Новый мир

Пролог

Любому смертному отмерен свой век,

Часов песочных завершается бег.

Кто их обратно перевернёт,

Жизни биение новой вдохнёт?

Эпидемия — Смерти нет

Порыв ветра подхватил последние отзвуки человеческих голосов и унес их с собой, навсегда спрятав в кладовых безвозвратно ушедшего времени. Над безжизненной землей на несколько мгновений раскинулся полог одного-единственного стона-вздоха — обреченного, сожалеющего, горького, — и рассыпался, вместе со своими осколками погребя в потрескавшейся, занесенной песком земле следы Темной Госпожи, сумевшей противостоять разрушительному влиянию бездумного поступка новоиспеченного бога дольше остальных.

Но даже ее силы имели предел, и бесконечное, бесконтрольное, вечно голодное Ничего поглотило последнюю жертву, до которой могло дотянуться.

Рейстлин наклонился, опершись о привычно зажатый в руке посох, и пропустил сквозь пальцы холодный, бесцветный песок — и это было все, что осталось от некогда переполненного цветами мира.

Вечная пустота, которую забыли облить красками и которая была подвластна лишь одному властелину… богу, королю — сейчас он мог выбрать себе любой титул, вот только выбирать хотел меньше всего.

Рейстлин резко обернулся, щуря глаза. Он готов был поклясться, что в шелесте разгоняемого сухим ветра песка расслышал шорох невесомых шагов, но увидел только бескрайнюю пустошь, на которой отпечатались следы лишь одних ног.

Его собственных.

Он сделал шаг, прислушиваясь к окружающей тишине во все еще тлеющей в глубине души надежде услышать хоть один посторонний звук, но не услышал его и на следующем.

Сейчас Рейстлин был бы рад и Такхизис, все же сумевшей переиграть его.

Далеко он не ушел: тело, привыкшее к постоянной слабости, пусть даже сейчас он не чувствовал ни голода, ни усталости, ни температуры окружающего воздуха, отказывалось долго двигаться без отдыха.

Рейстлин опустился на колени, положил рядом с собой посох — единственное, что Ничего позволило сохранить из прежней жизни… из жизни вообще, — и лег на землю, подтянув колени к груди.

Провел пальцами по песку, оставляя причудливый след, еще раз, и еще, рисуя все, до чего мог дотянуться в своей памяти: кривоватый дуб, купола храма, мрачная башня… и лица — мужские, женские, не принадлежащие кому-то конкретному, но позволяющие помнить, что когда-то, совсем недавно, здесь жили и они.

Он коснулся драконьей лапы, держащей на посохе шар, пытаясь вспомнить, какой на ощупь она была раньше, и закрыл глаза, страстно мечтая открыть их в другом месте, даже рядом с раздражающим братом.

Впрочем, не открыть их вовсе было бы не худшим выходом.

Сказать, сколько времени он провел в благословенном мраке сомкнутых век, Рейстлин не смог бы, даже найдись у него такое желание: вместе со всем миром кануло в небытие и время.

Ветер не пощадил нелепых, кривоватых, рукотворных рисунков, уничтожив то, что могло держать Рейстлина на этом месте, сделав его похожим на любое другое, доступное магу.

Идти по обретенным «владениям» казалось почти страшно, у этого пути не было конца и не было цели, но оставаться на одном место было совсем уж невыносимо. Движение хотя бы позволяло создать иллюзию, что где-то там, в скрытых серым Ничто землях, у теплящегося огонька костра его будет ждать человек.

Какой угодно, хоть кто-нибудь, хоть один — а может быть, самый желанный? ..

От кольнувшей грудь боли, совсем новой, мало похожей на ту, что приходила из-за терзающего легкие кашля, Рейстлин остановился, крепко вцепившись в посох и склонив голову.

Крисания…

Пресветлая дочь, решившая взвалить на себя непосильную ношу и не справившаяся с ней. Глупая жрица, безрассудно и без остатка отдавшаяся разожженному руками мага огню чувства и решившая, что ей удалось затащить в тот огонь и его.

Рейстлин криво усмехнулся, пытаясь заставить себя злиться на нее, уговаривая себя поверить, что в случившемся есть и ее вина, что не будь Крисании, не было бы и окружающего его Ничего… и участь свою она заслужила.

Но злость, как бы он ее ни звал, не желала приходить, пропуская вперед себя стыд, отчаянье и жгучее чувство утраты.

Посох выпал из рук, беззвучно упав на песок. Сам Рейстлин не удержался на ногах, потеряв опору, и рухнул рядом, оцарапав ладони о жесткие песчинки. Выступившие на глазах слезы покатились по щекам, капая с подбородка и оставляя темные пятна на сером песке.

Ход времени остановился, и Рейстлин уже не мог сказать, изменяется ли что-то вокруг, изменяется ли он сам, как это происходило бы, сохранись привычный ход вещей. Одно оставалось понятным: Ничто не собиралось делить своего властелина с чем бы то ни было, особенно с памятью о том, что существовало до бескрайней пустыни, и порой начинало казаться, что оно специально уничтожает рисунки, которых становилось все меньше, стоило лишь отвернуться.

Рейстлин начинал забывать, теряя последние хрупкие ниточки, связывающие его с прошлым — паршивым, болезненным, но таким реальным…

Он продолжал идти — просто идти, не имея больше ни цели, ни потребности, ни желания найти край своего бесконечного кошмара.

И только тогда, когда тело в очередной раз отказывало двигаться, Рейстлин продолжал чертить на песке. Не башню или храм, память о них давно растворилась в окружающей серости, но лишь одно женское лицо, за образ которого держался крепче, чем барахтающийся в воде за протянутую корягу.

И тогда, закрыв глаза, он почти ощущал осторожные прикосновения рук.

Почти слышал голос, горячо убеждающий в непогрешимости богов.

Почти чувствовал аромат храмовых благовоний, сохранившихся на одежде.

Ветер, верный помощник Ничего, пытался стереть, засыпать песком и пылью корявый набросок, но в этот раз Рейстлин готов был сражаться, закрывая рисунок собой и проводя линии заново там, где их удалось стереть.

Защитить — не саму Крисанию, но ее тень, не дающую ей кануть в забвение, подобно всему миру, — было меньшим, что он готов был для нее сделать.

Большим, что мог.

Ветер толкнул его в грудь, заставив отшатнуться, одним порывом набросил на рисунок тонкое покрывало песка, смазывая черты лица, и единственное, что успел сделать Рейстлин — выставить перед собой посох в надежде спасти хоть часть своего творения, не дав стереть его полностью.

Попытка противостоять безликому Ничто оказалась бесполезной: очередной порыв сбил мага с ног, повалив на спину, и, взметнув облако песка, бросил его в лицо, запорошив глаза, забив нос… Выпущенный из рук посох отшвырнуло в сторону, до него почти удалось дотянуться, но не хватило совсем немного, и кончики пальцев только мазнули по неожиданно теплому древку.

Ветер взметнулся в последний раз, безвозвратно уничтожив чудом сохранившиеся очертания Крисании, и успокоился, оставив бушевавший ураган оседать на давно уже выцветшей мантии.

Рейстлин рукавом смахнул с лица холодный песок и встал на колени, безвольно опустив руки и запрокинув голову вверх, туда, где вместо неба клубилось все то же бесцветное Ничего.

…Подушечки пальцев, коснувшиеся земли, ощутили тепло — еще робкое и неуверенное, боящееся покинуть пределы своего пятачка, но становящееся сильнее с каждым вздохом…

Новый мир

Придумай светлый мир,

В нем кто-то улыбается тебе,

За собою маня...

Эпидемия — Придумай светлый мир

Лежащий в колыбели ребенок счастливо улыбался склонившемуся над ним человеку. Признаки смертельной болезни, из-за которой перепуганные родители обратились в храм, если и существовали, то маскировались настолько хорошо, что не были видны даже опытному глазу.

Непрестанно причитающую и переживающую мать предусмотрительный супруг отвел в сторону, придерживая за талию и не пуская к дочери. Причин для такого волнения он не видел и к жрецам обратился только затем, чтобы в доме вновь воцарилась тишина.

Рейстлин положил ладонь на лоб ребенка, прислушиваясь к собственным ощущениям, и поднял глаза на родителей. Выскользнувшая из собранного на затылке пучка прядь упала на лицо, щекоча щеку.

— Ваша дочь в порядке, — он старался говорить мягко, но скрыть досаду становилось все труднее. Обращение этой семьи было третьим за последние несколько дней, и такая частота начинала утомлять, отвлекая от тех проблем, которые следовало считать более важными. — Вы зря волновались.

Страждущим, впрочем, Рейстлин не отказывал, слишком хорошо помня окружавшую его безлюдную пустыню. Больше всего он боялся вновь оказаться среди серого песка — и того, что случайное чудо окажется слишком хрупким, рассыпавшись в неловких руках.

— Слава Создателю, — дежурно выдохнул мужчина, подхватывая сползшую в обморок жену.

Перед тем, как уйти, Рейстлин наклонился к девочке, сразу же вцепившейся в его волосы, и осторожно коснулся губами лба, вкладывая в поцелуй все, что хранила память о светлой жрице.

— Как вы ее назвали?

— Пока никак, господин, — смущенно ответил мужчина и неодобрительно вздохнул. — Жена слышала, ребенка должны наречь в храме, чтобы Создатель обратил на него свой взгляд.

Рейстлин кивнул и выпрямился, одергивая капюшон. Нелепая традиция — он лучше других знал, что не способен заметить каждого новорожденного, — зародилась в одном из самых крупных храмов, поразительно быстро сумев засесть и прижиться в головах многих людей. Но сейчас она могла оказаться как нельзя кстати…

Разложенная на столе карта не отличалась аккуратностью, зато обладала большей достоверностью, чем хранящиеся в храмовой библиотеке. Их составляли путешественники, обошедшие каждый уголок родной долины и прилегающего к ней горного хребта, но не рискнувшие высунуть нос за ее пределы — просто потому, что безлюдная, уходящая в горизонт пустыня не желала терпеть ступивших на ее пески путников.

На карте Рейстлина были отмечены и другие населенные долины — одна намного дальше на север, две на юго-востоке, за горами. Между ними хаотично были разбросаны точки оазисов — небольших островков живой земли, которые удалось отвоевать у прожорливого Ничего. На их поддержание приходилось тратить силы, но Рейстлин надеялся, что рано или поздно для них найдется надежное место в мире, не требующее постоянного внимания молодого бога.

— Занимаешься? — добродушно осведомился вошедший жрец, с легкой руки местных жителей названный настоятелем храма, и потянулся к балахону, надеваемому в торжественных случаях.

Роль послушника в храме, воздвигнутом людьми в его же честь, и панибратское, слегка пренебрежительное отношение немногочисленных жрецов Рейстлина мало устраивали, но ради того, чтобы незаметно устроиться в другом месте, ему пришлось бы приложить усилия, потеряв из виду часть того, что он пытался контролировать.

Если подумать, храм — не такая уж большая жертва.

— Кто-то пришел?

— Та семья, к которой ты ходил неделю назад, — жрец поправил воротник и взял в руки украшенную резьбой чашу. — Хотят дать имя девочке. Не хочешь помочь? Они не первые сегодня, боюсь, скоро начну повторяться.

Рейстлин приподнял край карты и молча протянул сложенный пополам обрывок бумаги.

— Сам присутствовать не будешь?

— Нет, будет перебор. Я и так заменяю вас на молитве вечером.

Жрец встал напротив, перехватил чашу пальцами за ножку и чуть склонил голову на бок, с хитрым прищуром разглядывая его. Вздохнул.

— Ты ведь сам не веришь в Создателя.

Рейстлин пожал плечами. Верить в самого себя — рискованно и порождает череду досадных и не всегда поправимых ошибок. К тому же он точно знал, на что способен и где находятся его границы. Верить для этого было не обязательно.

— Про тех, кто приходит в храм по вечерам, вы можете сказать то же.

— Почему? — спросил жрец. Без особого, впрочем, удивления. — Они приходят, чтобы найти утешение.

— У большей части просьбы сугубо эгоистичные. Создатель для них — возможность исполнить сиюминутную прихоть, а не… что-то большее, как об этом принято говорить.

— Ты от них многого ждешь, — он почти ласково улыбнулся. — Если они находят утешение в том, что передают Создателю свою просьбу, это не плохо, пусть даже их просьбы не столь… духовны. Люди верят, иного от них не требуется.

— Вы живете в плену иллюзий. — Рейстлин пробежался пальцами по нарисованным оазисам, по пустыне, почти ощущая ее мертвенный холод, по извилистой линии реки, убегающей от столицы в горы. Другие долины, надежно защищенные от Ничего, сейчас не требовали его присутствия, но многолюдность города начинала давить, сбивая с толку. — Они не будут вечно ограничиваться малым и со временем возжелают большего. Не пугает, что после вас они займут место в храме, или надеетесь на бессмертие?

Впрочем, ни одна защита не бывает абсолютной, особенно если противник — та часть уничтоженного мира, которая не пожелала воскресать. Убедиться, что все осталось, как прежде, лишним не будет.

— Я верю в то, что воспитаю достойного преемника, — красноречиво посмотрел на него жрец.

Рейстлин фыркнул — более абсурдной и нелепой идеи он не слышал годами. Его место — не в спокойном, укрытом заклинанием храме: оживший мир нуждался в присмотре, мертвый — в укрощении, но добиться этого, сидя в одном городе, нельзя. Он совершил серьезную ошибку, оставшись здесь дольше, чем на пару лет.

Ему давно пора было уходить.

Восемнадцать лет спустя

Спрятавшаяся в горах капелла, неподалеку от которого выросло в ущелье небольшое поселение, не отличалась ни роскошью, ни размерами столичного храма — в первый момент Крисания даже решила, что она была некогда возведена в честь другого, более древнего божества и позже переделана экономными селянами. Но деревянный фасад не выглядел ветхим, а объяснявшая дорогу старушка обмолвилась, что появилась она на радость местным жителям, до этого обходившихся самодельными портретами и фигурками Создателя, без малого пятнадцать лет назад.

Крисания не без некоторой робости перешагнула порог, пытаясь удержать в памяти названия трав, за которыми ее попросили сходить — в пристройке капеллы обитал лучший, а, главное, единственный травник и знахарь в поселении. Большинство его побаивалось, но на удивление искренне уважало и восхищалось.

Опасалась она зря — в полупустом помещении ее встретила только деревянная, в человеческий рост фигура мужчины в плаще и его же портрет над самодельным алтарем. Крисания подошла ближе, с интересом разглядывая очередное, непривычное ей воплощение Создателя — живописцы и скульпторы, трудившиеся в главном храме, неизменно изображали его красавцем, спешащим на подвиги, с одухотворенным лицом. Здесь же — просто мужчина, с любовью вырезанный из дерева. Очень уставший.

Единственное, что оставалось общим на портретах, — желтые, с вытянутыми зрачками, глаза. Крисания поежилась и отвернулась. Взгляда нарисованного Создателя она старалась избегать и прежде, но тут он казался особенно выразительным.

Обещанного знахаря в единственном помещении капеллы не оказалось, и Крисания аккуратно потянула за ручку двери, ведущей в пристройку.

— Не стоит туда ходить, — предупредили ее из-за спины. — Желающим помолиться должно хватать зала.

Она смущенно обернулась к мужчине в черной мантии, одной рукой перебирающему разложенные в шкафчике травы. Второй он держал до середины обмотанный тканью посох, а под глубоко натянутым капюшоном можно было разглядеть только кончик носа, губы и подбородок.

— Я искала знахаря.

— В деревне снова что-то случилось? — устало спросил он, опираясь ладонью на полку.

— У дочери старосты лихорадка. Он очень просил, чтобы вы пришли. И, — Крисания нахмурилась, вспоминая поручение, — захватили несколько трав.

— В деревне так много жриц, что их посылают за лекарем?

Крисания приподняла подол платья, перешагивая через перегородивший путь тонкий ствол дерева. Они шли более длинной, нехоженой, зато относительно пологой дорогой — капелла находилась выше поселения, и к ней вела короткая извилистая тропа, но подниматься по ней рисковали только привычные местные жители, переставшие обращать внимание на опасность.

— Селяне робеют подниматься без веской причины. И не все способны одолеть подъем.

— Они так сказали? — с тихим смешком спросил знахарь, наваливаясь на посох. — Ко мне часто заходят дети, им подниматься легче и быстрее — не спотыкаются о подол платья.

— Мне не сложно, — смущенно улыбнулась Крисания и споткнулась, наступив на ткань — привезенная из столицы одежда мало подходила для горных прогулок. Но хотя бы не упала, уцепившись за большой, почти до пояса в высоту, валун.

Знахарь не стал ее придерживать, но подал руку — узкую, но неожиданно крепкую и лихорадочно горячую — помог подняться и, сразу же отстранившись, пошел к деревне, перестав обращать внимание на замешкавшуюся Крисанию. Жар его ладони передался и ей, и от чувства расползающегося по руке тепла, перекатывающегося на плечо, на шею, касающегося лба, перехватывало дыхание.

Догнать знахаря не удалось: в себя Крисания пришла не сразу, а у первого же дома ее поймал староста, смущенно переминающийся с ноги на ногу. К себе он прижимал небольшой аккуратный сверток.

— Спасибо, девочка, что сходила до храма, — кашлянув, поблагодарил староста, протягивая сверток. — Стыдно тебя об этом просить, но иначе не можем: передай это знахарю, наши мальчишки забрали без его согласия из капеллы. Он человек хороший, но об алтаре сильно переживает, может разозлиться за разорение. Если спросит — скажи, что я взял, не подумав.

Крисания кивнула — к человеческой робости она привыкла еще в столице, когда смущенные горожане предпочитали обратиться с вопросом к молодой жрице, а не напрямую к настоятелю, — и спросила:

— Он давно здесь живет?

— Да сколько себя помню, лет тридцать уже. — Староста устроился на скамейке у калитки, достал трубку и табак. — Не все время, конечно, иногда пропадает на пяток лет, но возвращается. Капеллу, опять же, помогал строить — раньше там только изба была.

— Я не заметила в деревне других знахарей. — Крисания присела рядом, стараясь дышать в другую сторону. — Вы пять лет справляетесь без него?

— А на его место жрицы приезжают, только это… ты извини, девочка, но толку со жрецов не много. Дочка-то под их присмотром и заболела, — он махнул рукой и запрокинул голову, выдыхая дым в небо. — Приходил к нам путник, больной — насквозь. Говорит, пытался в пустыню выбраться с той стороны гор, но далеко не ушел, подцепил что-то, а потом к нам болезнь принес. Слава Создателю, никто не помер, кроме того путника, помучались только, но то ж ерунда, здоровые все мужики. А дочка же тогда мелкая совсем была, кое-как выкарабкалась.

Староста замолчал, вертя в руках трубку, и Крисания сдержалась, не стала спрашивать ни о болезнях пустыни, казавшихся ей страшилкой из детских сказок, ни о путнике. Всем известно: в пустыню дороги нет и добраться до нее нельзя — но кому-то ведь удалось!

— Случилось это за месяц до того, как вернулся знахарь, — тихо сказал староста. — Может, больше, но не сильно. Ей тогда совсем худо стало, и я не знаю, что делал бы, задержись он хоть на неделю.

— Я же говорил, что дети не боятся подниматься.

Крисания вздрогнула, задела рукой стоящие на алтаре свечи — к счастью, пока не зажженные — и виновато улыбнулась. В свертке, отданном старостой, обнаружилась резная статуэтка женщины, красивой и величественной, но незнакомой — Крисания не помнила, чтобы в столичном храме встречались ее изображения, а в летописях упоминалось хоть одно женское имя, но спросить было не у кого: староста только пожал плечами и сказал, что и в деревне о ней не знает никто. Просто есть статуэтка и есть, знахарь поставил, никого не спрашивая, но молиться не заставляет.

Его просьбу она выполнила на следующий день, и, хотя не собиралась скрываться от знахаря, все же надеялась, что сумеет вернуть статуэтку на место до его прихода.

Не успела.

— Успокойте старосту, я на него не злюсь. И пусть уже перестанет злиться на жрецов на пустом месте, — знахарь остановился у алтаря, провел рукой над статуэткой, не прикасаясь к ней, — они здесь не виноваты. Чтобы справиться с песком из пустыни, надо нечто большее, чем голая вера.

— А вы на это способны, на большее?

Он молча кивнул, не убирая пальцев от умело вырезанных волос женщины, и Крисания не утерпела, спросила:

— Кто она?

— Малоизвестная легенда, — с ощутимой неохотой сказал знахарь и этим явно собрался ограничиться, но все-таки продолжил — глухо, почти раздраженно. — Спутница Создателя, преданная им и по его вине погибшая. Он хотел получить могущество, она пыталась его остановить, но не сумела. Власть для него оказалась важнее.

— Странная легенда. — Крисания посмотрела на портрет, пытаясь увидеть в изображенном мужчине то, о чем говорил знахарь, но, подобно его спутнице, не смогла. — Я никогда о ней не слышала в храме.

— Они слепо идеализируют Создателя. — Знахарь покачнулся, оперся рукой об алтарь, второй крепче сжал посох и зло сказал, заставив ее отшатнуться: — Как можно верить в непогрешимость того, по чьей вине возникла пустыня?

Крисания с опаской положила руку ему на плечо, осторожно погладила, успокаивая, и от ее прикосновения он расслабился, обмяк, сгорбился перед фигурой Создателя, потеряв запал для спора.

— Мы верим не в его непогрешимость, — возразила Крисания, — а в самого Создателя, и вера позволяет нам помогать другим людям. Лечить их — пусть даже нам не дано сил справиться с пустыней, но в мире ведь есть не только она! А вы не верите?

— Нет, — отрезал знахарь, выпрямляясь. — Вы можете пытаться убедить меня в обратном, но не тратьте зря силы.

Крисания смиренно склонила голову, пряча глаза — она чувствовала, как внутри разгорается незнакомое ранее пламя, желание доказать неправоту, открыть глаза ему самому, и это пламя не давало успокоиться, заставляло возвращаться в капеллу на следующий день.

Втайне она опасалась, что знахарь ее прогонит, но нет: к концу первой недели он перестал злиться на ее излишне горячие слова, а к началу четвертой втянулся сам, каждый день подкидывая новые темы для обсуждения. Иногда он увлекался, и тогда Крисания жалела, что не может видеть его глаз — за прошедшее время капюшон так ни разу не упал на плечи, позволив заглянуть в лицо.

К концу осени в деревню пришла непогода, приведя за собой простуду — лихорадка и кашель свалили половину деревни, и большую часть времени Крисания проводила с жителями, помогая молитвами и имеющимися запасами снадобий. Тропинку до капеллы развезло, и подниматься к знахарю не рисковали даже крепкие мужчины, опасаясь навернуться на скользких камнях.

Распогодилось, подсушив склон, только через несколько дней, но как бы ни рвалась Крисания в капеллу — она тосковала по почти дружеским перепалкам, перетекающим в мирный разговор, — но подняться смогла только вечером, когда вымотанная очередной болезнью старостина дочка заснула на коленях у матери.

— Ты бы подождала до завтра, девочка, — предостерег вышедший проводить староста. — Темно уже, расшибешься. А если подморозит, то вовсе не пройти будет.

Крисания закусила губу, упрямо мотнула головой, придерживая наброшенный на плечи плащ.

Спешила она, впрочем, напрасно — в зале было пусто и холодно, не горели даже всегда зажженные по вечерам свечи на алтаре, зато приоткрытой осталась дверь в пристройку. Крисания устроилась на лавке, но долго не выдержала, ежась под плащом, подошла к двери, постучала о косяк, привлекая к себе внимание. Не смогла сдержать любопытства — знахарь держал дверь запертой, не позволяя входить в комнату, — и все-таки заглянула.

Он лежал на кровати, съежившись и откинув с лица капюшон. Крисания подошла ближе, прислушалась к неровному, хриплому дыханию — видимо, простуда не обошла стороной и знахаря — и присела на край кровати, разглядывая лицо. Староста говорил, что он живет в деревне больше тридцати лет, но знахарь не выглядел стариком. Напротив — пусть осунувшимся, с заострившимися чертами и болезненным цветом кожи, заметным даже в полумраке, но молодым еще мужчиной.

Крисания положила ладонь на горячий лоб и почувствовала бьющую знахаря мелкую дрожь.

— Забавно пытаться лечить его молитвами, но они не помогут. — За спиной вспыхнула свеча, и сидящая за письменным столом девочка сочувственно улыбнулась. — Правда.

— Почему?

Она пожала плечами, пристроила голову на сложенных руках и подняла взгляд на носящееся без посторонней помощи по длинному свитку перо, не собираясь отвечать. Крисания вздохнула, привычно, как любого больного, взяла знахаря за руку, не убирая ладонь со лба, и зашептала молитву — не заученную в храме, а сочиненную почти на ходу и оттого более искреннюю.

Под ее ладонями он расслабился, задышал спокойнее и выдохнул, не открывая глаз:

— Крисания…

— Я здесь. — Она убрала руку со лба, нащупала съехавшее на пол покрывало — знахарь спал на неразобранной постели — и накинула на него.

— Интересно, — пробормотала девочка и, стукнув пятками, спрыгнула с высокой табуретки. Подошла к кровати, посопела над заснувшим знахарем и подняла на Крисанию совершенно недетский, прямой и острый взгляд золотистых в свечном свете глаз. — Он думал, что это невозможно.

— Почему?

— Потому что, — она помялась, но все-таки пояснила: — Это сложно объяснять. Его мучают кошмары, и с ними действительно не способны справиться жрецы из-за… просто поверь. Ты единственная, кому это удалось.

— Ты живешь здесь?

— Вроде того. Мы… м… родственники, и друг от друга нам никуда не деться.

— Ты знаешь, как его зовут? — тихо спросила Крисания. Он никогда не называл своего имени ни ей, ни селянам, соглашаясь оставаться безымянным знахарем.

Девочка надолго замолчала, переступила с ноги на ногу, но, решившись, все-таки ответила:

— Рейстлин. Только не упоминай, ладно? — и, помявшись еще немного, попросила: — И про мое имя не спрашивай. Пожалуйста.

Крисания кивнула — ей и так иногда казалось, что он всеми силами пытается забыть собственное имя, не произнося, умалчивая его, — и уточнила:

— Ты говорила о кошмарах… чем они необычны?

— Почему ты просишь рассказывать о том, о чем нельзя? — жалобно шмыгнула носом девочка и полезла в шкаф, стоявший в углу. Порывшись, протянула Крисании старый, разве что не рассыпающийся в руках свиток. — Обо всем сказано здесь. У тебя не очень много времени — пока он не проснется. Свет, конечно, плохой, читать тяжело… Правда, если есть желание, я могу помочь. Хочешь?

— Да.

— Учти — это неприятно, — предупредила она, приподнялась на носочки и, коснувшись двумя пальцами лба Крисании, шагнула в темноту, к тому месту, где должна была находиться дверь — и где вместо нее начиналась серая, безликая пустыня. Стены комнаты постепенно растаяли, слились с песком и серостью, оставив их двоих стоять в центре бескрайней пустоты.

— Что это? — прошептала Крисания, оглядываясь и стараясь не шевелиться лишний раз — стопы увязли в песке, и, хотя он больше не затягивал, двигаться было страшно.

— Один из его кошмаров, — девочка развела руками и крутанулась, не боясь провалиться. — Пустыня, которая находится за пределами долины до ее возникновения. Здесь нет ничего. Только разрушительное, абсолютное Ни-че-го. — Она оступилась, неловко шагнула назад и упала на колени, вцепилась пальцами в текучий песок.

Крисания отшатнулась и испуганно поднесла к лицу ладонь.

Вместо маленькой, закутанной в безразмерный балахон девочки на песке, опершись на руки и опустив голову, сидел мужчина, бездумно перебирающий отдельные песчинки.

— Что ты здесь делаешь?

Ее легонько тряханули за плечи, возвращая в темную комнату с погасшей свечой и твердым полом. Она оглянулась, и Рейстлин отступил, налетел на кровать и, закрыв лицо седыми волосами — Крисания помнила цвет нескольких выбившихся прядей — попытался нашарить капюшон сползшей с плеч мантии.

— Что ты здесь делаешь?

— Я беспокоилась. Дверь была открыта… — пробормотала она, но договорить не смогла.

Рейстлин набросил на нее слетевший плащ, приобнял за талию и настойчиво подтолкнул в сторону зала, со стуком закрыв за собой дверь. Загорелись расставленные вдоль стены свечи, повинуясь движению его руки; Крисания устало удивилась, глядя на то, как к его ладони тянутся, разгораясь, огоньки.

— Если ты рвалась сюда по такой погоде из-за меня, скажу сразу: завтра я уеду, — хмуро предупредил Рейстлин, отпуская ее. — Староста должен был разболтать, что я не живу здесь все время.

Крисания наощупь нашла лавку и села. В помещении быстро теплело, словно зажглись не свечи, а отсутствующий очаг, воздух наполнился терпким травяным запахом; она пригрелась, заклевала носом и даже не заметила, как рядом опустился Рейстлин, легко коснувшись ладонью ее глаз.

— Тебе будет лучше не помнить, что ты сегодня приходила в капеллу, — сказал он.

Его голос смазался, потерялся в сплетении дыма от свечей и душистой пелене, и Крисания доверчиво прижалась к Рейстлину, проваливаясь в сон.

— Не привязывайся ко мне. — Он вздохнул, обнял ее и тут же разжал руки.

…А утром она проснулась от того, что в выделенную жрецам комнату, кашлянув для привлечения внимания, заглянула старшая дочь старосты.

Пять лет спустя

Признавать поражение Ничего не собиралось. Оно неторопливо, вдумчиво подбирало ключ к границе, разделяющей безжизненную пустыню и населенную, зеленеющую долину. Аккуратно и старательно прощупывало в попытке отыскать хотя бы одну щель. Выжидало, когда он отвлечется.

В тот момент, когда в защите появилась первая щель, Рейстлин находился у одного из оазисов — не самого далекого, но все же отдаленного настолько, что пробиться вовремя через стену песка озверевшей пустыни он не сумел, безнадежно проиграв Ничего во времени.

Ничего пронеслось по долине мором, едва коснувшись немногочисленных примыкающих к горам поселений и прочно обосновавшись на юге, в единственном крупном городе — столице. Пораженные внезапной болезнью люди наглухо запирались в домах, пытаясь не выпустить заразу на улицу. Они корчились под стенами, напрасно ожидая помощи — человеческие тела были слишком слабы, чтобы противостоять тому, что однажды уже уничтожило мир.

Город встретил вернувшегося Рейстлина трупами — население уменьшилось на треть. Меньшей части из выживших удалось избежать безрадостной участи, но большая продолжала страдать, откупаясь от ненасытного Ничего новыми жертвами. Кто-то тянулся к храму — одному их тех немногих мест в долине, над защитой которого Рейстлин потратил больше всего времени, — и тогда им удавалось отсрочить неизбежное.

Рейстлин сжал посох и отвернулся от тянущей к нему руки женщины. На душе от этого становилось тяжелей, но если бороться выборочно, не изгнав Ничего из своих владений, оно вернется, ласково сдавливая горло счастливчиков, готовых вздохнуть от облегчения.

В щель успело намести бесцветного песка — возведенная граница не позволяла ему проникать в долину, и теперь он стремился восполнить упущенное.

Рейстлин коснулся невидимой прорехи рукой и тут же ее отдернул. Ничего не желало подпускать его ближе, больно жаля пальцы.

— Не стоит, — он отступил, удобней перехватывая посох. Шар в драконьей лапе тускло светился, откликаясь на чужие выпады. — Ты все равно проиграешь.

Воздух всколыхнулся, и его отбросило на несколько шагов назад.

— Не получится. Это уже было.

Рейстлин выставил перед собой руку с раскрытой ладонью, и ветер прошел стороной, взъерошив посеревшую от его прикосновения траву. Далеко не пробился, ударившись в неприступный барьер.

Рейстлин опустился на колени и обеими руками сжал древко воткнутого в землю перед собой посоха. Закрыл глаза, прислушиваясь к голосам молящих о спасении и позволяя себе раствориться в благодарном, отзывчивом мире, готовом защитить своего создателя.

Он больше не противостоял Ничего в одиночку — за его плечами стояла Жизнь. Яркая, движущаяся, кипящая, бесконечно могущественная и готовая делиться своим могуществом.

По древку от навершия прокатилась светящаяся дорожка и, вырвавшись на свободу, сетью побежала в разные стороны, становясь все ярче и подкидывая в воздух песок, исчезающий в ее свете.

Рейстлин почти услышал, как воет, бьется, злится Ничего, и крепче, до боли в пальцах, сжал посох. Свечение, достигнув границы, побежало вверх, накрывая, латая собой щель.

Болезнь, легко переползающая с человека на человека, долгое время вилась у неприступных стен храма, но прорваться все же сумела, ухватившись за очередного больного, стараниями жрецов быстро идущего на поправку, и нанесла коварный удар.

О том, что моровое поветрие добралось до настоятеля, Рейстлин узнал на третий день, но попасть к нему смог лишь спустя неделю, когда даже самые верные послушники отчаялись отвоевать его жизнь и бросили умирать в одиночестве своей кельи.

Рейстлин никогда не питал к старику теплых чувств, но понимал — без искренней, не переступающей черту фанатизма, а порой и вовсе не лишенной сомнения веры жреца храм быстро превратился бы в то, чего он страстно желал избежать, и позволить ему погибнуть было бы непростительной глупостью. Во всяком случае сейчас, пока на его место нет достойного преемника.

Да и — Рейстлин с неохотой это признавал — он жалел жреца, привыкнув к нему почти так же, как к собственному посоху, почти не выпускаемому из рук.

Старик не спал, бездумно уставившись в потолок, и с трудом обернулся на мерный стук древка о мраморный пол, явно не узнавая вошедшего.

— Кто здесь? — спросил он и закрыл глаза.

— Не узнаете? — Рейстлин привычно поправил капюшон и опустился на колени перед кроватью, задвинув под нее посох. Против Ничего лучше не выходить безоружным, но этого жрецу не стоит видеть.

— Мне говорили, ты устроился в горах… Туда не добрался мор?

— Я давно оттуда ушел, — он посмотрел на обеспокоенное судьбой горных жителей лицо и смягчился. — Но, думаю, мор не успел.

— Хорошо, — выдохнул жрец и перевернулся на бок. — Зачем ты пришел? Тогда… давно, когда ты уходил… я думал, ты не собираешься возвращаться.

— Не собирался, верно. Но иначе вы умрете, — прямо сказал Рейстлин, доставая из сумки склянку с ароматным маслом и растирая им руки — сильный запах хорошо отвлекал людей от колдовства, мешая сосредоточиться и начать задавать неуместные вопросы, на которые он не был готов ответить. Никому.

— Создатель давал нам силы справляться с болезнью обычных людей, и мы не можем растрачивать их на себя, — тихо, но твердо, с искренней убежденностью в голосе сказал жрец.

— Не растрачивайте, — разрешил Рейстлин. — Этим займусь я. И помолчите. Я не смогу лечить, если вы будете обвинять меня в богохульстве.

Он положил ладонь на горячий лоб. Устроившиеся в теле песчинки Ничего потянулись было к новой жертве, но тут же отпрянули, потекли ниже, смешиваясь с кровью, — узнали и не рискнули атаковать, надеясь расползтись по телу и затаиться. Рейстлин нахмурился и сразу же положил вторую руку на грудь тяжело дышащего старика, запирая болезнь. Медленно провел ладонью по его лицу, сжимая доступные Ничего границы до тех пор, пока не соприкоснулись пальцы обеих рук.

Посох под кроватью засветился, напоминая о себе, и Рейстлин сквозь зубы зашипел от досады: обе руки были заняты — удерживали болезнь, чтобы дать возможность ее одолеть, — но и посох был ему необходим. Пришлось наступить на древко коленом и опереться о кровать локтями, чтобы не потерять равновесия из-за неудобной позы.

Рейстлин расслабился, прикрыл глаза. Прислушался к дыханию жреца, сумел поймать его ритм и на выдохе резко оторвал от груди сложенные щепотью пальцы, вокруг которых роем злых пчел вились песчинки Ничего. В сознании промелькнула мысль, что старик оказался крепче большинства заболевших — его случай был самым тяжелым из увиденных — но сразу пропала, отогнанная роем, кинувшимся на своего извечного противника.

Рейстлин выдернул из-под кровати посох и рывком встал — не слишком удачно, едва не упал на заваленный свитками столик. Разозленное, упустившее жертву Ничего кинулось на него, залепило глаза, мешая ориентироваться в комнате, сорвало капюшон… и устремилось куда-то за спину, к открывшейся двери.

— Господин, я слышала… ой!

Рейстлин резко обернулся и скрипнул зубами. Рой перебросился на заглянувшую в келью Крисанию, испуганно зажмурившуюся и закрывшую лицо руками. На ее лбу алело пятно поцелуя, еще в младенчестве подарившего ей сильнейшую защиту, не позволившую мору добраться до нее раньше.

Но в открытом столкновении защиты надолго не хватит, в этом Рейстлин не сомневался — слишком велика разрушительная сила Ничего. Не задумываясь, он шагнул назад, налетев спиной на Крисанию, и закрыл ее собой. Навершие выставленного перед собой посоха, ощущавшегося продолжением руки, полыхнуло, и песчинки Ничего застыли в воздухе, чтобы тут же разлететься мелкими водными брызгами, большая часть которых досталась мантии самого Рейстлина.

Он выдохнул, обессиленно повис на посохе… и поймал взгляд жреца, ради такого дела даже сумевшего приподняться на локте. Нехороший взгляд, пристальный, изучающий. Такого взгляда следовало бояться — за ним всегда шли самые неудобные вопросы.

— Что произошло? — растерянно спросила Крисания, растирая ладонью зудящее покраснение на лбу.

— Не могу не согласиться с девочкой, — надолго старика не хватило, и он опустился на кровать. — Мне тоже хотелось бы это знать.

— Песок из пустыни, — Рейстлин полуобернулся к ней, стараясь, чтобы растрепанные волосы закрывали лицо хотя бы с ее стороны. Перед жрецом он не видел смысла притворяться. — Он вызвал мор.

— Как песок оказался так далеко в долине? Я думала, до границы далеко… — Крисания прищурилась, узнавая голос, но не веря своим ушам. — Говорят, к ней почти невозможно подойти.

— Невозможно.

— А те, кто утверждает, что бывали там?

— Врут, — отрезал Рейстлин, уклонился от протянутой руки и отошел к окну, повернувшись к Крисании спиной. — Пустыня опасней, чем вы думаете. Тот мор, который вы видели, — малая часть ее возможностей. Ушедший туда не сможет вернуться, пески уничтожат его раньше, чем он успеет отойти от долины. Если, конечно, сумеет из нее выбраться. То, что ты видела несколько лет назад в горах, — сущая мелочь.

— Почему?

Он криво усмехнулся, но промолчал — просто потому, что невозможно объяснить природу Ничего. Потому, что его невозможно понять, пока не останешься с ним лицом к лицу.

Крисания поежилась, обхватив плечи руками. Ей было жутко от увиденного, а повисшая тишина, напитанная старательно опекаемой тайной, и вовсе гнала из кельи.

— Ты что-то хотела, девочка? — мягко спросил жрец.

— Я? Да… конечно, — она встрепенулась. — Хотела проведать вас. Целитель, который приходил недавно… я не до конца его поняла.

— Настоятель поправится в ближайшие дни, — не дав ему сказать, пренебрежительно буркнул Рейстлин и, спрятав лицо под капюшоном, направился к двери.

— Постой!

Он резко обернулся к взволнованному старику с лихорадочно блестящими глазами, готовому прикоснуться к священной тайне мироздания, случайно оказавшейся в зоне досягаемости, — только, увы, заветную шкатулку в последний момент собрались вернуть в спрятанный на замок ящик.

Портреты ведь и правда писали с него: когда-то, когда в мире было не так много людей, и Рейстлин мог помогать каждому, воспоминания о чуде, от которых пошла вера во всемогущего Создателя, не давали художникам ошибиться. С появлением храмов проснулась и человеческая фантазия — Создатель приобрел здоровый цвет лица и темные, не успевшие поседеть волосы, и только глаза веками оставались нетронутыми.

Те, первые портреты, до сих пор лежали в храмовом хранилище.

— Если вы надеетесь получить ответы от меня, не ждите. Их не будет.

— Не думаю, что мне удастся стереть из памяти увиденное или хотя бы правильно его понять без твоей помощи.

— Мне безразлично то, как вы поймете. Забудьте — это единственный выход. А сейчас примите помощь жрицы, иначе так и не встанете с постели.

Рейстлин легко подтолкнул ладонью Крисанию, застывшую на пороге, вышел, плотно закрыв за собой дверь, и прислонился к ней. Выдохнул.

Она никогда не будет той, кого он когда-то бросил в Бездне, но память о которой воплотилась невыносимо точно, и теперь Рейстлин тянулся к жрице в слепой надежде найти рядом с ней покой.

Тянулся — и одергивал себя в страхе навредить, перед которым меркли все его ночные кошмары.

Перед глазами расползалась безнадежная, непроглядная тьма, в которой невозможно было различить движущиеся тени, но Крисания знала, чувствовала — они есть. Здесь, совсем рядом, на расстоянии вытянутых рук — пальцы натыкаются на теплое, почти горячее запястье, пытаются ухватиться за него, чтобы не потеряться, не остаться в одиночестве в темноте. Стоящий рядом человек — второй рукой она нащупала его бок — замирает, но тут же, дернувшись, отстраняется, словно от прокаженной.

А еще в темноте есть голос. Один-единственный — то сквозящий сожалением и просящий прощения, то леденеющий, отталкивающий, лишающий надежды. Крисания напугана — она не может разобрать слов, только интонации, и не понимает, что происходит.

Единственное, что ей осталось, — метаться в попытке найти хоть что-то живое, но ноги подкосились, и она упала на колени на заледеневшую землю.

Страшно. Больно. Одиноко.

— Эй-эй-эй, проснись! Перебудишь же весь храм своими воплями!

Крисания села на кровати, пальцами убрала со взмокшего лба прилипшую прядь волос. Бездумно подняла глаза к окну, за которым занимался рассвет, и несколько раз моргнула, убеждаясь, что это не наваждение.

— Правда, в храме в основном все давно встали, и будить особо некого. Но волновать хороших людей тоже незачем!

Она обернулась, с удивлением обнаружив девочку, устроившуюся на прикроватной тумбе и беззаботно болтающую ногами. За пять лет она совсем не выросла и теперь наверняка все также едва доставала Крисании до груди макушкой.

— Как ты здесь оказалась?

— В гости к тебе зашла! Смотрю — кричишь во сне, подумала, что неплохо будет разбудить. Кошмар приснился, да? — сочувственно спросила девочка, разглядывая собственные ноги.

— Раньше часто снились, почти весь год, после того как вы с… Рейстлином ушли, — Крисания вздохнула и медленно поднялась, чтобы найти убранное вечером платье. Мысли путались, и она несколько раз скользнула по нему взглядом, прежде чем все-таки заметила. — Потом прекратились — и вот, снова… Ты же знаешь, о чем они, да?

— Угум. Я вообще много знаю. Больше многих, — она пожала плечами, спрыгнула с тумбы и шкодливо показала язык. — Ты тоже хочешь знать? А вот не скажу! Хотя ты можешь попытаться задобрить меня завтраком.

— Пошли, — улыбнулась Крисания и попыталась взять ее за руку, но девочка ловко увернулась и спрятала ладошки за спину.

— Я не потеряюсь.

На кухне царила утренняя суета, и появление жрицы вызвало только большее недовольство, особенно усилившееся после того, как со стола пропало несколько свежих булочек. Припрятавшая их в карман девочка подумала и нахально, не стесняясь чужого присутствия, залезла в ящик с фруктами под самым носом у мальчишки-поваренка.

Крисании ничего не оставалось, кроме как дружелюбно улыбнуться и попросить у кухарки молока и кусок вон того пирога, оставшегося с вечера, до которого не могли дотянуться короткие детские ручки.

— И почему они вечно такие недовольные? — пробурчала девочка на обратном пути в келью, на ходу обкусывая подгоревшую корку на булочке.

— Обычно жрецы ждут до завтрака и стараются пореже заходить на кухню. Послушай… — Крисания поймала удивленный взгляд проходящего мимо послушника, который тут же смутился и поспешил скрыться за ближайшей дверью.

— Я бы на твоем месте не разговаривала так громко — когда человек говорит сам с собой, это выглядит странно даже в храме.

— Я разговариваю с тобой.

— Но окружающие-то этого не знают! — радостно сказала девочка, едва не выронив яблоко, и пояснила: — Они меня не видят. Только ты.

— Только я? А как же… — Крисания остановилась и внимательно посмотрела на нее.

— И он тоже. Я думаю, он хотел, чтобы кроме него обо мне никто не знал. Что-то, похоже, пошло не так.

— Разве это плохо, если бы тебя видели другие?

— Как сказать… Для него — да, потому что я — это все, что у Рейстлина есть. Самое родное и близкое существо, ближе и родней, чем брат, который у него был. Я же говорила, мы родственники. Что-то вроде.

— Дочь?

В ответ она рассмеялась — громко, заразительно, согнувшись пополам и держась руками за живот — благо в ее балахоне нашлись кармашки, куда удалось припрятать еду.

— Дочь! Наверное, можно и так сказать… В некотором смысле, — выдавила она, всхлипывая. — Но вряд ли в общечеловеческом.

— Прости, я тебя не понимаю.

— Без него меня действительно не существовало бы, это верно. Но мы не кровные родственники. Наша… связь — нечто большее, и в то же время не так крепка. От меня Рейстлин может отказаться ради того, что сочтет более значимым, если перед ним встанет такой выбор, и винить его будет не за что, — уклончиво ответила девочка, ничего не прояснив, но только больше запутав, и схватила Крисанию за свободный рукав. — Пожалуйста, не спрашивай! Я лучше расскажу тебе про его брата, хочешь? Даже покажу, здесь недалеко. Идем!

— Куда? — удивилась Крисания, позволяя увлечь себя к выходу из храма. Сама она бывала в городе не так часто, только у не получивших свое имя детей или больных людей по просьбе родственников, предпочитая ограничиваться прогулками в саду при храме.

Девочка промолчала, с целеустремленным пыхтением топая в сторону центральной площади, изредка поглядывая на болтающиеся над дверьми вывески. Нужную она едва не пропустила, пришлось возвращаться.

— Когда-то у него был брат-близнец. Много кто, на самом деле, был, но сейчас не о них… Теперь его, конечно, нет. Очень давно — не скажу, насколько, потому что… ну, вопросов еще больше станет, на которые мне нельзя отвечать, — она приподнялась на носочки и потянула за дверную ручку. — Тот, кого ты увидишь, похож на него. Сильно похож, но не более того — совсем другой человек с совсем другой жизнью.

— Зачем ты тогда меня сюда привела? — спросила Крисания, оглядываясь. В трактирах ей бывать тем более не доводилось, да и, честно сказать, не сильно и хотелось — по городу ходило достаточно неприятных слухов, которым она не слишком доверяла, но и выкинуть из головы не удавалось.

— Потому что на Рейстлина он тоже похож… Мне показалось, тебе будет интересно. Ты ведь никогда его не видела без капюшона, да?

— Видела, тогда, в горах. Но сейчас, боюсь, вряд ли смогу что-то вспомнить.

Крисания перевела взгляд на стены, разглядывая непривычную обстановку. Врать девочке она не хотела, но… все равно ведь не важно, чей профиль появляется перед глазами при закрытых веках. Даже не надо бороться с памятью, для которой нескольких секунд, на которые он обернулся там, в келье настоятеля, действительно оказалось мало.

Достаточно просто перестать думать.

Из кухни выглянула маленькая рыжая женщина и, удивленно ойкнув, поспешила вытереть руки о полотенце.

— Госпожа жрица? Я думала, муж все еще не сподобился сходить до храма… Ой! Простите.

— Ничего страшного, — вежливо улыбнулась Крисания, привычно пристраивая руки на животе, и спросила, пожалев нерасторопного мужчину: — У вас что-то случилось?

— Дочь заболела, — женщина присела на край скамьи, повесила полотенце на спинку. — К нам приходил жрец — странный такой, весь в черном… Сказал, что сумел бы помочь, будь это моровая зараза, нам же лучше обратиться к кому-нибудь другому в храме.

— И правильно сделал! Лечить мелкие болячки умеют и жрецы, пусть они и занимаются, потому что с мором они точно не справятся, — буркнула девочка и тут же подпрыгнула. — Ой! Ой-ой-ой! Зря вспомнила… Я тебя оставлю, хорошо? Иначе он придет и увидит, что меня нет в комнате, и… лучше не проверять.

Крисания кивнула сразу обеим — и обещая помочь хозяйке трактира, и соглашаясь, что до храма вполне сможет дойти самостоятельно.

Возвращаться в гулкий, пропахший благовониями и пропитавшийся благочестивостью, храм из по-домашнему уютных стен трактира не хотелось, и Крисания позволила уговорить себя остаться, с интересом слушая, как женщина рассказывала своему ребенку сказки — временами наивные, временами даже глупые, но такие искренние, что внутри становилось тепло.

Но большую часть дня Крисания провела наедине с малышкой, развлекая ее, пока занятая на кухне мать готовила для посетителей. Рассказчиком она была не лучшим, да и сказок знала не так много, но старалась, что-то придумывая на ходу. Не пересказывать же ребенку житие Создателя, в самом-то деле!

Опомнилась только к вечеру, когда на улицу легли сумерки, а идти по городу стало не просто страшно, но и опасно — жрецам иногда случалось молиться о душах убитых ночью.

Благодарный муж — и за вылеченную дочь, и за то, что не прилетело от супруги, — заметив ее страх, сам вызвался проводить, и бояться теперь стоило хулиганам.

Всю дорогу Крисания снизу вверх посматривала на великана, пытаясь понять, о чем говорила девочка — единственное сходство с Рейстлином, которое ей удалось заметить, было в росте, но им, пожалуй, и ограничивалось. Красивое, но добродушное лицо, массивная фигура, простой нрав… Может быть, она просто ошиблась?

Зато неожиданно мужчина оказался похож на портреты Создателя — Крисания заметила это не сразу, но отмахнуться от ощущения, что писавшие портреты художники вдохновлялись им, придав лицу более возвышенное выражение, уже не удалось. И ладно бы, такое было в одном-двух храмах, в которых висели свежие картины, — но не по всей же долине! Во всяком случае, по направлению к горам — это Крисания помнила совершенно точно.

Мысль оказалась интересной, но пришлось оставить ее на потом — перед ними выросли храмовые ворота, уже многозначительно прикрытые на ночь, но еще не запертые, и пришлось прощаться с провожатым.

— Спасибо, — она тепло ему улыбнулась и толкнула кованую створку.

— Вам за все спасибо, — улыбнулся в ответ мужчина, разворачиваясь. Где-то там его ждал уютный дом, любимая жена и соскучившийся ребенок, к которым он торопился вернуться. Ее — мраморные холодные стены, пустая келья и ворох вопросов, на которые никто не собирался отвечать. Заходить внутрь не было совершенно никакого желания.

По галерее, обхватывающей с трех сторон молитвенный зал, идти пришлось в полутьме. Впрочем, лунного света, пробивающегося сквозь узкие витражные окна под потолком, вполне хватало, чтобы улавливать смутные очертания предметов и не натыкаться лбом на колонны.

Крисания не знала, чего своей идеей пыталась добиться ее гостья, но после разговора с ней на душе было тяжело. Раньше она искала утешения у настоятеля, готового выслушать в любой момент, но, заглянув к нему перед сном, не решилась беспокоить. Жрец увлеченно, с азартным, не привычным для него блеском в глазах склонился над свитками, спешно что-то записывая, и, кажется, даже не заметил приоткрывшейся двери.

И только статуя Создателя и его безымянной спутницы, появившейся здесь всего пару лет назад и стоявшей с ним спина к спине, всегда готова была выслушать тихий шепот.

Она надеялась, что молитвенный зал окажется пуст, но, увы, место перед статуей оказалось занято — причем свеча горела только со стороны женщины, освещая ее фигуру и лежащие у подола платья свежие цветы и позволяя Создателю тонуть во мраке. С его стороны цветы так и остались засохшими, недельной давности.

Крисания остановилась, из-за колонны наблюдая за стоящим на коленях, опустившим голову мужчиной. Волосы полностью закрывали лицо, да и света от свечи не хватало, чтобы рассмотреть его лучше.

Зато на глаза попалась скинутая на лавку темная мантия и пристроенный сверху посох с замотанным навершием.

Крисания судорожно вздохнула, едва не поперхнувшись воздухом. Она считала, что, разобравшись с настоятелем, Рейстлин ушел, а девочка, воспользовавшись его рассеянностью, убежала к ней.

Он глухо застонал, уткнувшись лбом в край холодного мраморного постамента под ногами женщины. Крисания прислонилась спиной к колонне, закусив губу — ей казалось неправильным мешать ему именно сейчас.

Чужие шаги, впрочем, Рейстлин все равно услышал, но окликать не стал; постоял какое-то время у статуи, а потом резко развернулся и вышел, забыв на лавке и посох, и мантию. Крисания выдохнула, выглянула из-за колонны и, подумав, подошла к вещам — в том, что они на ночь останутся в зале, не было ничего страшного, но утром жрецы наверняка заинтересуются бесхозной одеждой. Лучше будет если не вернуть — она слабо представляла, где можно найти Рейстлина, — то хотя бы унести к себе.

Крисания перекинула через руку мантию, взяла посох, оказавшийся тяжелее и холоднее, чем ожидалось, оглянулась и, зачарованная игрой тусклого свечного света и густых ночных теней на каменном лице, подошла к фигуре женщины, случайно коснувшись ее руки посохом. По замотанному навершию пробежала золотая искра и перекинулась на раскрытую ладонь. Порожденное ею сияние медленно разгоралось, постепенно освещая весь постамент и оживляя фигуру: казалось, женщина вздохнула, прежде чем повернуться лицом к спутнику, вытянув в мольбе руки.

Лицо Создателя, повернутое в другую сторону, не попало в пятно света, а его черты заострились, стали жестче, потеряв прежнюю одухотворенность. Сложенные на груди руки опустились, сжались кулаки.

Крисания вздрогнула и выронила посох, со звонким стуком упавший на постамент между фигурами и неожиданно его расколовший.

— Осторожнее! — Из-за спины выскочила девочка, выхватила мантию, накинула на посох, и, укутав, прижала его к себе. Трещина застыла, не добравшись даже до середины, и сразу же померкло сияние, развеивая наваждение. — Зря ты его взяла.

— Я только хотела отнести вещи Рейстлину, — пробормотала Крисания и подняла глаза. Женщина стояла в той же позе, что и раньше, только исчезла мягкая улыбка.

— Похвально. — Девочка вручила ей сверток и поманила за собой. — Пошли, я отведу, но неси ты, ладно? Для меня слишком тяжело… Только не разворачивай!

— Ответишь на вопрос?

— Ты можешь его задать. — Девочка беспечно пожала плечами, раскинула руки и, повернувшись, пошла спиной вперед, благо коридор пока позволял не смотреть под ноги.

— Там, в горах, ты мне показывала кошмары Рейстлина, помнишь?

— Странно, что ты это помнишь.

— Чем больше времени проходит, тем яснее вспоминаю, — призналась Крисания и, остановившись у узкого стрельчатого окна, присела на подоконник. Посох оттягивал руки, и нести его так, свертком прижимая к груди, без отдыха оказалось тяжело. — У меня месяц выпал из памяти — а потом начались кошмары вроде тех, которые ты показала. Сейчас они вернулись. Ты обещала, что расскажешь о них.

— Это моя вина. Ты же хотела знать, что ему снится, а я переусердствовала, — виновато шмыгнула носом девочка. — Но я не знала, что ты так отреагируешь! Любому другому не было бы ничего, он бы и не вспомнил, где находился, после заклинания Рейстлина — ни через месяц, ни через года. — Она выдохнула, опустила плечи — и показалась неожиданно взрослой для ребенка. — Для тебя они просто сны, проснулась утром и забыла, а для него — память. Он одинок, и одиночество его терзает. Поэтому существую я — и поэтому Рейстлину нужна ты.

— Мне так не показалось, — дрогнувшим голосом сказала Крисания.

— Ошибаешься, — возразила девочка, и стены, повинуясь движению ее руки, знакомо растаяли, открыв тянущуюся до горизонта пустыню. Крисания поежилась, закрыла глаза, чтобы снова не очутиться в давнем, полузабытом видении, но ощутила, как ее пальцев ободряюще коснулась теплая ладошка, сжала и повела за собой, направляя. — Не закрывай глаза. И посох не забудь, если не хочешь возвращаться!

Идти за ней было странно — глаза видели песок, но ноги уверенно ступали по каменному полу, а окружающее пространство искажалось, перетекало, рывками приближая к казавшемуся далеким островку земли, не тронутой пустыней. Девочка повела свободной рукой, словно отдергивая занавесь, и сквозь марево проступил человек, стоящий на коленях — как в том, первом кошмаре.

Он невидяще провел ладонью перед собой, ощупывая поверхность, попытался зачерпнуть пальцами землю, но не удержался, упал на локти, безвольно опустив голову. Крисания подошла ближе, попыталась ободряюще коснуться вздрагивающей спины, но рука прошла насквозь: в храмовых коридорах ожил иллюзорный мир, живущий своими законами.

Рейстлин резко выпрямился, откинул капюшон и со злостью провел посохом над полустертыми рисунками в песке, окружавшим островок; потянулся, ладонью пытаясь стереть, засыпать ближайший. В обхваченном лапой шаре в навершии вспыхнул огонь, яркий, режущий глаза, заставивший Крисанию отшатнуться, спрятаться за согнутой рукой — и опрокинувший на спину, как безвольную куклу, Рейстлина.

Потревоженный песок поднялся в воздух, закружил вокруг в попытке пробиться к земле, но неизменно налетал на полосу света от огня, постепенно бледнея, превращаясь в туман. Он накрыл собой рисунки — много разных лиц, полустертых и отчетливых, — и потянулся к обессиленному Рейстлину, у его головы уплотнившись в очертания фигуры.

— Я не могу их помнить, — одними губам сказал он бесцветному небу.

— Я буду помнить за тебя, — ласково пообещал туман и протянул ему руку — маленькую, хрупкую, совсем детскую. — И всегда буду рядом, чтобы не дать памяти исчезнуть.

Девочка насупилась и взмахнула рукавом своего слишком длинного балахона так, словно стирала с исписанной мелом дощечки. За растаявшей иллюзией обнаружилась неплотно закрытая дверь, и Крисания, переведя дух, с удивлением поняла, что они забрели в один из дальних коридоров с кельями, в которых иногда гостили редкие приезжие жрецы из селений.

— Пришли. — Девочка решительно толкнула дверь, потянулась, зажигая, к стоящей на тумбе свече и, ойкнув, запнулась о ноги Рейстлина: он сидел на полу, прислонившись спиной к кровати и запрокинув на нее голову. Крисании показалось, что у него открыты глаза, но он даже не пошевелился, а тихое дыхание не сбилось, когда они вошли.

Девочка с сомнением посмотрела на нее, но, приняв для себя решение, села рядом с Рейстлином на пол, прижалась к его груди.

— Я его память и чувства, — просто сказала она. — Он не смог справиться с легшим на плечи грузом и остался бы в пустыне, если бы не смог хоть так от него избавиться. Но стереть их совсем — значит, забыть и прошлые ошибки, а допускать этого было нельзя. Ты сомневалась в моих словах об одиночестве, но я это знаю даже лучше него. — Девочка улыбнулась и, обхватив Рейстлина за шею, громко прошептала на ухо: — Ты все равно не сумел избежать привязанностей и кошмаров, так пусть и память останется при тебе. Так будет легче.

И растаяла окутавшим его туманом, постепенно разгоняемым сквозняком. Последний клочок опустился, тревожа, ему на лоб. Рейстлин шумно вздохнул, как будто его выдернули из глубокого забытья, закашлялся и подался вперед, прижав к груди руку.

Крисания хотела сесть рядом, успокоить, но замешкалась — помешал завернутый в мантию посох, который она, растерявшись, не сразу смогла пристроить в угол. Ее движение не осталось незамеченным: Рейстлин поднял на нее дурной, невидящий взгляд, и неяркий свет от свечи вызолотил радужки и утонул в темноте странных, необычной формы зрачков.

Такие глаза живописцы изображали на портретах Создателя — но нет, у Рейстлина, конечно же, не могло быть с ним ничего общего, он не может быть вышедшим из легенд богом, которого не видел никто из ныне живущих. И в его внешности нет ничего общего — совершенно болезненная кожа, резкие черты, седые волосы… Это лишь морок, видение, насмешливая игра почти отсутствующего света.

У обычных людей не бывает таких глаз.

Крисания недоуменно моргнула, надеясь избавиться от наваждения, но оно отказалось уходить и заставило испуганно отшатнуться. Недалеко: келья была совсем небольшой, и она почти сразу налетела спиной на узкий подоконник.

— Кто ты? — спросила она и кашлянула, неприятно удивившись звучанию голоса. — И что происходит? Я не понимаю, все последние годы не понимаю!

Рейстлин медленно, тяжело, как после неприятного сна, встал, провел ладонью по лицу, будто стирая невидимую паутину, и прошелся по комнате. Провел пальцами по каменной кладке, по деревянной двери — и, резко обернувшись, в два шага преодолел небольшое расстояние.

— Хочешь знать? — спросил он, и от его усмешки — злой и одновременно усталой — Крисания вжала голову в плечи, попыталась отстраниться, но спина уперлась в оконную раму.

— Да.

— Уверена?

— Да, — с трудом повторила она, смущенная напором. — Да, если это поможет мне понять кошмары.

— Как скажешь. Не возражаешь, если мы воспользуемся методом моей… памяти? — Рейстлин задул свечу и провел раскрытой ладонью над высвобожденным из мантии посохом. Навершие засветилось ровным, ярким огнем, от которого по стенам заскользили блики. Они складывались в иллюзорные, пока застывшие фигуры, оживающие от резких жестов. — Как тебе, вероятно, известно из учения жрецов, этот мир существовал не всегда. Религиозные тексты ошибаются в одном: он возник не на пустом месте, а на руинах другого мира, разрушенного глупостью одного человека.

— Пустыня? — робко уточнила Крисания, пытаясь сложить известное ей. — Она и есть руины?

Рейстлин кивнул и, отвернувшись, посохом указал на противоположную сцену, оживляя замерших на ней людей — его самого и облаченную в белое женщину, нежно гладящую его по щеке. Женщину, чью статуэтку утаскивали из храма деревенские дети и чья фигура теперь высилась в храме рядом с Создателем. Крисания закусила губу от уколовшей обиды — иллюзорный Рейстлин отвечал на ласку, прикрыв глаза и расслабившись, переплетя ее пальцы со своими.

— Это случилось по моей вине, — глухо сказал Рейстлин, не поворачиваясь. — Мы были влюблены, но что такое любовь перед шансом обрести божественное могущество? Задавить чувство оказалось легче, чем жажду власти. А та, что доверилась мне… — Пальцы судорожно стиснули посох, но Рейстлин, помолчав, все же нашел силы продолжить. — Она казалась инструментом. Орудием, необходимым для достижения цели — как и мой брат.

Картинка сменилась; теперь женщина со слезами на глазах стояла на коленях и что-то шептала, глядя в напряженную спину и едва придерживая на груди разорванное платье. Рядом упал еще один блик, и Крисания узнала мужчину из трактира — потерянного, опустошенного, держащего в руках оплетенную бутыль.

— Она не ушла — только затем, чтобы спасти меня. Без ее жертвы я бы погиб, и миру удалось бы устоять. — Он вздохнул и запрокинул голову, разглядывая темный потолок. — Я бросил ее, чтобы сделать последний шаг к цели. Вряд ли она бы выжила, но уж точно она не заслужила умирать. За свой поступок расплатился не только я, но и весь мир — полученное могущество не позволило мне его удержать.

Крисания зачарованно смотрела на сжавшуюся в комок женщину, лежащую на холодной земле, и по спине пробежался холодок. Она была бы рада не знать этого, но заставить себя не слушать уже не могла.

— Все, что я знал, сгорело в огне. Рассыпалось прахом, и из него образовалась пустыня. Я смотрел, как гибнет мир, чувствовал его боль, но не мог ничего сделать. Я был обречен существовать в Ничего, но меня спасала память о ней. И однажды она подарила мне силу оживить погибшее, пусть даже для этого приходилось… приходится… отвоевывать у пустыни каждый клочок земли, каждого человека или дерево. — Рейстлин подошел снова — и неуверенно, едва касаясь, тыльной стороной ладони, провел по ее щеке. Говорил он теперь тихо, нежно, и от его голоса у Крисании перехватило дыхание. — Все, что я о ней помнил, воплощено в тебе, но ты совсем другая. Я надеялся дать ей шанс прожить отнятое мной время без моего участия. Не получилось.

Последние слова он произнес едва слышно, и Крисания сделала шаг навстречу, прижалась, повинуясь внезапному порыву; Рейстлин, замолчав окончательно, погладил ее по волосам, уткнулся в них носом и притянул ее к себе — излишне крепко, словно больше не собирался отпускать.

— Получается, ты — Создатель?

Рейстлин что-то согласно промычал, по-прежнему не отпуская ее.

Пробираться к оазису в этот раз оказалось сложнее, чем раньше — пустыня притихла, но чувствовалось, что Ничего, как дикий зверь, сидело в засаде, дожидаясь, когда за жертвой захлопнется ловушка. Опасности Рейстлин не видел, но знал: его враг легко не отступит, а значит, есть и ловушка.

Мешали эмоции — за прошедшее время он свыкся, что чувства и память о прошлом существуют рядом, но отдельно, воплотившись в образе девочки. Только осознавая свои силы, Рейстлин разговаривал с ней, что позволяло создать иллюзию того, что рядом есть живой человек; в ее же пальцах оказалось некогда отданное Астинусом новому летописцу перо, освободившее от повинности направлять пишущую саму себя летопись.

Исчезновение девочки нанесло болезненный удар, вернув то, о чём он успел забыть — непроходящее чувство вины и страх вечного одиночества, и теперь Рейстлин шел по пустыне, к маленькому, хлипкому островку живой земли, осознанно желая встретиться с ними лицом к лицу.

Только в этот раз ему не дадут остаться одному.

Крисания оказалась смелее, чем он надеялся: не испугалась, доверилась — и осталась после того, как ему удалось заставить себя разжать руки. Долго спрашивала, уточняла, недовольно хмурилась — ей не нравилось то, что он говорил, она хотела верить в лучшее, но она справлялась.

Захотела пойти вместе с ним в пустыню, и теперь беспокойство о ней замедляло, мешало идти вперед, не оглядываясь постоянно назад и постоянно помня об окружавшем ее защитном заклятии.

Он коснулся посохом невидимого барьера, охранявшего оазис — первый оживленный им оазис, не сумевший стать больше, но и не подчинившийся разрушительной силе Ничего, — и опустился на землю. Провел рукой по едва проклюнувшейся траве, тянущейся к небу несмотря на сухость.

В прошлый раз ее не было.

— Здесь безопасно?

— Здесь — да, но на песок лучше не ступать.

— Почему? — Крисания отдернула протянутую к барьеру руку и, на всякий случай спрятав ее за спину, отошла подальше.

— Убьет, — коротко ответил Рейстлин, стараясь не смотреть на нее. Минутная слабость, которую он позволил себе в храме, обернулась против него же — всколыхнувшиеся чувства путали мысли и будили страх не уберечь, не справиться, погрузиться в них с головой.

Любовь — глупое, бесполезное чувство, из-за которого однажды уже погиб мир, а уже совершенным ошибкам место в прошлом.

Но справиться с ним не удавалось.

За Крисанией Рейстлин приглядывал всегда, когда находился в столице, пытаясь понять, насколько в ней ожил с таким трудом сохранённый в памяти образ, и постепенно, незаметно для себя, привязывался. После встречи в горах стало хуже: он не думал, что Крисания решится подниматься в храм — местные жители могли рассказать о нем многое, а о том, чтобы остаться в их памяти нелюдимым, неприятным человеком, он позаботился. Пусть лучше верят в Создателя и ищут утешения в дающих миру сил выстоять под нападками Ничего молитвах, чем надеются на простого знахаря.

Рейстлин провел ладонью по лицу, чувствуя не столько злость на себя, давно ставшую привычной, сколько усталость от лежащей на нем ответственности.

В такие моменты ему казалось, что раствориться в воле Ничего было когда-то не худшим выбором.

Его внимание привлекло шевеление песка у самой границы с землей — он расступался, образуя серую твердую тропу, по которой шла женщина. Легко, едва касаясь земли, призывно протянув руку и доверчиво улыбаясь.

Рейстлин попытался отвести взгляд, но не смог, поднялся и опасно подошел к границе, едва не выходя из него к ожившему видению из давних снов: еще до того, как он ощутил в себе силу созидания, ему чудилось, как к нему идет Крисания — та, что осталась из-за него в Бездне.

Пустой мираж, несущий одно разочарование. Не способный обмануть, особенно сейчас, когда у него есть…

— Не бойся, — она взяла его за руку и потянула за собой. — Я давно не надеялась тебя найти, Рейстлин.

Он отстраненно подумал, что этого не может быть — та Крисания давно мертва, и каким бы сильным ни было сожаление, воскресить ее оно не сможет.

Подумал и все равно пошел — неосознанно, почти забыв, где находится.

— Пожалуйста, не уходи больше.

— Что случилось? — встревоженно окликнула его Крисания. — Ты сам говорил, что в пустыне опасно. Это же просто песок, человек из песка…

Рейстлин рассеяно отмахнулся и пошел по послушно разбегающемуся песку, не обращая внимания ни на поднимающуюся за спиной бурю, ни на заглушенный ею крик.

— Рейстлин!

Идущая спиной вперед Крисания укоризненно посмотрела куда-то за его плечо, строго приложила палец к губам и в накрывшей пустыню мертвой тишине обняла его за шею, потерлась щекой о плечо.

— Рейстлин!

Сквозь приглушивший звуки невидимый полог пробился шелест песка, выдающий приближающиеся шаги. Впрочем, Ничего не оставило их без внимания: вскинулось, закружилось, нападая.

— Рейст…

Его запястья коснулись другие, более теплые и настоящие пальцы, но бессильно соскользнули.

Рейстлин все-таки обернулся, почувствовав неправильность происходящего, и испугался — впервые за все переставшее поддаваться счету время, что он защищал свой мир. Руки миража продолжали его обнимать, гладили по спине, по шее, но стали холодными и сыпучими, выдавая ловушку.

А на песке сидела Крисания — растрепанная, до крови исцарапанная песком, безуспешно пытавшаяся подняться, вздрагивающая от слез бессилия.

Рейстлин опомнился, зло ударил посохом по мороку, разгоняя его, замахнулся на подбирающийся к ней вихрь, но обнаружил, что посох — оружие, позволявшее атаковать, — остался брошенным в оазисе.

Он же предупреждал, что здесь, в пустыне, опасно.

И без нее бы он не справился.

Рейстлин выставил перед собой руку с раскрытой ладонью, и почти добравшийся до них вихрь разбился, разлетевшись на отдельные песчинки.

— Рейстлин? — тихо позвала Крисания и обмякла, бросила попытки встать.

Песок тут же попытался накрыть ее, но Рейстлин огрызнулся коротким заклинанием — отсутствие посоха его ослабляло, но не делало неспособным на защиту, — и подхватил на руки безвольное тело.

Возвращаться было тяжело — Ничего пыталось помешать, кидаясь под ноги, роняя на землю, но клокочущая внутри злость и страх потерять единственного человека, пробившегося к нему в этом мире, справлялись не хуже любой магии.

В оазисе Рейстлин устроил Крисанию на единственном клочке травы. Подумав, снял мантию и накинул на нее. Хмуро, растерянно посмотрел на побелевшее, расцарапанное лицо. Одна особо крупная царапина кривой линией тянулась от скулы к уголку губ и продолжала кровоточить; не сильно, но пара красных капель на землю все же упали. Дыхание было еле уловимым, и это подталкивало делать уже хоть что-нибудь.

Рейстлин обнял ее, прижал к себе, делясь силой и возвращая жизнь в ослабшее тело. Крисания вздохнула, зашевелилась, но глаз не открыла — так и уснула, пригревшись под мантией и устроившись щекой у него на колене.

За то время, что в городе хозяйствовал мор, храм пришел в запустение — жрецы были слишком заняты людьми, и молитвенный зал постепенно покрылся тонким слоем белесой пыли. Крисания протерла постамент, сменила увядшие цветы и прогоревшие свечи — обычно это делали служки, но едва отошедший от болезни настоятель согнал их на уборку лазарета, здраво рассудив, что Создатель немного потерпит, а оставлять заразу в стенах храма не стоит.

Создатель, впрочем, не возражал, вовсе не показываясь на глаза.

Крисания зацепилась взглядом за вторую статую, но тут же отвернулась, закусив губу — хорошо помнила, как в песчаном столбе, тянущем за собой Рейстлина, проступали женские черты, и хотя разумом понимала, что это лишь игры пустыни, отделаться от появившейся неприязни так и не смогла.

Она не помнила возвращения в город, только царапающий лицо песок, мешающий идти дальше, и сменившую его спокойную темноту — очнулась Крисания в своей келье, и о происшедшем напоминал только зудящий, воспалившийся рубец на щеке. С ним, тактично не выясняя подробностей, обещал помочь настоятель, у которого остался запас настоек после знахарей, пытавшихся лечить мор травами.

Она отдала сухие цветы пробегавшей мимо девушке и, пройдя по коридору, тихо постучала в приоткрытую дверь, рискнув войти только после одобрительного мычания.

Настоятель сидел за столом и с каким-то необычайным воодушевлением копался в наваленных на него свитках; стоявшая на краю свеча упала и погасла, пустив восковые потеки по лужице чернил из опрокинувшейся чернильницы.

— Заходи, девочка, — рассеянно пригласил он, на пару мгновений поднимая на нее блестящие глаза. — Неловко просить, но, если не сложно, возьми настой сама, он стоит на полке.

Крисания понимающе кивнула и потянулась было за пузырьком, но ее внимание привлек лежащий на кровати выцветший портрет в массивной потрескавшейся раме.

— Откуда это? — удивленно спросила она, разглядев нарисованного человека. На портретах, украшающих храм, живописцы изображали Создателя красивым мужчиной с вдохновенным лицом и добрым взглядом, здесь же Рейстлин получился почти таким, каким он был на том маленьком островке чистой земли среди песков.

— Из хранилища храма. Интересная картина, верно? — Настоятель обернулся, не выпустив из руки перо. Чернильная капля упала на рясу, растеклась ярким пятном, но он даже не заметил этого. — Таким видели Создателя очевидцы за много лет до нашего с тобой рождения. Обрати внимание, насколько изменилось восприятие…

— Людям захотелось считать своего бога более красивым, чем есть.

Рейстлин — неожиданно без мантии, с собранными на затылке волосами — закрыл за собой дверь и, не удовлетворившись этим, провел ладонью над косяком. Хмыкнул, посмотрев на портрет, но промолчал, положил на стол еще один свиток, аккуратно скатанный и перехваченный ниткой. Крисания подавила радостную улыбку и желание подойти, потрогать, снова прижаться — больше всего она боялась, что он пропадет на несколько лет, как тогда, в горах — но сосредоточенность на его лице и присутствие настоятеля принуждали к сдержанности.

— Так получилось, что вам обоим известно больше, чем мне бы хотелось, но менять я этого не буду. Как жить с этим знанием — решайте сами, я могу только дополнить вашу картину мира для большего понимания. — Рейстлин решительно сдернул нитку, сдвинул свитки, частью попадавшие на пол, и развернул на освободившемся месте большую карту.

Крисания склонилась над столом, разглядывая россыпь зеленых пятен на сером фоне. Совсем маленькие — она предположила, что это островки вроде того, на котором они находились, — и внушительные. Таких было немного, зато самое верхнее почти полностью расползлось по краю карты, а одно очертаниями напоминало родную долину, как ее изображали путешественники — горы, ниточки рек, крупным кружком выделенная столица.

— Мир не ограничивается этой долиной и пустыней. — Рейстлин жестом попросил заинтригованного настоятеля помолчать и чистым, чтобы не замарать свиток, пером обвел по контуру нужное пятно. — Есть и другие, но добраться до них невозможно — по крайне мере, вам… и до тех пор, пока долины не сомкнутся.

— Кто-то еще об этом знает? — настоятель с трепетом коснулся карты.

— Только вы.

— Но зачем?..

Рейстлин поморщился, угадав непроизнесенный вопрос, но задумался, ответив не сразу и с сомнением, будто сам не до конца соглашался с собственными словами:

— Потому что вы бы все равно не отстали. Что это вообще такое? — Он недовольно провел пальцем по пыльной раме портрета, перебрал несколько свитков. — Мне не нравится ваша увлеченность, и проще один раз ответить на вопросы, чем оставлять храм без присмотра. Спрашивайте уже, не мнитесь.

— Это все, — настоятель обвел рукой стол, портрет и остановился раскрытой ладонью на Рейстлине, — правда?

Тот пожал плечами.

— Как видите.

— Ты уходишь в другие долины, верно? Когда пропадаешь на несколько лет? — тихо спросила Крисания. На язык рвались другие вопросы: скоро ли он исчезнет снова? Когда вернется? Можно ли уйти с ним? Но она боялась их задать — ей почему-то казалось, что ответ не будет приятным.

— Ни одна защита не может быть надежна до конца. Барьеры, окружающие долины, истончаются, в них появляются дыры, и если я не буду их латать, мор будет страшнее того, что вы видели. — Рейстлин устало запрокинул голову, коснувшись затылком стены. — Еще вопросы?

Настоятель что-то спрашивал, но Крисания не вслушивалась, подошла к Рейстлину и ободряюще коснулась его руки. Он тут же развернул ладонь и сжал ее пальцы — не сильно, аккуратно и почти нежно; так и стоял, отпустив ее только перед тем, как выйти за дверь. Растерявшись в первый момент, Крисания выбежала следом и пошла рядом, с трудом подстраиваясь под быстрый шаг.

— И все-таки зачем ты рассказал?

— Мой ответ тебя не устроил? — мрачно уточнил он, останавливаясь.

— Но это ведь не вся правда! Если ты начал говорить откровенно, то не скрывай такой мелочи! — Она смутилась собственной дерзости и добавила тише: — Пожалуйста.

— Что ты хочешь услышать? Я не соврал: мне не нравится, когда за мной ходят следом и дергают из-за ерунды, — Рейстлин выразительно посмотрел на нее. — Но с другой стороны… Знать то, что недоступно другим — почетно. Первые годы эта мысль греет, но потом становится невыносимой.

— Теперь она будет невыносимой и для нас, — мягко упрекнула Крисания. — Ты этого хотел?

— Всего лишь того, чтобы кто-то мог разделить со мной знание, раз все равно сунул свой нос, прости. Это все? Я вернулся в долину только из-за мора и не хочу оставаться надолго.

Крисания покачала головой, вздохнула и, решившись, уточнила:

— Ты скоро уйдешь?

— Боишься, что в жизни будет не хватать чуда?

«Я же тебя люблю», — едва не прошептала она, признаваясь не только ему — себе, но сдержалась: не поймет.

— Не в чуде дело — нам будет не хватать тебя.

— Раньше же вы как-то жили, — с непонятным разочарованием возразил Рейстлин и, кивнув на прощание, пошел по темному коридору.

Крисания уткнулась лбом в холодную стену и закрыла лицо руками, остужая и сгоняя в кучку разбредшиеся мысли. Откуда ему, конечно, знать, что последние годы она бережно хранила в памяти воспоминания о проведенном в горах времени, растревоженные новой встречей — разговорами, вылазкой в пустыню, прикосновениями…

Она выдохнула, медленно расправила платье — и пошла следом, сумев догнать в середине длинного коридора. Рейстлин заметил ее, удивленно хмыкнул и замедлился, позволяя перевести дыхание, и дальше они шли вместе.

Песочный враг (часть 1)

Происходящее не было правильным, и ощущение очередной ошибки не давало покоя.

В том, что Крисании не стоит уходить с ним в другую долину, Рейстлин не сомневался, но не сдержался и позволил эмоциям взять верх, задвинуть в дальний угол разума единственно верное решение.

«Можно, я пойду с тобой? Я сделаю все, как ты скажешь».

Он ведь хотел дать ей прожить спокойную, полную жизнь, которой из-за него лишилась другая Крисания, и совершенно не горел желанием привязываться к ней. Все эти годы Рейстлин полагал, что находящийся рядом фантом ребенка — воплощения памяти и чувств — спасал его от лишних эмоций, забрав их себе; полагал, что больше не способен испытывать хоть что-то, кроме беспокойства за хрупкий юный мир.

Любые посторонние чувства могли его уничтожить.

«Пожалуйста… Я сделаю все, чтобы тебе не мешать!»

Происходящее не было правильным и не давало покоя, но от того, с каким детским, чистым восторгом Крисания рассматривала траву в очередном оазисе — одном из самых крупных и безопасных, находящемся ближе всего к долине, — неожиданно становилось тепло внутри.

— У границы трава жухлая, — нахмурилась она, проходя у самого защитного барьера. — В других местах этого нет.

— В долинах достаточно сил, чтобы сопротивляться влиянию пустыни. В остальных оазисах дела не лучше. — Рейстлин сощурился, приглядываясь к границе, и заметил, как распрямляются пожухшие стебли там, куда наступала Крисания. К счастью, зеленый след был едва видимым, и сама она не обращала на него внимания.

Объяснить, почему мир так доверчиво к ней тянулся, Рейстлин не мог и самому себе.

— Как они тогда выживают? — Крисания отошла вглубь зеленого островка, обхватила себя руками. — Пустыня не вредит?

— Пытается. Поэтому я не могу оставаться долго на одном месте, иначе не услежу. — Рейстлин отвернулся от следов и протянул ей руку. — Нам лучше вернуться в долину. Ничего может смириться с живой землей и моим присутствием, но тебе находиться здесь не даст.

Позволить Крисании жить в храме Рейстлин не рискнул — жители долин, разделенных непреодолимой пустыней, слишком по-разному верили в Создателя, и непривычное поведение сразу бросилось бы в глаза. Привлекать лишнее внимание значило подвергать ее ненужной опасности, и он предложил обосноваться в доме, в котором ночевал сам, бывая в долине.

Крисании идея понравилась, и за несколько дней она придала полузаброшенному ночлегу жилой вид. В созданном ее руками доме хотелось остаться, и поэтому Рейстлин, убедившись, что ей не требуется помощь, малодушно сбежал в комнату на вершине пристроенной к центральному храму башенки — слишком боялся тумана в мыслях, возникающего рядом с Крисанией.

Рейстлин был влюблен, и это начинало мешать — он путался, становился рассеянным, невнимательным, и этим готово было воспользоваться Ничего. Уже сейчас оно начинало, не таясь, прощупывать слабые места в защите долин и оазисов, но дыры и трещины можно было залатать, а песчаную бурю — припугнуть, отогнать в сторону, не пустить дальше границы.

Ничего могло добраться до Крисании.

Рейстлин уткнулся лбом в висящий на стене осколок зеркала, который приспособил для наблюдения за отдельными уголками подвластного ему мира. За заколдованным стеклом давно клубился только темный туман, время от времени принимающий очертания нужной долины, но сейчас в нем отразился сам Рейстлин, только за спиной его была не кирпичная кладка башни, а уходящая в горизонт пустыня.

Потрепанный, занесенный пылью зеркальный двойник смотрел прямо, и в его взгляде, позе, выражении лица чувствовалась пугающая озлобленность.

От взмаха руки, которым обычно стиралось с зеркала изображение, отражение не пропало, и Рейстлин отшатнулся, схватил прислоненный к стене посох. Двойник повторил движение, и теперь с двух сторон в стекло упирались одинаковые навершия. Центр зеркала покрылся быстро расползающимися к краям трещинами, и в осыпавшихся на пол осколках уже снова клубился только туман.

Посох выпал из пальцев и, глухо стукнув, откатился к стене.

Рейстлин дрожащими руками оперся о подоконник выходящего на площадь окно. У ворот храма собиралась гудящая толпа — вечерами здесь всегда бывало много людей — но взгляд на них не задерживался, скользил дальше, на другой конец площади, к дому с крышей, покрытой рыжей черепицей. Мысль о том, что теперь там есть кто-то еще, живой и материальный, успокаивала — и от нее же становилось тяжело на душе.

Ничего не доберется до Крисании, не сможет.

Здесь, в центре самой старой — первой — долины она защищена не только барьерами, но и людьми, их числом и верой; самим миром, живым и набирающим могущество. А пустыня слабела — медленно, почти незаметно, но слабела. Иначе не могло быть: каждый новый клочок отвоеванной земли болезненно бил по Ничего, и он же его злил.

Рейстлин отошел от окна, прислонился спиной к стене и сполз по ней на пол. Случайное видение выбило его из колеи, заставив сомневаться, но оно не было правдой: потерянность и бессилие давно остались только в кошмарах, не всегда отделимых от реальности, но не влияющих на нее.

Мир — его мир — не давал оставаться в одиночестве.

Особенно его влияние ощущалось в этой долине: если в других Рейстлин чувствовал себя наставником, следящим за едва вставшим на ноги малышом, то здесь мир начинал поддерживать уже его. В долине даже верили иначе: более искренне и более просто, без громких обещаний и проповедей. В столице это ощущалось не так сильно, а вот в городах поменьше и храмы возводились скромнее, и люди не бежали туда с каждой мелочью.

Рейстлин закрыл глаза, прислушиваясь к шелестящему за окном дождю. За мерным стуком капель по крыше терялись городские звуки, и это успокаивало, убаюкивало, казалось обнадеживающей колыбельной о том, что все будет хорошо — такой, которую поют детям, чтобы они не боялись ночных монстров. Он однажды слышал подобную — простенькую, глупую, но неожиданно проникновенную. Виной этому был даже не смысл — ее текст был крайне наивен и при попытке осмыслить вызывал лишь досадное чувство снисхождения — а голос, выражение лица певшей женщины.

Так же звучал и дождь, и за его пеленой словно не было ни города, ни людей, ни страхов.

Несколько часов спустя дождь, казалось, только усилился, но его шорох если и проникал в стены таверны, то терялся среди царящего в зале гомона. К вечеру от посетителей было не протолкнуться, но свободный стол в темном, плохо просматриваемом углу всегда оставался свободным — владелец таверны ревностно следил за его пустотой, не пуская туда посторонних. Не сказать, чтобы такая суета радовала Рейстлина, но определенные преимущества в ней все же имелись — не приходилось толкаться среди пьяни, да и с хозяином можно было поговорить сравнительно безопасно.

Познакомились они несколько лет назад, когда Рейстлин в прошлый раз навещал долину. Хитроватый мужик попытался обдурить по мелочи настоятеля местного храма, но успеха не добился, и его уже собирались в лучшем случае бросить в темницу — храм и его служители пользовались едва ли не большим уважением, чем светские власти — но вмешался Рейстлин. Он рассудил, что таверна неподалеку от центральной площади — место, в которое наверняка стекаются самые свежие слухи, а владелец не откажется в счет оказанной помощи эти слухи собирать, сортировать и самые важные пересказывать.

— Вечер добрый, господин, — напряженно поприветствовал его владелец, ожидая выговора за то, что пришел с пустыми руками; Рейстлин редко ужинал в таверне, и мужчина об этом знал, но каждый раз боялся не угадать.

Рейстлин молча кивнул на свободный стул. Настроения выслушивать расшаркивания у него сегодня не было, и с большим удовольствием он остался бы ночью в башенке — или, чего хотелось нестерпимо больше, в занятом Крисанией доме — но слишком боялся упустить из виду нечто важное, что происходило в городе в его отсутствие.

— Вас в городе не было, а? — неловко поинтересовался владелец, пристраиваясь за столом. — Давненько не заходили.

— Я вернулся несколько дней назад.

— Вас, наверное, интересует, что здесь происходит? — получив короткий кивок, он продолжил: — Да разное, знаете, за несколько лет всего значимого и не вспомню уже.

— Не надо так далеко, ограничься последними месяцами.

— Да почти ничего и не было, так, слухи и сплетни… Если только про разбойников рассказать…

— Каких разбойников?

— Да завелись тут у нас недавно, — владелец склонился над столом и заговорил почти шепотом. — Несколько раз в открытую нападали на горожан и несколько раз пробовали выступать против храма. Мол, Создатель наш — не настоящий бог, а самозванец, ни на что не способный. Пробовали ловить, но больно ловкие оказались. — Он подумал, постучал пальцами о стол и, косясь на окно, еще тише добавил: — Поговаривают, что дожди как раз от этого и затянулись — не все время, конечно, идут, но часто. Что это гнев Создателя за такие речи и за то, что богохульников никак не можем поймать.

Рейстлин поморщился. В плохой погоде его вины хватало, но злость не была причиной — во всяком случае, пока. Мир лишь отзывался на его настроение, на слишком яркие в последнее время эмоции, и хотя в этом не было ничего хорошего, как подавить такую связь, он не знал.

С момента, когда он впервые ощутил под мертвым песком тепло жизни, минули годы, уже давно проносящиеся мимо него незаметно; Рейстлин перестал следить за ходом времени, но однажды по храмовым хроникам смог предположить, что прошло не меньше тысячелетия. За эту тысячу лет он так свыкся с той робкой, почти не мешающей искрой эмоций внутри, что их возвращение, превращение искры в пламя чуть не свело его с ума и напомнило едва окрепнувшему миру, что он не способен существовать без своего Создателя.

— Господин?

— А? — Рейстлин встрепенулся, отгоняя навязчивые мысли, и посмотрел на владельца таверны. Тот сидел, замерев, и явно боялся лишний раз пошевелиться, потревожив посетителя. — Слова этих… разбойников кто-то поддерживает?

— Что вы! — мужчина замахал руками. — Наоборот, осуждают. Слышали бы, что предлагают с ними сделать даже самые благопристойные горожане! Так что в открытую, конечно, нет. Может, у кого-то что-то и происходит в головах, но откуда ж нам знать…

— Это все? Я имею в виду, важное?

— Из самого свежего — да. Но все разве вспомнишь?

— Спасибо. — Рейстлин поднялся, протянул владельцу несколько монет и, поправив капюшон, уточнил: — Где, говоришь, нападали разбойники?

Идея найти разбойников прямо сейчас перестала казаться удачной сразу, как только он прошел сотню метров под проливным дождем. Сейчас с ним не было даже посоха, который не столько придавал сил, сколько успокаивал и внушал уверенность; тем не менее Рейстлин не остановился и пошел к дому Крисании, выбирая самую путанную и темную дорогу.

Удача улыбнулась ему за третьим поворотом: стоило свернуть за угол, как от стен отлепились два темных силуэта. На первый взгляд они не были вооружены даже кинжалами, но от них все равно ощущалась опасность, от которой по спине пробежал холодок даже у Рейстлина, давно полагавшего своим единственным равным противником лишь Ничего.

— Не страшно ночью ходить? — без особой угрозы осведомился один из них. — Ночью даже бог спит, и ему не до защиты заблудших душ.

— Не страшно.

— А так?

Рейстлин не успел отшатнуться, и разбойник, сделав шаг, схватил его за плечи. Не сильно, даже не сжав толком пальцы и не причиняя вреда, но от его прикосновения стало не просто жутко — откровенно страшно, словно не было той тысячи лет, словно вокруг лишь Бездна и демоны, насланные Такхизис и тянущиеся к его душе. Тело обмерло, отказалось подчиняться, и разбойник, заметив это, мрачно усмехнулся:

— Вижу: страшно. А ты видишь, что ни на что ваш Создатель не способен, и нет ему дела до простых людей? — Он кивнул сам себе и, отшагнув, с силой ударил ногой в живот, отпихивая от себя.

Рейстлин, согнувшись, отлетел к глухой стене соседнего дома на заботливо подставленные руки второго разбойника, подхватившего под мышки и не давшего подняться.

— Этот ваш Создатель, — почти ласково сказал первый, хватая его за ворот мантии и притягивая к себе, — миф. Сказочка для доверчивых горожан, чтобы несли в храмы деньги. Было бы иначе, он бы не дал страдать своему созданию, верно, а?

— Нет, — выдавил Рейстлин, борясь одновременно с болью от удара и страхом — как бы то ни было, он существовал и знал это лучше, чем кто-либо другой, — и попытался отгородиться от них хоть чем-нибудь, хоть заклинанием, но неожиданно не сумел: рядом с разбойниками словно образовалась пустота, отделившая его от остального мира и его силы, оставив совершенно беспомощным что физически, что магически. Зато нападавшие от таких проблем не страдали, и сразу же его голову мотнуло от удара кулаком в скулу.

— Дурак, — почти сочувственно бросил первый и, дав ему осесть на брусчатку, с размаху пнул по ребрам. — Все равно тебе никто не поможет.

Рейстлин выдохнул сквозь зубы и попытался приподняться, но снова получил по лицу и окончательно растянулся на земле. Голова кружилась, и единственная мысль, крутившаяся в ней, была о том, что не может же такого случиться, чтобы в один миг разорвалось все, что связывало его с собственным миром, порождением его силы и воли, не может, не может, не может!

И мир откликнулся — не силой, но грохотом шагов за спиной и отблесками факелов на стенах.

— Городская стража. Стоять!

Шаги пронеслись мимо: видимо, стражники погнались за разбойниками. Кто-то из них — совсем еще мальчишка — остался рядом и помог подняться Рейстлину, придерживая его за локоть.

— Вы в порядке?

— Да, — медленно отозвался он. — В порядке.

— Мне кажется, что нет, — с сомнением заметил мальчишка. — Нам бы вас опросить, но это подождет, да? Давайте, я отведу вас домой?

— Я сам. Здесь недалеко… несколько домов.

Стражник промолчал, но упрямо пошел следом — и, как со стыдом признал Рейстлин, не зря: сам бы он сразу свалился от полученных травм, и помощь оказалась не лишней. Единственное, что он сумел — отогнать мальчишку у дома Крисании, кое-как открыть и сразу же за собой захлопнуть дверь.

И так и остался стоять на пороге, цепляясь за косяк, чтобы не упасть на пол.

— Что здесь… — Из спальни выглянула заспанная, в длинной ночной рубашке Крисания, разбуженная шагами, и, охнув, подбежала ближе. — О Создатель!.. Прости… Рейстлин, что случилось? Ну посмотри же на меня, пожалуйста!

Он нехотя поднял голову, и теплые ладони суетливо коснулись разбитых губ и скулы. Девушка окинула его внимательным взглядом и настойчиво потащила за собой в спальню.

— Ты же на ногах не стоишь! — велела она, подталкивая к кровати. — Ты ведь сейчас упадешь… Неужели они и на тебя могут напасть?

— Это сложно, — кое-как пробормотал Рейстлин, чувствуя, как от ее прикосновений проваливается куда-то в темноту, и ловя себя на кощунственной мысли, что ради этих мгновений стоило сунуться в темный переулок. — Они не были простыми разбойниками.

— Кем были? — дрожащим голосом спросила Крисания, садясь рядом и кладя ему на лоб ладонь.

— Не знаю, — кое-как ответил он и прислушался к себе; любой жрец не смог бы исцелить его подобным образом, его же силой, но Крисании это удавалось, и боль стихала, становилась незаметной, почти неощутимой.

«Не уходи, — из последних сил хотел попросить Рейстлин. — Останься со мной».

Но не успел, провалившись в сон — темный и незапоминающийся.

Крисания сдула упавшую на лицо прядь и швырнула на пол тряпку; тут же одумалась, подняла с пола и, прополоскав в тазу, повесила на спинку стула. За годы служения в храме она не привыкла делать обстоятельную уборку — для этого существовали мелкие служащие — и теперь необходимость заниматься ей самостоятельно физически утомляла и почти злила. С другой стороны, в доме она была единственной хозяйкой и не могла переложить обязанности на другого, а нанимать слугу было стыдно и, главное, дорого.

«Смотри сама, — уклончиво ответил Рейстлин, когда она в первый день в новом городе решила узнать о том, где сможет взять денег — жрецов содержал храм, и необходимости в них не возникало. — Можешь найти занятие, которое тебе понравится. Я тебя не оставлю в любом случае».

Его ответ Крисанию обрадовал и вогнал в краску еще больше; ей казалось, что с тех пор, как они покинули родную долину (мысль о существовании других населенных клочков земли почти улеглась в голове), Рейстлин стал мягче, не пытался отгородиться, наоборот — заботился о ней. Как-то по-своему, немного неловко, но ощутимо.

Огорчало только одно: здесь, в доме, он появлялся до обидного редко, всего несколько раз, один из которых был полторы недели назад, когда ее посреди ночи разбудил шум у двери. Рейстлин выглядел едва живым, почти не стоял на ногах, и Крисания до потемнения в глазах перепугалась, когда он потерял сознание. Ей удалось взять себя в руки и хотя бы обработать исцарапанное лицо, но сердце все равно сжалось, а в душе что-то дрогнуло.

Создатель, а затем и сам Рейстлин, всегда казались ей чем-то возвышенным, нематериальным, эфемерным. Переубедить не смогла даже возможность коснуться, ощутить тепло живого, настоящего тела.

А здесь — ссадины и кровь, которая осталась на простынях и на стене, к которой он прислонялся. С ткани пятна сошли легко, но на стене они все еще мерещились: Крисании казалось даже, что кровь въелась в дерево, и отмыть ее теперь не удастся точно, если уж не удалось тогда.

Она вздохнула. Пятен уже не было видно, но взгляд все равно притягивался к месту, где они были, и казалось, что они вновь проступят сквозь бревна. От этого, к сожалению, не помогала никакая вода.

Крисания отставила в сторону таз. Если очистить стену до того состояния, которое ее бы устроило, уже невозможно, то стоит хотя бы прикрыть приметное место — на находящемся в нескольких кварталах от дома рынке она видела небольшие плетенные из веточек картины, которые помогли бы спрятать ненужное.

— Крисания! Эй-эй, подожди!

Она остановилась и обернулась на крик, прижимая к животу корзинку. Сквозь толпу пробиралась пухлая невысокая девушка, совсем юная — ей едва исполнилось шестнадцать, но уже к этим годам она наловчилась бойко помогать с таверной какому-то своему родственнику, который платил ей хоть и немного, но регулярно. Там они и познакомились: Крисания, устав от вечерней готовки, зашла поужинать, а Мийя, освободившись раньше времени и увидев незнакомое лицо, села поболтать; за две недели она успела превратиться не в подругу, но в хорошую приятельницу, с которой радостно было случайно встретиться на улице.

— Ты не у лекаря? — бодро спросила Мийя,

— Выходной, — улыбнулась Крисания: к лекарю она попала случайно, когда искала подходящее занятие — просить, а то и требовать чего-то у Рейстлина было стыдно. Работа у него в чем-то напоминала службу в храме: лечить она не умела, зато помогала успокаиваться посетителям, что ускоряло процесс исцеления.

— Тогда пошли со мной! Пошли-пошли!

— Куда? — удивленно спросила она, позволяя утянуть себя за свободную от корзины руку.

— В таверну к дяде. Сегодня к нему обещал зайти Сказитель — помнишь, он был там на прошлой неделе? Он не выступать будет, у него какие-то дела к дяде, но потом можно будет попросить рассказать еще про что-нибудь. Здорово, правда?

— Конечно, — рассеянно отозвалась Крисания, оглянувшись на улочку, ведущую к дому. В последние дни она боялась надолго уходить — произошедшее той ночью серьезно ее встревожило, поселив в душе противоестественный страх, что с Рейстлином может что-то случиться. Ей почти удалось свыкнуться с мыслью, что он не просто человек — нечто большее для мира, но небольшое пятно крови убедило в обратном.

— Ты можешь отказаться, я же не настаиваю, — смутилась Мийя и тут же покраснела еще больше. — Я подумала, что тебе будет интересно, и… ну, понимаешь, я боюсь понапрасну тревожить такого человека. Да я даже сказать вряд ли что-то смогу! А с тобой мне будет не так страшно.

— Что ты, — спохватилась Крисания, перехватывая поудобней корзину. — Я с радостью.

По таверне Мийя продвигалась решительно, привычно проскальзывая мимо посетителей, и к тому моменту, как Крисания смогла ее догнать, девочка уже неловко переминалась с ноги на ногу у одного из столов.

— Мы вас не отвлечем? — пристроив корзину у окна, с улыбкой спросила Крисания.

Сказитель оторвался от задумчивого созерцания тарелки и дружелюбно кивнул им на свободные стулья.

— Присаживайтесь, девушки. Вы не возражаете, если я сначала доем?

— Что вы, — отчаянно краснея, сдавленно ответила Мийя, присела на край тяжелого стула и совсем замолчала.

Крисания устроилась рядом, с интересом его разглядывая. В прошлый раз, когда он вечером выступал в таверне, в свечном свете Сказитель казался намного старше и более возвышено; сейчас же он выглядел всего лишь мужчиной средних лет с проседью в русых волосах и в просторной походной накидке, которого случайно повстречали за обедом.

— Девушки, вы давно живете в городе? — первым не выдержал молчания Сказитель и, отставив тарелку, достал из сумки пергамент и небольшой тонкий уголек с заостренным кончиком.

— Несколько недель, — ответила Крисания, пока спутница собиралась с мыслями.

— А вы? Вы ведь племянница владельца этого гостеприимного заведения, верно? Он о вас очень тепло отзывается, — он перевел взгляд на Мийю. — Не сочтите мое любопытство назойливым, просто хотел узнать кое-что о городе от тех, кто в нем давно живет, а разговорить занятых или, гм, хорошо отдохнувших в таверне горожан бывает не всегда сподручно.

— Я с радостью отвечу! — встрепенулась Мийя. — Я родилась здесь.

— Значит, вы могли слышать эту историю, — кивнул сам себе Сказитель и улыбнулся. — Говорят, этот город отмечен особой милостью Создателя.

Крисания удивленно посмотрела на него и хотела было переспросить — как может быть особо выделен только один город, если бог все время находится в разных местах? — но девочка заговорила первой.

— Да, существует такая… не знаю, сказка, легенда, какая-то выдумка, — с неожиданной неохотой ответила она. — Говорят, что, создав мир, Создатель долгое время жил именно здесь, и здесь же жили первые люди. Он может откликнуться на просьбу любого, но в нашем городском храме… — ее голос совсем сорвался в шепот, а сама Мийа покраснела еще больше. — Говорят, его можно там встретить, а тот, кому это удастся, обретет свое счастье. Не общее, которое может быть для всех, а собственное, которое только ему предназначено, понимаете?

— Кому-нибудь удавалось? — увлеченно сделав пометку на пергаменте, спросил Сказитель, когда над столом снова повисла тишина.

— Не знаю, никто об этом не говорил, — буркнула она. — Мне вот не повезло, сколько я ни ждала. А потом меня нашли родители, и в храм я месяц ходила только с ними.

— А вы?

— Не пробовала, — через силу улыбнулась Крисания и поежилась, стараясь отогнать воспоминание полуторанедельной давности. За ним всплыло в памяти еще одно — старое, из горной капеллы, — и все то, что она узнала о прошлом мира и самого Рейстлина. Назвать счастьем обретенное знание и собственное бессилие в попытке помочь хоть чем-то не поворачивался язык — равно как и сожалеть об этом. — Я же не отсюда. У нас не было такой легенды.

— А теперь не хотите испытать удачу?

— Нет.

— Не верите?

— Верю, но… — ответила она, не уточняя, говорилось ли о вере в легенду или о вере в Создателя, и замялась, подбирая слова. — Это красивая сказка, и не стоит в ней разочаровываться — а это произойдет, если провести в храме день, неделю, месяц. Лучше оставить ее проверку до того дня, когда она останется действительно единственным выходом.

Сказитель одобрительно хмыкнул и склонился над своими записями, что-то быстро чиркая углем. Крисания вздохнула, переводя дыхание, но расслабиться не дала Мийя.

— Ты права, — очень тихо сказала она, отводя глаза. — Я очень расстроилась, когда ничего не получилось. И даже сейчас… нет, не подумай, я верю в Создателя! Просто… мне грустно. Может быть, что-то со мной не так? Может быть, я не достойна милости?

— Конечно, достойна. Но, подумай, — нужна ли она тебе сейчас? Ты — счастливая девушка, которая живет в спокойном городе, разве тебе есть, о чем переживать? Ты ведь сама можешь многого достичь без вмешательства свыше.

— Ты правда так думаешь? Мне стоит попробовать еще раз?

— Только не ради забавы, — попыталась как можно строже сказать Крисания, со вздохом отгоняя образ дарующего милость Рейстлина. — Но, конечно, стоит.

— Вы говорите иногда убедительнее иных жрецов, как будто действительно можете обратиться к самому Создателю. По-приятельски, за обедом, — дружелюбно заметил Сказитель, и, хотя говорил он явно без задней мысли, покраснела теперь она. — Не буду больше мучить расспросами, а то, кажется, только расстроил очаровательных собеседниц… может быть, теперь вы хотите что-то послушать?

— Да! Ой, простите, — Мийя смущенно улыбнулась. — Я хотела попросить… В ваших историях есть магия, которая позволяет творить удивительные вещи. Скажите, а она существует?

— Не знаю, к сожалению, — пожал плечами Сказитель. — Мне одаренные люди не встречались, но ведь я не всеведущ. Только сдается мне, что самому Создателю не с руки делиться своим могуществом с людьми, если он действительно заботится о них и о мире.

— Почему? — тихо спросила Крисания.

Он внимательно посмотрел на слушательниц и помедлил, барабаня пальцами по столу, прежде, чем спросить:

— Уверены, что хотите услышать мои… мысли об этом? Я и так вас огорчил, а в них, поверьте, веселого будет немного.

— Да, — твердо ответила Мийя. — Хотим. Это же интересно!

Крисания согласно кивнула.

— Ваш выбор, — Сказитель ненадолго прикрыл глаза, переводя дыхание, и совсем тихо, чтобы слышно было, только наклонившись над столом, сказал: — Это большой риск. Люди слабы и не всегда готовы устоять перед теми… возможностями, которые однажды перед ними откроются. Не готовы смириться с тем, что имеют, особенно если им даровано больше, чем другим. Даже крошечную частичку могущества они будут пытаться увеличить.

— Но разве это плохо? — робко спросила Мийя.

— До разумных пределов — нет. Определить их просто: как только что-то начнет угрожать миру, окружающим, тебе самому, значит, пора остановиться. Но это сложно. Тот, кто будет наделен этой силой, однажды дойдет до этих пределов, и ему станет тесно. Он поднимется на новую ступень, на еще одну, и еще — до тех пор, пока складывающаяся под ногами лестница не выведет к Создателю. Человек, который не видит собственных границ, не сможет справиться с миром и просто его погубит, увы, — Сказитель замолчал, вздохнул и, откинувшись на спинку стула, сказал уже нормально, в полный голос: — Поэтому, я думаю, сам Создатель этого не допустит. Не из-за нежелания делиться, но из-за боязни потерять то, что ему досталось непосильным трудом. Что с вами?

Крисания зажмурилась и отвернулась, стараясь справиться с очередным потоком воспоминаний — о том, что видела в давних ночных кошмарах, о том, что показывал и говорил Рейстлин… Она не знала, было ли доподлинно известно что-то Сказителю, или так проявлялся его дар складывать слова, но от его рассказа становилось не по себе.

— Крисания? — Мийя осторожно коснулась ее локтя. — Все хорошо?

— Да, — она выдохнула и расправила плечи. — Жутковатое предположение, господин.

— Я предупреждал, — развел руками Сказитель и задумчиво спросил: — У вас красивое имя… так нарекли родители?

— Не совсем. Там, где я жила, было принято, чтобы имя ребенку давал служитель храма. Родители могут не согласиться и выбрать другое, но так никто не делает. — Крисания замялась, но решительно подняла корзину и встала. Разговор становился неуютным, и хотя она испытывала искреннюю симпатию к обоим собеседникам, сейчас больше хотелось побыть в одиночестве. — Простите, я вас оставлю. Стоило бы закончить домашние дела, раз выдался свободный день. Рада была познакомиться, господин.

— Я тоже, — Сказитель прощально склонил голову. — Надеюсь, вы не будете возражать, если я попрошу в будущем уделить мне некоторое время? В вашем родном городе интересная традиция с именами.

— Конечно, — вымученно улыбнулась она и поспешила к выходу.

Сказитель проявил тактичность и, неделю спустя столкнувшись с Крисанией неподалеку от таверны, лишь пригласил послушать его выступление, не вспоминая больше о традициях других долин. Впрочем, совсем без вопросов не обошлось: все то недолгое время, что они шли до двери, он ненавязчиво интересовался ее мнением о мимоходом рассказанных байках. Столь пристальное внимание смущало и настораживало, но придраться в его словах было не к чему.

В таверне обнаружилась и Мийя — судя по снятому и перекинутому через плечо пестрому переднику, она только что закончила с работой и собиралась остаться на выступление.

— И ты здесь! — обрадовалась девочка, торопливо пристраивая передничек, и восхищенно посмотрела на Крисанию, потянувшись к висящему на ее шее сиреневому камешку в серебряной оплетке. — Как красиво! Подарок?

— В некотором роде, — Крисания сама коснулась пальцами подвески. — Но да — назвать подарком правильнее всего, наверное.

«В последнее время в городе появились опасные разбойники, от рук которых страдают горожане. Я полагал эту долину более безопасным местом и если бы знал о происходящем, ты бы осталась дома. Придержи волосы, — Рейстлин застегнул цепочку и отошел к стене. Это был его первый визит за две недели, и, хотя он заметил закрывающий стену коврик, о произошедшем упоминать не стал. — Этот амулет — не идеальная защита и во многом зависит от твоего же желания быть защищенной, но лучшего пока не могу предложить. Для твоей же безопасности оставайся дома, пока я с ними не разберусь. Не думай, что эти разбойники — простые люди, с которыми справится городская стража».

Больше с Рейстлином она не встречалась, хотя дома после этого он бывал едва ли не каждый день: ночами сквозь сон пробивались чужие шаги, а утром наброшенное на кресло покрывало обнаруживалось смятым.

— Эй, смотри, — осторожно тронула ее за рукав Мийя, испуганно прижимаясь к столу. — Это жрецы, да? Я думала, им не разрешается ходить по тавернам, особенно… в таком виде.

Крисания обернулась. На пороге действительно появилась уже нетрезвая компания из трех человек, пусть и одетая не в привычные светло-серые балахоны, а в суконные куртки, но с вышитым на обеих сторонах ворота знаком Создателя — повернутыми к смотрящему раскрытыми ладонями. Такие же знаки украшали металлические бляшки, приколотые к груди.

— Ты ошибаешься, — неуверенно возразила она. — Знак может отлить любой кузнец или ювелир, вряд ли здесь есть что-то сложное. И посмотри сама, служители храма так не одеваются даже в городе.

— Это дорожная одежда, я однажды видела у паломников из другого города, — едва слышно прошептала девочка. — И кому может понадобиться изображать жрецов? Это же глупо.

— Я не знаю, но и жрецами не становятся совсем обычные люди, а запрет на посещение таверн — не пустая выдумка настоятелей от желания насолить или как-то ограничить.

— С чего ты это взяла?

— Наслышана, — коротко ответила Крисания. В своих словах она была уверена: так обстояли дела в родной долине, так было и здесь — об этом ей рассказал Рейстлин еще тогда, когда отговаривал от затеи податься в храм. — Это не жрецы.

— Эй, хозяин, — окликнул один из вошедших, — обслужишь?

— Простите, господа, — твердо сказал владелец таверны, — но настоятель передал мне определенные рекомендации. Ссориться с храмом я не собираюсь.

— Мы — слуги Создателя и его приближенные, чьим молитвам он внимает в первую очередь. Рискнешь рассориться с богом?

Крисания коснулась пальцами подвески и, понадеявшись, что обещание защиты, данное лично Рейстлином, окажется весомее представления лжецов о Создателе, быстро сказала:

— Создатель не выделяет жрецов среди прочих. Вы, к тому же, не имеете к ним отношения.

Зал притих, наблюдая, как посетитель пробирается к их столу и склоняется над Крисанией. В их сторону дернулся было Сказитель, но не смог пробиться через окруживших его людей.

— Это видела? — Жрец отцепил от куртки знак и зло ткнул им в лицо.

— Подделка.

— Господа, разойдемся миром, — настойчиво попытался вклиниться владелец, но самозванец отпихнул его и, схватив Крисанию за локоть, грубо вытащил ее из-за стола.

— Хочешь проверить, на чей зов он откликнется скорее?

— Давай, — она гордо вскинула голову — и тут же едва удержалась на ногах, получив резкую пощечину, от которой судорогой свело щеку.

Жрец снова дернул ее за руку, не давая упасть, и притянул к себе. От его прикосновений обессиленно подкашивались ноги и кружилась голова, и эти ощущения болезненно напоминали о тех нескольких шагах по пустыне, которые она сделала когда-то вслед за Рейстлином.

Боль в разодранной щеке, безволие и невозможность пошевелить хотя бы рукой… Она попыталась коснуться лица, чтобы убедиться, что пощечина не оставила следов, но не смогла.

— Видишь, Создателю все равно, что происходит с обычным человеком, — с издевательским сочувствием сообщил самозванец и, неуловимым движением подхватив со стола нож, распорол платье, царапнув кончиком лезвия кожу. С интересом положил руку на оголившуюся грудь, болезненно сжал и доверительным шепотом сообщил обмякшей Крисании: — А меня, как видишь, не поразили громы и молнии. Так кто заслужил большее расположение?

Крисания попыталась вырваться, но не удержалась на ногах, повиснув на подхватившем ее жреце. Единственное, на что хватило сил — прошептать полузабытую за прошедшие месяцы молитву, всплывшую в памяти только теперь. Глупо и бессмысленно — ведь нет никакой мифической невидимой сущности, вершащей судьбы людей.

— Все еще настаиваешь? — Он развернул ее и крепче прижал к себе, и от ощущения чужих рук, бесцеремонно касающихся шеи, груди, живота, становилось мерзко.

Есть только один человек.

— Рейстлин, — прошептала Крисания одними губами, чувствуя, как на глазах выступают слезы. — Рейстлин, пожалуйста…

Краем глаза она успела заметить, как напарник самозванца, поигрывая ножом, прижал к стене владельца таверны, не давая ему пробраться ближе, а третий поглядывал на Сказителя. Оставшиеся посетители, кажется, вовсе сдвинулись ближе к стенам, только побледневшая Мийя продолжала сидеть за столом, не рискуя пошевелиться.

Ключицы обожгло — нагрелся висящий на шее кулон — и нападавшего откинуло на стойку, протащило, сбивая посуду, по поверхности, и приложило о стену. Возникший рядом с ним вихрь раскрутился, расширился, охватывая весь зал и вздымая волосы посетителей. Пострадали, впрочем, только оставшиеся «жрецы» — их повалило с ног и оттащило все к той же стене, уронив на напарника.

Вырвавшись на свободу, Крисания тут же забилась в угол за столом, сжав в кулаке теплый, светящийся камешек. Бушевавший в комнате ураган утих, оставив незваных посетителей в беспамятстве лежать на полу, но она чувствовала: при надобности он возникнет вновь. По крайней мере, сейчас.

— Крисания? Ты в порядке? Ох, прости, я не… тебе, наверное, надо что-нибудь накинуть? Подожди, я быстренько, — сдавленно пробормотала Мийя и, ободряюще коснувшись ее плеча, осторожно, вдоль стены пробралась мимо бесчувственных тел к двери в кладовку, в которой оставляли свои вещи работники. Вернулась она почти сразу, и на плечи легла легкая курточка. — Вот.

— Спасибо. — Крисания с трудом заставила себя разжать пальцы, выпустить кулон, сунуть руки в рукава и запахнуть полы.

— Слышишь, что на улице творится? — вздохнула девочка, переводя тему, и выглянула в окно. — Настоящий ураган.

— В городе последнее время часто идут дожди.

— Но не такие же! Посмотри, какой ветер… хоть бы окно не выбило.

Крисания пожала плечами. До происходящего за окном ей не было никакого дела.

Мийя оказалась права, и на улице разыгралась настоящая буря, утихшая лишь ближе к ночи. Впрочем, и это оказалось неплохо — застигнутые ливнем посреди площади стражники, возвращавшиеся с патруля, заглянули в таверну, чтобы обсохнуть. Отдыха они не нашли, зато получили порцию проблем в лице трех связанных людей в жреческой одежде и, хмурясь, потащили их к начальству, как только утих дождь.

Крисания просидела в таверне почти до закрытия и домой собиралась нехотя — произошедшее днем выбило ее из колеи, короткий путь проходил через темные переулки, а вызвавшиеся проводить Мийя и Сказитель казались хлипкой защитой.

Отпустившие было страхи — дорога прошла спокойно — вернулись, как только она толкнула приоткрытую дверь. Мийя предостерегающе потянула ее за руку, но Крисания только упрямо мотнула головой: в конце концов, здесь бывал и Рейстлин, и его бояться стоило меньше всего.

— Все же на вашем месте я бы позвал городскую стражу, — деликатно кашлянув, упрекнул Сказитель и, оттеснив ее в сторону, вошел первым. — В городе последнее время неспокойно.

— Не думаю, что мне грозит еще что-то, — вымученно улыбнулась она и, заглянув в спальню, невольно отшатнулась.

— Что? — одними губами прошептала перепугавшаяся девочка, вжимаясь в стену. — Разбойники?

— Подождите, пожалуйста, на кухне, — выдохнув, попросила Крисания. — Я… думаю, мне все-таки стоит переодеться. Я к вам сейчас приду.

Захлопывать дверь перед гостями, искренне ей сочувствующими, было неправильно и грубо, зато отсекало ненужные вопросы и давало пару минут передышки.

Она выдохнула, на несколько секунд уперлась ладонями в дверь, плотнее закрывая ее, и с содроганием обернулась. На полу посреди комнаты ничком лежал Рейстлин, находящийся, судя по отсутствию хоть какой-нибудь реакции на движение, в глубоком беспамятстве.

Крисания села рядом с ним, осторожно коснулась плеча, попыталась перевернуть на спину, и он зашевелился, кое-как приподнялся на дрожащих руках, тяжело дыша. Распущенные растрепанные волосы покрывалом закрывали опущенное лицо.

— Ты в порядке? — неловко спросила она. — Что случилось?

Рейстлин обернулся на голос, глядя куда-то мимо — казалось, он не мог понять, где и рядом с кем находится, и беспомощность в его взгляде пугала. Крисания подвинулась ближе и ласково, как проснувшегося среди ночи от кошмара ребенка, погладила его по голове.

Он опустился на колени и, помедлив, уткнулся лбом ей в живот, обнял обеими руками, словно ища опору и защиту. Крисании пришлось приложить усилия, чтобы в первый момент не отшатнуться — слишком яркими остались воспоминания о чужих прикосновениях в таверне — но оттолкнуть не решилась.

— Ну что ты… — растерянно прошептала она, аккуратно перебирая пальцами его волосы. — Что случилось? Я за тебя боюсь.

— Не надо, — помедлив, вяло ответил Рейстлин, разжал руки и отстранился. — За меня — не надо. На свой же вопрос можешь ответить сама: что случилось с тобой?

— Ничего. Видишь, я в порядке.

— Ничего? — Он с неожиданной резкостью бесцеремонно сдернул с нее распахнувшуюся курточку и провел ладонью над порванным платьем, над покрывшимся коркой порезом на груди. — В порядке?

Крисания сжалась и попыталась отодвинуться, но уперлась спиной в кровать и едва не заскулила от тоски: она не боялась Рейстлина, но самым большим желанием сейчас было забиться в угол, в котором не будет людей.

— Посмотри на меня. — Рейстлин нахмурился и мягко развернул ее к себе, заставив поднять взгляд. — Я знаю: что-то произошло. Амулет среагировал на твою… просьбу о защите. После того, как ты вышла в пустыню и не повернула тут же обратно, я не поверю, что ты будешь звать меня из-за ерунды.

— Не буду.

— Рассказывать?

— Звать из-за ерунды, ты прав. Я сейчас расскажу… дай, пожалуйста, мне немного времени, — она шмыгнула носом и обхватила себя руками. Охвативший в таверне ступор к ночи отпустил, и сохранять хотя бы видимость спокойствия становилось все труднее.

Рейстлин шумно вздохнул, накинул ей на плечи позаимствованное с кресла покрывало, пересел ближе и, приобняв, легко коснулся губами виска.