— Я не шутила.

Генри сжал книгу, потом кивнул. Не потому что согласился. Потому что понял: спор отнимет время.

Перед уходом Белоснежка всё-таки коснулась лица дочери. Очень осторожно, будто боялась, что Эмма исчезнет от одного прикосновения.

— Я только нашла тебя.

Свон закрыла глаза на секунду.

— Я знаю.

— Тогда не заставляй меня снова тебя хоронить.

Эмма не ответила сразу. Врать она устала, а правду сказать было страшно.

— Я вернусь, — повторила она.

Дэвид обнял дочь одной рукой — коротко, крепко, почти сердито.

— Мы ждём тебя у портала. Не геройствуй.

Эмма слабо усмехнулась.

— Ты вообще меня знаешь?

— Поэтому и говорю.

Реджина стояла чуть в стороне. Когда Эмма посмотрела на неё, мэр сжала губы.

— Я должна была остановить тебя тогда.

— Нет.

— Да.

— Реджина…

— Не спорь. Просто вернись. Я не собираюсь объяснять Генри, почему снова не удержала одну из его матерей.

Эмма посмотрела на сына. И кивнула.

***

Путь к амброзии лежал через реку Потерянных Душ. Чем дальше Эмма и Киллиан уходили от остальных, тем сильнее истончались улицы Сторибрука. Дома становились похожи на декорации, за которыми не было ничего, кроме тумана. Шум воды звучал как тысячи голосов, смешанных в один поток.

Свон шла медленно. Слишком медленно для себя прежней. Несколько раз Киллиан хотел поднять её на руки, но она каждый раз бросала такой взгляд, что он ограничивался тем, что держал её за талию и делал вид, будто это не помощь.

— Ты ужасно упрямая, — сказал он.

— Сам такой.

— Это не оскорбление, если правда.

— Тогда не жалуйся.

У берега она остановилась. В серой воде мелькали лица: девочка из приёмной семьи, заключённая, женщина у свечи на двадцать восьмой день рождения, Тёмная, мёртвая на носилках. Лица сменяли друг друга так быстро, что у Эммы перехватило дыхание. Здесь не просто показывали прошлое. Здесь подсовывали все версии её самой, которые она пыталась пережить.

Киллиан осторожно коснулся её руки.

— Не смотри слишком долго.

— Легко сказать.

— Нет. Не легко. Но я всё равно сказал.

Она выдохнула почти смешок.

— Ты ужасно утешаешь.

— Зато стабильно.

Мост через реку был узким, каменным, мокрым от тумана. У середины Эмма остановилась, вцепившись пальцами в его рукав.

— Я боюсь, — сказала она вдруг.

Он повернулся к ней.

— Знаю.

— Не умереть. Не теперь. Я боюсь вернуться и снова всё испортить.

Киллиан нахмурился.

— Ты умерла, чтобы спасти нас.

— Вот именно.

— Эмма…

— Каждый раз, когда я думаю, что наконец могу остаться, случается что-то ещё. Проклятие. Тьма. Меч. Смерть. Может, дело не в Аиде. Может, дело во мне.

Его лицо стало жёстче.

— Не смей говорить так, будто ты проклятие.

— А если я и есть причина, по которой всем больно?

— Боль приходит не потому, что ты живёшь, Свон. Она приходит потому, что мы любим. И да, иногда это паршиво. Но я предпочту боль от любви к тебе пустоте без тебя.

Она посмотрела на него — избитая, измученная, упрямая, живая даже после смерти.

— Ты всегда так говоришь, когда хочешь, чтобы я перестала спорить?

— Нет. Иногда я целую.

— Не лучший момент.

— Согласен.

Он всё равно наклонился ближе — не для поцелуя, а чтобы коснуться лбом её лба.

— Домой, душа моя, — прошептал Киллиан. — Просто идём домой.

Амброзия росла в саду за каменными воротами. Серебристые стебли тянулись из чёрной земли, листья светились мягким золотом. Воздух там был другим — теплее, чище, почти живым. Эмма шагнула вперёд, но Киллиан удержал её.

— Подожди.

— Что?

Он смотрел на сад слишком внимательно.

— Слишком просто.

Навыки полученные во времена работы в Booth Group, годы чтения чужих лиц и ловушек, вернулись мгновенно. Слишком удобная дорога. Слишком открытые ворота. Слишком явный ответ.

— Это отвлечение, — сказала она.

В ту же секунду земля дрогнула. Далеко позади, там, где Голд должен был открыть портал, небо вспыхнуло синим. Не красным, не чёрным — живым. Портал уже открылся. Киллиан побледнел.

— Аид.

Сад начал осыпаться. Золотые листья темнели прямо на глазах, стебли скручивались, земля расходилась трещинами. Амброзия превращалась в пепел. Всё было ловушкой. Не чтобы убить их. Чтобы задержать. Эмма бросилась к ближайшему стеблю, но он рассыпался в пальцах.

— Нет.

— Свон!

— Нет!

Она упала на колени, пытаясь найти хоть один живой лист, хоть один плод, хоть что-нибудь. Пепел лип к ладоням. Киллиан схватил её за плечи.

— Нужно уходить!

— Мы не можем! Это был шанс!

— Его больше нет!

— Нет!

Голос сорвался. Не на злость — на отчаяние. Киллиан резко притянул её к себе.

— Посмотри на меня.

Она не смотрела.

— Эмма!

Свон подняла глаза. В них было то, чего он боялся больше всего: понимание. Она уже всё рассчитала. Портал открыт. Остальные наверху или почти наверху. Аид использовал поход за амброзией, чтобы пройти самому. Если Киллиан останется здесь, она потеряет не только жизнь — она потеряет его.

— Нет, — сказал он сразу.

— Крюк…

— Нет.

— Ты должен вернуться.

— Даже не начинай.

— Генри там. Мои родители. Реджина. Если Аид прошёл наверх…

— Мы пойдём вместе.

— Я не успею.

— Тогда я останусь.

Она схватила его лицо руками.

— Нет. Ты не останешься здесь из-за меня.

— Забавно. Кажется, именно это ты сейчас делаешь.

— Киллиан…

— Нет. Я уже слышал все твои речи про жертвы, правильный выбор и то, что кто-то должен остаться.

Она невольно усмехнулась сквозь слёзы.

— И всё равно никогда меня не слушаешь.

— В самых важных вещах — нет.

Земля снова дрогнула. Где-то вдали вспыхнул свет портала. Эмма посмотрела в ту сторону и закрыла глаза всего на секунду.

— Генри там.

Киллиан ничего не ответил.

— Мои родители там. Реджина. Все.

— И ты тоже должна быть там.

— Не успею.

Он шагнул к ней.

— Тогда я останусь.

На этот раз она покачала головой почти с нежностью.

— Вот поэтому я тебя и люблю.

Киллиан замер. Даже сейчас эти слова ударили сильнее любого заклинания.

— Эмма…

Она коснулась его щеки.

— Ты должен идти.

— Нет.

— Должен.

— Нет.

— Киллиан Джонс.

— Не используй этот тон.

— Какой?

— Тот самый, которым ты заставляешь людей делать невозможное.

Несмотря ни на что, она тихо рассмеялась. И именно в этот момент магия сорвалась с её пальцев. Киллиан понял слишком поздно.

Золотой свет вспыхнул между ними, отрезая его от неё. Он рванулся вперёд, но натолкнулся на невидимую стену.

— Нет!

— Прости.

— Эмма!

Он ударил по барьеру крюком. Безрезультатно.

— Не смей!

— Если останешься, всё было зря.

— Мне плевать!

— А мне нет!

На мгновение они просто смотрели друг на друга через золотое сияние.

— Скажи Генри, что я люблю его.

— Скажешь сама.

— Киллиан…

— Сама, Свон.

Его голос дрогнул.

— Потому что я вернусь за тобой.

Улыбка появилась на её лице — маленькая, усталая, но настоящая.

— Я знаю.

Магия резко усилилась. Киллиана отбросило назад, прямо к мосту. Портал вспыхнул ярче, словно почувствовал живую душу рядом. Он снова попытался подняться, снова рванулся к ней, но земля уже расходилась трещинами, сад осыпался пеплом, а сама Преисподняя словно отталкивала его прочь.

— Эмма!

Она стояла среди золотого света и смотрела только на него.

— Иди!

— Я вернусь за тобой!

На этот раз её улыбка стала чуть шире.

— Знаю.

Портал вырвал его из Преисподней.

***

Наверху у озера бушевал ветер. Вода кипела чёрным и синим, Голд держал заклинание из последних сил. Белоснежка, Дэвид, Реджина, Робин и Генри уже прошли через портал. Старьёвщик стоял у самой кромки воды, бледный от напряжения, но не отпускал магию, пока воронка не выплюнула последнего живого.

Киллиан вылетел из воронки и рухнул на мокрую землю. Генри сразу бросился к нему.

— Где она?

Пират поднялся на локтях. Выглядел он так, будто его снова вытащили из кораблекрушения, где остался весь мир.

— Где мама? — повторил подросток.

Киллиан не ответил. И этого хватило.

Белоснежка вскрикнула и шагнула к воде, но Дэвид успел схватить жену. Реджина подняла руку, пытаясь разорвать остатки портала магией, но воронка схлопнулась раньше, чем заклинание сорвалось с её пальцев. Озеро стало гладким. Тихим. Обычным.

— Нет, — сказала Снежка. — Нет, нет, нет…

Генри смотрел на Крюка.

— Ты оставил её?

Капитан вздрогнул, будто получил удар.

— Она заставила меня уйти.

— Ты оставил её! — сорвался юноша.

Реджина резко обняла сына за плечи, но удержать шестнадцатилетнего подростка было уже не так просто. Он вырывался, злой, перепуганный, почти взрослый в своей боли.

— Она спасла нас, — сказал Киллиан хрипло. — Снова.

— Я не хочу, чтобы она снова нас спасала! — крикнул Генри. — Я хочу, чтобы она вернулась!

Голд медленно опустил трость.

— Аид прошёл наверх.

Реджина резко повернулась.

— Что?

— Амброзия была отвлечением. Пока они искали её, он использовал открытый путь.

Белоснежка побледнела.

— Значит, Эмма…

— Осталась внизу, — сказал Киллиан.

Голос почти не звучал. Дэвид закрыл глаза. Прекрасный держал жену одной рукой, другой сжимал меч так крепко, что костяшки побелели. Реджина посмотрела на озеро, на гладкую воду, на место, где портал только что закрылся. На собственные ладони, которые снова оказались пустыми.

— Тогда мы откроем его ещё раз.

Голд покачал головой.

— Не сейчас.

— Я не спрашивала, когда тебе удобно, Румпель.

— Реджина…

— Нет. — Мэр подняла глаза. В них уже не было только вины. Там была ярость. Холодная, точная, опасная. — Сначала Аид. Потом Эмма.

Киллиан медленно поднялся. Он едва держался на ногах, но в лице появилось то самое выражение, от которого даже враги обычно делали шаг назад.

— Нет, — сказал он. — Сначала Аид умрёт. Потом я верну Свон.

Генри посмотрел на него сквозь слёзы.

— Мы вернём.

Пират повернулся к нему. Несколько секунд они смотрели друг на друга — мужчина, который любил Эмму, и сын, который уже второй раз потерял мать. Потом Киллиан кивнул.

— Да. Мы.

Озеро молчало.

***

А далеко внизу, под красным небом, Эмма стояла одна среди пепла амброзии и смотрела на место, где исчез портал. Она не знала, услышали ли её последние слова. Не знала, успели ли они выбраться. Не знала, что Аид уже прошёл наверх. Но впервые за долгое время она не опустила руки.

— Ладно, — прошептала Свон в пустоту. — Значит, придётся выбираться самой.

За её спиной город мёртвых зашевелился. Часы на башне ударили снова, и красное небо стало темнее.

Преисподняя закрылась. А наверху началась новая война.

Глава 15. Когда свет не обещает возвращения.

Озеро снова стало обычным, и от этого тишина ударила сильнее любого крика. Ещё минуту назад вода кипела чёрным и синим, воздух дрожал от магии, портал держался на последней тонкой нити, а теперь перед ними лежала гладкая тёмная поверхность. Мокрая трава, холодный ветер, тяжёлое дыхание тех, кто успел выбраться. Никакого прохода. Никакого голоса из Преисподней. Никакого способа протянуть руку и вытащить Спасительницу обратно.

Крюк поднялся не сразу. Портал швырнул его на берег, но казалось, что всё остальное осталось внизу: дыхание, голос, сердце, способность стоять. Перед глазами всё ещё была Свон — бледная, измученная, упрямая до безумия, с тем самым выражением лица, когда она уже всё решила и оставила остальным только право злиться после.

Генри первым сорвался с места. Ему было уже не десять, не двенадцать — не тот возраст, когда взрослые могли закрыть собой весь ужас мира. Он вырос достаточно, чтобы понимать: иногда молчание говорит хуже любого приговора.

— Где мама?

Капитан не ответил. Подросток остановился перед ним, сжимая книгу так крепко, что побелели пальцы.

— Крюк. Где она?

Моряк поднял глаза. Ни усмешки, ни бравады, ни привычной дерзости. Только пустота, от которой Реджина побледнела раньше, чем прозвучал ответ.

— Она осталась.

Белоснежка резко качнула головой.

— Нет.

Дэвид успел подхватить жену за плечи, но Снежка уже рванулась к воде.

— Эмма! — крикнула она, будто дочь могла услышать через закрывшийся портал. — Эмма!

— Снежка, стой!

— Отпусти меня!

— Там больше нет прохода!

— Тогда откройте его снова! — Белоснежка резко повернулась к Голду. — Румпель, открой его!

Старьёвщик стоял у кромки воды, опираясь на трость. Лицо было мрачным, но слишком спокойным — и это спокойствие почти вывело Прекрасного из себя.

— Не могу.

— Нет, — сорвалось у Снежки. — Не говори мне этого. Ты всегда что-нибудь находишь. Заклинание, сделку, лазейку. Всегда.

Голд тяжело вздохнул.

— На этот раз дороги нет. Портал закрылся. Аид прошёл раньше нас и захлопнул дверь за собой.

Крюк шагнул вперёд.

— Тогда открой другую.

— Если бы это было возможно, я бы уже сделал это.

— Назови цену.

Старьёвщик посмотрел на него почти устало.

— Не всё покупается отчаянием.

Пират схватил его за лацкан.

— А ты попробуй.

— Крюк! — Дэвид встал между ними. — Хватит.

Моряк не сразу отпустил. Его пальцы дрожали, но не от слабости — от ярости, которую он едва удерживал внутри.

— Она вытолкнула меня, — глухо сказал он. — Просто вытолкнула. Как будто я должен был уйти.

Генри смотрел на него с болью, слишком взрослой для шестнадцати лет.

— Ты обещал вернуть её.

Капитан вздрогнул, будто подросток ударил его.

— Я знаю.

— Тогда почему ты здесь?

Реджина резко шагнула к сыну.

— Генри.

— Нет! — он отступил от неё. — Я не хочу опять слышать, что она всех спасла. Она всегда всех спасает! Всегда! А потом все стоят и говорят, какая она храбрая. Мне всё равно. Я хочу, чтобы мама вернулась.

Мэр замолчала. На лице бывшей королевы дрогнуло что-то живое и болезненное. Белоснежка закрыла рот ладонью. Дэвид обнял жену крепче, но сам смотрел на озеро с таким выражением, будто ещё секунда — и он бросится туда, даже если придётся тонуть в обычной воде.

— Мы вернёмся за ней, — сказал Принц. Голос у него был низким, почти сорванным.

Голд покачал головой.

— Не сейчас.

— Тогда когда? — голос Белоснежки надломился. — Когда будет уже поздно? Когда это место окончательно её заберёт?

Старьёвщик не ответил сразу. И этого молчания оказалось достаточно.

Миллс медленно подняла голову.

— Аид наверху.

— Да.

— Значит, сначала он.

Крюк повернулся к ней с таким взглядом, что Робин шагнул ближе.

— Сначала Свон.

— Если он доберётся до Зелины и ребёнка, если закрепится здесь окончательно, если начнёт играть с городом так же, как играл с душами внизу, она останется там зря.

Пират замер. Это были не просто слова мэра. Так сказала бы сама Эмма: жёстко, больно, без скидки на чужую истерику. Сначала остановить того, кто ещё может убивать. Потом ломать стены ради неё.

Генри вытер лицо рукавом.

— Мы убьём его. А потом вернём маму.

Реджина посмотрела на сына.

— Да.

— Обещаешь?

Для бывшей королевы это слово всегда стоило слишком дорого. Она сглотнула.

— Обещаю.

Крюк медленно выпрямился. В нём снова появилась та опасная тишина, от которой даже враги обычно делали шаг назад.

— Тогда двигаемся. Чем быстрее этот бог сгорит, тем быстрее я вернусь за Свон.

Голд тихо усмехнулся.

— Наконец-то план.

Капитан бросил на него взгляд.

— Ещё одно слово — и ты пойдёшь первым.

— Почти командный дух, — сухо ответил старьёвщик. — Трогательно.

***

Аид вошёл в Сторибрук не как чудовище. И это было хуже. Он не разорвал небо, не поднял мёртвых из земли, не заполнил главную улицу синим пламенем. Просто появился у мэрии — в тёмном костюме, с ровной улыбкой, будто приехал на деловую встречу и не понимал, почему все так нервничают. Первые прохожие отступили сами. Даже те, кто не знал, кто перед ними, почувствовали: рядом с этим человеком лучше не стоять.

Зелина увидела его из окна дома сестры. На руках у неё спала дочь. Маленькая, тёплая, живая — всё то, что никак не вязалось с синим огнём, нижним миром и обещаниями бога мёртвых. Ведьма застыла, пока он не поднял голову и не посмотрел прямо на неё. Через несколько минут хозяин Преисподней уже стоял на крыльце. С букетом.

Она открыла дверь и уставилась на цветы.

— Ты серьёзно?

Аид посмотрел на букет, потом на неё.

— Неудачно?

— После побега из Преисподней, ловушки с амброзией и брошенной там Спасительницы? Да, цветочки — прямо то, чего не хватало.

Он не обиделся. Только улыбнулся мягче.

— Я пришёл к тебе.

— Как удобно.

— Зелина…

— Нет, правда. Пока все бегали за твоей мифической едой богов, ты выбрался сюда один. А теперь стоишь у двери с букетом и ждёшь, что я растаю?

— Я сделал это ради нас.

— Ради нас? Или ради себя?

Его улыбка не исчезла, но стала чуть тоньше.

— Я хотел, чтобы мы были свободны.

— Свободны? — Ведьма коротко рассмеялась. — Ты оставил женщину в Преисподней, потому что она мешала твоим планам. Это теперь свобода?

— Эмма Свон сама выбрала жертву. У неё это привычка.

— Не уходи от ответа.

— Она осталась там, где ей самое место.

Зелина медленно подняла глаза.

— Что?

Он понял ошибку сразу. Но слово уже вышло.

— Я имею в виду, она герой. Герои всегда умеют превратить смерть в красивую историю.

— А ты всегда умеешь сделать чужую смерть удобной.

На секунду его лицо стало холодным.

— Ты говоришь как Реджина.

Вот оно. Не удар. Не угроза. Маленький крючок под кожу. Если сомневаешься — значит, это не ты. Это сестра. Это они. Это чужое влияние. Зеленая Ведьма заметила. И впервые не позволила этому пройти.

— Не делай так.

— Как?

— Не превращай мой страх в её голос.

Аид замолчал. Потом снова улыбнулся, но уже осторожнее.

— Я люблю тебя.

— Тогда дай мне время.

— Время?

— Да. Странная штука. У живых бывает.

— Нам не нужно ждать.

— Мне нужно.

Она смотрела ему прямо в лицо. И видела то, что мадам мэр, будь она рядом, назвала бы очевидным: не боль. Раздражение. Едва заметное, но настоящее.

— Я зайду позже, — сказал он.

— Не стоит.

— Зелина.

— Я сказала: не стоит.

Дверь закрылась. Только после этого ведьма позволила себе выдохнуть.

***

В доме мэра говорили вполголоса, будто громкий звук мог окончательно сорвать то, что ещё держалось. Белоснежка сидела на краю дивана, сжав руки так сильно, что ногти оставили красные следы. Прекрасный стоял у окна. Бывшая королева ходила по комнате короткими резкими шагами. Робин молчал рядом, но взглядом постоянно проверял лестницу: наверху спала его дочь. Генри сидел за столом с книгой сказок, но не открывал её. Крюк держался отдельно, у стены, и каждый, кто смотрел на него дольше секунды, понимал: он стоит только потому, что ярость пока полезнее отчаяния. Голд пришёл последним.

— Где Бэлль? — спросила Снежка.

— В лавке. И нет, я не собираюсь втягивать её в это.

— А раньше тебя такие мелочи останавливали? — сухо бросила Реджина.

Старьёвщик посмотрел на неё.

— Сегодня не тот день, когда я буду принимать моральные наставления от женщины, из-за которой Спасительница взяла на себя Тьму.

Мэр побледнела. Капитан оттолкнулся от стены.

— Повтори.

— Крюк, — резко сказал Дэвид.

— Нет. Пусть повторит.

Голд не отвёл взгляда.

— Все мы знаем, почему Эмма стала Тёмной. И все знаем, чем это закончилось.

Реджина шагнула к нему, но Генри вскочил первым.

— Хватит!

Все замолчали. Подросток смотрел на них по очереди — на старьёвщика, на бабушку и деда, на вторую мать, на пирата.

— Мама там. Одна. А вы опять выясняете, кто виноват. Хотите правду? Все виноваты. Теперь можно уже сделать хоть что-то?

Тишина стала совсем другой. Принц первым опустил взгляд.

— Генри прав.

Крюк коротко кивнул.

— Тогда к делу.

Румпельштильцхен провёл пальцами по набалдашнику трости.

— Аида нельзя убить обычным оружием. Но он вышел в наш мир через связь. Через чувство. Через Зелину.

Робин напрягся.

— Значит, она в опасности.

— Все мы в опасности, — поправил Голд. — Но да. Без неё ему будет сложнее удержаться здесь.

Мадам мэр остановилась.

— Что может его убить?

— Олимпийский кристалл.

Пират мрачно усмехнулся.

— Разумеется. А я надеялся, что хватит хорошего удара крюком.

— Можешь попробовать, — сказал старьёвщик. — Если хочешь умереть красиво и бессмысленно.

— Румпель, — предупредил Дэвид.

— Где кристалл? — спросила бывшая королева.

— Было бы проще, если бы я знал.

Крюк резко повернулся.

— Ты пришёл сюда сказать, что не знаешь?

— Я пришёл сказать, что Аид наверняка спрятал всё, что могло ему навредить. И если кто-то может найти подсказку внизу, то это Эмма.

Белоснежка подняла голову.

— Она в Преисподней.

— Именно.

— Мы не можем с ней поговорить, — сказал Генри.

— Нет, — согласился Голд. — Но твоя книга связана с историями. У Аида была своя версия этих историй. Мёртвая копия. Если она найдёт нужные страницы и если сможет вытолкнуть их наверх через эту связь…

— Слишком много «если», — перебил капитан.

— Добро пожаловать в магию.

Реджина посмотрела на сына.

— Книга у тебя?

Он положил ладонь на обложку.

— Всегда.

Снежка тихо сказала:

— Значит, мы ждём?

Крюк резко повернулся к ней.

— Я не жду.

— Мы ищем Аида, — сказал Дэвид. — И Зелину. А если Эмма найдёт способ помочь нам снизу, мы будем готовы.

Белоснежка закрыла глаза. Ей явно хотелось сказать, что это безумие, что её дочь не обязана спасать их даже после смерти. Но она знала дочь. Все знали.

— Она попробует, — прошептала Снежка.

Генри кивнул.

— Да. Попробует.

***

В Преисподней после ухода Аида стало не легче. Просто стало иначе. Нижний Сторибрук тянулся серыми улицами под красным небом, дома стояли на своих местах, но каждый угол казался чуть неправильным, каждая вывеска — выцветшей, каждое окно — слепым. Это место не было живым. Оно было копией. Плохой, мёртвой копией города, который наверху всё ещё пытался выстоять.

Свон шла по главной улице, держа руку у рёбер. После камеры, цепей и ударов каждый шаг отдавался болью, но останавливаться она не собиралась. Портал закрылся. Крюк ушёл наверх — не потому, что захотел, а потому что она заставила. Генри, родители, Реджина, все остальные были там. Бог Подземного Царства тоже. Значит, у неё оставалась работа.

— Конечно, — пробормотала она себе под нос. — Даже умереть нормально не дали.

…

Кабинет хозяина нижнего мира она нашла не сразу. Дороги менялись, стоило отвернуться. Улица, ведущая к мэрии, вдруг выводила к больнице. Переулок за библиотекой заканчивался дверью в участок. Преисподняя крутила её кругами, как подозреваемый, который отвечает на любой вопрос новым вопросом. Но Эмма умела искать ложь. Она заметила повтор: один и тот же треснувший фонарь, одинаковую тень на стене, дверь, возле которой воздух становился холоднее. Не магия даже — привычка. Слишком аккуратно спрятанная деталь всегда выдаёт тайник.

За дверью оказался кабинет. Тёмный стол. Полки с папками. Карты душ. Маленькие сосуды с синим огнём. На стене — зеркало без отражения. На столе — книга. Похожая на ту, что Генри носил с собой, но мёртвая: кожа обложки была сухой, страницы пахли пеплом, рисунки выглядели так, будто их выжгли изнутри. Свон подошла ближе.

— Ну давай, — сказала она тихо. — Покажи, что он прятал.

Она начала с ящиков. Потом перешла к полкам. За одной из карт нашла щель в стене. Панель поддалась после удара магией — слабой, но всё ещё её собственной. Внутри лежали вырванные страницы. Женщина разложила их на столе. Аид. Зелина. Синий огонь. Кристалл, похожий на застывшую молнию. Подписи были обожжены, но главное читалось: Олимпийский кристалл. Оружие, способное убить бога. Удар должен нанести тот, через кого бог удерживается в мире живых.

— Зелина, — выдохнула Спасительница.

Она собрала страницы, вложила их в мёртвую книгу и положила ладонь сверху. Магия отозвалась болью под кожей. Не как раньше. Не светлой волной Спасительницы. Скорее последней искрой в месте, которое пыталось эту искру проглотить.

— Генри, — прошептала она. — Давай. Ты же у нас Автор. Найди.

Книга сопротивлялась. Страницы почернели по краям. Чернила поползли, будто Преисподняя не хотела выпускать правду наверх. Свон стиснула зубы и надавила сильнее. Перед глазами вспыхнул образ: подросток за столом, книга под ладонью, упрямое лицо, которое снова отказывается принять конец истории. Связь была тонкой. Почти невозможной. Но она была.

— Один раз, — выдохнула женщина. — Мне нужен один раз.

Страницы вспыхнули бело-золотым и исчезли. Книга стала пустой. Она попыталась снова — сразу, отчаянно, уже понимая ответ. Ничего. Только обугленный край рассыпался пеплом под пальцами.

— Ладно, — сказала Свон, тяжело дыша. — Дальше сами.

За спиной раздался тихий смешок. Она медленно повернулась. В дверях стоял Аид. Не полностью. Скорее тень, осколок силы, оставленный внизу. Но улыбка была та же.

— Всегда такая упрямая?

— Только когда меня запирают в аду.

— Технически это не ад.

— Технически мне плевать.

Его улыбка стала тоньше.

— Думаешь, они справятся?

— Да.

— Даже Зелина?

Эмма смотрела на его лицо. На паузу. На раздражение, спрятанное под мягким голосом.

— Особенно Зелина.

Синий огонь дрогнул у его висков.

— Она любит меня.

— Может быть.

— Сомневаешься?

— Я видела много людей, которые называли контролем любовь.

Аид сделал шаг к ней.

— Осторожнее, Спасительница.

— А то что? Опять ударишь? Запрёшь? Будешь рассказывать, что никто не придёт? Старый материал.

Он ударил магией. Свон швырнуло в стол. Боль вспыхнула в плече, дыхание сбилось, но она поднялась почти сразу, хватаясь за край полки.

— Знаешь, что самое смешное? — выдохнула она. — Ты боишься.

— Я бог.

— И всё равно оставил часть себя тут сторожить кабинет. Значит, наверху не всё так спокойно.

Синий огонь стал ярче.

— Она не убьёт меня.

Спасительница вытерла кровь с разбитой губы.

— Тогда почему ты так злишься?

На этот раз он не ответил. Только снова поднял руку.

***

Наверху книга Генри вспыхнула так резко, что подросток едва не выронил её. Все обернулись одновременно. На разворот одна за другой упали вырванные страницы — обугленные, дрожащие, пахнущие пеплом и холодом.

— Это от неё, — сказал юный Автор.

Крюк оказался рядом первым.

— Она написала?

— Нет. Только страницы.

Голд наклонился над книгой. Лицо стало серьёзным.

— Олимпийский кристалл.

Дэвид подошёл ближе.

— Это убьёт Аида?

— Если верить страницам — да.

Реджина выхватила одну из них взглядом и застыла.

— Зелина должна нанести удар.

Робин тихо выдохнул.

— Почему она?

— Потому что он связан с ней, — сказал старьёвщик. — Через неё он держится здесь. Если связь настоящая, только она сможет оборвать её окончательно.

Капитан смотрел на пустое место в книге, где страницы уже перестали светиться.

— Ответить можно?

Генри уже положил ладонь на разворот.

— Мам? Мам, ты слышишь?

Ничего.

— Пожалуйста…

Страница оставалась пустой. Пират осторожно забрал книгу, как будто боялся повредить последнее, чего касалась женщина, оставшаяся внизу.

— Свон?

Тишина. Голд медленно выпрямился.

— Связь сгорела.

Крюк поднял на него взгляд.

— Что значит сгорела?

— То и значит. Это был не разговор. Одноразовый проводник. Она вытолкнула страницы наверх через книгу и связь с Генри. Повторить это, скорее всего, нельзя.

— Скорее всего?

— Если бы я мог дать тебе красивую ложь, я бы дал. Но у нас нет времени.

Подросток забрал книгу обратно и прижал к груди.

— Она держится.

Белоснежка повернулась к нему.

— Генри…

— Нет. Она нашла страницы. Она отправила их нам. Значит, держится.

Дэвид положил руку ему на плечо.

— Тогда мы тоже.

Капитан не отводил глаз от пустого разворота.

— Держись, душа моя, — сказал он тихо. — Только держись.

Олимпийский кристалл Голд нашёл под библиотекой, в тайнике, о котором, как выяснилось, предпочёл бы не рассказывать. Реджина даже не стала спрашивать, откуда он знал, где искать. В Сторибруке ответ «Румпельштильцхен» обычно объяснял больше, чем хотелось.

Кристалл был холодным, прозрачным, почти невесомым. Зелина долго смотрела на него, не беря в руки.

— Значит, я должна подойти к мужчине, который говорит, что любит меня, и воткнуть это ему в грудь.

Бывшая королева стояла напротив. Без короны, без магии в руках, без привычной насмешки на лице.

— Да.

— Какой милый семейный совет.

— Ты просила правду?

— Не помню такого.

— Тогда считай, что получила бесплатно.

Ведьма подняла взгляд.

— А если он правда меня любит?

Реджина не ответила сразу. Робин стоял чуть позади, молча, но внимательно. Его присутствие раздражало Зелину и почему-то удерживало от того, чтобы превратить разговор в очередную войну сестёр.

— Тогда он отпустит тебя, — сказала мадам мэр.

Зелина усмехнулась.

— Звучит красиво. Почти как в одной из ваших приторных сказок.

— Нет. Звучит просто. Если любовь настоящая, она не требует, чтобы ты закрыла глаза на чужую боль. И не просит доказательств через подчинение.

— Это ты сейчас про него или про себя?

Реджина приняла удар. Почти без дрожи.

— И про себя тоже.

Ведьма замолчала. Робин тихо сказал:

— Ты не обязана делать это ради нас.

Зелина повернулась к нему.

— А ради кого? Ради сестры? Ради Спасительницы? Ради очередного счастливого финала, куда меня всё равно не позовут?

— Ради своей дочери, — сказал лучник.

Эти слова были мягкими. Поэтому ударили сильнее. Она посмотрела наверх, туда, где в доме спал ребёнок. Потом взяла кристалл.

— Если это ловушка…

— Это ловушка, — сказала Реджина. — Просто теперь не только его.

Зелина коротко рассмеялась.

— Вот теперь узнаю сестру.

— Не привыкай.

***

Аид ждал у мэрии. Конечно, у мэрии. Ему нравились места власти. Ступени, двери, фасады — всё, что заставляло людей поднимать голову, прежде чем войти. Площадь была почти пустой. Почти. Белоснежка и Дэвид держались ближе к переулку. Голд стоял у витрины, будто случайный прохожий, если не считать трости и взгляда человека, уже просчитывающего, чем всё закончится. Генри был рядом с Реджиной, но не за её спиной. Крюк стоял отдельно, ближе всех к площади, готовый броситься вперёд в ту же секунду, когда всё сорвётся.

Зелина вышла к нему одна. Бог Подземного Царства улыбнулся сразу.

— Ты пришла.

— Ты просил.

— Я знал, что ты поймёшь.

— Не торопись радоваться. У меня это быстро портится.

Он сделал шаг к ней.

— Я хочу, чтобы мы ушли отсюда. Вместе. Без Реджины, без их правил, без чужих историй.

— А моя дочь?

— С нами.

— Как часть плана?

— Как часть семьи.

Зелина смотрела на него внимательно. Слишком внимательно для женщины, которая хочет верить и боится услышать ответ.

— А если я не хочу уходить сейчас?

Улыбка Аида чуть дрогнула.

— Почему?

— Потому что не хочу.

— Этого мало.

— Для кого? Для тебя?

Он не ответил сразу.

— Они настроили тебя против меня.

— Нет. Они просто сказали одну умную вещь. Неприятно, знаю.

— Реджина.

— Да, моя ужасная сестра. Представь, иногда она бывает права. Не говори ей, я отрицаю.

Аид протянул руку.

— Дай мне кристалл.

Она замерла. На площади стало так тихо, что Генри услышал собственное дыхание.

— Ты знал?

— Ты слишком умна, чтобы прийти без оружия.

— А ты слишком уверен, что я не смогу им воспользоваться.

Синий огонь вспыхнул у его висков.

— Я люблю тебя.

— Тогда отпусти.

— Что?

— Скажи, что я могу уйти. С дочерью. Без тебя. Без мести. Без наказания. Просто уйти.

Аид посмотрел на неё уже без прежней мягкости.

— Зачем тебе уходить?

Зелина медленно кивнула, будто наконец получила ответ, которого боялась.

— Вот и всё.

— Нет. Ты запуталась. Они снова заставляют тебя думать, что ты недостойна счастья.

— Не смей.

— Я предлагаю тебе мир.

— Ты предлагаешь мне клетку с красивым видом.

Он шагнул к ней.

— Дай мне кристалл.

— Нет.

Магия ударила первой. Не в неё — в сторону, где стояли остальные. Витрина взорвалась ледяными осколками стекла, Прекрасный прикрыл Снежку собой, мэр ответила вспышкой фиолетовой магии, а Крюк рванулся вперёд, но Голд резко перехватил его заклинанием.

— Не мешай ей!

— Убери магию, крокодил!

— Она должна сама!

На площади Аид приблизился к Зелине. Его голос снова стал мягким, но теперь мягкость была тонкой коркой льда.

— Ты думаешь, они примут тебя? После всего? После зависти, убийств, проклятий? Я единственный, кто видел тебя настоящую.

Зелина смотрела на него сквозь слёзы.

— Нет.

— Что?

— Ты видел то, что хотел использовать.

Кристалл появился в её руке. Аид впервые испугался. Не за неё. Не за любовь. За себя.

— Не делай этого.

— Странно, — прошептала ведьма. — Теперь ты просишь.

Кристалл вошёл ему в грудь почти без звука. Не было победного крика. Не было красивого финального жеста. Только резкий вдох, побледневшее лицо Зелины и синий огонь, который вспыхнул так ярко, что площадь на миг осветилась холодным светом.

— Зелина…

В его голосе больше не было власти. Только удивление. Почти обида.

Она не отступила.

— Может, я пожалею, — сказала ведьма хрипло. — Но это будет мой выбор.

Синий огонь сорвался по его плечам, по рукам, по тёмному костюму. Аид попытался вдохнуть, но воздух уже не слушался. Его лицо исказилось — от боли, ярости и невозможности принять, что финал выбрал не он. Огонь стал белым. Бог Подземного Царства больше ничего не успел сказать. Его тело рассыпалось серебристо-синими искрами, которые поднялись над площадью и исчезли в воздухе.

Несколько секунд никто не двигался. Потом Зелина разжала пальцы. Кристалл выпал на асфальт и раскололся на тонкие прозрачные осколки. Реджина подошла первой. Медленно. Без победы на лице.

— Зелина…

— Не надо.

— Я ничего не сказала.

— Вот и не говори.

Мэр кивнула.

— Хорошо.

Пауза вышла тяжёлой, но уже не враждебной.

Зелина повернула голову. В глазах стояли слёзы, лицо оставалось злым, упрямым, почти прежним.

— Только не вздумай гордиться мной.

Реджина устало выдохнула.

— Я едва удерживаюсь от сарказма. Это уже почти подвиг.

У ведьмы дрогнули губы. Не улыбка. Ещё нет. Робин подошёл ближе, но не коснулся её без разрешения.

— Ты свободна.

Зелина посмотрела на него так, будто слово было на чужом языке.

— И что мне теперь с этим делать?

Он ответил не сразу.

— Жить. Сначала плохо. Потом, возможно, лучше.

Она фыркнула, уже без прежнего яда.

— Вас всех надо запретить.

Крюк резко повернулся к Голду.

— Он мёртв. Что теперь?

Румпельштильцхен смотрел на место, где исчез Аид. Лицо было мрачным: смерть бога не радовала его так, как могла бы.

— Теперь его власть над Преисподней должна ослабнуть.

Белоснежка шагнула вперёд.

— Эмма.

Капитан побледнел.

— Говори яснее.

Голд посмотрел на него.

— Если её душа ещё не стала частью нижнего мира окончательно, у неё может появиться шанс.

Генри резко поднял голову.

— Какой шанс?

— Путь. Свет. Зов. Называйте как хотите.

— Но ей не надо дальше, — сказала Снежка, и голос сорвался. — Ей надо вернуться к нам.

Старьёвщик выдержал её взгляд.

— Если связь с живыми достаточно сильна, свет может вести не туда, куда ждёшь, а туда, где есть незавершённая история.

Дэвид сжал руку жены.

— Её история не закончена.

Реджина посмотрела на Генри. Потом на Крюка.

— Более чем.

Пират уже почти не слушал. Он смотрел туда, где между домами догорали последние искры исчезнувшего бога.

— Держись, Свон, — прошептал он. — Только держись.

***

В Преисподней смерть Аида не прозвучала громом. Сначала Эмма почувствовала тишину. Не ту прежнюю, липкую, мёртвую, давящую. Другую. Глубокую, резкую, похожую на первый вдох после долгого погружения под воду. Башня с часами перестала бить. Красное небо над крышами дрогнуло, будто кто-то провёл по нему невидимым лезвием. По улицам пошли тонкие светлые трещины, расползаясь по асфальту, по стенам, по слепым окнам.

Свон остановилась посреди дороги. Книга в её руках была пустой. Проводник сгорел. Она больше не могла узнать, дошли ли страницы. Не могла услышать Генри. Не могла сказать Крюку, что он был прав и она ненавидит это. Ей оставалось только верить. А с верой у Эммы Свон всегда было сложно.

Земля под ногами дрогнула. Где-то вдалеке распахнулась первая дверь. Потом вторая. Потом ещё одна. Души начали выходить на улицу: растерянные, испуганные, не сразу понимающие, почему невидимая рука больше не держит их за горло. Женщина с мальчиком, которой Спасительница раньше помогла найти светящийся переулок, остановилась у тротуара и подняла голову. Старик в военной форме заплакал беззвучно. Кто-то смеялся. Кто-то просто падал на колени.

— Что происходит? — прошептала женщина.

Свон посмотрела на небо. Красный цвет уходил. Не исчезал сразу — выгорал изнутри, уступая место мягкому белому сиянию, проступавшему за облаками.

— Кажется, — тихо сказала она, — они справились.

Она боялась произнести это громче. Вдруг Преисподняя услышит и передумает.

Потом за старой часовней что-то треснуло. Эмма пошла туда медленно. Не потому, что не хотела быстрее. Просто всё ещё болело: камера, цепи, удары, Аид, собственная смерть, попытки держаться, когда держаться было почти не за что. У надгробия она остановилась.

Камень с её именем стоял на месте. Emma Swan. Тонкая линия под именем почти дошла до конца. Почти. Ещё немного — и она стала бы частью этого мира окончательно. Не пленницей. Не гостем. Его собственностью. Женщина провела пальцами по буквам.

— Не сегодня.

Камень дрогнул. Сначала едва заметно. Потом сильнее. По серой поверхности побежали трещины, одна за другой, как ветви. Имя вспыхнуло белым. Свон отступила на шаг. Камень раскололся посередине, и из трещины вырвался свет.

Не портал. Не дым. Не магический водоворот. Просто свет. Белый, тёплый, невозможный в этом месте. Он не ослеплял и не тянул силой. Он стоял перед ней как открытая дверь, за которой не было ни голоса Аида, ни красного неба, ни цепей, ни холода камеры. Там было что-то другое. Тихое. Настоящее.

— Эмма Свон.

Голос прозвучал не из-за спины и не из света. Скорее отовсюду сразу — мягкий, глубокий, спокойный. Она медленно повернулась. Перед ней стоял мужчина в светлом костюме. Не угроза. Не ловушка. Не очередной хозяин чужих судеб. Но после всего, что случилось, доверять первому же сияющему незнакомцу было бы идиотизмом.

— Дайте угадаю, — хрипло сказала она. — Ещё один бог?

Он едва заметно улыбнулся.

— Зевс.

Свон моргнула.

— Конечно. Почему бы и нет.

— Ты помогла освободить души. Остановила Аида. Спасла тех, кого любишь, даже когда сама осталась здесь.

— Если это вступление к «но», можно сразу к плохой части?

— Плохой части нет.

— Обычно так говорят как раз перед ней.

Зевс посмотрел на неё с тихой печалью.

— У тебя есть шанс уйти.

Она оглянулась на расколотое надгробие, на улицу, где души одна за другой находили свои двери, на нижний Сторибрук, который медленно терял власть над теми, кого держал.

— Уйти куда?

— Туда, куда поведёт свет.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я могу дать.

Эмма усмехнулась без веселья.

— Отлично. Обожаю слепо прыгать в неизвестность. Обычно это заканчивается порталом, проклятием или кем-то с кинжалом.

— На этот раз выбор за тобой.

Она замолчала. Сколько раз она мечтала о двери? В детстве — чтобы за ней оказалась семья. В Бостоне — чтобы за ней не было одиночества. В Сторибруке — чтобы за ней были Генри, родители, дом, который всё ещё приходилось учиться принимать. В Камелоте — чтобы за ней не было Тьмы. В Преисподней — чтобы за ней был путь назад. Теперь дверь стояла перед ней. И всё равно Спасительница боялась.

В свете мелькнули образы. Генри у озера — уже не маленький мальчик с книгой, а подросток, который всё равно верил упрямее всех взрослых. Белоснежка, сжимающая руку Дэвида. Принц, который держался только потому, что кто-то должен был. Реджина с каменным лицом и глазами, полными вины. Крюк — мокрый, бледный, с разбитым сердцем и упрямством человека, который пообещал вернуться за ней даже туда, куда возвращаться нельзя.

Эмма закрыла глаза. На лице дрогнула усталая улыбка.

— Он всё равно будет спорить, — прошептала она.

Зевс ничего не сказал. Свет стал теплее. За её спиной нижний город рассыпался тихо, без крика. Души уходили к своим дверям. Кто-то проходил в сияющие переулки, кто-то исчезал в белом мареве у горизонта. Преисподняя больше не держала их так крепко.

Свон посмотрела на книгу в руках. На пустые страницы. На обугленные края. Потом положила её у расколотого надгробия.

— Генри найдёт новую историю, — сказала она тихо. — Он всегда находит.

Ветер поднял волосы у лица. Свет ждал. Женщина сделала шаг. Остановилась. Оглянулась на улицу, где провела слишком мало времени и уже слишком многое успела понять. Даже здесь она пыталась спасать других. Даже умерев, не смогла перестать быть собой. Может, в этом и была её сила. Не в магии, не в титуле, не в том, что её называли Спасительницей. А в том, что она всё равно выбирала идти вперёд — даже не зная, ждёт ли там возвращение или что-то совсем другое.

— Хорошо, — сказала Эмма, глядя в свет. — Я готова.

Она вошла в сияние. И Преисподняя исчезла.

Глава 16. Не последняя страница.

Портал закрылся за ними слишком тихо. Без грома, без вспышки, без последнего крика из Преисподней — просто вода в озере вздрогнула, потемнела и снова стала водой. Обычной. Холодной. Непроницаемой. Будто ничего не случилось. Будто внизу не осталась женщина, которая в очередной раз выбрала чужое спасение вместо собственного.

Крюк стоял на берегу первым. Портал выбросил его на колени, но подняться он не смог не из-за боли. Тело слушалось. Сердце — нет. Несколько секунд капитан смотрел на гладкую поверхность озера, не моргая, будто если отвернётся, это станет правдой окончательно.

— Нет, — выдохнул он. — Нет, нет, нет…

Белоснежка рванулась к воде так резко, что Дэвид едва успел схватить её за плечи.

— Эмма! — крикнула она. — Эмма!

Ответа не было.

— Снежка, стой!

— Отпусти меня!

— Там больше нет прохода!

— Тогда откройте его! — она обернулась к Голду, и в голосе было столько отчаяния, что даже старьёвщик на миг опустил глаза. — Румпель, открой его снова!

Голд стоял у самой кромки воды, держась за трость. После всего, что произошло, он выглядел почти старым — не бессильным, нет, но человеком, который впервые не мог купить выход из ловушки.

— Не могу.

— Не говори мне этого.

— Портал закрылся.

— Открой другой!

— Снежка…

— Не смей, — оборвала она. — Не смей говорить моё имя так, будто всё уже кончено.

Дэвид держал жену, но сам смотрел на озеро с таким выражением, будто готов был броситься туда даже без магии, даже без шанса. Генри стоял неподвижно, прижав к груди книгу сказок. Лицо подростка было бледным, слишком взрослым и слишком детским одновременно.

— Где мама? — спросил он.

Никто не ответил.

Он повернулся к Крюку.

— Где она?

Капитан медленно поднялся. Слова не шли. Никакие. Не было ни шутки, ни бравады, ни дерзкой фразы, которой можно было бы закрыть дыру в груди.

— Она осталась.

Генри качнул головой.

— Нет.

Реджина закрыла глаза. Она знала это выражение. Сама слишком часто стояла на краю похожей правды и пыталась отрицанием заставить мир передумать.

— Генри…

— Нет! — подросток резко отступил от неё. — Нет, вы не будете сейчас говорить мне, что она всех спасла. Я не хочу это слышать. Она всегда всех спасает. Всегда. И что? Нам теперь опять стоять и гордиться?

Белоснежка всхлипнула. Дэвид сжал челюсть так сильно, что на лице выступили желваки.

Крюк сделал шаг к мальчику, но остановился. Он не имел права утешать. Не сейчас. Не когда Эмма вытолкнула его первой. Не когда он снова оказался живым из-за неё.

— Я должен был остаться, — сказал пират глухо.

Реджина резко повернулась к нему.

— Не начинай.

Он посмотрел на неё почти с ненавистью.

— Ты сейчас правда хочешь сказать мне, что я не прав?

— Я хочу сказать, что если ты сейчас развалишься, Генри станет ещё хуже.

Эти слова ударили точно. Жестоко. Почти по-эмминому. Крюк посмотрел на подростка и замолчал.

Голд тихо сказал:

— Аид мёртв. Его власть сломана. Если там остался хоть какой-то выход…

— Если? — Крюк резко шагнул к нему. — Ты сказал «если»?

— Да.

— Тогда найди не «если». Найди способ.

Старьёвщик выдержал его взгляд.

— Думаешь, я не пытался бы, если бы мог?

— От тебя я ожидаю чего угодно, кроме честной беспомощности.

— Увы, капитан, сегодня придётся пережить разочарование.

Белоснежка снова посмотрела на воду.

— Мы не можем оставить её там.

— Мы уже оставили, — тихо сказал Генри.

Эта фраза добила всех сильнее крика.

***

В Сторибрук они вернулись не победителями. Люди встречали их на главной улице, ждали новостей, пытались понять по лицам, кого можно обнять, а к кому лучше не подходить. Никто не спрашивал первым. В этом городе уже научились читать плохие новости по тишине.

Робин стоял рядом с Реджиной, всё ещё бледный после битвы, с рукой на плече сына, и это должно было быть чудом. В другой день бывшая королева, возможно, позволила бы себе поверить, что хотя бы одна судьба не оборвалась. Но рядом с ними стояла Зелина с ребёнком на руках, а чуть дальше — гномы, у которых уже не хватало одного голоса.

…

Соня погиб после смерти Аида. Нелепо. Быстро. Так, что потом никто не мог подобрать правильных слов. Последний всплеск магии, сорвавшийся с площади, обрушил часть старой каменной кладки. Почти все успели отскочить. Он — нет. Никакого красивого подвига. Никакой великой жертвы, которую можно было бы произнести над могилой и утешиться. Просто один поздний шаг. Одна секунда. Одна проклятая случайность. Ворчун кричал тогда так, что Бабушка пыталась увести его силой.

— Нет! — рявкнул гном, сжимая в руках шапку брата. — Нет, так не бывает! Он всегда опаздывал! Всегда! Почему сейчас он вдруг оказался вовремя?!

Никто не ответил. Потому что ответа не было.

…

Похороны назначили на следующий день. Эммы рядом не было. И это делало всё происходящее почти невыносимым.

Кладбище Сторибрука после дождя выглядело слишком обычным. Мокрая трава, серые камни, цветы у старых надгробий, влажный воздух, от которого пальцы быстро немели. Никакого синего огня. Никаких богов. Никаких дверей между мирами. Только город, который снова хоронил одного из своих.

Гномы стояли у свежей могилы тесной группой. Уже не семеро. Шестеро. Эта неправильная арифметика была видна даже тем, кто не знал их близко. Ворчун не плакал. Он смотрел на землю так, будто мог прожечь её взглядом и заставить вернуть брата обратно.

Арчи говорил недолго. Слишком длинная речь была бы ложью. Слишком красивая — оскорблением.

— Соня был частью семьи, — сказал он тихо. — А семья — это не только те, кто всегда рядом, когда всё хорошо. Это те, чьего отсутствия невозможно не заметить.

Весельчак шумно вдохнул. Простачок опустил голову. Ворчун сжал шапку сильнее.

— Он бы сказал, что мы слишком шумим, — хрипло произнёс один из гномов.

— Он бы уже спал, — буркнул Ворчун. И только после этого у него дрогнули губы.

Белоснежка закрыла глаза. Дэвид стоял рядом, держа жену за руку. Реджина держалась чуть поодаль, рядом с Робином, но взгляд её всё время возвращался к другой могиле. Не к свежей. К той, которая появилась слишком рано. Emma Swan.

Камень с этим именем стоял среди других, холодный и невозможный. Белые буквы резали глаза. Генри смотрел на них так, будто если моргнёт, надпись исчезнет.

Крюк не смотрел на похороны. Не потому, что ему было всё равно. Наоборот. Ему было уже слишком много. Смерть Сони, слёзы Белоснежки, каменное лицо Дэвида, Генри с книгой в руках, Реджина, которая прятала вину за злостью. Всё это складывалось в один и тот же приговор: они вернулись. Эмма — нет.

…

После церемонии люди начали расходиться не сразу. Кто-то обнимал гномов. Кто-то оставлял цветы. Кто-то просто стоял рядом, потому что слов всё равно не было. Бабушка увела Ворчуна почти силой, когда тот начал ругаться на букет, который «стоял неправильно». Остальные поняли: так он держится. Пусть хоть так. Генри остался у могилы матери.

— Генри, — тихо сказала Белоснежка.

— Я ещё побуду.

Дэвид шагнул к нему.

— Мы можем остаться вместе.

— Я сказал, что побуду, а не что хочу, чтобы вы все смотрели на меня.

Принц замер. Ответ был резким, почти грубым. Но подросток тут же сжал губы, будто пожалел.

— Прости.

Дэвид покачал головой.

— Не надо извиняться.

Реджина подошла ближе.

— Ты можешь злиться.

Генри повернул к ней голову.

— Я знаю.

— На меня тоже.

— Я знаю.

Это было хуже крика.

Мэр хотела что-то сказать, но слова не нашли выхода. Она могла раздавать приказы, угрожать, спасать, ломать проклятия и строить стены вокруг собственного сердца. Но перед сыном, который снова потерял мать, все её острые фразы становились бесполезными.

Крюк стоял у надгробия чуть в стороне. Он не вмешивался. Не потому, что не хотел. Потому что сам едва держался.

Голд подошёл последним. Бэлль была с ним, но держалась на расстоянии — достаточно близко, чтобы он чувствовал её присутствие, и достаточно далеко, чтобы помнить: доверие не возвращается по щелчку.

— Есть способ? — спросил Генри, не оборачиваясь.

Старьёвщик молчал слишком долго.

— Нет, — сказал он наконец.

Подросток резко повернулся.

— Ты даже не попробовал.

— Я попробовал.

— Тогда попробуй ещё.

— Генри…

— Нет. Не говори со мной как со взрослым, когда тебе удобно, и как с ребёнком, когда не хочешь отвечать. Есть способ вернуть её?

Голд выдержал его взгляд. На этот раз без сделки, без ухмылки, без привычной игры.

— Я не знаю.

— Ты всегда знаешь.

— Нет. Я просто очень убедительно делаю вид.

Тишина стала тяжёлой. Крюк коротко усмехнулся, но без веселья.

— Впервые за долгое время честно, крокодил.

— Не привыкай.

Белоснежка подошла к камню и осторожно коснулась имени дочери пальцами.

— Она не должна была снова быть одна.

Дэвид встал рядом с женой.

— Снежка…

— Нет. Мы отправили её одну в этот мир ребёнком. Потом она всю жизнь думала, что никому не нужна. А теперь… теперь она снова где-то одна.

Крюк закрыл глаза. Эти слова были не упрёком ему, но попали туда, где и так всё кровоточило.

— Я должен был остаться.

Реджина резко повернулась.

— И что? Умереть вместе с ней? Думаешь, ей бы стало легче?

— Не тебе говорить мне, чего она хотела.

— А тебе? — голос мэра стал жёстче. — Она вытолкнула тебя не потому, что решила красиво пострадать. Она хотела, чтобы ты жил. Чтобы Генри не потерял всех сразу. Чтобы хоть кто-то вернулся.

Капитан шагнул к ней.

— Не превращай её смерть в план, Реджина.

— А ты не превращай свою боль в доказательство любви.

Робин тихо сказал:

— Хватит.

Удивительно, но оба замолчали. Генри сел на мокрую траву рядом с надгробием.

— Я остаюсь.

Белоснежка посмотрела на внука.

— Генри…

— Я знаю, что она может не вернуться. Я знаю. Не надо говорить мне это лицами. Но я останусь ещё немного.

Крюк опустился рядом с камнем на одно колено.

— Я тоже.

Дэвид хотел возразить, но не смог. Что он мог сказать? Что нужно идти? Что пора домой? Это слово сейчас звучало жестоко. Дом без Эммы был просто местом, где слишком много пустых комнат. Реджина посмотрела на сына, потом на имя на камне.

— Отлично, — сухо сказала она. — Будем сидеть на кладбище и ждать чуда. Очень в духе нашей семьи.

Генри не улыбнулся, но взгляд стал чуть мягче.

— Ты остаёшься?

— Я же сказала: очень в духе нашей семьи.

Робин тихо коснулся её руки. Бывшая королева не отстранилась. Голд задержался ещё на несколько секунд, затем повернулся к Бэлль.

— Пойдём.

Бэлль посмотрела на могилу Эммы.

— Она вернулась бы за каждым из нас.

Румпельштильцхен не ответил.

— Румпель.

— Да, — сказал он глухо. — Вернулась бы.

И в этом «да» было больше вины, чем в любой длинной речи.

***

Ночь опускалась медленно. Люди уходили, возвращались, приносили горячий чай, пледы, что-то из еды, к которой никто почти не прикасался. В конце концов на кладбище остались только самые близкие: Генри, Крюк, Белоснежка, Дэвид, Реджина, Робин. Голд и Бэлль ушли к лавке — не потому, что им было всё равно, а потому что старьёвщик слишком хорошо понимал: магии у него нет. Ответов тоже.

Генри сидел у могилы с книгой на коленях. Он не открывал её. Просто держал так, будто обложка могла стать последней ниткой, связывающей его с матерью.

— Ты замёрзнешь, — сказала Реджина.

— Ничего.

— Генри.

— Я не маленький.

— Я знаю.

— Тогда не говори так.

Она села рядом, не обращая внимания на влажную траву и испорченное пальто.

— Хорошо.

Он покосился на неё.

— Ты только что согласилась без спора?

— Не привыкай.

На этот раз уголок губ у подростка дрогнул.

…

Крюк стоял перед надгробием. Долго. Потом медленно опустился на одно колено и провёл пальцами по имени. Emma Swan. Холодный камень. Две невозможные строчки. Всё, что осталось от женщины, которая никогда не умела уходить тихо.

— Свон, — сказал он почти шёпотом. — Я не знаю, слышишь ли ты. И если слышишь, то, вероятно, уже закатываешь глаза, потому что я стою на кладбище и разговариваю с камнем.

Дэвид хотел отойти, дать ему личное пространство, но Белоснежка удержала мужа за руку. Не из любопытства. Из страха остаться наедине со своей болью.

— Ты сказала, что я всё равно буду спорить, — продолжил капитан. — Так вот. Я спорю. С Зевсом, с судьбой, с Преисподней, с кем угодно. Ты не закончила, слышишь? Не с Генри. Не с родителями. Не со мной. И если кто-то там пытается убедить тебя в обратном, передай ему, что я найду способ всё испортить.

Генри поднял голову.

— Думаешь, она слышит?

Крюк не обернулся.

— Нет.

Ответ был честным. Слишком честным.

— Но я всё равно скажу. На случай, если она решит сделать вид, что не слышала.

Подросток сглотнул и отвернулся. Белоснежка прижала ладонь к губам. Дэвид обнял её за плечи. Реджина смотрела в сторону, но по напряжению в лице было видно: она слышит каждое слово. Крюк закрыл глаза.

— Возвращайся, Эмма. Пожалуйста.

…

И в этот момент земля дрогнула. Сначала почти незаметно. Так, что можно было принять это за усталость, за дрожь в ногах, за очередной обман надежды. Потом сильнее. Капли дождя на траве вспыхнули белым светом. Воздух стал теплее. Реджина вскочила первой.

— Генри, назад!

Дэвид вытащил меч. Робин схватился за лук. Белоснежка шагнула к надгробию дочери раньше, чем Принц успел её удержать. Камень с именем Эммы треснул. Крюк замер.

— Свон?

Никто не двигался. Трещина прошла через буквы, но надгробие не рассыпалось. Из-под земли поднялся белый свет — не синий огонь Аида, не чёрная магия Тёмных, а что-то другое. Тёплое. Ровное. Невозможное. Генри прошептал:

— Мам?

Свет вспыхнул.

…

Эмма упала на траву рядом со своим надгробием. Не появилась красиво. Не вышла из сияния как героиня легенды. Просто рухнула на колени, потом на ладони, тяжело хватая воздух, будто до этого слишком долго была под водой. Волосы спутались, лицо было бледным, одежда порвана и испачкана пеплом. Но она дышала. Крюк оказался рядом первым.

— Эмма!

Она подняла голову. Несколько секунд смотрела на него так, будто не сразу верила, что видит настоящего человека, а не очередную ловушку.

— Киллиан?

Он выдохнул так, будто только сейчас вспомнил, как это делается.

— Да. Я здесь.

Она перевела взгляд на камень.

— Это… кладбище?

— Боюсь, да.

— Моё?

Он попытался улыбнуться, но не смог.

— У богов отвратительное чувство юмора.

Эмма хотела ответить, но закашлялась. Капитан подхватил её за плечи, и она не оттолкнула его. Может быть, не было сил. Может быть, после Преисподней она наконец позволила себе на секунду не держаться одной.

Генри бросился к ней почти одновременно с Белоснежкой.

— Мам!

Свон повернулась на голос сына. И всё, что ещё оставалось от её защиты, просто исчезло.

— Генри.

Подросток обнял её так сильно, что она тихо охнула от боли, но не попросила отпустить. Наоборот — вцепилась в него обеими руками.

— Ты вернулась, — выдохнул он ей в плечо.

— Похоже на то.

— Не шути.

— Я не умею иначе.

— Ты обещала.

— Знаю.

— Больше так не делай.

Эмма закрыла глаза.

— Очень постараюсь.

— Это ужасный ответ.

— Лучший из доступных.

Белоснежка уже плакала. Она опустилась рядом и коснулась лица дочери дрожащими пальцами, будто боялась, что та снова исчезнет.

— Эмма… моя девочка…

Свон посмотрела на мать. После всего — после проклятий, Тьмы, смерти и Преисподней — эти слова всё ещё попадали туда, где больнее всего.

— Привет, мам.

Снежка всхлипнула и обняла её. Дэвид опустился рядом, положил руку дочери на затылок и прижал обеих к себе. Принц не говорил сразу. Он был из тех, кто всегда находил слова для надежды, для битвы, для чужого страха. Но сейчас только держал их и молчал.

— Пап, — тихо сказала Эмма.

Вот это его сломало. Дэвид закрыл глаза, и плечи у него дрогнули.

— Мы здесь.

— Вижу.

— Не пугай нас так больше.

— Это, кажется, семейное.

Белоснежка сквозь слёзы почти рассмеялась.

— Она точно наша дочь.

Реджина стояла чуть в стороне. Не подходила. Не потому, что не хотела. Потому что вина держала сильнее любых цепей. Эмма заметила её сразу. Конечно заметила. Даже после смерти привычка читать лица никуда не делась.

— Реджина.

Мэр напряглась.

— Мисс Свон.

— Серьёзно?

— Извини. Я не знала, как обращаться к человеку, которого сама проткнула мечом.

Генри резко поднял голову.

— Мама…

Эмма осторожно высвободила одну руку и посмотрела на бывшую королеву.

— Я сама просила.

— Это не делает меня менее убийцей.

— Это делает тебя человеком, который выполнил план.

— Ужасный план.

— Да. Но наш.

Реджина молчала. Лицо у неё было слишком ровным, чтобы не выдать, как сильно она держится.

— Мы поговорим, — сказала Свон. — Но не сейчас. Я только что выпала из белого света на собственную могилу. У меня лимит тяжёлых разговоров.

Крюк фыркнул. Не весело — с облегчением, которое почти больно слушать.

— Определённо Свон.

Робин подошёл к Реджине и мягко коснулся её спины. Та не отстранилась.

Эмма снова посмотрела на Крюка.

— Ты говорил со мной.

Он застыл.

— Ты слышала?

— Не всё. Не словами. Но там был свет. И я знала… — она сглотнула. — Я знала, что ты споришь.

Капитан закрыл глаза на секунду.

— Всегда.

— Я не знала, куда он ведёт.

— Свет?

Она кивнула.

— Зевс сказал, что это мой выбор. Но я не знала, вернусь ли сюда. Не знала, получится ли вообще.

Генри крепче сжал её руку.

— Получилось.

Эмма посмотрела на сына, потом на родителей, на Реджину, на Робина, на Крюка.

— Да. Получилось.

Крюк наклонился и поцеловал её осторожно — не как человек, победивший смерть, а как тот, кто всё ещё боится, что это сон. Эмма ответила не сразу. Потом пальцы сжались на вороте его куртки, и капитан выдохнул ей в губы так, будто наконец снова оказался в мире живых.

Генри демонстративно посмотрел в сторону.

— Я рад, конечно, но я всё ещё здесь.

Свон отстранилась первой.

— Привыкай.

— Мам!

Крюк тихо усмехнулся.

— Хороший мальчик. Быстро учится страдать от родительской романтики.

— Не помогай, — сказала Эмма.

— Я? Никогда.

***

Возвращение не исправило всё сразу. Это оказалось самой неприятной частью. Сказки любили заканчивать историю на объятиях, поцелуе и сиянии. Реальность добавляла больницу, анализы, дрожь в руках, кошмары и слишком много людей, которые приходили «просто проверить», пока Эмма не пригрозила вывесить график посещений и штрафовать за нарушение.

Доктор Вейл осмотрел её дважды, потом ещё раз, потому что Белоснежка смотрела на него так, будто готова была выучить медицину за ночь и спорить по каждому пункту.

— Физически — истощение, обезвоживание, ушибы, следы магического воздействия, — сказал врач наконец. — Но сердце бьётся. Дыхание стабильное. Насколько я могу судить, она жива.

— Насколько можете судить? — переспросил Дэвид.

Вейл снял очки.

— Дэвид, она вернулась из Преисподней. Я врач, а не специалист по олимпийским чудесам.

— В этом городе пора открывать такую должность, — пробормотала Эмма с койки.

Крюк, сидевший рядом, посмотрел на неё с укором.

— Ты должна отдыхать.

— А ты должен был дать мне поспать, а не сидеть и сверлить меня взглядом.

— Я моргал.

— Подозрительно редко.

— Пиратская выучка.

— Медицински сомнительно.

Белоснежка, услышав их перепалку, впервые за день выдохнула почти спокойно. Дочь ворчала. Крюк отвечал. Генри сидел у окна и листал книгу, но каждые несколько секунд проверял, не исчезла ли мать. Это было не счастье. Ещё нет. Но уже жизнь.

Реджина пришла вечером. Одна. Без Робина, без Генри, без попытки спрятаться за сарказмом. Она остановилась у двери палаты и постучала по косяку.

— Можно?

Эмма лежала, прислонившись к подушкам. Крюка Белоснежка буквально выгнала за горячим какао, и Свон подозревала, что это было согласовано заранее.

— Если ты пришла извиняться, у меня плохие новости: я не в форме для длинных речей.

— Повезло. Я тоже.

Мэр вошла и закрыла дверь. Несколько секунд они молчали. Не враждебно. Просто обе знали: есть вещи, которые нельзя разрезать одной фразой и вынуть без боли.

— Я видела тебя, — сказала Эмма. — Там. В свете. Не по-настоящему, наверное. Но видела.

Реджина напряглась.

— И?

— Ты выглядела ужасно.

— Спасибо, мисс Свон. Твой талант к утешению растёт.

— Я про вину.

— Я поняла.

Свон посмотрела на неё устало, но прямо.

— Ты сделала то, о чём мы договорились.

— Я убила тебя.

— Ты помогла мне остановить Тёмных.

— На бумаге звучит лучше.

— Реджина.

Бывшая королева замолчала.

— Если бы ты не сделала этого, Крюка затянуло бы вместе со всеми Тёмными. Или я потеряла бы контроль. Или Нимуэ выиграла бы. Мы обе знали, на что идём.

— Генри не знал.

— И поэтому злится?

— Не так, как раньше. Он уже не маленький мальчик, которого можно отвлечь обещанием хэппи-энда. Он всё понимает. И от этого хуже.

— Он простит.

— Ты не можешь это знать.

— Нет. Но я знаю Генри.

Реджина коротко усмехнулась.

— Как всегда, оптимизм в самый неудобный момент.

— Не оптимизм. Упрямство.

Пауза стала мягче.

— Робин жив, — сказала Эмма.

Лицо мэра изменилось.

— Да.

— Я рада.

— Соня умер.

— Знаю.

— Из-за нас.

— Из-за Аида.

— И из-за нас тоже.

Свон не стала спорить. Ложь сейчас была бы оскорблением.

— Значит, будем жить так, чтобы его смерть не стала просто ещё одной ценой в списке.

Реджина долго смотрела на неё.

— Ты правда только что вернулась из мёртвых и уже читаешь мне мораль?

— Да.

— Невыносима.

— Взаимно.

Мэр почти улыбнулась. Потом подошла ближе и неожиданно осторожно коснулась руки Эммы.

— Я рада, что ты вернулась.

Свон посмотрела на их руки.

— Я тоже.

— Только не заставляй меня повторять.

— Не буду.

— И не рассказывай Крюку, что я была мила.

— Поздно. Он это почувствует.

Реджина закатила глаза.

— Пираты.

***

Несколько дней после возвращения прошли странно. Не спокойно — Сторибрук не умел спокойно. Но без немедленной катастрофы. Робин остался с Реджиной, и это само по себе казалось чудом, которое никто не решался обсуждать слишком громко. Зелина училась быть матерью и не превращать каждый разговор с сестрой в магическую дуэль. Голд снова ходил вокруг Бэлль осторожно, как человек, который понимает: его ещё не простили, и, возможно, не простят быстро. Белоснежка и Дэвид пытались не душить дочь заботой, что получалось у них плохо. Генри делал вид, что не проверяет мать каждые десять минут, что тоже получалось плохо. А Крюк ждал.

Эмма видела это. Он не давил. Не требовал разговоров, не спрашивал каждую ночь, что ей снится, не пытался превращать боль в романтический подвиг. Но был рядом: приносил какао с корицей, появлялся у участка с пончиками, спорил с ней из-за отчётов, дразнил, когда она слишком долго смотрела в одну точку. И каждый раз, когда она просыпалась от кошмара и хваталась за горло, будто снова чувствовала пальцы Аида, он сидел рядом до утра.

…

Первый кошмар случился на третью ночь после больницы. Эмме снилась камера в нижнем госпитале. Цепи на запястьях. Голос Аида у самого уха: «Они не придут». Потом свет, который не вёл никуда, а только показывал лица тех, кого она оставила. Генри отворачивался. Белоснежка плакала у пустого надгробия. Крюк стоял по другую сторону барьера и бил крюком по сияющей стене, пока металл не стал чёрным от крови.

Она проснулась с криком.

Киллиан оказался рядом мгновенно. Не схватил, не прижал силой — просто сел на край кровати и поднял руки так, чтобы она видела: он здесь, он не угроза.

— Свон. Это я.

Эмма задыхалась.

— Я не… я не там.

— Нет. Ты здесь. Со мной.

Она вцепилась пальцами в одеяло.

— Не говори «дома».

Он понял не сразу.

— Что?

— Дом. Не говори. Там, в свете… я не знала, куда он ведёт. И если бы я сказала себе «домой», а он привёл бы не сюда…

Голос сорвался. Капитан осторожно сел ближе.

— Тогда не буду.

— Глупо.

— Нет.

— Я боюсь слова.

— После всего, что мы видели, слово — не самое странное, чего можно бояться.

Она закрыла лицо руками.

— Я должна быть рада.

— Ты жива. Это не значит, что тебе выдали инструкцию по правильной радости.

Эмма опустила руки и посмотрела на него устало.

— Ты всегда такой умный после полуночи?

— До полуночи я слишком занят тем, что выгляжу потрясающе.

Она не удержалась и слабо усмехнулась.

— Идиот.

— Твой.

Слово повисло между ними. Мягкое. Почти опасное. Эмма смотрела на него долго.

— Да, — сказала она наконец. — Мой.

Киллиан замер так, будто это простое слово оказалось сильнее любого заклинания. Потом улыбнулся — не дерзко, не привычной пиратской усмешкой, а тихо. Почти беззащитно.

— Рад, что мы это прояснили.

— Не зазнавайся.

— Боюсь, поздно.

Она потянулась к нему сама. Поцелуй вышел усталым, солёным от слёз и слишком честным, чтобы прятаться за шутками. После него Крюк остался рядом до утра. Просто сидел у изголовья, держал её за руку и не говорил, что всё будет хорошо. За это Эмма была благодарна сильнее, чем могла признать.

***

На следующий день жизнь попыталась снова стать обычной. Не слишком успешно.

Белоснежка принесла завтрак, которого хватило бы на небольшой отряд. Дэвид сделал вид, что не проверяет окна и двери каждые полчаса. Генри принёс книгу сказок, сел рядом с Эммой и сказал, что просто читает, хотя страница не переворачивалась почти двадцать минут. Реджина зашла под предлогом «рабочего вопроса», посмотрела на Свон, убедилась, что та дышит, и ушла, не признавшись даже себе, зачем приходила.

Крюк держался лучше всех. По крайней мере, пытался. Он не говорил о будущем слишком прямо. Не давил, не строил планов вслух, не произносил слов, которые могли напугать сильнее любого проклятия. Но иногда Эмма ловила на себе его взгляд — слишком долгий, слишком серьёзный для очередной шутки. В такие моменты капитан будто хотел сказать что-то важное, но каждый раз останавливался.

— Что? — спросила она однажды вечером, когда они сидели на кухне у её родителей.

— Ничего.

— Ложь.

— Профессиональное наблюдение?

— Наблюдение.

Он усмехнулся и отвёл взгляд.

— Просто думаю.

— Опасное занятие.

— Согласен. Не моё.

— Киллиан.

Он посмотрел на неё. В глазах было что-то такое, от чего у Свон на секунду перехватило дыхание.

— Я думал, что потерял тебя.

— Я знаю.

— Нет, — тихо сказал он. — Не знаешь.

Она замолчала.

— Там, у твоей могилы, я пытался понять, что скажу, если ты вернёшься. Перебрал в голове десятки красивых фраз. Ужасно раздражающих, разумеется.

— Разумеется.

— А потом ты появилась, и я не смог сказать почти ничего.

Эмма опустила взгляд на кружку с какао.

— Ты сказал достаточно.

— Для тебя — может быть.

— А для тебя?

Киллиан долго молчал. Потом чуть улыбнулся, но на этот раз улыбка была не защитой, а обещанием, которое он ещё не решался произнести.

— Для меня, Свон, кажется, уже давно недостаточно просто «достаточно».

Она хотела спросить, что он имеет в виду. Правда хотела. Но внутри что-то испуганно сжалось: слишком много счастья, слишком близко, слишком рано после смерти. Поэтому Эмма сделала то, что умела лучше всего, — спряталась за сухой фразой.

— Звучит подозрительно.

— Ты меня знаешь.

— Именно поэтому и подозрительно.

Он рассмеялся тихо, накрыл её руку своей и не сказал больше ничего. И она была почти благодарна ему за это. Почти.

…

Кошмары не ушли. Они просто стали тише. Иногда Эмме снилось надгробие. Иногда свет, который в последний момент гас. Иногда Аид стоял в пустой церкви и говорил, что все двери ведут вниз. Иногда Крюк шёл к ней по белому коридору, а за его спиной поднималась тень в плаще.

***

В ту ночь сон пришёл особенно ясно. Она стояла в белом свете, но свет был холодным. Вокруг стояли пустые стулья, а на каждом лежала книга сказок, открытая на одной и той же странице. На странице была она. На кладбище. У надгробия. Только теперь камень был не треснутым, а целым. Впереди стоял Крюк. Спиной к ней.

— Киллиан?

Он не обернулся. Она пошла быстрее. С каждым шагом воздух становился холоднее. Потом рядом с ним появился человек в плаще. Лица не было видно. Только тень под капюшоном.

— Кто ты? — спросила Эмма.

Фигура подняла руку. Крюк упал. Она закричала и проснулась.

…

В комнате было темно. Киллиан спал рядом — живой, тёплый, с рукой, перекинутой через её талию. Несколько секунд Свон просто смотрела на него, заставляя себя дышать. Потом осторожно выбралась из кровати, накинула куртку и вышла на улицу.

Сторибрук был тихим. Обычным. Не живым, не зловещим — просто ночным. Фонари горели вдоль пустой дороги, окна домов спали. Участок шерифа стоял тёмный, только над входом мерцала лампа. Эмма шла без цели, пока ноги сами не привели её к кладбищу.

К своему надгробию она больше не подходила одна. По крайней мере, обещала себе не подходить. Нарушила обещание через неделю. Очень в её стиле.

Камень всё ещё стоял там. Треснувший, но не исчезнувший. Голд сказал, что такие следы не уходят быстро. Иногда вообще не уходят. Эмма присела перед ним, обхватила себя руками.

— Ну, — тихо сказала она. — Похоже, ты теперь часть декора.

Ветер прошёл между деревьями.И тогда она услышала шаги. Свон поднялась мгновенно. Рука сама потянулась к пистолету, хотя против большинства местных бед он помогал примерно как вежливая просьба к дракону не дышать огнём.

— Кто здесь?

Сначала ответа не было. Потом из тени между деревьями вышла фигура в тёмном плаще. Капюшон скрывал лицо. Незнакомец остановился у дальнего ряда могил — достаточно близко, чтобы Эмма поняла: это не случайный прохожий. Достаточно далеко, чтобы темнота продолжала его прятать.

— Серьёзно? — сказала Свон, чувствуя, как страх из сна превращается в холодную злость. — Плащ, ночь, кладбище. Вы хотя бы иногда пытаетесь не выглядеть подозрительно?

Фигура молчала. Эмма сделала шаг вперёд.

— Я шериф. И у меня была очень плохая неделя. Так что говори быстро.

Незнакомец чуть повернул голову. На миг под капюшоном блеснуло что-то светлое — не лицо, скорее отражение.

— Эмма Свон.

Голос был незнакомым. Низким. Спокойным. Слишком спокойным. Она напряглась.

— Обычно после этого начинается что-то плохое.

— Твоя история не закончилась.

— Да, мне уже говорили. Кто следующий? Ещё один бог? Пророк? Дальний родственник, о котором никто не знал?

Фигура не ответила на насмешку.

— Любовь откроет дверь.

Свон медленно прищурилась.

— Какую ещё дверь?

— Ту, которую ждут по ту сторону.

Холод прошёл по коже. Не магия. Предчувствие. То самое, которое слишком часто оказывалось правдой.

— Кто ты?

Незнакомец отступил на шаг.

— Спроси книгу.

— Какую книгу?

Но фигура уже растворялась в темноте. Не порталом, не дымом. Просто шагнула между деревьями — и исчезла так, будто её там не было.

Эмма бросилась следом, но за могилами оказался только пустой ряд, влажная трава и следы, которые обрывались у старого дуба.

— Да ладно, — выдохнула она.

За спиной послышался знакомый голос:

— Скажи, что это была прогулка. Мне будет куда спокойнее.

Свон обернулась. Крюк стоял у дорожки в расстёгнутой куртке, с растрёпанными волосами и лицом человека, которого разбудило отсутствие рядом любимой женщины, пережившей смерть слишком недавно.

— Я кое-кого видела.

Он сразу перестал шутить.

— Кого?

— Не знаю. Плащ. Капюшон. Всё как мы любим.

— Что он хотел?

Эмма посмотрела туда, где исчез незнакомец.

— Сказал, что любовь откроет дверь.

Киллиан медленно подошёл ближе.

— В этом городе даже любовь не может просто быть любовью?

— Видимо, нет.

Он взял её за руку. Пальцы были холодными.

— Мы разберёмся.

— Ты слишком спокойно это говоришь.

— Внутри я очень драматично ругаюсь.

Она почти улыбнулась. Потом вспомнила сон, Крюка, падающее тело, фигуру в плаще — и улыбка исчезла.

— Я видела его во сне.

Капитан осторожно повернул её к себе.

— Почему не сказала?

— Надеялась, что это просто кошмар.

— А теперь?

Эмма посмотрела на треснувшее надгробие, на тёмные деревья, на пустую дорожку, где ещё минуту назад стоял незнакомец.

— А теперь думаю, что у нас проблема.

Крюк сжал её руку крепче.

— Тогда завтра начнём с книги.

— А сегодня?

— Сегодня ты пойдёшь со мной. Туда, где кровать, какао и крайне раздражающий пират, который не даст тебе бродить по кладбищу одной.

Эмма выдохнула. Он не сказал «домой». Не заставил это слово звучать как обещание. Просто назвал место, куда можно вернуться на одну ночь.

— Ладно, — сказала она. — Но если этот тип испортит мне хотя бы один спокойный день, я его арестую.

— А если он окажется богом?

— Всё равно арестую.

Крюк усмехнулся.

— Вот за это я тебя и люблю, душа моя.

Они ушли с кладбища вместе. За их спинами треснувшее надгробие на миг слабо блеснуло в лунном свете, а среди деревьев, там, где исчез незнакомец в плаще, тихо шелестнула страница.

Эмма ещё не знала, какую дверь имели в виду. Но кто-то уже ждал, когда она откроется.

Глава 17. Пророчество: человек под капюшоном.

После возвращения из Преисподней Эмма довольно быстро поняла: чудо не отменяет последствий. Оно просто возвращает туда, где эти последствия наконец получают возможность догнать. Сторибрук пытался жить дальше — открывались магазины, в закусочной Бабушки снова спорили из-за пирогов, в участке копились отчёты, Генри делал вид, что занимается обычными подростковыми делами, хотя всё чаще застывал над книгой сказок и смотрел в одну страницу слишком долго. Снаружи всё почти выглядело нормально. Почти — любимое слово этого города.

Свон не доверяла этому «почти» ещё со времён Бостона. В Booth Group Август часто повторял: если человек слишком старательно показывает спокойствие, смотри не на лицо — смотри на руки. Лицо врёт лучше всех. Пальцы — хуже. Теперь это правило работало против неё самой. Она могла сказать родителям, что всё в порядке. Могла бросить Крюку сухую шутку, когда тот слишком долго задерживал взгляд. Могла улыбнуться сыну и пообещать, что просто устала. Но руки выдавали её первыми.

Они начинали дрожать без предупреждения. Иногда — в участке, когда шериф подписывала очередной отчёт. Иногда — за завтраком у родителей, когда Белоснежка ставила перед ней тарелку и делала вид, что это не третья порция за утро. Иногда — посреди улицы, если кто-то хлопал дверью слишком резко, и звук на миг превращался в лязг цепей из нижнего госпиталя. Пальцы холодели, магия под кожей не отзывалась, а перед глазами вспыхивал белый свет — тот самый, в который она вошла, не зная, куда он приведёт.

Хуже были видения. Они приходили не как обычные сны — не мягко, не постепенно, а резким ударом по сознанию: кладбище, меч, фигура в капюшоне, её собственные руки, дрожащие так сильно, что магия гасла раньше, чем успевала родиться. Потом боль. Падение. Чей-то крик. Иногда Спасительница видела лицо Генри. Иногда — родителей. Иногда — Киллиана, который тянулся к ней и не успевал.

…

Первый настоящий приступ случился на глазах у капитана. Они стояли у причала. День был серым, вода в гавани билась о борта «Весёлого Роджера», и всё могло бы выглядеть почти мирным, если бы хозяйка магии не попыталась поднять с палубы упавший ящик. Простая мелочь. Даже не заклинание — движение рукой, привычное как вдох. Только сила не пришла. Вместо неё по пальцам прошла дрожь, острая, унизительная, и ящик остался лежать на месте.

— Свон?

— Всё нормально.

— Я задал один вопрос, а ты уже соврала. Почти рекорд.

Она сжала руку в кулак и спрятала её в карман куртки.

— Я просто устала.

— Ты вернулась из Преисподней, сражалась с богом мёртвых и пару дней назад спорила с врачом, потому что он запретил тебе кофе, которого ты даже не пьёшь. Усталость — не откровение.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Пират подошёл ближе, но не тронул её. После кошмаров он научился не хватать её внезапно. Это бесило и трогало одновременно.

— Потому что ты всё ещё пытаешься пережить это одна.

— Я не одна.

— Нет. Ты просто ведёшь себя так, будто нам разрешено стоять рядом, пока мы не задаём неудобных вопросов.

Свон подняла на него взгляд.

— Не начинай.

— Как скажешь. Но когда твоя рука дрожит так, что ты не можешь использовать магию, это уже не просто плохой день.

Она отвернулась к воде.

— Я справлюсь.

— Разумеется. Ты же Эмма Свон. Справляться — твой любимый способ не говорить правду.

Она резко повернулась.

— А ты у нас теперь эксперт по правде?

Киллиан не обиделся. Это было хуже. Мужчина только посмотрел на неё тише, внимательнее.

— Нет. Просто человек, который слишком хорошо знает, как выглядит бегство.

Ответ задел больнее, чем должен был. Спасительница хотела возразить, но пальцы снова задрожали, и на этот раз капитан увидел. Она выругалась себе под нос и сжала кулак сильнее.

— Не смотри так.

— Как?

— Будто я сейчас развалюсь.

— Я смотрю так, будто боюсь, что ты уже разваливаешься, а мне снова придётся узнавать об этом последним.

Молчание между ними стало слишком плотным. В гавани крикнула чайка, где-то у причала скрипнул канат, и эти обычные звуки только усилили напряжение.

— Я хожу к Арчи, — сказала Эмма наконец.

Крюк моргнул. Вот этого он явно не ожидал.

— Правда?

— Не делай такое лицо.

— Я просто пытаюсь понять, почему ты сказала это так, будто призналась в преступлении.

— Потому что в этом городе визит к психологу иногда выглядит подозрительнее, чем магическая дуэль посреди улицы.

Он чуть улыбнулся.

— Не буду спорить.

— Родители не знают. Генри тоже.

— Почему?

— Потому что они и так смотрят на меня так, будто я могу исчезнуть, если слишком резко чихну.

— А мне сказала?

— Ты поймал меня на дрожащих руках. Не зазнавайся.

— Поздно.

— Конечно.

На секунду уголок её губ дрогнул, но улыбка не удержалась. Стоило снова взглянуть на собственную руку, как всё вернулось: стыд, злость, страх. Спасительница, которая не может призвать магию, когда ей страшно. Почти смешно. Почти.

***

Кабинет Арчи пах чаем, старыми книгами и чем-то спокойным, что в Сторибруке казалось подозрительным само по себе. Эмма сидела в кресле напротив стола, пальцами перебирая край рукава. Психолог не торопил. Это раздражало. Женщина привыкла к людям, которые давят, требуют, спрашивают в лоб. Молчание вынуждало говорить самой, а это было почти нечестно.

— Это не первый кошмар, — сказал Арчи.

— Вау. Ты правда хорош.

Он мягко улыбнулся.

— Эмма.

Она вздохнула и откинулась на спинку кресла.

— Нет. Не первый.

— Они повторяются?

— Место меняется. Смысл — нет.

— Какой смысл?

Свон посмотрела в окно. На улице проходили люди, кто-то смеялся у витрины, и от этого ей вдруг стало злостно. Не потому, что они смеялись. Потому что мир продолжался, а внутри у неё всё ещё иногда стояла камера с цепями.

— Я снова не успеваю, — сказала шериф. — Каждый раз. Генри отворачивается. Родители не могут меня найти. Киллиан умирает. Иногда я сама стою у своего надгробия и не могу прочитать дату, потому что она всё время меняется.

Арчи записал что-то в блокнот, но коротко, без показной важности.

— А человек под капюшоном?

Эмма напряглась.

— Откуда ты знаешь про капюшон?

— Ты говорила о нём на прошлой встрече.

— Нет, не говорила.

Пауза вышла слишком долгой. Доктор Хоппер не стал спорить. И именно поэтому она поняла: говорила. Просто не запомнила.

— Отлично, — пробормотала Спасительница. — Теперь я ещё и провалы в памяти коллекционирую.

— Это не провалы. Скорее защитная реакция.

— Арчи, если ты сейчас скажешь что-нибудь вроде «твоё подсознание пытается тебя уберечь», я уйду.

— Тогда скажу иначе. Ты видишь то, чего боишься, и пытаешься держать это в себе, чтобы не напугать остальных. Но страх, которому не дают голоса, всё равно находит способ говорить.

Она усмехнулась без веселья.

— Красиво. Бесполезно, но красиво.

— А руки?

Свон сразу спрятала их в карманы.

— Кто сказал?

— Ты только что спрятала их.

— Ненавижу, когда люди наблюдательные.

— Это твоя работа.

— Поэтому и ненавижу.

Психолог мягко наклонил голову.

— Когда начинается дрожь?

— Когда я вижу его. Человека под капюшоном. Или когда думаю, что сейчас кому-то нужна моя магия, а она не придёт.

— И что ты чувствуешь в этот момент?

— Что я снова там. В Преисподней. Или у собственной могилы. Будто возвращение было временным. Будто свет просто дал мне отсрочку.

— Ты боишься умереть?

Эмма хотела ответить быстро и резко. «Кто не боится?» или «Я уже пробовала, не понравилось». Но слова застряли.

— Я боюсь умереть на глазах у Генри, — сказала она наконец. — Боюсь, что родители снова будут стоять перед камнем с моим именем. Боюсь, что Киллиан будет смотреть на меня так, будто опять не успел. И больше всего боюсь, что в тот момент руки снова начнут дрожать, и я ничего не смогу сделать.

Арчи молчал.

— Вот теперь ты должен сказать, что это нормальная реакция на травму.

— Это нормальная реакция на травму.

— Серьёзно?

— Ты сама попросила.

Она закрыла глаза и почти рассмеялась.

— Я не могу рассказать им.

— Почему?

— Потому что Снежка начнёт плакать и печь. Дэвид будет делать вид, что не паникует, и начнёт патрулировать улицы с мечом. Генри решит, что должен найти ответ в книге. Реджина скажет что-нибудь грубое, чтобы скрыть, что ей страшно. А Киллиан…

Она запнулась.

— Что Киллиан?

Свон посмотрела на свои руки.

— Он уже потерял меня один раз. Я не хочу снова видеть это на его лице.

— Скрывая правду, ты не защищаешь его от боли. Ты оставляешь его за дверью.

Эмма подняла глаза.

— Ты сейчас правда сказал это женщине, которая несколько недель назад вернулась через свет и могилу?

— Да.

— Смело.

— Я учусь у лучших.

На этот раз она действительно усмехнулась. Коротко. Устало. Но почти живо.

***

Пока Спасительница училась не разваливаться на части, Бэлль пыталась удержать собственный мир от обрушения. Беременность, которая должна была развиваться месяцами, ускорялась слишком быстро. Сначала книжница пыталась объяснить это последствиями магии. Потом — стрессом. Потом перестала объяснять совсем.

Сны стали хуже. Она видела сына взрослым. Не младенцем, которого можно прижать к груди, а мужчиной с усталыми глазами, одетым в тёмное, стоящим где-то в месте, куда не попадал свет. Иногда он звал её. Иногда обвинял. Иногда просто смотрел так, будто уже знал: его не спасли вовремя.

Голд делал вид, что контролирует ситуацию. Получалось у него, как обычно, почти убедительно — ровно до тех пор, пока жена не смотрела ему в лицо дольше нескольких секунд.

В лавке пахло пылью, воском и древними заклинаниями. Румпельштильцхен перелистывал книгу с такой скоростью, будто текст был обязан подчиниться его воле. Бэлль стояла у стола, одной рукой держась за край, другой — за живот.

— Ты опять ищешь лазейку, — сказала она.

— Я ищу способ защитить нашего сына.

— От тебя?

Он замер.

Слова ударили, и оба это поняли.

— Бэлль…

— Я не это хотела сказать.

— Хотела.

Женщина закрыла глаза.

— Может быть.

Старьёвщик медленно закрыл книгу.

— Я знаю, что ты мне не доверяешь.

— Ты дал мне достаточно причин.

— Я пытаюсь всё исправить.

— Нет, Румпель. Ты пытаешься всё контролировать. Это не одно и то же.

Тёмный сжал трость.

— Я видел, что может случиться с ним.

— В снах?

— В пророчествах. В следах магии. В том, как они сходятся.

— Ты опять говоришь загадками.

— Потому что точного ответа у меня пока нет.

— Но ты уже боишься.

— Да.

Вот это было честно. Настолько честно, что Бэлль на мгновение не нашла слов.

— И снова решил, что лучше молчать?

— Я решил, что паника не поможет.

— А ложь, конечно, помогает всегда.

Старьёвщик не ответил. В другой день он нашёл бы фразу, сделку, защитную полуулыбку. Но сейчас молодая мать вдруг согнулась, резко схватившись за живот. Книга упала со стола. Магия в лампах вспыхнула и погасла.

— Бэлль?

— Ребёнок… — она задыхалась. — Румпель, что происходит?

Он оказался рядом мгновенно, положил ладонь ей на живот, и лицо на секунду стало таким, каким она видела его редко: без маски, без хитрости, с чистым ужасом.

— Он идёт.

— Сейчас? Нет. Нет, ещё рано.

— Магия ускорила время.

— Останови.

— Я пытаюсь.

— Останови!

Но остановить не получилось.

…

Сын Бэлль родился слишком быстро. Слишком рано. Слишком тихо. В первые секунды он был просто младенцем — крошечным, живым, настоящим. Книжница успела коснуться его лица. Успела прошептать имя, которое до этого слышала только во сне.

— Гидеон.

Потом всё стало ещё хуже.

…

Бэлль не хотела отдавать ребёнка. Ни Голду, ни магии, ни чужим пророчествам. Но страх за сына оказался сильнее гордости. Если рядом с Румпелем малыш окажется втянут в Тьму, если очередная попытка защитить его превратится в сделку, из которой уже не будет выхода, она себе этого не простит. Голубая Фея сказала тихо:

— Я могу спрятать его. Там, где его не найдёт тёмная магия. Не навсегда. Но достаточно, чтобы выиграть время.

— Время? — Бэлль прижимала младенца к груди так крепко, будто сама мысль отпустить его могла убить. — Он только родился.

Голд стоял рядом, бледный, застывший.

— Нет.

Мать Гидеона посмотрела на него сквозь слёзы.

— Не тебе решать.

— Она не заберёт нашего сына.

— А ты не будешь использовать его судьбу, чтобы снова стать чудовищем.

— Я пытаюсь защитить его!

— Тогда дай мне сделать то же самое.

Румпельштильцхен замолчал. В его глазах было столько страха, что на миг жена почти дрогнула. Почти. Но потом посмотрела на сына и поняла: любовь без доверия превращается в клетку. Она не позволит запереть в ней ребёнка.

Бэлль передала Гидеона Голубой Фее. Это был самый жестокий жест в её жизни.

…

А потом ребёнок исчез. Не из рук матери — из той самой защиты, в которую она заставила себя поверить. Голубая Фея вернулась раненная, почти без сил, и смогла сказать только одно:

— Его забрали.

Когда Эмма пришла в лавку, книжница сидела на диване, неподвижная, белая как бумага. Голд стоял у окна. Никакого обычного торга в глазах, никакой улыбки. Только ярость, такая холодная, что в комнате стало трудно дышать.

— Кто? — спросила Свон.

Бэлль подняла глаза.

— Мы не знаем.

Эмма почувствовала, как дрогнули пальцы. Совсем немного. Она сразу спрятала руку в карман.

Румпельштильцхен заметил.

— Что с вашей рукой, мисс Свон?

— Не сейчас.

— Если вы не можете пользоваться магией…

— Я сказала: не сейчас.

Молодая мать посмотрела на неё иначе. Не с подозрением. С пониманием человека, которому больно настолько, что чужую боль он узнаёт без слов.

— Эмма?

Шериф заставила себя выдохнуть ровно.

— Мы найдём его.

Голд не обернулся.

— Голубая Фея спрятала его там, где тёмная магия не должна была пройти.

— Но прошла.

— Да.

— Значит, ищем того, кто смог.

Старьёвщик медленно повернулся. На лице не было прежней самоуверенности. Только страх, злость и та самая пустота, которая появляется у родителей, когда ребёнка нет рядом, а виноватым можно назначить только весь мир сразу.

— Я найду след.

— Румпель, — тихо сказала Бэлль.

Он посмотрел на неё.

— Я найду нашего сына.

Но ответ пришёл не сразу.

***

Ночь после исчезновения Гидеона стала длинной даже по меркам Сторибрука. Тёмный не спал. Он перебирал следы магии, старые книги, остатки заклинания Голубой Феи, тончайшие нити чужого вмешательства, пока наконец не нашёл то, что заставило его побледнеть.

Не просто похищение. Не случайная тёмная сила. След был древнее, глубже и страшнее всего, что они ожидали.

Бэлль стояла у входа в лавку, завернувшись в плед. Она выглядела так, будто не спала несколько жизней.

— Румпель?

Он не сразу смог ответить.

— Его забрала Чёрная Фея.

Женщина застыла.

— Кто?

Голд медленно закрыл книгу. Его пальцы побелели на переплёте.

— Та, о ком я надеялся больше никогда не говорить.

— Ты знаешь её.

Он поднял глаза. И в них впервые за долгое время было не только могущество Тёмного, но и страх мальчика, который когда-то тоже был оставлен.

— Да.

Бэлль сделала шаг назад.

— Почему ты не сказал мне?

— Потому что я не знал, что это она. Не до этого момента.

— А теперь?

— Теперь я знаю, куда ушёл наш сын.

— Ушёл? — её голос сорвался. — Его забрали, Румпель. Его украли.

— Да.

Он подошёл ближе, но не коснулся её. Не посмел.

— И если она забрала его в своё царство, время там идёт иначе. Когда мы найдём Гидеона…

Он не договорил. Бэлль закрыла рот ладонью, потому что поняла сама. Когда они найдут сына, он может быть уже не ребёнком.

***

Дэвид начал вспоминать отца после очередного сна. Не сразу. Сначала это были обрывки: рука на плече, запах леса, звук воды, голос, который обещал вернуться. Потом — пустота. Принц пытался скрыть это от Белоснежки, от дочери, от всех. Получалось плохо. Человек, который учил Эмму не прятаться от семьи, сам ходил по дому с таким лицом, будто внутри каждый день открывал старую рану и делал вид, что это просто царапина.

Киллиан помогал ему искать правду. Просто, почти буднично: проверял старые следы, слушал обрывки воспоминаний, задавал вопросы там, где Дэвид уже начинал злиться на собственное бессилие. Поначалу в этом не было ничего странного. Капитан хотел помочь. Хотел быть частью семьи. Хотел доказать самому себе прежде всего, что прошлое больше не управляет им.

А потом пират понял. Не сразу. Не в тот день, когда много лет назад клинок вошёл в грудь незнакомца. Тогда Роберт был для него просто человеком на дороге, слабым препятствием между молодым капитаном и очередным днём, прожитым в злости. Киллиан не знал его имени. Не знал, что у того есть сын. Не знал, что однажды полюбит дочь этого сына так сильно, что правда станет ножом уже для него самого.

Он понял позже — по обрывкам рассказа Прекрасного, по деталям, по старой странице, где прошлое сложилось слишком точно. И с этого момента начал искать способ сказать. Только не успел.

Правда всплыла случайно. Не как признание. Не как честный разговор, к которому он пытался набраться смелости. А как удар из раскрытой книги.

Эмма нашла страницу в участке поздно вечером, когда разбирала принесённые Генри записи и старые листы, связанные с расследованием отца. На столе лежала раскрытая книга, рядом — старая страница с рисунком: молодой пират, мужчина с усталым лицом, дорога, повозка, спор. Потом клинок. Киллиан Джонс. Роберт. Отец Дэвида.

Свон прочитала страницу дважды. Потом ещё раз. Слова не менялись. Руки не дрожали. Хуже — они стали ледяными и абсолютно спокойными.

Крюк вошёл почти сразу после этого, с выражением человека, который уже понял: поздно.

— Свон…

Она подняла глаза.

— Ты знал?

Он остановился у двери. На лице мелькнуло слишком многое: вина, страх, боль. Но не удивление. И именно это добило.

— Я не знал тогда, — сказал он тихо.

— Тогда?

— Когда это произошло. Я не знал, кто он.

Эмма медленно встала.

— Но потом узнал.

Брюнет опустил взгляд.

— Да.

— И не сказал.

— Я собирался.

Она коротко, зло усмехнулась.

— Вот только я почему-то читаю это здесь, а не слышу от тебя.

— Я хотел найти правильный момент.

— Правильный момент? — Свон ткнула пальцем в страницу. — Для чего? Для фразы: «Кстати, Эмма, человек, которого я убил много лет назад, оказался отцом твоего отца»?

Пират вздрогнул, но не стал защищаться.

— Я заслужил это.

— Не делай так.

— Как?

— Не становись сразу виноватым и удобным. Я сейчас не хочу жалеть тебя.

Киллиан замолчал.

— Дэвид знает? — спросила она.

— Нет.

— То есть я узнала случайно. Ты знал. Молчал. И мой отец всё ещё не знает.

— Я хотел сказать ему.

— Но не сказал.

— Нет.

Эмма сжала пальцы так, что ногти впились в ладонь.

— Я понимаю, что ты не знал тогда. Понимаю, слышишь? Это не тот же самый человек, которым ты был. Но ты узнал сейчас. И снова выбрал молчание.

— Я боялся потерять тебя.

— Почему все в этом городе считают страх оправданием?

Капитан побледнел.

— Это не оправдание.

— Тогда что?

— Правда. Неприглядная, трусливая, но правда.

Свон отвернулась, потому что если бы продолжила смотреть, увидела бы боль. А сейчас не хотела уступать ей место.

— Ты должен рассказать Дэвиду.

— Расскажу.

— Не потом. Не когда найдёшь правильный момент. Сейчас.

Он кивнул.

— Хорошо.

Она хотела сказать ещё что-то. Что злится. Что ей больно. Что это не значит, что всё кончено. Но слова застряли между ними, тяжёлые и неправильные.

— Мне нужно время, — сказала Спасительница.

Киллиан принял это почти без движения.

— Я понимаю.

— Нет, — тихо ответила она. — Не уверена, что понимаешь.

***

Разговор с Дэвидом прошёл хуже, чем кто-либо мог бы подготовиться. Принц слушал молча. Слишком молча. Белоснежка стояла рядом, сжимая руки, и казалось, что женщина боится любого движения мужа. Крюк рассказал всё: как встретил Роберта, как тогда не знал его имени, как позже понял правду, помогая Прекрасному, и как испугался сказать слишком поздно.

Когда он закончил, Дэвид не ударил его. Не закричал. Это было страшнее.

— Уходи, — сказал Принц.

Киллиан кивнул.

— Дэвид…

— Я сказал — уходи.

Белоснежка тихо произнесла:

— Крюк.

Но капитан уже понял. Бывают моменты, когда оправдания становятся новым оскорблением. Он посмотрел на Снежку, потом на Прекрасного, и в глазах мелькнула такая старая усталость, будто все годы, которые пират пытался оставить позади, одним махом вернулись и встали у него за спиной.

— Мне жаль, — сказал он.

Дэвид отвернулся. Капитан вышел.

…

Эмма нашла его у причала спустя час. Мужчина стоял на палубе «Весёлого Роджера» и смотрел на воду. Не собирал вещи. Не поднимал паруса. Просто стоял слишком неподвижно.

— Ты рассказал.

— Да.

— И?

— Твой отец попросил меня уйти.

Она закрыла глаза.

— Он злится.

— И имеет полное право.

— Киллиан…

— Нет, Свон. Не смягчай. Не сейчас.

Она остановилась на трапе.

— Я не знаю, что сказать.

— Тогда не говори.

— Ты собираешься уйти?

Он долго молчал.

— Думаю, так будет лучше.

Эмма будто получила удар.

— Для кого?

— Для всех.

— Не смей.

Капитан резко повернулся.

— Я убил отца Дэвида. Потом узнал правду и всё равно промолчал. Я принёс эту боль в твою семью, и теперь ты стоишь здесь, пытаясь найти способ удержать всё сразу, потому что так ты делаешь всегда.

— Не решай за меня.

— Я пытаюсь хоть раз не быть причиной твоей боли.

— Поздно.

Слово вылетело само. Она тут же пожалела. По лицу Киллиана стало видно: попало.

— Да, — сказал он тихо. — Полагаю, поздно.

— Я не это…

— Всё в порядке.

— Нет, не всё в порядке! — наконец сорвалась шериф. — Я злюсь. Я имею право злиться. Но это не значит, что ты можешь просто исчезнуть и назвать это заботой.

Он посмотрел на неё, и в глазах была такая боль, что злость на миг дрогнула.

— Я не знаю, как остаться.

— Тогда учись.

— А если я снова всё испорчу?

— Добро пожаловать в клуб.

Он почти улыбнулся. Почти. Но потом взгляд ушёл в сторону, к морю.

— Мне нужно время.

Свон застыла. Те же слова. Её слова. Теперь они вернулись к ней.

— Понятно.

— Свон…

— Нет. Всё честно. Мне нужно было время. Теперь тебе нужно время. Прекрасно. Очень взросло. Все молодцы.

— Эмма.

— Только не исчезай.

Капитан молчал слишком долго. Сердце у неё провалилось.

— Киллиан.

— Я не хочу причинять тебе ещё больше боли.

— Тогда не уходи.

Он подошёл ближе, но не коснулся.

— Ты заслуживаешь человека, который не несёт за собой столько крови.

— А ты не получаешь права решать, кого я заслуживаю.

Пират закрыл глаза.

— Я люблю тебя.

Она побледнела.

— Это звучит как прощание.

Он не ответил. И этого хватило.

***

Киллиан исчез после их ссоры. Не сразу — и не так, как Эмма потом снова и снова будет прокручивать в голове. Он не хлопнул дверью, не бросил ей в лицо последнее жестокое слово, не сказал, что всё кончено. Капитан просто ушёл с причала с тем выражением, которое она слишком хорошо запомнила: вина, боль и старое пиратское желание исчезнуть раньше, чем его успеют окончательно отвергнуть.

А Свон осталась на берегу и не остановила его. Сначала потому, что злилась. Потом — потому что гордость вцепилась в горло. Потом — потому что страх оказался сильнее злости: если она позовёт, а он не обернётся, это будет уже не ссора. Это будет ответ.

Киллиан не собирался бросать её. Не по-настоящему.

Он пошёл к «Наутилусу», к Немо — старому другу, человеку из той части жизни, где море ещё казалось проще человеческих отношений. Там можно было говорить без свидетелей. Или не говорить вовсе. Пират хотел попрощаться, закрыть ещё одну дверь прошлого, собраться с мыслями и вернуться. Не с красивой речью — на них у него уже не хватало веры. Просто вернуться. Потому что Эмма сказала: не исчезай. И он услышал.

Но Гидеон услышал тоже. Молодой человек в тёмном появился там, где его не ждали. Не с угрозами, не с криком, а с холодной уверенностью человека, который давно решил, что чужая любовь — удобный рычаг. Крюк успел только понять, что перед ним не случайный враг. Слишком точный момент. Слишком правильно выбранная боль.

— Что тебе нужно? — резко спросил капитан, шагнув вперёд.

Сын Бэлль посмотрел на него почти без ненависти. От этого стало хуже.

— Чтобы Спасительница осталась одна.

Киллиан потянулся к оружию, но магия ударила раньше. Воздух вокруг «Наутилуса» разорвался, палуба ушла из-под ног, и мир свернулся в ослепительную вспышку. Последнее, что пират успел почувствовать, — ярость. Не страх. Не за себя. За женщину, которая теперь решит именно то, чего добивался Гидеон. Что он ушёл. Что он выбрал бегство. Что после всего, что она пережила, он всё равно оставил её.

***

Когда «Весёлого Роджера» не оказалось на месте, Эмма сначала просто стояла на причале и смотрела в пустую гавань. Слишком тихую. Слишком спокойную. Вода плескалась о сваи, ветер шевелил волосы у лица, где-то за спиной продолжал жить город, а внутри у неё всё медленно проваливалось вниз.

— Нет, — сказала она почти беззвучно.

Но корабля не было. Крюка не было. И эта пустота ударила сильнее любой магии.

…

Она пыталась злиться. Так было проще. Злость держала позвоночник прямым, не давала рухнуть прямо на мокрые доски причала. Он обещал не исчезать. Он сказал, что любит её. Он смотрел на неё так, будто она была его домом, даже если само слово после Преисподней всё ещё резало по нервам. А потом ушёл. После ссоры. После того, как она сказала «мне нужно время». После того, как он рассказал Дэвиду правду и не выдержал собственного прошлого.

Свон вернулась в участок почти на автомате. Села за стол. Положила руки перед собой и несколько минут просто смотрела на пальцы, ожидая дрожи. Дрожь пришла не сразу.

…

Сначала пришла пустота. Холодная, ровная, почти удобная. Потом на стол легла первая слеза. Шериф резко вытерла лицо, будто кто-то мог увидеть.

— Отлично, — выдохнула она. — Просто отлично.

Магия не пришла. Она попыталась найти его след, корабль, хоть что-нибудь — воздух над ладонью только дрогнул и погас. Пальцы затряслись так сильно, что пришлось сжать их в кулаки до боли. Перед глазами вспыхнули белый свет, закрытый портал, озеро, надгробие, уходящие спины. Все двери, которые захлопывались раньше, чем она успевала сказать «останься». Генри нашёл мать через двадцать минут.

— Мам?

Она резко выпрямилась.

— Всё нормально.

Подросток остановился на пороге и посмотрел на неё так, что стало ясно: ложь не прошла.

— Где Крюк?

Эмма не ответила.

— Мам.

Она села на край стола, потому что ноги вдруг стали ватными.

— Он ушёл.

Генри побледнел.

— Что значит ушёл?

— Значит, корабля нет. Его нет. И я не могу найти его магией.

— После вашей ссоры?

Свон закрыла глаза.

— Да.

— Ты думаешь, он тебя бросил?

Ответ должен был быть простым. Да. Нет. Не знаю. Но ни одно слово не подходило. Если сказать «да», боль станет настоящей. Если сказать «нет», придётся признать, что надежда всё ещё жива, а надежда после кладбища и Преисподней стала слишком опасной роскошью.

— Я думаю, что он решил, будто мне будет лучше без него.

Юный Автор покачал головой.

— Это глупо.

Эмма коротко рассмеялась. Сухо, больно.

— Согласна.

— Он не должен был уходить.

— Нет.

— И ты не должна делать вид, что тебе всё равно.

Она посмотрела на сына.

— Я не делаю.

— Делаешь.

На это возразить было нечего. Генри шагнул ближе и положил книгу сказок на стол.

— Мы найдём его.

— Генри…

— Нет. Ты сама говорила: когда история выглядит слишком простой, значит, кто-то вырвал страницу.

Свон посмотрела на пустую гавань за окном. На свои руки. На книгу. И впервые за вечер смогла вдохнуть чуть глубже.

— Тогда ищем страницу.

Но страница пришла сама.

…

Не сразу. Не в книге Генри, не в лавке Голда, не через одно из заклинаний Реджины. Она появилась на пороге участка под вечер — просто лежала на полу у двери, как приглашение, написанное тем, кто точно знал: Эмма не сможет не прийти.

На рисунке был дом Ученика. Старый, знакомый, слишком много раз становившийся местом, где чужая магия ломала судьбы. Внизу чернилами было выведено одно слово: «Одна». Спасительница сразу поняла, что это ловушка. И всё равно пошла.

Генри пытался остановить её. Реджина, увидев страницу, выругалась так, что Дэвид даже в другой ситуации сделал бы замечание. Белоснежка схватила дочь за руку.

— Нет. Даже не думай.

— Если это связано с Киллианом…

— Именно поэтому ты не пойдёшь одна, — сказал Прекрасный.

Эмма посмотрела на отца. Между ними всё ещё стояла правда о Роберте. Боль. Злость. Крюк. Но сейчас Дэвид смотрел не как человек, которому причинили боль, а как отец, который уже слишком много раз терял дочь.

— Там написано «одна».

Реджина скрестила руки.

— О, ну раз злодей написал, мы, конечно, должны уважать правила.

— Если вы пойдёте за мной, он может убить Киллиана.

— А если ты пойдёшь одна, он может убить тебя, — отрезала мэр.

— Он и так этого хочет.

Генри встал перед ней.

— Мам, пожалуйста.

Вот это почти остановило. Почти. Эмма положила руку ему на плечо.

— Я вернусь.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что всегда возвращаюсь.

— Не всегда сразу.

Она не нашла ответа.

…

В итоге они договорились плохо, наспех, с взаимной злостью: шериф идёт первой, остальные держатся на расстоянии и вмешиваются, если связь оборвётся. Реджина наложила на неё следящее заклинание. Голд, появившийся в участке неожиданно тихо, дал маленький амулет.

— Если что-то пойдёт не так, разбейте.

Свон прищурилась.

— И что будет?

— Что-нибудь пойдёт не так уже для того, кто вас ждёт.

— Очень конкретно.

— Вы просили помощи, не инструкцию.

Она взяла амулет.

— Почему помогаешь?

Старьёвщик посмотрел на неё так, будто ответ был очевиден и неприятен ему самому.

— Потому что мой сын у Чёрной Феи. Потому что ваш пират исчез не случайно. И потому что я слишком хорошо знаю, как выглядит ловушка, когда её строит ребёнок, которого превратили в оружие.

— Гидеон?

Тёмный не ответил. И это было ответом.

***

Дом Ученика стоял на окраине, тёмный и неподвижный. В окнах не было света. Деревья вокруг казались обычными, но тишина между ними держалась слишком ровно. Не магическая буря. Не явная угроза. Хуже — ожидание.

Эмма вошла с пистолетом в одной руке и амулетом Голда в другой. Магия под кожей дрожала, но не подчинялась. Отлично. Просто прекрасно. Спасительница идёт в ловушку почти без магии. Почти как в старые времена, только тогда чудовища обычно были людьми и не плевались огнём.

— Я здесь, — сказала она в пустоту. — Можешь выходить.

Ответ пришёл из глубины комнаты.

— Ты всегда приходишь, когда зовут.

Из тени вышел молодой мужчина в тёмном плаще. Лицо было знакомым и чужим одновременно. Черты Бэлль. Тёмный взгляд Румпельштильцхена. Гидеон — уже не младенец, не ребёнок, а взрослый, выросший где-то вне времени, вне дома, вне любви, которую у него украли. Шериф подняла пистолет.

— Где Киллиан?

— Далеко.

— Жив?

— Пока.

Она сжала зубы.

— Если ты его тронешь…

— Ты убьёшь меня? — спокойно спросил юноша в плаще. — Спасительница, которая дрожит, когда пытается призвать магию?

Пальцы предательски дёрнулись. Он заметил. Конечно заметил.

— Ты был у кладбища.

— Я хотел посмотреть на женщину, которая вернулась из смерти.

— Насмотрелся?

— Нет. Я хотел понять, почему тебя боятся.

— И?

— Теперь понимаю. Боятся не тебя. Боятся того, что ты всё ещё можешь выбрать свет, даже когда тебе оставили только тьму.

Эмма прищурилась.

— Звучит как комплимент перед убийством.

— Мне нужна твоя смерть.

— Обычно это менее двусмысленно называют попыткой убийства.

— Если ты умрёшь, я стану Спасителем.

Слова прозвучали не как хвастовство. Как выученная истина. Как приказ, который сын Бэлль повторял себе слишком долго.

— Нет, — сказала Свон тихо. — Ты станешь убийцей.

На лице Гидеона мелькнуло что-то живое. Боль. Ярость. Ребёнок, которого слишком долго учили, что любовь — это слабость.

— Я должен победить Чёрную Фею.

— Бэлль твоя мама. Голд твой отец. Они ищут тебя.

— Они не смогут остановить её.

— А ты сможешь, если убьёшь меня?

— Так сказала судьба.

— Нет. Так сказала женщина, которая украла тебя у твоей семьи и вырастила оружием.

Он ударил магией. Эмма успела отскочить, но волна швырнула её в стену. Воздух выбило из лёгких. Пистолет вылетел из руки. Амулет старьёвщика покатился по полу и исчез под столом.

Из глубины дома раздался низкий рык. Свон медленно подняла голову.

— Конечно, — выдохнула она. — Потому что просто поговорить нельзя.

Чудище вышло из соседней комнаты, пригибаясь под потолком. Оно было не похоже ни на тролля, ни на огра, ни на что-то из привычных сторибрукских кошмаров. Длинное тело, чёрная кожа, пасть, полная слишком тонких зубов, глаза без зрачков. Существо двигалось так, будто видело не свет, а страх. Гидеон отступил к двери.

— Докажи, что ты Спасительница.

— Я устала проходить собеседования.

Монстр бросился. Шериф подняла руку, пытаясь призвать магию. Ничего. Только дрожь, резкая и бесполезная. Она успела перекатиться в сторону, когти вспороли пол там, где секунду назад была её грудь. Боль от удара о стену отозвалась в рёбрах, но женщина поднялась. Снова. И снова.

Дом Ученика стал тесной клеткой. Столы ломались, книги падали с полок, стекло сыпалось на пол. Эмма использовала всё, что могла: ножку разбитого стула, тяжёлый подсвечник, осколки зеркала. Старые навыки, ещё до магии. До сказок. До роли Спасительницы. Но существо не уставало. А она — да.

Когда когти наконец задели её бок, боль вспыхнула белым. Свон упала на колено. Рука стала мокрой от крови. Перед глазами всё поплыло.

Сын Румпельштильцхена стоял у двери.

— Прости.

Она подняла на него взгляд.

— Нет, не прости.

Он дрогнул.

— Я должен.

— Это она тебе сказала?

Ответа не было.

— Она врёт, — выдохнула Спасительница. — Так делают те, кто хочет власти. Берут твою боль и называют её судьбой.

На миг в его лице что-то треснуло. Но монстр снова рванулся вперёд. Свон нашла амулет пальцами почти случайно. Сжала. Разбила о пол.

Вспышка золотой магии ударила по комнате. Голд появился между ней и чудищем в тот самый момент, когда пасть почти сомкнулась у её горла. Старьёвщик поднял трость, и тёмно-золотая волна отбросила существо в стену. Дом содрогнулся.

— Отойдите, мисс Свон.

— С радостью, — прохрипела она.

Гидеон побледнел.

— Отец.

Румпельштильцхен повернулся к нему. И впервые Эмма увидела не Тёмного, не Голда, не мастера сделок. Отца, который смотрит на сына и понимает: его ребёнок стоит перед ним взрослым, сломанным и чужим.

— Что она с тобой сделала?

— Она научила меня выживать.

— Нет. Она научила тебя бояться.

— Ты не знаешь её.

— Я знаю её лучше, чем хотел бы.

Молодой мужчина поднял руку, но Голд оказался быстрее. Заклинание ударило не в сына — в пол между ними, разрывая круг, которым было удержано чудище. Существо взвыло, бросилось в сторону, и в этот момент стены дома прорезала тонкая чёрная трещина.

Эмма почувствовала её раньше, чем увидела. Воздух разошёлся, как ткань под ножом. Из трещины потянуло холодом. Не преисподним. Другим. Старше. Глубже.

Старьёвщик замер.

— Нет.

Чёрная линия расширилась. В ней вспыхнуло фиолетовое сияние, потом золотое, потом снова чёрное. Дом Ученика задрожал, книги сорвались с полок, стекло в окнах лопнуло одно за другим.

Свон попыталась подняться, но рана в боку обожгла так, что она едва не потеряла сознание.

— Что это?

Румпельштильцхен не ответил сразу.

Глава 18. Цена счастливого конца.

Дом Ученика погрузился во тьму не сразу. Сначала тень растеклась по трещинам в полу, скользнула по стенам, погасила остатки света там, где ещё секунду назад вспыхивала магия. Потом воздух стал плотным и холодным, будто кто-то открыл дверь не в другой мир, а в место, где надежда давно перестала быть привычкой. Эмма сидела на полу, прижимая ладонь к раненому боку, и смотрела на женщину, вышедшую из разлома. Высокая, спокойная, в тёмном платье, с лицом, на котором не было ни спешки, ни злости. Только уверенность. Такая тихая и старая, что от неё становилось хуже, чем от крика. Гидеон стоял перед ней с опущенной головой. Взрослый мужчина, вооружённый магией, готовый убить Спасительницу, — и одновременно ребёнок, которого слишком долго учили, что его бросили.

— Мама, — сказал он.

Голд побледнел. На мгновение Румпельштильцхен перестал быть Тёмным, хозяином сделок и человеком, который умел выживать в любой катастрофе. Перед старьёвщиком стояла не просто его мать. Перед ним была женщина, которая когда-то оставила его самого, а теперь украла его сына и превратила чужую боль в оружие.

— Здравствуй, Румпель, — произнесла Чёрная Фея мягко.

Старьёвщик сжал трость.

— Ты не должна была вернуться.

— И это всё? После стольких лет? Ни объятий, ни слёз? Я ожидала большего.

— Переживёшь.

Женщина в чёрном улыбнулась, будто именно такого ответа и ждала.

— Всё ещё прячешь страх за грубостью.

— А ты всё ещё называешь жестокость любовью.

Свон попыталась подняться, но боль в боку вспыхнула так резко, что перед глазами поплыл свет. Пальцы предательски задрожали. Магия не отзывалась. Чудище, отброшенное заклинанием Тёмного, ворочалось у стены, царапая когтями пол, а сын Бэлль стоял между ними и тёмной феей, будто сам не понимал, кого должен защищать.

— Уходи, — сказал Голд.

Чёрная Фея даже не посмотрела на него сразу. Её ладонь оставалась на плече Гидеона — лёгкая, почти ласковая, но от этого жеста становилось холоднее.

— Всё ещё думаешь, что можешь приказывать мне, Румпель?

— Я думаю, что ты должна держаться подальше от моего сына.

Юноша резко поднял голову.

— Твоего сына?

Румпельштильцхен замолчал на долю секунды. Этого хватило.

— Где ты был? — спросил Гидеон. — Когда я рос там? Когда мне говорили, что вы меня бросили?

Бэлль побледнела у порога.

— Гидеон…

— Нет, — резко оборвал он. — Я вырос не здесь. Не с тобой. С ней.

Женщина в чёрном мягко положила ладонь ему на плечо.

— Я была рядом, когда они не пришли.

— Ты лжёшь, — сказал Тёмный.

Юноша горько усмехнулся.

— Правда? Тогда почему я помню только её?

Книжница сделала шаг вперёд.

— Потому что она украла тебя у нас.

Он посмотрел на мать так, будто эти слова были ещё одной жестокой сказкой.

— Нет. Она сказала, вы отдали меня.

— Мы не отдавали тебя ей, — голос Бэлль дрогнул, но женщина не отвела взгляда. — Я пыталась спрятать тебя. Защитить.

— От моего отца?

Мать Гидеона замолчала. И именно эта пауза стала для Чёрной Феи подарком.

— Видишь, милый? — тихо сказала она. — Даже сейчас она выбирает полуправду.

Эмма, всё ещё держась за разбитый край стола, заставила себя выпрямиться.

— Нет. Это ты дала ему ложь и назвала её правдой.

Фея перевела взгляд на Спасительницу.

— Тебе лучше молчать.

— Да, мне это часто говорят.

— Ты думаешь, можешь спасти его?

Свон посмотрела на сына Бэлль не как на врага, а как на человека, который всё ещё мог сделать выбор.

— Может, и нет. Но он может спасти себя сам.

Гидеон сжал пальцы.

— Я должен остановить её.

— Тогда начни с того, чтобы перестать быть её оружием.

Чёрная Фея резко подняла руку.

— Довольно.

Голд шагнул между ней и сыном.

— Нет. Теперь довольно тебе.

На лице женщины в чёрном мелькнула злость — быстрая, настоящая, уже без материнской мягкости.

— Ты всегда был неблагодарным мальчиком, Румпель.

— А ты всегда называла жестокость любовью.

— Любовь? — она усмехнулась. — Любовь делает слабым.

— Нет, — тихо сказал старьёвщик. — Она даёт причину бороться.

Гидеон снова посмотрел на Бэлль. Потом на отца. Потом на Чёрную Фею. И этого оказалось достаточно. Её лицо изменилось.

— Хватит.

Тёмная магия ударила по дому. Потолок затрещал, стены вспыхнули древними символами, разлом за её спиной расширился, втягивая обломки, страницы и свет. Чудище взвыло и рассыпалось чёрным дымом, словно было не живым существом, а заклинанием, которое выполнило свою задачу.

— Скоро начнётся Последняя битва, — сказала Чёрная Фея.

Генри побледнел.

— Последняя битва?

Женщина посмотрела на подростка почти ласково.

— У каждой сказки есть финал, Автор.

Реджина шагнула к мальчику, закрывая его собой.

— Только попробуй.

— Не сегодня.

Разлом вспыхнул. Тёмная волна ударила по дому, заставив всех зажмуриться. Когда свет вернулся, Чёрной Феи уже не было. Гидеон исчез вместе с ней. Остались разбитые стены, запах горелого дерева и тишина, в которой слишком отчётливо слышалось дыхание раненой Спасительницы. Киллиана всё ещё не было.

***

В больнице Свон спорила с доктором Вейлом так, будто это могло вернуть ей контроль над собственной жизнью.

— Мне не нужно лежать.

— У вас рана в боку.

— Заживёт.

— Потеря крови.

— Бывало хуже.

— Магическое истощение.

— Вот теперь звучит как повод налить мне какао.

Вейл снял очки и посмотрел на пациентку устало.

— Мисс Свон, если вы сейчас встанете, я позову вашу мать.

Шериф замолчала.

— Удар ниже пояса.

— Медицинская необходимость.

Белоснежка сидела рядом, держала дочь за руку и старалась не смотреть на повязку под больничной рубашкой. Дэвид стоял у окна. После разговора с Крюком Прекрасный стал тише. Не мягче — именно тише. В нём всё ещё жила злость из-за Роберта, но теперь к ней добавилась новая боль: капитан исчез, и никто не знал, бросил ли он Эмму сам или стал частью чужого плана. Отец Спасительницы хотел ненавидеть пирата проще, чем получалось.

— Мам, — сказала дочь мягче. — Я правда в порядке.

— Нет, — ответила Снежка. — Но ты жива. Пока мне этого хватит.

Генри сидел у кровати с книгой на коленях.

— Страница не меняется.

— Какая именно? — спросила Свон.

Юный Автор повернул книгу. На рисунке был дом Ученика, разлом и женская фигура в тёмном. Подписи не было.

— Чёрная Фея здесь. Но дальше пусто.

Реджина, стоявшая у двери, скрестила руки.

— Прекрасно. Даже книга решила, что сейчас подходящее время для драмы.

…

Бэлль сидела в коридоре рядом с Голдом. Между ними было несколько дюймов пустого пространства, которое казалось целой пропастью. Книжница не плакала. Слёзы закончились где-то между исчезновением младенца и появлением взрослого сына, называющего чужую женщину мамой. Румпельштильцхен держал трость обеими руками и смотрел в пол так, будто там могла быть карта к царству фей.

— Она использует его, — сказал старьёвщик.

— Мы знаем, — тихо ответила мать Гидеона.

— Нет. Не просто использует. Она сделала из него ключ. К Спасительнице. К Последней битве. К проклятию.

Эмма резко подняла голову.

— К какому проклятию?

Голд вошёл в палату. Лицо у хозяина лавки было серым.

— Чёрная Фея создала проклятие задолго до Тёмного Проклятия. Оно древнее. Глубже. Оно не просто переносит людей в другой мир.

— А что делает? — спросил Дэвид.

— Ломает веру.

Генри нахмурился.

— Веру во что?

— В надежду. В счастливые концы. В сам смысл сказок.

Мэр тихо выругалась.

— Конечно. Просто убивать людей уже слишком банально.

Свон посмотрела на свои руки. Они снова дрожали.

— Как остановить?

Румпельштильцхен задержал взгляд на ней.

— Последняя битва всегда была связана со Спасительницей.

— Я уже слышала это. Обычно дальше кто-то пытается меня убить.

— На этот раз она хочет большего, мисс Свон. Она хочет, чтобы вы сдались.

Тишина стала плотной. Джонс бы сейчас сказал что-нибудь дерзкое. Что-нибудь раздражающее. Что-нибудь, от чего она закатила бы глаза и перестала думать о собственном страхе хотя бы на секунду. Но пирата не было.

***

Крюк очнулся не на палубе «Наутилуса». Под ним была влажная земля, над головой — густые кроны, а в воздухе пахло мхом, дымом и старой магией. Зачарованный лес. Не тот, каким его показывали на страницах книги Генри, а настоящий: холодный, опасный, полный шорохов, которые слишком легко могли оказаться зверем, разбойником или очередным проклятием.

— Прекрасно, — хрипло сказал капитан, поднимаясь на локте. — Просто прекрасно.

Голова раскалывалась. В груди сидела ярость. Гидеон отправил его сюда не просто так. Не убил, не связал, не бросил в камеру. Убрал с доски. Достаточно далеко, чтобы Свон подумала худшее. Киллиан поднялся, пошатнулся и выругался так, что ближайшая птица сорвалась с ветки.

— Свон, — прошептал он.

Она решит, что он ушёл. После ссоры. После того, как просила не исчезать. После всех его красивых слов. Эта мысль была хуже любой раны. Капитан шёл до ближайшей дороги несколько часов. Пару раз пришлось драться — сначала с разбойниками, потом с существом, похожим на помесь волка и плохого решения. Наконец пират вышел к старой таверне, где люди всё ещё смотрели на крюк с подозрением, а на его имя — с ещё большим.

— Мне нужен волшебный боб, портал, корабль с магией или кто-нибудь достаточно глупый, чтобы связаться со Сторибруком, — сказал он хозяину.

Тот прищурился.

— А ещё?

— Ром. Много рома. Но сначала — портал.

Ответ пришёл не от хозяина. Из угла поднялась женщина в дорожном плаще, с лицом, которое капитан видел когда-то давно.

— Киллиан Джонс.

Он медленно повернулся.

— Если вы хотите меня убить, придётся подождать. Я уже занят.

— Я хочу вернуть долг.

— Это реже, но всё ещё подозрительно.

— Ты когда-то помог моему брату. Теперь я помогу тебе.

Волшебный боб оказался последним. Разумеется. В этом была такая издевательская логика, что Крюк почти рассмеялся. Портал вспыхнул зелёным светом уже к ночи. Капитан шагнул в него без колебаний. На этот раз он не собирался опоздать.

***

Эмма стояла у причала, когда портал раскрылся над водой. Она пришла туда не потому, что надеялась. По крайней мере, так сказала бы любому, кто спросил. Просто ноги сами привели. Просто гавань была последним местом, где он был рядом. Просто злость и боль уже выжгли всё, кроме усталости. Зелёная вспышка разорвала воздух, и Крюк рухнул на доски, едва не сбив её с ног.

— Киллиан?

Он поднял голову. Волосы растрёпаны, одежда в грязи, на скуле кровь, лицо упрямое и до боли живое.

— Привет, душа моя.

Свон ударила его по плечу прежде, чем успела подумать.

— Ты исчез!

— Ай.

— Не «ай»! Ты исчез после того, как я сказала тебе не исчезать!

— Технически меня похитили.

Она замерла.

— Что?

Капитан попытался встать, но шериф уже схватила его за куртку.

— Повтори.

— Гидеон. Отправил меня в Зачарованный лес. Я не уходил, Свон. Клянусь, я не уходил.

Лицо Спасительницы изменилось. Злость не ушла сразу — она была слишком честной для этого. Но под ней прорвалось облегчение, такое резкое, что стало почти больно.

— Я думала…

— Знаю.

— Нет, не знаешь.

— Догадываюсь.

— Я думала, ты решил, что мне правда будет лучше без тебя.

Джонс перестал улыбаться.

— Я идиот. Упрямый, драматичный и с ужасным прошлым. Но не настолько.

Она смотрела на него несколько секунд, потом ударила ещё раз — слабее.

— Никогда больше.

— Не планировал.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Эмма обняла его резко, почти зло, будто хотела одновременно удержать и наказать за всё пережитое. Пират на секунду замер, а потом прижал её к себе так крепко, будто только теперь позволил себе поверить, что добрался.

— Я хотел вернуться, — сказал капитан ей в волосы. — После Немо. После разговора. Я хотел вернуться к тебе.

— Тогда возвращайся быстрее в следующий раз.

— Постараюсь избегать магических похищений.

— Отличный план.

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза.

— Свон, я должен был сказать тебе правду раньше. О Роберте. О страхе. Обо всём.

— Да.

— Я не заслужил твоё доверие обратно за один портал.

— Нет.

— Но я собираюсь его заслужить.

Эмма вдохнула дрожаще.

— Это лучше красивой речи.

— А я ведь готовил красивую.

— Сохрани.

— Для чего?

Она посмотрела на него долгим, усталым взглядом.

— Для момента, когда мир хотя бы пять минут не будет заканчиваться.

Крюк почти улыбнулся.

— Боюсь, ждать придётся долго.

***

Чёрная Фея пришла на следующий день не с огнём и не с криком. И именно поэтому от её появления стало холоднее, чем от любого нападения. Сторибрук стоял в напряжённой тишине, будто весь город задержал дыхание. Лавки открывались, люди выходили на улицы, переговаривались у закусочной Бабушки, но в этих обычных движениях не было обычной жизни. Каждый ждал удара. Каждый понимал: если Чёрная Фея уже здесь, значит, Последняя битва больше не пророчество, а дверь, к которой они подошли слишком близко.

Эмма почувствовала её раньше, чем увидела. Магия под кожей дрогнула, пальцы на мгновение свело знакомой дрожью, но Свон не спрятала руки. Не теперь. Женщина в чёрном стояла посреди главной улицы спокойно, почти буднично. Ни разлома в небе, ни чудовищ, ни вспышек тёмной магии. Только она, чёрный плащ, холодная улыбка и уверенность того, кто приходит не просить, а предлагать сделку, заранее зная, куда ударить.

— Спасительница, — произнесла она мягко.

Эмма шагнула вперёд.

— Если ты пришла угрожать, встань в очередь.

Чёрная Фея улыбнулась чуть шире.

— Я пришла дать тебе шанс.

— От тебя? — Реджина вышла из мэрии, уже собирая магию в ладони. — Как щедро. Надеюсь, чек не прилагается.

Фея даже не повернула головы.

— Я говорю не с тобой, Злая Королева.

— А я всё равно слушаю. Такая уж у меня дурная привычка.

Киллиан появился рядом с Эммой почти сразу. Пират не схватил её за руку, не закрыл собой, но встал достаточно близко, чтобы она почувствовала: шаг вперёд — и он уже между ней и угрозой. За ним подошли Дэвид, Белоснежка и Генри. У лавки Голда остановился Румпельштильцхен, рядом с ним — Бэлль, бледная, но не отступающая. Чёрная Фея оглядела их с лёгким, почти насмешливым интересом.

— Как трогательно. Вся семья в сборе.

— Говори, что тебе нужно, — сказала Эмма.

— Очень просто. Я могу остановить проклятие.

На улице стало тихо. Генри напрягся первым.

— Ты врёшь.

— Автор, — женщина в чёрном посмотрела на него почти ласково, — ты слишком молод, чтобы понимать: иногда злодеи говорят правду. Просто не всю.

Голд сжал трость.

— У неё нет причины останавливать проклятие.

— Есть, Румпель, — отозвалась Чёрная Фея. — Мне не нужна лишняя кровь, если можно обойтись малой.

Белоснежка побледнела.

— Что это значит?

Фея подняла руку. На её ладони лежал маленький тёмный кристалл, внутри которого клубился дым, похожий на живую тень.

— Последняя битва начнётся, когда вера Спасительницы сломается. Проклятие падёт на город. Оно заберёт у вас надежду, память о том, ради чего вы сражались, и саму возможность поверить в счастливый конец.

Реджина коротко усмехнулась, но в голосе не было веселья.

— Звучит как твой стиль. Мрачно, самодовольно и с претензией на вечность.

— А можно иначе, — продолжила Чёрная Фея, не обращая на неё внимания. — Одна жизнь вместо всего города. Одно сердце вместо Последней битвы.

Киллиан резко повернулся к Эмме.

— Нет.

Свон не ответила. Она уже поняла.

Чёрная Фея увидела это и улыбнулась.

— Умная девочка.

— Моё сердце, — сказала Эмма.

— Добровольно, — уточнила женщина в чёрном. — Ты отдаёшь его мне — и проклятия не будет.

— Даже не думай, — сказал Киллиан.

— Я не предлагала тебе выбирать, капитан.

— А я не спрашивал разрешения.

Эмма подняла руку, останавливая его, но взгляд не отвела от Чёрной Феи.

— Почему добровольно?

— Потому что сердце Спасительницы нельзя просто вырвать, когда оно защищено верой, любовью и всеми этими утомительными вещами, за которые вы так цепляетесь. Но ты можешь отдать его сама.

Голд сделал шаг вперёд.

— И тогда она всё равно наложит проклятие.

Чёрная Фея медленно повернула к нему голову.

— Румпель, не порть момент.

— Ты никогда не предлагаешь сделку, если не выигрываешь в любом исходе.

— Это семейная черта.

— Не льсти себе.

Эмма смотрела на кристалл в руке феи. Сердце билось быстро, неровно. Не магическое сердце, которое можно вынуть из груди и держать на ладони, а живое, человеческое, испуганное. Она видела лица вокруг: Генри, который уже понял, куда ведёт этот разговор; Белоснежку, едва сдерживающую панику; Дэвида, готового броситься вперёд, даже если это ничего не изменит; Киллиана, бледного от ярости и страха; Реджину, чья магия дрожала в ладони, но не срывалась только потому, что мэр ждала решения Эммы.

— Одна жизнь, — тихо сказала Чёрная Фея. — Разве не этому вас учили? Спасительница отдаёт себя ради остальных. Это ведь так красиво. Так благородно. Так предсказуемо.

Генри шагнул к матери.

— Мам, нет.

— Генри…

— Нет. Даже не начинай говорить так, будто это вариант.

Чёрная Фея посмотрела на него.

— Мальчик защищает мать. Какая милая страница для книги.

— Я знаю, как выглядят плохие сделки, — сказал юный Автор. — И эта — одна из них.

Реджина бросила на него быстрый взгляд.

— Неплохо.

— Спасибо.

— Не отвлекайся.

Белоснежка подошла ближе к дочери.

— Эмма, посмотри на меня.

Свон медленно повернула голову.

— Если она говорит правду…

— Она не говорит правду, — перебила Снежка. — Она говорит ровно столько, чтобы ты сама сделала то, что ей нужно.

— А если это остановит проклятие?

Дэвид сжал рукоять меча.

— Тогда мы найдём другой способ.

— А если другого нет?

— Есть, — сказал Киллиан резко. — Другой способ всегда есть.

Эмма посмотрела на него. Его лицо было напряжённым, почти злым, но злость была не на неё. На страх. На Чёрную Фею. На саму мысль, что Эмма уже начала считать жизни и ставить свою ниже всех остальных.

— Ты не знаешь.

— Знаю. Потому что я знаю тебя. Ты услышала «одна жизнь вместо всех» и уже почти решила, что это честная цена.

Слова попали слишком точно. Чёрная Фея смотрела на них с довольной тишиной.

— Видишь, капитан? Она понимает, что значит быть Спасительницей лучше, чем ты.

Киллиан даже не посмотрел на неё.

— Быть Спасительницей не значит умереть по твоему желанию.

Эмма закрыла глаза на секунду. Перед ней вспыхнули кладбище, надгробие, белый свет, Преисподняя, руки Генри, лицо матери, голос Киллиана, когда он звал её обратно. Всё, что она уже отдала. Всё, что готова была отдать снова.

— Я бы умерла за них, — сказала она наконец.

На лице Чёрной Феи появилась победная тень улыбки.

— Конечно.

Эмма открыла глаза.

— Но не для тебя.

Улыбка исчезла. Свон сделала шаг вперёд, но не к кристаллу — к своей семье.

— Ты хочешь, чтобы я сама поверила, будто моя смерть — единственный способ спасти тех, кого я люблю. Это не жертва. Это ловушка.

Чёрная Фея смотрела на неё уже без прежней мягкости.

— Ты ошибаешься.

— Возможно. Я часто ошибаюсь.

Реджина тихо фыркнула.

— Наконец-то признала.

Эмма не обернулась, но уголок её губ дрогнул.

— Но я не отдам тебе своё сердце.

Фея опустила руку с кристаллом.

— Тогда проклятие падёт.

— Тогда мы остановим его.

— Ты уверена?

Свон посмотрела на Генри, потом на родителей, на Киллиана, на Реджину, на Голда и Бэлль. Она не была уверена. Не до конца. Но уверенность никогда не была главным условием для того, чтобы сделать шаг.

— Нет, — честно сказала Эмма. — Но я всё равно попробую.

Чёрная Фея медленно улыбнулась снова, только теперь в этой улыбке не осталось игры.

— Тогда увидимся на Последней битве, Спасительница.

— С нетерпением, — сказала Реджина.

Фея перевела взгляд на мэра.

— Тебя это тоже коснётся.

— Встань в очередь.

Тёмный дым поднялся вокруг женщины в чёрном, закружился у её ног и растворил её прямо посреди улицы. Холод остался ещё на несколько секунд после исчезновения, будто сама угроза не ушла, а просто отошла за угол.

Киллиан развернул Эмму к себе.

— Скажи, что ты не собиралась соглашаться.

Она молчала слишком долго.

— Свон.

— Я думала об этом.

Пират побледнел.

— Не надо.

— Киллиан…

— Нет. Я видел этот взгляд. Ты уже считала потери. Уже решала, сколько жизней стоит твоя.

— Это моя работа.

— Нет, — резко сказал он. — Это её ловушка.

Генри встал рядом с матерью и взял её за руку.

— Мы не позволим ей заставить тебя поверить в это.

Белоснежка кивнула, едва сдерживая слёзы.

— Ты не должна умирать, чтобы доказать, что любишь нас.

Дэвид положил руку дочери на плечо.

— Мы будем сражаться вместе. Как семья.

Реджина скрестила руки.

— И, к сожалению для всех злых фей, наша семья ужасно упряма.

Эмма выдохнула. Дрожь в пальцах ещё была, но теперь она не казалась такой всесильной.

— Тогда свадьбу не отменяем.

Киллиан замер, потом выдохнул с нервным смешком.

— Вот это моя будущая жена.

Реджина посмотрела на неё так, будто одновременно хотела закатить глаза и обнять, но выбрала первое из соображений репутации.

— Конечно. Тебе только что предложили добровольно отдать сердце злой фее, а ты думаешь о свадьбе.

— Она хочет отнять у меня всё, — сказала Эмма. — Значит, я не отдам ей даже это.

Мэр задержала на ней взгляд. Потом кивнула.

— Ладно. Но если она появится у алтаря, я первая её подожгу.

— Договорились.

***

Свадьба должна была быть простой. Эмма повторяла это всем — матери, отцу, Бабушке, Генри, Реджине, даже Голду, который вообще не спрашивал. Простая церемония. Без королевского размаха. Без цветов на каждой горизонтальной поверхности. Без ощущения, что весь город решил компенсировать двадцать восемь лет одиночества одной свадьбой.

Белоснежка слушала, кивала, плакала и всё равно приносила новые списки.

— Мам.

— Что?

— Это семь страниц.

— Шесть с половиной.

— Это список гостей или план военной операции?

Дэвид заглянул через плечо жены.

— В нашей семье это часто одно и то же.

Свон уронила голову на стол.

— Я просто хотела выйти замуж.

Генри улыбнулся.

— В Сторибруке это уже смело.

Реджина вошла в закусочную с папкой.

— Хорошая новость: я проверила место церемонии на порталы, проклятия, ловушки, скрытые зеркала, зачарованные букеты и подозрительные музыкальные инструменты.

Крюк поднял бровь.

— Музыкальные инструменты?

— Я больше ничего не исключаю.

— И?

— Пока чисто.

— Пока?

— Не заставляй меня врать перед свадьбой.

Эмма посмотрела на неё.

— Ты правда помогаешь.

— Я обеспечиваю безопасность общественного мероприятия.

— Это называется помогать.

— Не порти мне репутацию.

Робин, сидевший рядом, улыбнулся в кружку.

— Поздно.

Мэр бросила на него взгляд, но без настоящей злости. Бэлль пришла позже — бледная, уставшая, но с тихой решимостью в глазах. Голд держался на расстоянии, будто боялся, что любое движение разрушит хрупкое перемирие между ним и матерью Гидеона.

— Ты не обязана приходить, — сказала Эмма.

Книжница покачала головой.

— Обязана. Мне нужно увидеть что-то, что она не смогла испортить.

Свон взяла её за руку.

— Мы вернём Гидеона.

— Я знаю, — сказала Бэлль. Потом тише: — Иногда.

— Тогда держись за это «иногда».

— А ты?

Эмма посмотрела на свои пальцы. Дрожь стала меньше. Не ушла, но больше не управляла ею целиком.

— Я учусь.

Киллиан подошёл сзади и положил ладонь ей на плечо.

— Делает успехи. Уже почти не угрожает арестовать свадебные украшения.

— Они были подозрительные.

— Это были салфетки.

— Слишком нарядные.

Книжница впервые за много дней улыбнулась.

***

Церемония прошла вечером. Сторибрук собрался почти весь. Не потому, что все были близки к Спасительнице и пирату, а потому что после стольких смертей, проклятий и возвращений людям нужно было увидеть, что жизнь всё ещё умеет продолжаться. Цветы стояли у арки. Свет гирлянд отражался в окнах. Бабушка командовала едой так, будто от этого зависела судьба мира. Ворчун ворчал на стулья, гостей и «излишнюю романтику», но пришёл первым.

Эмма стояла перед зеркалом в небольшом помещении рядом с залом и смотрела на себя так, будто видела незнакомку. Белое платье казалось невозможным после чёрной кожи Тёмной, после больничной палаты, после кладбища, после крови на руках. Не чужим — просто почти слишком светлым. Белоснежка подошла сзади.

— Ты прекрасна.

— Ты обязана так говорить. Ты моя мать.

— И поэтому я знаю, когда это правда.

Свон усмехнулась, но глаза защипало.

— Я не думала, что у меня будет это.

— Свадьба?

— Вы. Семья. Кто-то, кто ждёт за дверью и не убегает, даже когда всё сложно.

Снежка осторожно коснулась её плеча.

— Ты здесь. Это всё, что сегодня важно.

Эмма закрыла глаза.

— Сегодня просто здесь.

— Именно.

Дэвид ждал у двери. Когда увидел дочь, лицо у него дрогнуло. Прекрасный попытался что-то сказать, но голос предательски подвёл.

— Пап?

Он моргнул.

— Я в порядке.

— Ложь.

— Ужасно, когда твоя дочь специалист по лжи.

— Привыкай.

Он протянул ей руку.

— Готова?

Эмма посмотрела в сторону зала. Там, за дверями, был Киллиан. Мужчина, который вернулся. Не идеальный. Не безопасный. Но настоящий.

— Да.

…

Крюк стоял у арки и выглядел так, будто видел перед собой чудо и боялся моргнуть. Рядом с капитаном был Генри — не маленький мальчик с книгой под мышкой, а подросток, почти взрослый, но улыбающийся так открыто, что у невесты сжалось сердце. Реджина стояла чуть в стороне с Робином. Мэр держалась с привычной сдержанностью, но глаза выдавали больше, чем она хотела бы. Бэлль сидела рядом с Голдом, и между ними всё ещё была боль, но в этот вечер они хотя бы смотрели в одну сторону. Когда Дэвид подвёл дочь к Киллиану, пират тихо выдохнул:

— Свон.

— Не начинай плакать.

— Я пират. Мы не плачем.

— У тебя глаза мокрые.

— Морской воздух.

— Мы в помещении.

— Очень сильный морской воздух.

Она улыбнулась. Настояще. Церемония была короткой. Может быть, потому что все боялись: если затянуть, обязательно случится портал, проклятие или очередной родственник с мрачным пророчеством. Но слова всё равно прозвучали. Обещания — не идеальной жизни, не вечного покоя, не сказки без боли. Обещания возвращаться. Слушать. Говорить правду. Выбирать друг друга даже тогда, когда страх предлагает сбежать.

— Я выбираю тебя, — сказал Киллиан.

Эмма сжала его руку.

— Я тоже выбираю тебя.

Генри улыбался, не скрывая слёз. Когда молодожёны поцеловались, город будто выдохнул. Не магически. Не как живое существо. Просто люди вокруг впервые за долгое время позволили себе поверить в одну хорошую минуту. И именно в эту минуту небо потемнело.

Сначала погасли гирлянды. Потом окна покрылись инеем изнутри. Музыка оборвалась на половине ноты. Ветер ударил по дверям, хотя снаружи ещё мгновение назад был тихий вечер. Реджина вскочила первой.

— Нет.

Голд резко поднялся.

— Она начала.

— Что начала? — спросил Робин.

Ответ пришёл сам.

…

В центре зала появилась Чёрная Фея. Гости закричали, кто-то бросился к выходу, но двери захлопнулись. Тёмная магия прошла по стенам, закрывая помещение изнутри. Эмма, всё ещё держа Киллиана за руку, шагнула вперёд.

— Ты серьёзно? На свадьбе?

Фея окинула её взглядом.

— Ты отказалась от малой крови, Спасительница. Теперь будет большая.

Крюк вытащил шпагу.

— Сделай ещё шаг — и свадьба станет твоими похоронами.

— Как мило. Муж защищает жену.

Слово «жена» ударило по Эмме странно. Тепло и больно одновременно. Чёрная Фея подняла руку. В её ладони клубилась тьма, густая, живая, наполненная тем самым проклятием, о котором говорил Голд. Не просто переносом. Не просто забвением. Чем-то глубже.

— Последняя битва начинается не мечом, — сказала она. — Она начинается с потери веры.

Генри шагнул вперёд.

— Ты не победишь.

Женщина посмотрела на подростка почти ласково.

— Дорогой Автор. Ты всё ещё думаешь, что истории подчиняются тебе.

— Нет, — сказал Генри. — Но я знаю, что они не подчиняются тебе.

На секунду её лицо стало холоднее. Румпельштильцхен вышел к ней.

— Остановись.

— Слишком поздно, Румпель.

— Это между нами.

— Нет. Это между мной и всем, что ты когда-либо любил.

Бэлль побледнела. Голд сжал трость.

— Где Гидеон?

— Там, где ему и место. В центре судьбы, которую я для него создала.

— Он не твой.

— Он называл меня мамой дольше, чем видел её лицо.

Мать Гидеона вздрогнула так, будто её ударили. Эмма шагнула вперёд.

— Хватит.

Чёрная Фея повернулась к ней.

— Спасительница всё ещё хочет спасать всех.

— Нет. Сейчас я хочу испортить тебе вечер.

— Тогда попробуй.

…

Проклятие сорвалось с её руки. Реджина и Голд одновременно выставили защиту. Белоснежка прижала Генри к себе, Дэвид закрыл их мечом, Робин потянул Бэлль назад. Киллиан схватил Эмму за руку, но шериф не отступила. Белая магия вспыхнула вокруг неё — сильная, чистая, без дрожи. На секунду тьма остановилась.

Свон почувствовала это: проклятие давило не на тело, а на то место внутри, где жила вера. Оно шептало голосами всех потерь. Ты не спасёшь. Ты опоздаешь. Они уйдут. Он уйдёт. Все двери закроются. Счастливый конец — просто пауза перед новой болью. Пальцы задрожали.

— Эмма, — сказал Киллиан.

Она услышала не страх. Не отчаяние. Просто его голос. Тот самый, который спорил с её смертью у могилы. Тот, который вернулся через Зачарованный лес. Тот, который только что сказал «я выбираю тебя». Белая магия вспыхнула ярче.

— Не сегодня, — прошептала она.

Чёрная Фея улыбнулась.

— Сегодня.

Проклятие ударило второй волной. За окнами город исчез в чёрном дыме. Зал заволокло тьмой. Люди кричали, но звуки становились далёкими, будто их уносило под воду. Эмма попыталась удержаться за руку Киллиана, но пальцы начали исчезать в дыму.

— Свон!

— Киллиан!

Генри кричал:

— Мам!

Белоснежка звала Дэвида. Реджина — Робина. Бэлль звала сына, которого у неё украли дважды: сначала младенцем, а теперь — правдой и страхом. Голд произнёс имя Чёрной Феи так, будто это было проклятие внутри проклятия. Тьма сомкнулась. Последнее, что Эмма почувствовала, — кольцо на пальце, рука Киллиана в своей и страшную, упрямую мысль: она только что вышла замуж, и ни одна фея, ни одна судьба, ни одно проклятие не получит права сделать вид, будто этого не было. Потом Сторибрук исчез. И началась последняя битва.

Глава 19. Последняя битва за веру.

Генри очнулся на крыше под серым небом Сторибрука. Сначала он даже не понял, что лежит на холодном покрытии, лицом к деревянной арке, ещё украшенной цветами. Несколько свечей догорели до прозрачных лужиц воска. Ленты, которые вчера — или минуту назад? — шевелились от ветра во время церемонии, теперь висели неподвижно, словно кто-то вырвал из мира звук, оставив только декорации. На полу валялись лепестки, перевёрнутый бокал, белая лента от свадебного букета. Здесь была свадьба. Здесь Эмма сказала «да». Здесь Киллиан держал её за руку. Здесь они все стояли рядом, слишком счастливые для города, который никогда не умел оставлять счастье без платы. Теперь крыша была пуста.

Генри резко сел, прижимая к груди книгу, хотя не помнил, когда успел схватить её. Сердце колотилось так, будто пыталось выбить рёбра изнутри. Он обернулся к арке, к пустым стульям, к лестничной двери, но вокруг не было никого. Ни Эммы. Ни Киллиана. Ни Реджины. Ни Робина. Ни Белоснежки с Дэвидом. Ни Голда. Ни Бэлль. Ни гостей, ни музыки, ни даже следа паники после проклятия. Только крыша, цветы и странное, мёртвое спокойствие.

— Мам? — позвал он.

Ответом стал ветер.

Генри вскочил на ноги так резко, что голова закружилась. Последние секунды до тьмы вспыхнули в памяти обрывками: Чёрная Фея в свадебном зале, чёрный дым, крик, рука Эммы, выскальзывающая из его пальцев. Он помнил. Всё помнил. Значит, проклятие его не взяло. Или взяло не до конца. Вопрос был только в том, почему. Он бросился к двери, пробежал вниз по лестнице и вылетел на улицу.

…

Сторибрук выглядел обычным. Неправильно обычным. Утро тянулось по витринам бледным светом. Люди переходили дорогу, выходили из закусочной Бабушки с кофе, открывали лавки, перебрасывались короткими приветствиями. Кто-то смеялся у аптеки, кто-то спорил у почты, кто-то нёс коробки к машине. Никто не смотрел на небо. Никто не искал родных. Никто не кричал о проклятии. Город жил так, будто вчерашней свадьбы не было вовсе.

Генри остановился посреди тротуара. На секунду ему снова стало десять. Не по возрасту — по ощущению. Снова он один знает правду, снова взрослые смотрят сквозь неё, снова весь мир притворяется нормальным, а он должен заставить его вспомнить.

Только теперь ему было уже шестнадцать, почти семнадцать, и наивность давно выгорела. Осталось упрямство.

— Реджина! — крикнул он. — Мам!

Прохожие обернулись. Незнакомо. Осторожно. С той самой жалостью, от которой внутри всё холодело.

— Мам! — повторил Генри, уже тише.

Никто не откликнулся.

Он заметил Арчи у входа в аптеку. Доктор Хоппер шёл по тротуару с портфелем и зонтом, как будто просто начинался ещё один рабочий день. Увидев Генри, психолог остановился и улыбнулся.

— Доброе утро, Генри.

Эта улыбка ударила хуже крика. Слишком спокойная. Слишком обычная.

— Арчи, — Генри подбежал к нему. — Слава богу. Где все?

Психолог нахмурился.

— Все?

— Моя семья. Эмма. Реджина. Киллиан. Дэвид. Снежка. Робин. Они были на крыше. Мы были на свадьбе, потом Фиона наложила проклятие.

Арчи моргнул. Улыбка сползла с лица, уступая место осторожной тревоге.

— Генри…

— Только не надо так на меня смотреть.

— Как?

— Как будто я снова рассказываю сказки.

Доктор Хоппер вздохнул.

— А разве не так?

Генри сжал книгу сильнее. Пальцы побелели на обложке.

— Нет. Это правда.

— Ты снова говоришь о проклятиях, Спасительнице и сказочных персонажах.

— Потому что они существуют.

Арчи посмотрел на улицу, потом снова на подростка. В его лице не было жестокости — только тревога, и от этого становилось не легче.

— Мы ведь обсуждали это. Не один раз.

Генри замер.

— Не один раз?

— Да. С тех пор как… — психолог осёкся. — Генри, может, тебе стоит поговорить с твоей матерью.

— С Реджиной?

Арчи нахмурился сильнее.

— С мэром Блэк.

В груди что-то оборвалось.

— С кем?

— С Фионой Блэк. Она будет волноваться, если узнает, что ты опять бродишь по городу с этой книгой.

Чёрная Фея заняла место Реджины. Не просто мэра — матери. Генри пришлось отвернуться, чтобы не выдать слишком много. Паника пыталась прорваться наружу, но он заставил себя дышать ровно. Проклятие построено на ролях. Если Фиона стала мэром и его «матерью», значит, она переписала город под себя. Значит, никто здесь не знает правду.

— А Эмма Свон? — спросил он осторожно.

Арчи замолчал. Вот оно. Микропауза. Генри не был Эммой, не умел читать лица так точно, как она, но за годы рядом с матерью успел научиться замечать, когда взрослые прячут неприятный ответ за мягким голосом.

— Генри…

— Где она?

— Ты знаешь где.

— Нет. Не знаю.

Психолог поправил очки.

— В больнице.

— В какой больнице?

— В городской.

— Почему?

Арчи посмотрел на него так, будто хотел подобрать слова, которые не ранят.

— Она там уже давно.

— Насколько давно?

— Два года.

Генри почувствовал, как кровь отливает от лица.

— Нет.

— Мне жаль.

— Она не сумасшедшая.

— Я этого не говорил.

— Но подумали.

Арчи не ответил. Этого оказалось достаточно. В этой новой реальности Эмма была не шерифом, не Спасительницей, не женой Киллиана. Она была пациенткой психиатрической больницы. Женщиной, которую никто не слушает, потому что каждое её слово заранее записано в симптомы. Генри медленно вдохнул.

— Мне нужно её увидеть.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Это единственная идея.

— Мэр Блэк запретила посещения.

— Конечно запретила.

— Генри.

— Арчи, послушайте меня. Я знаю, вы не помните. Но вы всегда пытались помогать людям, даже когда не понимали всей правды. Эмма не больна. Её заставили забыть. Если она перестанет верить, исчезнут не просто воспоминания. Исчезнут миры.

Арчи смотрел на него долго. Любой другой взрослый уже позвал бы Вейла, мэра или полицию. Доктор Хоппер только устало провёл рукой по лицу.

— Ты понимаешь, как это звучит?

— Как бред.

— Да.

— Но я не лгу.

— Я знаю.

Генри поднял взгляд.

— Знаете?

— Я знаю, что ты веришь в то, что говоришь.

— Это не одно и то же.

— Нет, — согласился психолог. — Но иногда с этого начинается разговор.

Этого было мало. Ужасно мало. Но в проклятом городе любое сомнение было трещиной. Генри ухватился за неё.

— Тогда помогите мне попасть к ней.

Арчи колебался. Его взгляд метнулся к больнице, потом к книге в руках подростка.

— Пять минут.

— Спасибо.

— И если кто-то спросит, я пытался тебя остановить.

Генри почти улыбнулся.

— Вы плохо врёте, доктор Хоппер.

— Видимо, это заразно.

***

Палата была слишком белой. Не чистой — именно белой, выжженной больничным светом, где любая мысль казалась подозрительной, а любое воспоминание — симптомом. Эмма сидела на краю узкой кровати, сжимая пальцами край простыни, и пыталась собрать себя по кускам. На запястье холодил пластиковый браслет с её именем. На тумбочке стоял стакан воды. Рядом — маленький бумажный стаканчик с таблетками, которые доктор Вейл оставил после очередного спокойного, выверенного объяснения: «вам нужно принять лекарство, мисс Свон, это поможет». Она не приняла.

Свон смотрела на таблетки и не могла избавиться от ощущения, что если проглотит их, то потеряет что-то важное окончательно. Не знание — знания не было. Не память — память лежала где-то за плотной стеной. Но внутри оставался упрямый обрывок чувства: не верь. Не соглашайся. Не отпускай.

Она помнила имя Генри. Не полностью, не как мать помнит сына, а как человек помнит слово, написанное на внутренней стороне сердца. Помнила голос, зовущий «Свон». Помнила чёрный дым. Помнила, что кто-то держал её за руку, и эта рука была важнее воздуха.

Дверь тихо приоткрылась. Эмма резко подняла голову. В проёме стоял Генри. Уже не ребёнок из неясного сна, а подросток — высокий, растерянный, испуганный, но с той самой упрямой решимостью в глазах, от которой у неё почему-то болезненно сжалось сердце. В руках он держал книгу.

— Привет, — сказал он тихо.

Свон поднялась слишком быстро, и пол качнулся под ногами.

— Тебе нельзя здесь быть.

— Знаю.

— Если Вейл увидит…

— Тогда я скажу, что заблудился.

Она невольно посмотрела на него внимательнее. Слишком быстро. Слишком готово. Не похоже на испуганного подростка, который выдумывает на ходу. Похоже на человека, который уже не раз врал взрослым ради правды.

— Ты пришёл из-за книги?

Генри вошёл в палату и прикрыл дверь.

— Я пришёл из-за тебя.

Эмма отвернулась.

— Генри…

— Она не моя мать.

Свон застыла.

— Кто?

— Фиона. Мэр Блэк. Как бы она ни называла себя в этом проклятии — она не моя мать.

— Проклятии, — глухо повторила Эмма. — Опять.

— Да. Опять. Только на этот раз хуже.

Она провела рукой по лицу.

— Ты понимаешь, что это звучит…

— Безумно? Да. Ты уже говорила мне это когда-то.

— Я не помню.

— Я знаю.

Вот это прозвучало больнее всего. Не обвинение. Не обида. Просто факт. Генри открыл книгу на первых страницах и осторожно положил её на кровать, будто боялся, что одно резкое движение спугнёт её.

— Ты жила в Бостоне. В свой двадцать восьмой день рождения сидела одна, с кексом и свечой. Ты загадала желание — найти семью. Потом я постучал в дверь.

Эмма смотрела на страницу. На рисунке была женщина в красной куртке. Светлые волосы. Упрямый взгляд. Рядом — мальчик с книгой. Мальчик на рисунке был младше, чем Генри сейчас. Ребёнок, который когда-то пришёл за ней. Подросток рядом с кроватью был тем же человеком, только выросшим на слишком большом количестве проклятий, потерь и надежды.

— Это может быть совпадением.

— Ты отвезла меня в Сторибрук, потому что решила, что я сбежал от приёмной матери. Ты собиралась уехать сразу. Потом увидела волка на дороге и врезалась в знак города.

Свон сжала пальцы.

— Хватит.

— Ты осталась, хотя не хотела. Не потому, что поверила в сказки сразу. Потому что увидела, что я боюсь.

— Генри…

— И потому что в глубине души ты тоже хотела, чтобы всё это оказалось правдой.

Она резко закрыла книгу.

— Хватит.

Он вздрогнул, но не отступил.

— Хорошо. Не верь мне. Просто посмотри на себя. На неё. На то, как Фиона говорит. Ты же видишь, когда человек лжёт.

Эмма подняла глаза.

— Ты не должен знать об этом.

— Ты работала с Августом Бутом. Читала микровыражения, язык тела, паузы, взгляд. Ты учила других видеть правду. Сейчас тебе нужно сделать то же самое.

— Август…

Имя ударило тихо, но точно. Booth Group. Кабинет со стеклянными стенами. Мониторы. Записи допросов. Чужие лица, которые она разбирала на фрагменты: страх, презрение, вина, скрытая боль. Это было реальнее, чем больничная палата. Или казалось реальнее. Эмма уже не знала. Генри заметил, что попал в трещину.

— Ты не сумасшедшая. Фиона хочет, чтобы ты так думала. Потому что если ты перестанешь верить, всё исчезнет.

— Что всё?

— Миры. Люди. Твоя семья.

— У меня нет семьи.

Он побледнел, но выдержал.

— Есть. Просто она украла у тебя память о них.

За дверью послышались шаги. Генри резко обернулся.

— Чёрт.

…

Дверь открылась. В палату вошла Фиона Блэк. Без плаща, без тёмной магии на ладонях, без древнего величия Чёрной Феи. Только мэр города: безупречный костюм, аккуратная причёска, сдержанная улыбка и взгляд, который мгновенно оценил всё — Генри у кровати, книгу на простыне, не выпитые таблетки.

— Генри, — сказала она. — Я думала, мы договорились.

Подросток выпрямился.

— Нет. Вы приказали. Это не одно и то же.

Улыбка Фионы не изменилась, но мышцы у губ напряглись.

— Ты тревожишь мисс Свон.

— Она моя мать.

Эмма невольно задержала дыхание. Мэр посмотрела на неё с мягкой, почти печальной заботой.

— Простите. Он очень привязан к этой истории.

— Это не история, — резко сказал Генри.

— Дорогой, — Фиона повернулась к нему, и в этом «дорогой» не было тепла, только контроль, — ты снова путаешь книгу с жизнью.

— Нет. Это вы путаете власть с материнством.

На секунду в палате стало тихо. Фиона подошла ближе и протянула руку.

— Отдай книгу.

Генри прижал её к себе.

— Нет.

— Генри.

— Я сказал нет.

Эмма увидела это ясно: едва заметное движение пальцев Фионы, микроскопический поворот подбородка, вспышку раздражения в глазах. Не тревога матери. Не страх за сына. Злость человека, у которого пытаются отнять инструмент контроля.

— Почему она вам так мешает? — спросила Свон.

Фиона тут же снова стала мягкой.

— Потому что эта книга поддерживает его болезненную фантазию. И вашу.

— Мою?

— Вы ведь сами слышали доктора Вейла. Это не первый раз. Вы говорите о пиратах, феях, принцах, проклятиях. Генри повторяет это за вами, а вы — за ним. Это замкнутый круг.

— Она врёт, — сказал Генри. — Ты видишь это. Я знаю, что видишь.

Фиона медленно повернула голову к нему.

— Довольно.

Она забрала книгу не силой, но так, что стало ясно: спорить сейчас бесполезно. Генри дёрнулся вперёд, но Вейл, появившийся за спиной мэра, удержал его за плечо.

— Отпустите, — процедил подросток.

— Генри, хватит, — устало сказал врач. — Ты делаешь только хуже.

— Не ей. Вам.

Фиона прижала книгу к груди и посмотрела на Эмму.

— Простите за это. Я поговорю с сыном.

— Он сказал, что вы не его мать.

— Он много чего говорит.

— А вы не ответили.

Мэр улыбнулась. На этот раз холоднее.

— Потому что с бредом не спорят. Его лечат.

Генри вырвался настолько, чтобы снова посмотреть на Эмму.

— Что бы она ни сказала тебе сделать — не делай. Пожалуйста.

Фиона кивнула Вейлу.

— Уведите его.

— Нет! — Генри попытался сопротивляться, но врач уже тянул его к выходу. — Эмма, книга настоящая! Ты настоящая! Мы настоящие!

Дверь закрылась за ним. И вместе с его голосом палата словно стала меньше.

…

Фиона какое-то время молчала. Потом положила книгу на стол — не рядом с Эммой, а достаточно далеко, чтобы та не могла дотянуться, не встав с кровати.

— Он очень упрямый.

— Видимо, есть в кого.

Мэр посмотрела на неё внимательнее.

— Вот именно этого я и боюсь. Он слишком долго цепляется за вашу болезнь.

— Мою болезнь?

— Эмма, вы можете выйти отсюда.

Свон замерла.

— Что?

— Доктор Вейл считает, что при правильном решении и дальнейшем наблюдении вас можно будет выписать. Начать заново. Вернуться в Бостон. Жить спокойно. Без этой палаты. Без лекарств под надзором. Без историй, которые держат вас здесь.

Слова ударили точно. Свобода. Бостон. Дверь наружу. Возможность уйти. Возможность больше не быть запертой в белой комнате, где каждое воспоминание выворачивают против неё.

— И что я должна сделать? — спросила Эмма.

Фиона взяла со стола коробок спичек и положила рядом с книгой.

— Очень простую вещь.

Свон посмотрела на спички. Потом на книгу.

— Нет.

— Вы даже не выслушали.

— Я поняла.

— Тогда вы понимаете, что это не наказание. Это символ. Вы сжигаете книгу — и признаёте, что выбираете реальность. Не фантазию Генри. Не пиратов и фей. Не выдуманную свадьбу. Реальность.

Эмма почувствовала, как пальцы снова задрожали.

— А если я откажусь?

— Тогда вы останетесь здесь. А Генри продолжит разрушать свою жизнь, пытаясь спасти женщину, которая не может спасти даже себя.

Это было жестоко. Не громко. Не истерично. Именно поэтому больнее.

— Вы используете его против меня.

Фиона наклонилась ближе.

— Нет. Я пытаюсь защитить его от вас.

Свон резко подняла взгляд.

— Ложь.

Улыбка мэра дрогнула.

— Вы устали. Поэтому вам кажется, что весь мир против вас.

— Нет. Мне кажется, что вы хотите, чтобы я уничтожила единственное, чего вы боитесь.

Фиона выпрямилась.

— Я вернусь через час. Подумайте. Если хотите уйти — сожгите книгу. Если хотите остаться здесь и дальше кормить чужой бред, доктор Вейл подберёт новый курс лечения.

Она направилась к двери, но остановилась у порога.

— И ещё, Эмма. Никто не придёт. Ни принц. Ни пират. Ни родители из сказки. Никто.

Свон молчала.

Фиона вышла, оставив книгу и спички на столе.

…

Несколько минут Эмма просто сидела неподвижно. Потом медленно встала. Ноги дрожали, но держали. Она подошла к столу, открыла книгу и увидела страницу со свадьбой: белое платье, арка, Генри рядом, мужчина с тёмными волосами и крюком вместо руки. Киллиан. Имя было болью. Не воспоминанием даже — раной, которую невозможно объяснить. Она взяла коробок. Достала спичку.

Рука дрожала так сильно, что дерево чуть не выпало из пальцев.

— Это просто книга, — прошептала она. Но голос не поверил.

Спичка чиркнула о коробок. Пламя вспыхнуло маленьким, живым огоньком. Эмма поднесла его к странице, и в голове вдруг прозвучал голос Генри: «Что бы она ни сказала тебе сделать — не делай».

Пламя дрогнуло. Потом — другой голос. Ни громкий, ни волшебный. Усталый, тёплый, настоящий. «Я выбираю тебя».

Свон резко зажмурилась. Перед глазами вспыхнуло: крыша, свадебная арка, рука в её руке, кольцо, улыбка Киллиана, Генри рядом, родители, которых она ещё не могла удержать в памяти целиком, но уже чувствовала сердцем.

Спичка догорела почти до пальцев. Эмма вскрикнула и уронила её на пол, затоптав больничной туфлей прежде, чем огонь коснулся книги. Она стояла посреди палаты, тяжело дыша.

Книгу она не сожгла. И впервые с момента пробуждения белые стены показались не доказательством реальности, а клеткой.

***

Зачарованный лес встретил остальных не мягкой зеленью сказок, а пеплом, дымом и небом, которое выглядело треснувшим изнутри. Киллиан Джонс поднялся с влажной земли первым, потому что страх оказался быстрее боли. Во рту был вкус крови, в ушах стоял гул проклятия, в пальцах — пустота там, где секунду назад была рука Эммы.

— Свон! — крикнул он.

Ответа не было.

Рядом застонал Дэвид, пытаясь подняться с мечом в руке. Белоснежка лежала в нескольких шагах, Робин помогал Реджине выбраться из-под обломков дерева, Бэлль звала Румпельштильцхена. Сам Тёмный уже стоял на ногах, но выглядел так, будто проклятие ударило по нему не снаружи, а изнутри. На поляне были почти все. Почти. Не было Эммы. Не было Генри. Не было Чёрной Феи. И не было Сторибрука.

Реджина поднялась, отряхивая пальто от грязи, и осмотрелась.

— Только не говорите мне, что нас снова швырнуло в Зачарованный лес.

— Нас снова швырнуло в Зачарованный лес, — сказал Робин.

Она бросила на него взгляд.

— Я же просила.

Дэвид помог Белоснежке подняться, но сам смотрел только вокруг.

— Где Эмма?

Голд поднял голову к небу. Высоко над лесом дрожали разломы, похожие на трещины в стекле. За ними на мгновение проступали чужие места: изумрудные башни, песчаные купола, сад с шахматными фигурами, море, корабельная мачта.

— Чёрная Фея разделила нас.

Киллиан шагнул к нему почти вплотную.

— Где моя жена?

Слово «жена» прозвучало хрипло. Слишком новое. Слишком настоящее, чтобы мир имел право так быстро его отнять.

— В Сторибруке, — ответил Румпельштильцхен. — Но не в нашем.

Бэлль побледнела.

— Что это значит?

— Проклятие вернуло город к старой форме. Жители без памяти. Сказки — вымысел. Правда — болезнь.

Реджина резко подняла голову.

— Моё проклятие?

— Его каркас. Но хозяйка теперь Фиона.

Белоснежка крепче сжала руку Дэвида.

— Она заняла место мэра.

— И место матери Генри, — добавил Голд.

Реджина побелела так резко, что Робин успел поддержать её за локоть.

— Нет.

Это было всё, что она сказала. Но в одном коротком слове было больше ярости и ужаса, чем в любом крике.

Крюк сжал крюк.

— Открой портал.

— Порталы могут не сработать.

— Тогда найди тот, который сработает.

— Капитан…

— Не начинай, крокодил. Она там одна.

— Не одна, — тихо сказала Белоснежка. — С ней Генри.

Дэвид посмотрел на жену.

— Если он помнит.

Реджина вскинула голову.

— Он помнит. Он должен помнить.

В этот момент небо на востоке вспыхнуло зелёным. Не обычной молнией — изумрудным огнём. Через разлом посыпалась пыль, похожая на блёстки, а потом на поляну рухнула фигура в чёрном плаще, кашляя и ругаясь.

— Зелина? — выдохнула Реджина.

Ведьма Запада поднялась на локтях, волосы спутались, платье было порвано. За ней из разлома вывалились несколько низкорослых жителей Оз — напуганных, обожжённых, покрытых пылью.

— О, отлично, — прохрипела Зелина. — Семейное сборище в лесу. То, чего мне сейчас не хватало.

Реджина бросилась к сестре.

— Что случилось?

Зелёная Ведьма посмотрела на небо. В её глазах, обычно полных раздражения и самоуверенности, впервые был чистый ужас.

— Оз исчезает.

Тишина стала ледяной.

— Что значит исчезает? — спросил Дэвид.

— Значит исчезает, Прекрасный. Башни, дорога, дворец, живуны, всё. Сначала края начали рассыпаться, потом магия пошла пятнами, потом люди просто… — она оборвала себя, резко сглотнув. — Я вытащила кого смогла.

Голд медленно закрыл глаза.

— Вера Спасительницы слабеет.

Киллиан побелел.

— Нет.

— Чем меньше мисс Свон верит в сказки, тем быстрее исчезают миры, построенные на этой вере.

Реджина смотрела на сестру, потом на испуганных жителей Оз.

— Сначала Оз.

Румпельштильцхен поднял взгляд к небу, где уже начинал дрожать другой разлом — золотой, песчаный.

— Следующей будет Аграба.

***

Генри не ушёл далеко. Его вывели из больничного крыла, но не из здания: Вейл приказал ждать в коридоре, пока «мэр поговорит со взрослыми». Генри сел на стул у стены, сделал вид, что сломался и смирился, а сам слушал. Он давно знал: взрослые становятся беспечнее, когда думают, что подросток наконец перестал сопротивляться.

Фиона вышла из палаты одна. Книга была у неё в руках. Сердце Генри провалилось вниз. Он поднялся.

— Где она?

Мэр остановилась.

— Отдыхает.

— Что вы ей сказали?

— Правду.

— Вы не умеете.

Фиона подошла ближе. В коридоре она всё ещё выглядела как строгая, уставшая мать, которая пытается справиться с трудным сыном. Только глаза выдавали её: холодные, внимательные, злые.

— Ты проигрываешь, Генри.

— Нет.

— Она устала. Сомневается. Боится. И, в отличие от тебя, она понимает последствия.

— Вы давите на неё.

— Я предлагаю ей свободу.

— Нет. Вы предлагаете ей клетку и называете это лечением.

Фиона улыбнулась.

— Ты очень похож на неё.

— Спасибо.

— Это не было комплиментом.