Новобранец

Глава 1

возможно, даже если бы в лоб дилюка упиралось дуло пистолета, он бы ни за что не бросился на мнимую амбразуру. да, погрустил бы после его гибели, но не настолько, чтобы хотеть свести счеты с жизнью. эгоистично? безусловно. но ему и не нужно чье-либо одобрение. черная вуаль воспоминаний, скрывающая тихоокеанское око, повидала достаточно. почему в примере участвует дилюк? по мнению окружающих именно рагнвиндр является самым приближенным к кавалеристу, несмотря на отличные от этих мнений взаимоотношения обоих.

гомон никогда нестихаемой доли ангелов отголосками гулкого эхо пронесся в голове. кэйя, встрепенувшись от погружения в размышления, моргнул, отгоняя завесу приглушенного гудрона и оглядывая опустевающую таверну. стойку протирал елозивший по ней сползающим корпусом местный завсегдатай, бормоча, еле поворачивая язык. он просил выпивку за счет заведения, после того, как вытряхнул все свои карманы. коротко остриженный бармен с козлиной, немного расползшейся по челюсти редковатой щетиной, ритмично, еле заметно кивал под заедающий мотив самодельной балалайки, глотающей аккорды и гудящей лишними расхлябанными струнами и игнорировал мычащего и пускающего слюни пьянчугу. его взгляд пересекся со взглядом капитана, что послужило принятым знаком. синеволосый, коротко склонив голову, припечатал пару купюр и окислившуюся монетку к стойке, со вздохом поднимаясь со стула.

служба давно не приносила каких-то новых эмоций, ранее испытываемого предвкушения и непередаваемого восторга после напряженной, но одержанной-таки победы. враги перестали внушать страх и трепет перед схваткой. количество горячих точек прямо пропорционально уменьшалось годам пребывания на поле боя. в глазах рекрутов медленно гас тот огонек, что заставлял альбериха продолжать военное дело.

в связи с таким долгим застоем в армии мондштадта, на ковер капитана кавалерии вызывали отнюдь не часто, он даже начал забывать как выглядит вышестоящий чин.

кэйя уже подумывал над тем, чтобы наведаться к джинн, поболтать как в старые добрые, как ему передали сообщение о том, что в ближайшие пару часов ему очень рекомендуется посетить штаб ордо фавониус. предчувствуя что-то неладное, но интригующее, он, нетерпеливо постукивая ногой, что случается довольно редко, охаживал каменный коридор у кабинета магистра, ловя неопределённые взгляды стражи.

внутри, почему-то, чиркнув смесью бертолетовой соли и калиевого хромпика, возжегся языкастый огонек раздражения. синяя радужка с натугой, словно встретившись в разгар дуэли со встречным клинком, искристо зажглась напряжением. альберих немигающим взглядом сверлил опешившего мужчину в гремыхающих латах. спустя пару мгновений из глубины кабинета послышались повышенные нотки дрогнувшего голоса джинн, и еще через секунду из комнаты, рассыпаясь в шелестящих проклятиях, выскочил мужичок, волочащий лохмотья туники, и удалился за хмурую дубовую дверь коридора. напоследок прошив служащего пренебрежением щурого взора, капитан вошел к действующему магистру.

обстановка пропускала искры остроты и накопленное норовилось вот-вот выплеснуться наружу. женщина, не двигаясь, стискивала в натруженных мозолистых костяшках залосненный маленькими царапинами угол стола. склоненная голова служила знаком того, что кэйе придется пару минут попереминаться с ноги на ногу и в тысячный раз бегло окинуть вызубренный зрительной памятью кабинет. покосившиеся корешки старых, сперто пахнущих книг, высотные статные шкафы и узорчатый турецкий ковёр, съедающий стук обуви. что-то непонятное резануло взгляд, отдавшись в виски осколочным размахом. на подсознании всплыло немного запомнившееся изображение под отблескивающей рамкой. мужчина перевел взгляд на край стола, рядом с песочными резными часами, обрамленными деревянной лозой с груздьями свежих листочков, где, по воспоминаниям кавалериста, должна была находиться эта фотография. однако ее там не оказалось. мысленные развилки срезал рваный вздох блондинки, и альберих послушно вынырнул из размышлений, решив отложить этот разговор на другой, более удобный случай.

— здравствуй, кэйя, — джинн, выпрямившись, но все еще придерживаясь за край стола, мягко и выдержанно улыбнулась, стараясь загладить произошедшее. она как всегда выглядела так себе, хоть и старалась скрыть это — высоко собранный конский хвост, идеально зачесанный, волнами охлестывал белесую шею; чистая выглаженная мантия, дополнительным грузом, помимо ответственности, давила на плечи, растекаясь линиями к низу. Ее внешний вид точно говорил о педантичности и серьёзности отношений к опрятности. однако темнеющие, с каждой бессонной ночью лишь расцветающие круги под аквамариновыми глазами давали понять, что не всё может быть под контролем. трудоголизм действующего магистра волновал если не весь мондштадт, то по крайней мере добрую его половину.

— не буду вас задерживать и постараюсь кратко ввести в курс дела.

женщина машинально, уже отточенным движением выудила плотно утесненную папку из стеллажа, и, перебрав пару листов, с шелестом протянула один мужчине. на бумаге аккуратными штрихами было нанесено изображение молодого паренька, на вид лет двадцати. растрепанный ворох рыжих волос лоснился, переливаясь бронзой и непослушными завитками лез в глаза.

— это ваш новобранец, прибывает из снежной на стажировку.

синевласый скривился, теперь с подозрением всматриваясь в сейчас уже насмехающегося парня. быстро, напоследок, пробегаясь по строчкам дела, альберих протягивает бумагу обратно джинн.

— нам же так не хватало жителей из снежной, как будто уже которую неделю они не шныряют по городу.

магистр, пропустив едкую вставку кэйи, склонила голову, слегка нахмурившись:

— и будьте с ним поласковее, не уничтожайте в нем все желание.

капитан картинно приложил руку к груди, наигранно оскорбившись. его брови ломано изогнулись, приобретая обиженность. если бы магистр не знала его достаточно долго, то она бы поверила в его вполне удачную актерскую игру:

— это я-то убиваю в них все желание? вам стоило больше наблюдать за ними на тренировках — я всего лишь определяю их нежелание и помогаю быстрее разделаться с никому не нужным долгом.

— избавьте меня от этого, — светловолосая предупредительно махнула ладонью в знак прекращения дискуссии и раздраженно выпустила воздух из легких, продолжая шуршать эластично выгибающимися и резко ломающимися в сгибах листами. — я знаю, что последние пару лет вы стали обучать совсем по другим методам, не очень тактичным.

из кабинета магистра он вышел не в лучшем состоянии, чем предшествующий ему старик.

кэйя весь оставшийся вечер не мог найти себе места, что-то внутри беспрестанно металось, не находило покоя. пусть капитан и пытался выглядеть для окружающих легкомысленным и ветренным, постоянно справляющимся со всем налегке, но за этим театром одного актера таился огромный труд и многолетний стаж лгуна. ночь тянулась до безумия медленно, альберих был готов стучаться ко всем не внушающим ему доверия знахаркам, лишь бы угомонить нечто настолько ожившее, чего он не чувствовал долгое время. и не сказать, что он скучал.

наутро в голове не осталось ничего кроме шума, даже вести мысленный монолог не выходило — слишком амебное было состояние. синеволосый, мрачно приклонив голову к груди, шагал по просыпающимся кварталам, запоздало кивая до жути энергичным горожанам. хотелось убавить громкости у слишком уж радостного окружающего. кэйя никогда бы раньше не подумал, что люди могут настолько выраженно скалиться, а птицы — горланить.

штаб встретил капитана менее бурно, чем все встречные вместе взятые, и это неудивительно, но именно сейчас не могло не радовать. альберих наслаждается гробовой тишиной и постными лицами стражей, уже бодро покачивает бедрами, а высокие сапоги пружинятся от ворсистого выцветшего ковра.

кавалерист распахивает двери кабинета магистра, принимая тут же обращенные на него цепкие взгляды вздымленной грудью и выученной улыбкой. увесистые глаза, темнеющие в вырезах масок осаждают наивное предположение о том, что встреча пройдет гладко, несмотря на то, что кэйя сам готовил себя к этому. сталкиваться с рубящей с плеча реальностью, надеясь на ее снисходительность, каждый раз смехотворно даже для него самого.

однако взгляд мужчины оседает на смазливой мордашке, осклабившейся пришедшему капитану. его лазурные глаза скребут по внутренностям, в труху перемалывая желудок чем-то вызывающим. этот нахалистый фатуец словно уже бросает ему вызов. кэйя незаметно стискивает зубы, с натугой растягивая белеющие губы.

«ну что ж, мерзавец, покажи себя.»

синеволосый приветственно, в дружелюбии склоняет подбородок к груди, одновременно прижимая к ней ладонь, после поклона всбрасывая потемневшую синеву радужек точно на новобранца.

— тарталья, звание чайльд, — голос рыжеволосого мальчишеский и звонкий, похожий на гордую трель жаворонка. его золотисто-огненные волосы металлическим жаром обрамляют два лазуритных камня. только в них не играют лучи рассветного солнца, переливаясь между гранями, как в броских драгоценных бриллиантах. альберих даже чуть осекается, но не подает виду, тут же возвращаясь во внутренние рамки самоограничения, вырезанные им самим за долгие годы ошибок. будь он помоложе, не выбитый опытом, возможно сейчас упрекнул бы себя за торопливые суждения.

— кэйя альберих, — мужчина прикрывает бронзовые веки, с интересом оглядывая дубленый ватник. он вдруг ехидно скалится — рыжие прядки на висках взмочены, прижавшиеся к вспотевшей коже. — я капитан кавалерии ордо фавониус. имею честь принимать таких важных гостей в мондштадте.

кэйя снова мягко кланяется, заводя ладонь за спину.

— как добрались, дорогие гости?

в бархатистом голосе не слышится издевки. он научился тщательно прятать нежелательное окружающим. по крайней мере до нужного момента.

— все прекрасно, благодарю за теплый прием, — чайльд ответно ластится любезностями, чуть не прыснув. голос дрожит от предвкушения, совсем делаясь восторженным и писклявым.

— да, действительно теплый, даже немного жаркий, согласитесь? — альберих лукаво приподнимает уголок, задравший бронзовое яблоко, исподлобья, с константой сверля прибывшего насмешливостью.

— да, с вашим приходом он и правда стал пылок, — тарталья, выдерживая скрежетающим щитом, выбивающим искры, нападок кавалериста, заливисто щурится. — или душноват?

Глава 2

— кто отдал приказ?

выбитый из колеи неожиданной вестью до дрожи в обычно игривом лоснящемся голосе альберих, старается сохранять хоть какие-то остатки самообладания, чтобы не наброситься на возомнившего себя невесть кем «коллегу» по военной части. его голос подрагивает, словно плещущийся на фитиле огонек, а тембр зловеще опустился, грозовым свинцом повисая в закатной кульминации дня.

— я, капитан альберих, — мужчина с рыжеватой проседью и мшистым затвором в глазах строго смотрит на синеволосого. — у нас была нехватка солдат, он вызвался добровольцем…

— он не готов к сражениям на горячих точках, хоть сам бы затолкал себе в рот дуло — вы не должны были позволять ему самовольничество, — сухо отсекает синеволосый, усмиряя нарастающее клокотание в поджилках. тремор кистей прятался за ровным станом непроседаемой спины.

брюхо коня подрагивало от впивающихся стремян. уши, в которых звенел лишь громогласный цокот копыт, нещадно рассекал воздух. каждая кочка служила делением метронома, казавшегося бесконечным расчерченным полотнищем, расползшимся на тысячи опушек и ручьев — переводить в единицу счисления в данной ситуации стало бессмысленно. указанное место сражения словно лишь удалялось, а галопом несущийся зверь — русцой прогуливался по рассыпчатой гальке, совсем не спеша. внутри кэйи все напуганно сжалось с того момента, как он недосчитался треклятого новобранца, успевшего знатно нащедрить если не только мондштадту, то как минимум всему тейвату, находясь при этом в одном месте. от каждой заводящей в тупик мысли внутри лишь сильней скручивалась механическая пружина, из-за щелчков которой с нарастающей тревогой дрожали руки, безобразно дергающие вожжи, а тремор коленных чаш выбивал из ритма животного.

почему-то именно сейчас не хотелось унимать поглощающее чувство страха или просто не осталось сил на это. теперь только его верный скакун был неоспоримым свидетелем выплеснувшихся чувств капитана кавалерии, таимых ото всех. все усилия кэйи были направлены на то, чтобы не выпустить упряжь из побелевших окаменевших пальцев.

откуда-то снизу натруженно и настороженно пыхтел жеребец — состояние наездника перенималось и им самим. конь чувствовал, что с хозяином что-то не так: ступни в стременах неестественно уперлись в ребра, а ремни упряжки слабо потягивались, не обжигали шелковую шерсть.

новая волна размышлений захватила затуманенный и заторможенный рассудок мужчины. перед глазами снова всплывают бессветные кобальтовые радужки, запыленные чем-то негаданным, тем, чем было неведанно всем, кроме самого обладателя. на мгновение на бронзовых ладонях засохло багровое распыление клякс крови, неприятно жгущее острой виной, а между перстен зазолотились короткие пряди, коловшие кожу подначками осоки.

почему-то вспомнилось, как альберих впервые осадил новобранца, не привыкшего к помыканиям; как тогда беспомощно дернулся кадык, прыгая к веснушке повыше; как в матовых лазуритовых глазах на секунду колыхнулся приглушенный блик, зайцем заскочивший куда-то под подкорку. вдруг захотелось сжать худощавые плечи, усеянные конопушками, и удариться лбом о угловатую клетку костей, куда-то между точенных ключиц.

казалось тот смехотворный прием нового солдата был еще вчера, хотя стремглав пролетело уже пару месяцев, оставшись за спиной накапливающимся опытом. помнится, как совсем недавно пылкий мальчишка лучился дерзостью и ехидностью. но спустя пару тренировок капитана альбериха подутих, сделавшись пуганным, но уважистым к кавалеристу. во время занятий с рекрутами часто все сводилось к тому, что остальные солдаты боязливо перешептывались и косились на отчебучевшего что-то против сводов правил и на опасно скалившегося капитана. чистосердечное альбериха заключалось бы в том, что чайльд — единственный за последнее время обучаемый, достойный внимания.

резко в уши стрельнуло пронзительное ржание, рассеивая завесу воспоминаний. корпус инстинктивно дернулся вперед из-за стремительного торможения скакуна, а в приоткрытый рот попала вздымленная топотом пыль с каменной крошкой. кэйя чертыхнулся своей рассеянности в такой важный момент, мысленно оставив заметку в любой удобный случай упрекнуть себя за это. он оторвался от напряженной шеи парнокопытного, укрытой разлохмаченной ветром жесткой гривой, ходко спешиваясь. лошадь начинает обеспокоенно фыркать, переминаясь и топча гальку, скрежетащую под металлом подков.

альбериха встречает взмыленный парень, мечущийся и заикающийся, он пытается что-то объяснить, трепыхающимися руками силясь вынуть из ножен увесистый меч. но капитан пресекает его жалкие попытки, устремляясь в указанную сторону.

в зарослях непросветного кронами деревьев леса слышится приглушенный голос. синеволосый старается отбросить все слышимые сходства с голосом тартальи, осаждая снова оживившуюся панику. когда из частокола мозолистых стволов шелестят стрелы, кавалерист ускоряется, лихорадочно пропуская бьющие по лицу ветви и млеяние неуспевающего солдата из-за спины.

— н-нас вдвоем отправили… сказали, что справимся, а т-тут эти… — он оборвался посреди предложения, совсем затихая, а после судорожно всхлипывая. — я совсем никчемный, оставил его… он уверил, что справится сам, н-но…

альберих старался выслушать расклеившегося юношу, но когда услышал его подступающие рыдания, у самого что-то надломилось внутри до спертого дыхания.

— отставить сопли, соберись, мы пришли помочь, а не посочувствовать.

кэйя вкладывает в голос ту малую часть решимости и твердости, что хранил до определенного момента. до момента встречи с фатуйцем. стало страшно, что разрыдается при чайльде.

располошив хлипкие лапки-ветки кустарников, кэйя заполошно выпрыгивает из укрытия, запоздало сокрушаясь своему безрассудству и неоцененности ситуации на поле боя. из-за накаленной докрасна смуты мужчина совсем позабывал о выточенных связках стратегии.

небольшое подобие опушки редеет высокой травой и коренастым пнем, раздвинувшем завесу живой осоки. все окружение смолкло в ожидании и мандраже, обращаясь к замеревшему с зажатым в ладонях клинком наперевес остолбенения. толчком в спину послужила огненная копна волос, служившая огнивом среди глухой зелени, не пускавшей в перебранку розоватые лучи уходящего светила.

капитан сорвался с места, утопая высокими сапогами в узловинах спутавшейся травы и на ходу замахиваясь стальным мечом, словившем отблески меркнувшего за горизонтом солнца.

чайльд, теряющий последние силы, с огромной натугой вытягивал струну лука, запыхиваясь и сбиваясь прицелом деревянной полочки рукояти с разбойника, что молниеносно подскочил к нему. размытый горизонт, несмотря на все усилия рыжеволосого, не фокусировал врага, выбивая у парня всю надежду на победу холодеющими поджилками и заиндевевшим желудком. горечь подкатила к языку. он старался не падать духом все сражение, но сейчас действительно удача, капризно цокнув каблучком лаковых туфель, отвернулась, обиженно надув щеки.

левый бок скрутила резкая вспышка боли, подсобив функционирующему на последнем издыхании сознанию, и тарталья погрузился во тьму, поглощающую отчаянные крики.

Глава 3

— прости, что не уследил.

— вы не виноваты, капитан.

очнулся он в лазарете, а рядом его сторожил альберих, непривычно разбитый и молчаливый. восстанавливался он быстро и стремительно, благодаря чему кэйя наконец улыбнулся с момента его ранения. не винить кавалерист себя не мог — ему вверили рекрута под опеку, а через два месяца он уже был на грани смерти, хотя сам чайльд отшучивался, что это мелочь.

— ты как?

рыжеволосый сползает по стволу, жадно вдыхая всей дрожащей грудью и морщась от ментоловой изжоги в груди. это была не первая тренировка после восстановления тартальи, но альберих слишком уж переживал за каждый кашель парня, словно кудахчущая наседка.

— я в норме, — он ободряюще осклабился, показывая, что беспокоиться не о чем, поднимая уроненный клинок, и переводя дыхание, принял нападающую позу, с уверенностью заглядывая в лицо синеволосому. — мы можем продолжить, капитан?

— на сегодня достаточно, — сухо отрезал мужчина, избегая взгляда солдата.

— почему? почему вы не верите мне? я действительно… — локти разочарованно прижимаются к корпусу, а кисти ниспадают, упираясь оружейной сталью в почву.

— я больше не могу тебе верить, — едко процедил альберих, смыкая челюсти и пронзая переговаривающегося с ним немигающим взглядом, говорящим о том, что за кавалеристом последнее слово. — особенно после того, как ты показал свою норовистость.

тарталья подбирает опущенный в вытоптанную землю взор, взметнув его на удаляющуюся фигуру, ощущая, как болезненно начало жечь веки, отдаваясь рябью ломоты в грудине.

они отдалились друг от друга: отводили глаза, стараясь не пересечься взглядами; увиливали друг от друга на улицах мондштадта, делая вид, что не заметили старого знакомого. они были единственными, кто не чокались на обмывании выигранного сражения.

°

процессия войск кавалерии тянулась вдоль крутых хмурых скал хребта, припорошенных хлопьями летящего снега. чайльд полностью понимал мрачность тихих гор, ведь находился в этом состоянии около года. все проносилось мимо — яркие красочные фестивали, звонкий смех на вечно праздных улицах города свободы, даже время неумолимо мчалось где-то впереди, не давая осалить себя.

чайльд словно все это время находился подо льдом, в толще кристаллически чистой воды, но массивная кора льда мешала предпринять что-либо. слушалось плохо, виделось тоже. и совершенно не спалось.

да кем он вообще себя возомнил? приезжий фатуец никому и не был нужен. кроме капитана. знал ведь, что если ослушается, с альбериха три шкуры снимут, и все равно ведь решил пощеголять, а кому-то пришлось принимать удар на себя. да и тот, кому был нужен, больше в нем не нуждался. не верил. воспоминания окатили мерзлостью, которая все это время окутывала его, а он только сейчас почувствовал ее.

судорога прокатилась по локтям и шее, опоясывая корпус и смыкая на нем ломчатые полосы. чайльд очнулся посреди битвы, часто дыша и запоздало озираясь. солдаты, когда-то бывшие рекрутами вместе с ним, яростно сражались, выбивая искры из-под ледяного каленого металла орудий. когда-то и он был также пылок в бою.

двигаться не хотелось, ноги подкашивались из-за слабости и атрофии «заросших» мышц. смыкающиеся веки дарили секундное спокойствие, окружая все вокруг непроглядной чернотой, ощутимой каждым миллиметром тела. что-то слабо толкнуло в спину, смазавшись скользящим ударом. приглушенные голоса понемногу смолкали совсем, а плотная ткань брюк пятнами пропитывалась тающим под горячей кожей снегом, впиваясь холодом в бедра и колени.

неожиданно и досадно рыжеволосого осадило скрипнувшее рыхлым снегом глухое падение где-то совсем рядом. шуршание одежды и кряхтение занырнули в прорубь, обрывками донося хриплые сдавленные вскрики до рыжеволосого.

чайльд лениво передвинул плавающий в прострации взгляд на источник досаждавшего шума. ему словно загремели колоколом прямо возле ушей или влепили отрезвляющую пощечину. внутри что-то задрожало, отряхиваясь от долгого анабиоза. тарталья вскочил, тут же неустойчиво раскачиваясь на ватных ногах, а перед лицом сразу запрыгали пружинистые мячи, расходящиеся кольцами на воде. бледная ладонь зашарила под шелестящим материалом плаща, пока солдат пытался скоординировать движения, вспоминая, как работать мышцами. тело знобило и трясло, а в сознании отпечаталась статная фигура капитана под нависшим врагом. загорелая кисть выделялась на белесом, отбивая выпад противника, наугад впечатывалась в труху снега, надеясь наткнуться на выпавшее оружие или, по крайней мере, на то, чем можно было защититься в данный критический момент.

узловатые пальцы парня опалились стужей кинжала, и он оттолкнулся от вытоптанной проталины, рывками устремляясь к выгнутой спине нависшего мужчины. всплывшим выученным когда-то движением в мышечной памяти он вонзил острие под хрустнувшую ткань. нападавший безжизненно замер, тушей опадая на синеволосого.

— попал… — совсем тихо, охрипшим и неузнаваемым голосом выдавил фатуец, снова падая на белоснежный махровый ковер. сухие картонные губы тронула неудержимая улыбка, а плечи расслабленно опустились.

по неровному полотну снежинок расплескалась алая кровь, крупной россыпью чернея в нем. дышалось и слышалось отчетливо. даже слишком. ползунок контрастности словно был полностью выкручен.

таверна сегодня особенно кичилась восторженным гомоном. хотя бы потому, что они снова пересеклись взглядами. среди дубовых коренастых столиков юлой крутится официантка с белым, хлопчатым, кружевным фартучком, прытко прыгающем в такт девушке. она юрко, безошибочно, словно канатоходец, с широким подносом наперевес, разносит пенящиеся деревянные, пивные, пузатые кружки галдящим воинам.

альберих рассматривает поднимающиеся на поверхность выпивки пузырьки, сразу же лопающиеся при ее достижении. он робко, несвойственно себе, посматривает на чайльда, стараясь, чтобы тот его не заметил. рыжеволосого поздравляют товарищи, одобрительно похлопывая его по спине с лучезарными искрящимися улыбками. веснушчатые щеки покрываются пыльцой румянца, а уголки губ все не опускаются.

спустя пару минут дружина парней гурьбой вываливается наружу, громогласно перекрикиваясь и слезливо прощаясь с капитаном, на что тот расплывается в умилительной улыбке.

— приятно снова видеть, как ты улыбаешься.

кэйя возвращается за барную стойку к оставшемуся рыжеволосому. им еще есть о чем поговорить.

чайльд застенчиво потирает щеку, усыпанную рыжими точками, будто стараясь стереть их.

— знаешь… мне стоит извиниться, — альберих вздыхает, опираясь локтями о сосновую столешницу, силясь различить что-то в расплывчатых кольцах дерева. он прячет взгляд, не готовый увидеть в них ответ на избегаемый им самим вопрос. — мне не стоило тогда говорить тех ужасных вещей. на самом деле после того, как ты был ранен, я пообещал себе, что больше не совершу ошибок. тогда я дал себе слабину, почему-то решив, что ты справишься сам. не то, чтобы я не верил в тебя… просто… я не хотел больше подвергать тебя опасности. мне правда жаль, что я был так жесток к тебе…

мужчина снова глубоко вздымает грудь, оборачиваясь к солдату. в двух сапфирах блестит влага налившихся слез.

— я тоже должен попросить прощения за свой глупый поступок, не знаю, что на меня нашло, когда я решил в одиночку всех их перебить…

тарталья опускает полный сожаления взор на костлявые ладони, а после зарываясь в них пылающим от алкоголя лицом.

— один-один?

альберих аккуратно тянется к лицу рыжеволосого, боясь разрушить воссоединенное ими, ослепительно и по-доброму ухмыляясь, нежно убирая растопыренные пятерни с фарфоровой кожи и доверительно заглядывая в лазурные глаза.

парень хлопает раскидистыми ресницами, слегка приближаясь к капитану и сглатывая. кавалерист мягко прижимает кончики пальцев к бархатной щеке, отбрасывая сползшие на глаза пряди, прикрыв глаза, скользит по острому контуру подбородка, укладывая его в грубых подушечках и еще сильнее притягивая чужое лицо к своему, ощущая заполошное щекочущее дыхание на губах.

вдруг на его плечо осторожно ложится ладонь, принудительно вырывая из этого хрупкого момента. когда синеволосый недовольно оборачивается, в ушах стоит пронзительный звон. все вокруг тает. теплый оранжевый свет приглушается до ненастного полумрака, а перед глазами не порозовевшее лицо чайльда, а хмурое гадкое рагнвиндра. оно неприятно скрипит, словно матовая серая ваза с багряными астрами.

— ты не мог найти момента получше? — язык поворачивается с трудом, и альберих понимает, что в нем внушительная доза горячительного. дилюк хмурится, распрямляясь и уводя руку:

— тебе пора выметаться.

кавалерист в недоумении обводит только что полную гостей таверну, но с осеком видит лишь пустые четырехногие стулья, примостившиеся подле квадратных столиков. он морщится, пытаясь переварить какую-либо информацию, что мало дается ему, учитывая его состояние.

— а как же… — игнорируя насторожившийся взгляд рубиновых сверлящих глаз, мужчина поворачивается к спутнику, чье с ним воссоединение они и отмечали. однако снова промашка — стул рядом с ним пуст.

альберих замирает, глотая слова. в голове начинают роиться, толкаясь и путаясь, мысли. он недоуменно косится на красноволосого, словно ища в нем поддержку. но тот, отчего-то стушевавшись, поджимает бескровные губы.

— ты опять за старое, кэйя. отпусти ты уже, — в его голосе слышится отчаяние, он со вздохом просит старого товарища. — уже семь лет прошло, он не вернется.

капитана словно огрели обухом разлезшегося волокнами бревна топора. в памяти мелькают картинки, все ускоряясь и вихрем разлетаясь по черепной коробке. грудь холодеет, а внутри все болезненно скручивается тугим жгутом. что? нет, не может быть. он точно помнит мило улыбающегося чайльда, помнит, как чуть не коснулся его потрескавшихся губ в тот вечер. где он?

не было.

ноги отнимаются от ужаса, а под ребрами что-то ломается.

этого не было.